Татьяна Устинова

Первое правило королевы

Посвящается Людмиле Селивановой.

Такие женщины, подобно комете Галлея,

появляются раз в столетие.

Неприятель отражен на всех пунктах.

Из донесения М.И. Кутузова Александру I

* * *

– Я ответила на ваш вопрос?

Очочки ведущего как-то неожиданно высунулись вперед и блеснули с изящным ехидством.

– О да, – пылко ответил он и, моментально изменив тон с пылкого на интимный, продолжил: – А вот еще говорят… думаю, что многие наши зрители не раз слышали… говорят, что вы каждый день меняете шубы. Это правда?

Инна улыбалась.

– О да, – воскликнула она с бумеранговой пылкостью, – конечно, правда, Гарик!

После чего перегнулась через голубой сверкающий стол и добавила почти шепотом – впрочем, шепот этот отлично был слышен как в наушниках у всей съемочной команды, так и с той стороны экрана, где находилась, как это принято называть, «зрительская аудитория».

– Гарик, – прошептала она, – хочу вам признаться. Я каждый день меняю шубы, бриллианты и мужчин! Только никому не рассказывайте!

Такого ведущий никак не ожидал, да еще под самый занавес. Глаза за стеклами интеллигентных очочков стали растерянными. Вообще Инне было его жалко – взялся, бедолага, интервьюировать знаменитостей, а они вон какие штуки откалывают, черт бы их побрал!.. Попробуй уследи за ними, когда в сценарии у тебя одно, а в эфире выходит совсем другое!

Инна молчала. Гарик решил, что нужно засмеяться, – и засмеялся неуверенно. Она его не поддержала.

– И вы, – заговорил он, – так легко в этом признаетесь?..

– В чем, Гарик? – неторопливо спросила она, и он понял, что на этот раз точно угодил в ловушку.

Ему теперь придется повторить про «шубы, бриллианты и мужчин», а делать этого никак не следовало, наоборот, нужно бы «проехать», «проскочить» опасное место и больше к нему не возвращаться, а он вернулся – сам! – и попал прямо в пасть к беловолосой мегере!

– Э-э, – тоскливо промямлил Гарик и с неуклюжестью слона перешел прямо к следующему вопросу: – Инна, у вас хорошие отношения с губернатором Белоярска?

– Гарик, а у вас хорошие отношения с министром печати?

Нет, все-таки она решила его добить, эта стерва!..

– С министром печати? – переспросил он жалобно. – А почему, собственно… Да нет, у меня с ним никаких отношений нет – ни плохих, ни хороших!

– У меня тоже нет ни плохих, ни хороших отношений с губернатором Белоярска.

– Позвольте, но вы ведь работаете… в администрации Белоярского края, а краем руководит губернатор…

– Но вы ведь тоже работаете на телевидении, а телевидением руководит министр.

– Не напрямую, не напрямую! – Не хватало ему еще, чтобы она затеяла разговор о свободе слова, когда до конца эфира осталось тридцать секунд!

– Губернатор Белоярска тоже не руководит мной… напрямую, Гарик!

Все это было двусмысленно, странно, с подвохами, да еще такими, с которыми он не умел справиться!

Наушник напомнил ему, что пора бы попрощаться, и он с радостью и облегчением проговорил, глядя в черную дыру камеры:

– Сегодня у нас в гостях была Инна Васильевна Селиверстова, руководитель информационного управления администрации Белоярского края. Я прощаюсь с вами до завтра и надеюсь, что мы встретимся вновь в программе «Единственный герой». С вами был Гарик Брюстер.

После чего некоторое время они посидели неподвижно, как сфинксы, улыбаясь стеклянными улыбками – друг другу.

В мониторе завертелась реклама, и голос ниоткуда сказал на всю студию довольно кисло:

– Отлично. Всем большое спасибо.

Даже без этого кислого голоса было ясно, что эфир неудачный.

Ведущий выдернул из уха микрофон. Инна расслабилась – закинула одну ногу на другую. Ноги были безупречные. Она никуда не спешила.

– Спасибо вам, Инна Васильевна, – поблагодарил ее Гарик досадливо. Шнур застрял под пиджаком и никак не вытаскивался.

– Не за что, Гарик, – откликнулась она. Улыбка была ледяной и сладкой. Гарик поежился, словно это ледяное и сладкое вылилось ему за шиворот.

Подскочили бойкие молодые люди и проворно отцепили от микрофонов Инну и запутавшегося Гарика.

– Э-э, – протянул Гарик, который уже видеть ее не мог, – вас проводит… вот… Сережа.

– Спасибо.

За камерами в сумерках студии возникла продюсерша – средних лет, в брюках и мятом пиджаке.

– Инночка, все получилось отлично! – Много лет никто не называл ее Инночкой, да еще на людях, но на телевидении свои законы. – Немножко в конце… смазано, но это не страшно! Наш Гарик просто чуть-чуть растерялся. Еще раз спасибо, что пришли.

Гарик не «чуть-чуть растерялся», а чуть в обморок не упал, поправила ее про себя Инна. Впрочем, как известно, «чуть-чуть» не считается.

– Мы пришлем вам кассету с записью эфира. Вам нужна запись?

– Хотелось бы.

Она должна посмотреть, где и какие сделала ошибки, да и вообще – как сидела, как смотрела, как отвечала, как выглядела, как была причесана. Она всегда анализировала свои эфиры тщательно, придирчиво и отвлеченно, как будто там, в телевизоре, была вовсе не она, а какой-то другой человек, и этот холодный и пристрастный взгляд всегда позволял ей найти собственные оплошности, учесть и в следующий раз избежать их.

Она изо всех сил старалась не походить на заполошных «государственных» теток, дающих интервью "из нашей студии «Россия», в прическах с начесом, путающихся в словах и не умеющих улыбаться. Она старалась – и ей это удавалось.

Уверенно держась на высоченных тоненьких каблучках, она подошла к краю подиума, на котором помещалась декорация, и, не глядя, протянула руку.

Тотчас же протянулась мужская рука, которая вежливо помогла ей сойти на студийный пол.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила она.

– Царица Савская, – на ухо свистнул один оператор другому, – королева Марго. Говорят, зараза и стерва – не приведи господи!

– Зато ноги – блеск, – отреагировал коллега, известный ходок по дамской части. – Такие бы ноги, да какой-нибудь кысочке, а они аллигатору достались!..

Они проводили ее взглядами – прямая спина, короткие белые волосы, сужавшиеся на длинной шее, маленькое ухо с бриллиантовой гроздью, тонкий запах сложных духов.

Э-эх!..

Шубы, бриллианты и мужчины, да еще каждый день!… Вот это баба!..

Выйдя из студии, она первым делом включила телефон. Знала, что за час, который была вне зоны приема, ее наверняка разыскивали десять раз, а может, двадцать, а может, сорок, но проверить автоответчик не успела – телефон зазвонил.

– Инна, я вас провожу, – из-за спины начала было продюсерша, но та ответила быстрой улыбкой и повернулась спиной, что означало – подожди, не мешай.

Звонил муж, два месяца назад превратившийся в бывшего. То есть развели их вчера, а два месяца назад он решительно объявил ей, что «все кончено».

До этого он тоже говорил «кончено», но не уходил, а два месяца назад ушел.

– Привет, – сказал он озабоченно, – ты где? В Москве?

– В Москве.

– Ах да! – спохватился он. – Только что по телевизору видел!

– Ну и как тебе программа?

– Я не стал смотреть, – с готовностью признался он, и она моментально поняла, что телевизор был упомянут специально ради того, чтобы сказать ей, что он «не стал смотреть» – переключил на футбол.

– Ну и как тебе футбол?

– А? – переспросил бывший муж, немного растерявшись. – А, ничего. Все в порядке. Слушай, Иннуль, а где мой костюм? Ну, знаешь, с жилеткой? Что-то я его не могу найти, а Анька, зараза, смылась.

«Зараза Анька» – домработница – смылась неспроста.

«Я его если увижу, Инна Васильевна, – чуть не плача сказала она, перед тем как Инна уехала в „Останкино“, – я ему в рожу вцеплюсь! Вам же хуже будет. Отпустите меня, а?!»

Инна ее отпустила, и бывший муж собирал теперь свою часть «совместно нажитого имущества» в полном одиночестве.

Нелегко ему, бедняге, подумала Инна.

Всю жизнь за ним ухаживали – сначала мать с бабкой, потом первая жена, потом она, Инна, а теперь вот «новая счастливая семейная жизнь» подключилась. Но так как «новая счастливая» не могла ухаживать за ним в Инниной квартире, пришлось ему самому трудиться, и, как видно, от непосильного труда он уже изнемог. Собирать вещи, когда ни разу за всю жизнь не поинтересовался, где они лежат, – вот, черт побери, задача!..

Зато Инна все хорошо знала – про костюмы, май-юг, шорты, двухтомничек Мандельштама, бритвенный прибор, коробку с компакт-дисками – джаз, разумеется! – про два десятка шелковых галстуков и пяток сложных концептуальных фильмов Вуди Аллена и Питера Гринуэя.

Больше от мужа ничего не осталось.

«Давайте я все соберу и у двери поставлю, – с ненавистью предложила Аня. – Он тут нам все перебуровит, если сам собираться станет!»

Но Инна не желала облегчать его и без того веселую жизнь.

«Перебуровит – разберем», – мрачно ответила она домработнице и уехала на съемки.

– Иннуль, где костюм?

– В гардеробе с правой стороны. За твоей зимней курткой, – автоматически ответила она. Продюсерша за спиной разговаривала с кем-то из группы, голос был недовольный.

– Куртку я уже упаковал, – радостно сообщил муж, – а костюм что-то… Подожди, я сейчас посмотрю.

И она стала ждать. Он сказал: «Подожди, я посмотрю», – и она послушалась. Как всегда. Не положила трубку, не отключила телефон, не послала его к чертовой матери.

Ему нравилось, что она так от него зависит. Так слушается. Так переживает.

В последнее время ему еще очень нравилось собственное положение – умница, красавица, начальница, интеллектуалка Инна умоляла его не уходить, «подумать», «попробовать еще раз», обещала, что «все теперь будет по-другому», плакала, не спала, курила, даже подурнела, вот как убивалась!..

А он вовсю и от души играл – разочарованного мужа, задавленного непониманием и неприятием «родной жены», которой давно опостылел холодный семейный очаг, которая «пустилась во все тяжкие», «растоптала», унизила, оскорбила, собственноручно убила «большое светлое чувство» – и получила по заслугам! Он ушел «к другой», которая понимает, разделяет, у которой правильная «система ценностей», и вместе с этой «другой» и ее подходящей системой он вволю наслушается джаза и этнической музыки и с утра до ночи сможет декламировать из Мандельштама – «другая» поймет!

Кларк Гейбл, черт возьми!..

Самое главное, что он и чувствовал себя почти Кларком Гейблом – свободным, чувственным, раскрепощенным, обожаемым женщинами, которые борются за него, и жена – блестящая, умная, высокопоставленная! – проиграла?.. Он выбрал «новую счастливую семейную жизнь», а старую затоптал в пыль, да еще плюнул в самую середину.

– Нашел, – весело сказал он в трубке. Был уверен, что она все еще ждет, и не ошибся. – Он же в мешке, а я так искал.

– Все, Виктор? – холодно спросила она. – Я еще в «Останкино», у меня… дела.

– Ты когда приедешь?

– Не знаю. Не скоро.

– Приезжай, – позвал он. – Давай хоть простимся, как люди!

– Виктор, мы пытались, как люди, и у нас ничего не вышло.

– Это у тебя ничего не вышло. – Он ехидно засмеялся. – Я же тебе говорил, чтобы ты перестала дергаться. Я тебе не нужен, и ты мне не нужна.

– Ты мне нужен, – сквозь зубы сказала она.

Господи, почему она опять позволяет ему втягивать ее в этот нелепый, нескончаемый, кошмарный разговор, который они вели уже полгода!

Ему нравилось слегка подшучивать над ней, натягивать и ослаблять веревку, в которую уже была просунута голова повешенного – ее голова! И она могла точно сказать, когда именно понравилось: когда он заявил, что «все кончено» – как в кино! – а она зарыдала и стала умолять его остаться, и он остался, снисходительный к ее слабостям, обрадованный ее унижением, мужчина-победитель, можно даже сказать, орел-мужчина, в одну минуту отряхнувший с ладоней прах десятилетней совместной жизни.

– …Приехала бы, – говорил он в трубку, – попили бы кофейку, я «Божоле» привез. Посидели бы, Иннуль!

– Витя, если ты не знаешь, где твои вещи, Аня завтра все соберет. Я не приеду.

– Ну, как хочешь. А ты где? Ах да, в Москве!.. Когда улетишь?

– Я не знаю пока. Я только прилетела.

– А что? Дела?

– Дела. Виктор, я больше не могу разговаривать.

– Да брось ты, – сказал он добродушно, – не страдай. На самом деле ты сама во всем виновата. Помнишь, как я…

Но тут она не далась.

Ей некуда бежать – со всех сторон жала стальная клетка, а она была зверем, которого прижимали к сетке, и кололи ножами, и до крови били в ребра и зубы, и еще сапогом в беззащитный живот, но почему-то все никак не убивали до конца – оставляли забаву «на завтра», чтобы опять прийти и опять колоть, и так без конца.

Но на этот раз она не далась.

– Пока, – попрощалась она стремительно. В желудке было холодно и тяжело, как будто она наглоталась речных камней. – Передавай привет нашей молодухе. Скажи, что я ей сочувствую. У нее впереди много интересных и занимательных открытий.

– Ты просто сука, – сказал муж равнодушно, и телефон замолчал.

Инна вытерла ладони о юбку и посмотрела – на ткани остались следы пятерни.

– Инна Васильевна!..

– Да.

– Вы уже уходите? Генеральный просил непременно проводить вас к нему! Он не знал, что вы у нас сегодня в эфире, и просил прощения, что не встретил, и…

– У меня самолет, – соврала она, – через час. Я… и так опаздываю. Привет Паше.

Пашей – Павлом Алексеевичем – звали генерального, и при мысли о том, что она должна с ним встретиться, не приведи господь – ужинать, разговаривать, слушать, камни в желудке пришли в движение и полезли друг на друга.

Мой муж в моей квартире сейчас собирает вещи, чтобы уйти от меня навсегда, а вы разговариваете со мной, словно я нормальный человек, такой же, как вы все!

Его никогда больше не будет в ее жизни, а она – идиотка! – считала, что с ней ничего такого ни за что не случится! Она была почему-то уверена, что оба они слишком умны, чтобы вот так, ни с того ни с сего, удариться в «новую счастливую семейную жизнь» – все с тем же Мандельштамом, джазом и «Божоле», с которых когда-то началась их «счастливая жизнь»!

Водитель все знал. Он возил ее последние семь лет: сначала – когда она стала замом председателя скромной телерадиокомпании, потом – когда перешла в пресс-секретари, и теперь – когда руководила «средствами массовой информации» огромного Сибирского края.

Он все знал. И все сделал по-своему.

Инна точно помнила, что ничего не говорила ему, когда садилась в машину, и он ей ничего не говорил. И потом ничего не говорила, когда, сгорбившись, покачивалась на заднем сиденье, неотступно и тяжко думая о куртке, которую муж, наверное, уже забрал и сунул в рюкзак, а ей так нравилась эта куртка, и Виктор в ней тоже нравился. И еще думала о том, что завтра ей возвращаться в Белоярск, а до этого запланирована встреча с новым начальником из администрации президента, и неплохо бы до нее посмотреть бумаги, которые она готовила. А потом нужно попытаться надавить на губернатора, который отродясь с прессой «не водился» и вообще отчасти не понимал, кому она нужна, эта пресса, – и об этом она тоже думала, и о десятке других важных и нужных дел, но все заслоняла куртка, которую он забрал, и это значит – все, конец, больше ничего не будет.

Она очнулась, когда поняла, что машина больше не едет. Почему-то вдруг накатила такая усталость, как будто она ворочала жернова на мельнице.

– Мы где? – Инна посмотрела в окно и не узнала. – Где мы, Осип Савельич?

Водитель с таким диковинно-литературным именем глядел на нее из зеркала заднего вида. Вид у него был угрюмый. Не только именем, но и видом он походил на кулака и белобандита из романа-эпопеи «Вечный зов».

– Ты бы, Инна Васильна, не убивалась так уж, – мрачно сказал он. – Молодая, красивая, богатая, карьеру вон какую сделала! Из-за какой-то… тьфу!.. мокрицы так себя изводить!..

Водитель был проверенный боевой товарищ, лучший друг, член семьи, он имел право говорить все, что угодно, но пользовался этим правом очень редко – даром что походил на кулака, а понимал ситуацию, как любой придворный!

Инна молчала.

Он имел право говорить. Она имела право не слышать.

– Куда ты меня завез?

– Да никуда я тебя не завез! В пансионат завез! Я как услыхал, что сегодня твой… Хулио Иглесиас нагрянет, я сразу сестре позвонил, она директорствует тут. Нечего тебе сегодня домой ехать, здесь переночуешь, она уж отдельную дачку для тебя приготовила! Анька завтра с утра все там уберет, тогда поедешь, а сегодня – погоди, побудь на дачке!..

– Ну ты даешь, Осип Савельич, – тихо сказала Инна, – или тебе с сестрой надо увидеться?

– Вот еще, – оскорбился водитель, – я с ней и так в любой момент могу увидеться!

– И убирать там ничего не нужно, – продолжала она, – не за покойником ведь!

– Да лучше б он сдох!..

– Осип Савельич!

– Да ладно!..

– Осип Савельич, замолчи.

– Да молчу, молчу! Его бы, барана, к воротам привязать и гонять хворостиной, пока…

– Осип Савельич!

– В Москву обратно не повезу! Хочешь, сама за руль садись и езжай, а я не повезу! Что ты там станешь делать? Опять всю ночь пустырник трескать?!

– Ну тебя, Осип Савельич, – устало сказала Инна, – от твоей заботы с ума можно сойти.

И выбралась из машины.

Небольшой подъезд был освещен теплым светом – куски его лежали на желтых листьях, густо засыпавших газон, и пахло осенью, травой, чуть-чуть дымом и близкой рекой, как в детстве.

Из яркого тепла навстречу уже бежала женщина, очевидно, та самая сестра-директриса, нисколько не похожая на своего брата, легкая, маленькая, коротко стриженная. Добежав, она сразу захлопотала, заулыбалась, повела Инну куда-то за угол, по белой плиточной дорожке, к высокому, как теремок, строеньицу, темневшему на фоне леса.

Строеньице оказалось дачкой «на одного» с гостиной, светелкой и деревянным балконом. И сауна в теремке имеется, похвасталась директриса, и ванна-джакузи, и плоский телевизор на круглых металлических стойках, и занавески в кружевцах и атласных лентах – все как следует.

– Ужин сюда подам, и сауну уже включили, погреетесь. Фрукты вон, в вазоне. – Инна оглянулась – и вправду «вазон». – Отдохнете, а утречком поедете. Вам у нас понравится, Инна Васильевна! Я Осипу уж сто раз говорила – привози, привози к нам, а он только сегодня сподобился! Халатик в гардеробе. Вещи погладить?

Инна засмеялась:

– Нет. Спасибо. Все равно утром придется домой заезжать.

Женщина тоже улыбнулась озабоченной улыбкой хорошей хозяйки.

– На ужин что подать – мясо, рыбу? Осетрина, семга, лосось, треска, форель? Говядина, свинина, шашлык, цыплята?..

Есть Инне совсем не хотелось. Ей уже полгода не хотелось есть – с тех пор как Виктор сообщил, что она «растоптала», а он «принял решение».

– Рыбу, – сказала она, потому что понимала, что женщина не отстанет.

– Рыбку на закуску? А на горячее цыпленка, у нас повар-грузин, так готовит, так готовит, что к нам специально едут, чтобы у него покушать! Цыпленка, да, Инна Васильевна?

Она вздохнула:

– Да. Спасибо.

– Ну, вы располагайтесь. Телефончик, если что потребуется, вон, на столике, а я побегу… потороплю ужин. Располагайтесь, отдыхайте, Инна Васильна, голубушка вы наша!..

Очевидно, не в меру болтливый Осип ввел в курс дела всю свою семью.

Ну и ладно. Все равно уже ничего не изменишь.

Прямо на середину ковра, устилавшего пол в спальне, она стряхнула голубой костюм, часы, колготки и украшения и в одном белье пошла в ванную, открыла все краны, разделась и долго рассматривала себя в зеркале.

Белая кожа, сильные ноги, грудь в полном порядке. Она рассматривала себя, как будто чье-то изображение, выискивала изъяны и недостатки, но их было мало, даже на ее собственный взгляд, мало, – чего ему не хватало?!.

Обозлившись, что опять думает о том же, она надела халат, потрогала воду, мерно и сильно бившую в громадную ванну, затянула пояс и вышла в гостиную. По всем каналам почти одновременно начинались новости, и ей нужно было посмотреть хоть какие-нибудь, неважно какие. Комментарии она никогда не слушала – они злили ее или смешили, в зависимости от того, кто комментировал, – ей нужен только перечень событий.

Инна плюхнулась в диван, как в омут, подтянула ноги, зашарила по низкому столику, на котором лежал пульт, свалила на пол газеты, перегнулась через кожаные берега диванного омута, чтобы их собрать, и прямо перед носом, на цветастом персидском ковре вдруг увидела начищенные до блеска мужские ботинки.

Инна ничего не поняла и некоторое время просто смотрела на них, а когда они зашевелились и двинулись, перепугалась так, что рука, на которую она опиралась, подломилась, и она клюнула носом ковер. Подол взметнулся, ноги описали дугу, и диван-омут выплеснул ее прямо на пол, почти что на неизвестные ботинки.

Она неловко перекатилась на корточки, вскочила и ринулась за толстую подушечную спинку.

– Вы кто?!

– А вы кто?

– Как вы сюда попали?!

– А вы как?

От страха у нее взмокли спина и ладони.

Теремок стоит далеко, почти у самой кромки леса, и как позвать на помощь, чтобы услышала охрана, она не знала – ничего охрана не услышит, даже если она заорет во все горло, а пистолета или ракетницы у нее нет!

– Вы… не тряситесь, – хладнокровно посоветовал мужик, – я не бандит и не киллер.

– А вы… кто?

– Отдыхающий.

– А… почему вы отдыхаете… в моем коттедже?

– Нет. Это вы почему-то отдыхаете в моем. Или вы кто? Горничная?

Это было сказано таким тоном, что она моментально поняла – он ни на секунду не принял ее за горничную, просто дает возможность восстановить самообладание.

– Я не горничная.

– Почему-то я так и подумал, – пробормотал он.

Инна запахнула халат и выбралась из-за дивана.

Ладони по-прежнему были мокрыми. Как тогда, в студии, она вытерла их о юбку.

– Я хочу позвонить, – быстро сказала она, – чтобы кто-нибудь пришел и разобрался в ситуации.

– Звоните, – разрешил он.

На полированной поверхности стола стоял желтый допотопный телефон с гербом – во всех высоких кабинетах были такие – и списочек номеров, кто по какому: вахтер, монтер, администратор, директор.

Косясь на мужика и с трудом попадая пальцем в круглые пластмассовые дырки, она вызвала администратора, – мужик рассматривал стены, словно на них были фрески Микеланджело.

– Сейчас придет, – сообщила Инна осторожно. – Как вы сюда попали?

– Мне сказали – коттедж, – он пожал плечами, – дали ключи. Обещали, что чемодан сейчас принесут. Я пришел, дверь открыта. Я только решил телевизор посмотреть, а тут… вы.

– А вы… кто?

– Ястребов Александр Петрович, – представился он так, будто сожалел, что он Ястребов, а не Соловьев. – А вас я знаю. Вы Инна Селиверстова. Большая шишка в Белоярске. Верно?

– Верно, – согласилась она.

Если он пришел ее убивать, почему не убивает?.. Почему рассматривает стены?.. Почему ждет, когда прибежит администратор, ведь она на самом деле его вызвала?!

На нем были темный костюм и светлая рубаха с распущенным галстуком – ослабленный узел открывал расстегнутую верхнюю пуговицу.

Он был не слишком высокий, плотный и темноволосый.

Ничего особенного. На нее он взглянул раза два и опять уставился на стены – как будто стены в этой комнате были самым интересным!

Администратор примчался, и все разъяснилось.

Уважаемый Александр Петрович ошибся. Его коттедж находился прямо за коттеджем Инны Васильевны. У нас их два. Видно, плохо объяснили. Простите, простите, Александр Петрович, и вы, Инна Васильевна!..

Следом за администратором примчалась и директриса, и все объяснения начались по новой, и извинения были принесены и приняты, и от суматохи и бестолковости у Инны вдруг заболело где-то внутри головы, и она, словно разом выключенная из общей суматохи, пошла к дивану, села и пристроила голову на спинку.

Александр Петрович Ястребов внимательно посмотрел на нее и как-то в два счета выпроводил директрису и администратора, а сам не ушел.

– Вы… больны?

– Я вчера развелась с мужем, – неизвестно зачем тускло ответила она, – мы прожили вместе десять лет.

– А зачем вы с ним… развелись? Большая любовь нагрянула?

Она улыбнулась резиновой улыбкой и разлепила веки.

– Не я с ним. Он со мной. К нему любовь нагрянула.

– Как же вы проморгали?

– Что?

– Его большую любовь.

– Я работала. – Внезапно собеседник стал ее раздражать. – Мне было некогда. Я была уверена, что… меня это никогда не коснется.

– Ну конечно.

– Что – конечно?

– Вам некогда. У него любовь. Все правильно.

– А вы откуда знаете, правильно или нет?!

– Все оттуда же, Инна Васильевна, откуда и вы. Мне было некогда, и к моей жене нагрянула большая любовь.

Инна внезапно почувствовала жгучий интерес. Такой, что даже головная боль полыхнула напоследок и сгорела.

– Вы… развелись?

– Развелся.

– А… дети?

– Сын. Он со мной, слава богу.

– Ваша жена вам его отдала?!

– Отдала. У нее любовь, новая семья. Новые дети. Старые дети не нужны. Надоели.

– А… давно вы развелись?

– Шесть лет назад.

– А я только вчера, – пожаловалась Инна. – Говорят, что мужчины переживают все это легче.

Он пожал плечами:

– Не знаю.

Принесли ужин – гору сказочной еды, бутылку в серебряном ведерке, белые свечи, две штуки, два бокала – вот до чего догадлива и услужлива оказалась директриса! – небольшой тазик с пирожками, вазочку с клубникой, и еще что-то такое, и еще что-то эдакое.

– Вот видите, – сказала Инна уныло, – придется вам со мной романтически ужинать. Хотите?

Он мельком глянул на нее.

– Есть хочу, – объявил решительно, – романтически ужинать – нет.

– Все равно придется романтически. Куда же мы свечи денем и шампанское?

– Это точно, – согласился он, – девать некуда. Вы курите?

– Нет, – призналась Инна.

– Значит, нет зажигалки?

Она пожала плечами – у нее не было зажигалки. Тогда он вытащил из кресла свое пальто и долго рылся в карманах, то в одном, то в другом, потом опять в первом, и наконец нашел.

Он зажег свечи, некоторое время полюбовался на них – в темных зрачках плеснулось золотистое пламя, – потом отчего-то поморщился и посмотрел на нее.

– Может, потушим?

– Ну нет, – сказала она решительно, – не станем. Все, Александр Петрович. Хватит политес разводить. Снимайте ваш пиджак, и давайте поедим. Поздно уже.

Романтический ужин и вправду не получился – несмотря на свечи, серебряное ведерко и льняную белоснежность скатерти. Они быстро ели и думали каждый о своем.

Несколько раз она на него взглянула – он просто ел и явно не был озабочен, какое впечатление производит. Когда она посмотрела в очередной раз, они встретились глазами, и ей стало неловко – заметил, все ее рассматривания заметил, только виду не подал!..

Он глотнул вина, как воды, и спросил без всякого интереса:

– Вы в команде Мухина работаете?

– Да.

– Давно?

– Год.

– А до этого где работали?

– На телевидении. В Москве.

– Из Москвы в Сибирь?! Эк вас угораздило!..

– Работа такая.

– Белоярск – город сложный. Один алюминиевый комбинат чего стоит.

– Вы там были?

– Инна Васильевна, я читаю газеты. Про алюминиевые войны только ленивый не написал.

Она улыбнулась:

– Это точно.

Девяносто процентов того, что на-гора выдавала пресса, Инна придумывала сама. Нет, не писала, а именно придумывала. И про войны, и про «хороших и плохих» парней, и про директоров заводов, и «хозяев города».

Это была ее собственная война, почти карманная.

Кто-то воюет, стреляя из «Калашникова». Кто-то воюет, придумывая сюжеты.

– А как вы из Москвы попали в команду Мухина?

– Это долгая история, Александр Петрович. Мухин – умный человек и умеет ценить преданных людей, а я однажды ему помогла.

– Вы помогли губернатору края?!

– Ну да. И он предложил мне работу. Я согласилась.

Тут она вспомнила про джакузи, в которую вода как пить дать налилась два часа назад, и кинулась в ванную, некрасиво подхватив полы длиннющего халата и чуть не свалив со столика свой бокал.

Ванна оказалась умнее Инны – она налилась до какой-то там отметки и автоматически отключила воду.

Вода уже остыла, сидеть в ней было нельзя.

И тут ей так жалко стало себя, своей жизни, которая кончилась сегодня, когда Виктор вытащил из их общего гардероба свою куртку, и этой горячей воды, в которой ей не удалось посидеть, и ужина, который пришлось делить с незнакомым человеком, и этого вечера, когда по-хорошему следовало бы выть и кататься по полу, а она почему-то ведет светские, никому не интересные беседы, что, присев на краешек ванны, она вдруг заплакала – громко, навзрыд.

Она рыдала довольно долго – никто не шел из гостиной утешать ее, видно, гость опять принялся рассматривать стены и очень увлекся этим занятием.

Потом она открыла золотую пробку, и вода стала с шумом уходить из ванны – Инна почему-то была уверена, что так же, в канализацию, утечет ее жизнь, вся, до капли, и больше уж ничего не останется.

Потом она перестала рыдать – когда в ванне не осталось больше воды, – поднялась, не глядя вытерла лицо и побрела в гостиную, уверенная, что Александр Петрович, как человек деликатный, давно уже покинул ее «приют».

«Он покинул гостеприимный приют» – так писали в романах про герцогов и графов. Гостеприимный приют, как правило, помещался в замке, а сам герцог или граф помещался верхом на лошади, а вокруг бушевала метель…

Додумать до конца она не успела, потому что Александр Петрович, вовсе не покинувший «приют», появился откуда-то сбоку, взял ее за руку, повернул к себе, посмотрел внимательно и даже как будто сердито, а потом поцеловал, и целовал ее долго и со вкусом. От изумления она даже слегка пискнула – никто не целовал ее уже лет сто или двести, – но он не обратил на ее писк никакого внимания.

Очень быстро они оказались на диване в гостиной, а потом в светелке, на пышнотелой кровати, а потом в джакузи, куда заново налилась вода, а потом опять на диване.

Почти никаких слов. Только одно огромное чувственное изумление – такое огромное, что оно нигде не помещалось, лезло наружу, словно таращилось на них.

Что это за мужик?!. Откуда он взялся?!. Что она делает с ним на диване в гостиной?!

Десять лет она была «верной женой» – и на второй день после развода угодила в постель с незнакомым человеком, о котором ничего не знает, кроме того, что зовут его Александр Петрович, и еще того, что он тоже когда-то там развелся!..

Десять лет она не знала никаких мужчин, кроме собственного мужа, который вчера… нет, сегодня забрал из ее гардероба свои вещи. Десять лет не знала, а теперь оголтело занимается любовью на казенном диване – и даже толком не понимает, с кем!

Они уснули очень поздно – или слишком рано – поперек пышнотелой кровати, потому что ни у нее, ни у него не было сил переползти и лечь нормально.

Ей показалось, что она совсем не спала, – только что в последний раз он отпустил ее, поцеловав напоследок, – но что-то свербело в ухе, и она с трудом разлепила веки и поняла, что за окнами утро, что ее любовник крепко спит, свесив до ковра волосатую смуглую руку, а у нее в сумке звонит телефон.

Кое-как она поднялась, и, шатаясь, пошла искать сумку, и долго искала, тихо и жалобно ругаясь себе под нос, и наконец нашла.

– Да.

Ее собственный голос был хриплым и низким – голос женщины, которая всю ночь напролет занималась преступной любовью.

– Инна Васильна, ты?

– Да. Кто это?

– Ты в Москве?

– Да. Кто это?!

– Это Якушев. – Так звали первого зама губернатора. – Прилетай, у нас беда. Мухина убили. Сегодня ночью.

* * *

Похороны губернатора, как все официальные похороны, прошли с фальшивой помпезностью и показались Инне очень холодными – под стать наступившей в Белоярске зиме.

В Москве стояла золотая осень – синее небо, чистый холодный воздух, ветки деревьев, словно нарисованные тушью на красном и желтом, бульвары, заваленные листьями. По утрам под ногами вкусно хрустел ледок, а днем почти пригревало, и казалось, что до зимы далеко-далеко.

Зима оказалась намного ближе к Белоярску, чем к Москве, – ветер с Енисея был ледяным и острым, взметывал вчерашний снег, лез под шубы и темные очки, надетые не от солнца, а для того, чтобы вездесущие камеры не снимали глаза.

Руки у Инны совсем заледенели в тонких перчатках, и пришлось сунуть их в карманы. Деревянные и бесчувственные от холода пальцы нащупали что-то твердое, и она долго не могла сообразить, что там такое. Почему-то это казалось страшно важным, и она чуть успокоилась, поняв, что это зажигалка.

Зажигалка. Ничего особенного.

Откуда она там взялась?..

Городское кладбище даже в «привилегированной» его части было унылым и неуютным – все снег да снег, все кусты да кусты, все гранит да гранит, да еще черный мрамор, и не разберешь, кто там под ним – местные ли «братки», устроившиеся здесь с наибольшим почетом, начальники высокого ранга, священники и академики из «ссыльных».

От темных очков снег казался желтым, а низкое небо – фиолетовым.

Ухали трубы, мешали думать. Солдатики переминались с ноги на ногу, мерзли в худых шинельках. Московская траурная делегация, постно потупившая государственные головы, стояла вроде бы среди толпы, а вроде бы и обособленно. «Местные» все стремились туда, к ним поближе, и даже те, что стояли неподвижно, – стремились, подсовывались, метали взгляды.

Инна от них отвернулась.

Может, она и была слишком «чувствительной», как это называл верный Осип Савельевич, но все же считала, что похороны – не место для карьерных затей. Ну пусть хоть в присутствии мертвых, ну хоть на время живые позабудут про «хлеб насущный», про «доходное место», про «начальничье око»! Все равно – доходное у тебя место или нет – кончится все кладбищенской тоской, снегом, вывороченной землей, присыпанной твердыми белыми шариками, которые катятся и катятся, сыплются в расхристанную яму, отчего-то казавшуюся Инне непристойной.

– Загрустила совсем, Инна Васильевна? Или замерзла?

Это Симоненко, отвечавший в области за сельское хозяйство. «Кадровый работник» – так было написано в его служебной характеристике. Инна не испытывала к «кадровым работникам» никакого почтения. Или работник, или нет, а там уж – кадровый, не кадровый – значения не имеет.

– Замерзла, Василий Иванович.

– Шубейка у тебя…

– Что?..

– Больно фасонистая. В Европах, что ль, прикупила?

Дает понять, что передачу «Единственный герой», в исполнении Гарика Брюстера и ее собственном, видел и не одобряет, поняла Инна. И черт с ним. Ее многие не одобряли, но так уж она устроена, что по большей части ей было на это наплевать. Людей, чьим мнением она по-настоящему дорожила, было немного, остальных она не боялась и умело использовала в своих целях – не торопясь, не сбиваясь с нужного тона, не «переходя на личности», корректно, со сверкающей ледяной улыбкой.

Никто не знал, как это трудно. Она одна.

Ветер взметнул полу шубы. Инна придержала ее рукой и улыбнулась затвердевшими от холода и «траурности» губами.

– Ну что, Василий Иванович? Король умер, да здравствует король?

– Это… в каком смысле?

То ли «кадровый работник» действительно был несколько тугодум, то ли так специально притворялся, «из интересу».

– Выборы назначили?

– Ты же знаешь, – буркнул он и боком повернулся к ледяному ветру, вновь примчавшемуся с Енисея, – Власов сроки предложил, теперь Хруст должен рассмотреть и утвердить.

Власов возглавлял краевой избирательный комитет, Хруст – местное законодательное собрание.

– Пока обязанности Якушев исполняет.

– А Мазалев?

– Он в крае всего полтора года, а Якушев, считай, пять лет! Ты устав не читала, что ли?

– Я не только читала, Василий Иванович, я его и писала!

– А чего тогда спрашиваешь? В уставе ясно сказано, кто в крае дольше работает, тот и!..

– Тише, тише, Василий Иванович! Ты не распаляйся до времени.

«Кадровый работник» пару раз сопнул носом – недовольно. Все время она его переигрывала, эта баба в европейской шубенке. Он и понять не мог, как это получалось, но как-то так получалось, что он – раз, и чувствовал, что она его опять переиграла, хотя вроде ничего такого и не сказала.

– Начнется теперь смута, – пробормотал он себе под нос, отвечая собственным мыслям «о бабе». – Выборы, то-се… Понаедут всякие, без роду без племени, начнут народ баламутить…

– Король умер, – произнесла Инна негромко, – да здравствует король.

– Да что ты заладила все про короля-то этого!

– Я не про короля, Василий Иванович. Я про выборы.

– А выборы при чем?

Она не ответила, потому что гроб опустили, могилу засыпали и солдатики быстро и как-то скомканно стали стрелять из ружей – «отдавать последнюю дань». От грохота в небо взметнулась стая галок и теперь, тоскливо крича, высоко кружила над кладбищем.

– Как они теперь будут? – сама у себя спросила Инна.

– Кто?..

– Любовь Ивановна и Катя с Митей.

Симоненко помолчал немного.

– Да чего?.. Так же и будут. Митька как пил, так и будет пить, а Катька в Питер укатит.

– Укатит… – повторила Инна. Дочь покойного Мухина держала мать под руку, выражения лица за стеклами темных очков разобрать было нельзя. Ее брат, желтый, дрожащий, как будто плохо вымытый, прятал в карманах большие красные руки, ежился и время от времени расправлял плечи и судорожно выпрямлялся.

Отец-губернатор только и делал, что прикрывал и защищал их – давал работу, деньги, «подключал» связи, употреблял влияние, а сыну еще нанимал врачей, шарлатанов, колдунов, все для того, чтобы тот «завязал», «зашился», «покончил с зельем», а тот все никак не мог ни завязать, ни покончить.

Теперь мимо осиротевшей губернаторской семьи по очереди проходили все пришедшие «почтить» – сначала московские, потом местные, – шептали, пожимали руки, делали утешающие и скорбные лица, некоторые для правдоподобия утирали сухие глаза, а вдова так и не подняла лица.

– Ну, и нам пора, – пробормотал рядом Симоненко, – ах ты, господи…

Он неловко обошел насыпанный холм земли, осыпая сухие жесткие комья. Ах ты, господи…

Инна не стала ничего говорить: для нее покойный Мухин был просто начальник – «медведь, бурбон, монстр», – не самый лучший и не самый худший, бывали в ее жизни и похуже! Она лишь пожала вдове руку и собиралась отойти и несказанно удивилась, когда услышала тихий, какой-то бестелесный голос:

– Инночка…

Любовь Ивановна казалась неподвижной, дочь смотрела прямо перед собой, у рта собрались раздраженные складки, словно она сердилась на отца за то, что он так некстати умер. Сын трясся рядом, дергал замерзшим носом.

Кто ее звал?..

Сзади уже вежливо теснили – поскорее «выразить сочувствие», дотерпеть до конца процедуры, а потом забраться в тепло машины, где уютно дремлет водитель, протянуть ледяные руки к решетке отопителя, закурить и поехать туда, где уж можно будет и «помянуть по русскому обычаю».

– Инночка…

Все-таки Любовь Ивановна, которая так и смотрела вниз – то ли под ноги, то ли на могилу мужа.

– Любовь Ивановна?..

– Сегодня часов в десять приезжайте к нам.

Сзади напирали и лезли, как в очереди за стиральным порошком в недалеком и радостном социалистическом прошлом.

– Куда… мне приезжать, Любовь Ивановна?

– На городскую квартиру. На даче мы вряд ли… сможем поговорить.

О чем им говорить?! Даже при жизни Мухина они сказали друг другу едва ли десяток слов. Инна никогда не принадлежала к числу «друзей семьи», а Любовь Ивановна, по обычаю всех русских «публичных жен», на передний план не лезла, участия ни в чем не принимала, от модельеров и парикмахеров отказывалась наотрез и, когда супруг звал ее на какое-нибудь судьбоносное протокольное мероприятие, отвечала неизменно: «Ты уж, Анатолий Васильевич, там без меня. Что я тебе? Связа одна!»

– Мама!.. – Это дочь Катя. Голос напряженный.

– В десять, Инночка. Я буду ждать.

– Я обязательно приеду, Любовь Ивановна.

Увязая каблуками в земле, она перебралась на другую сторону могильного холма и спрятала нос в воротнике шубы. Мех был мягкий и гладкий, и пахло от него хорошо – вчерашними духами и чуть-чуть сигаретами.

Что она хочет мне сказать? Зачем я ей понадобилась, да еще в день похорон, да еще вечером, да еще в городской квартире, когда на даче будут «все» – московские гости с их ариями, многочисленные родственники, малочисленные друзья?..

До конца «траурного мероприятия» оставалось совсем немного, все говорили почти что в полный голос, и все – о делах, под конец перестал стесняться.

– Выборы через два месяца. Это, значит, когда? Ну да, получается в конце декабря.

– Под самый Новый год, елки-палки!

– Так еще заксобрание должно утверждать…

– Хруст все утвердит, что надо. Ему тянуть интереса нет, он же сам баллотироваться хочет.

– Ну и правильно. Самый верный кандидат.

– Надо, чтобы олигархи поддержали, а они пока что-то его не очень…

– Павел Иванович, а правда, что Адмиралов продал контрольный пакет «БелУголь»?

– Говорят, что продал, а там… не знаю.

– А в «Коммерсанте» вчера статья была…

– Ваш «Коммерсант», пожалуй, набрешет!..

– А эти небось знают!

– Коку же и знать, как не им.

– Кого еще президент поддержит…

– Хруста он поддерживает.

– Да про эту поддержку сам Хруст и толкует, а как на самом деле, никто не знает.

– Кто же «БелУголь» перекупил?.. Появится тут у нас… новая фигура да и выскочит в губернаторы!

– Никто никуда не выскочит, у нас край, а не цирк!

Инна отступила в снег, пропуская всю замерзшую и очень озабоченную компанию.

– Инна Васильевна! Ты давно из Москвы?..

– Два дня. Как узнала, так сразу и прилетела.

– А… откуда узнала?

Это был очень важный вопрос, самый важный – кто кому звонил, кто кого вызывал, кто от кого узнал.

Король умер, да здравствует король, все правильно.

Все претенденты, едва узнав, что престол освободился, кинулись собирать и группировать вокруг себя «своих». Тех, кто подставит спины и плечи, чтобы хозяин вскарабкался по ним на высокое и теплое место, и утвердился на нем, и окопался, и настроил укреплений и дотов, а потом, бог даст, распределил бы вожделенные «доходные места» – в соответствии с высотой и шириной подставленной спины или, напротив, вне зависимости от размеров спины, зато в соответствии с умением ее владельца убедить царя в несомненности своих заслуг.

Инне звонил Якушев – и.о. царя, самая сильная на сегодняшний похоронный день шахматная фигура. Инна таким образом оказывалась «в команде» первого претендента на трон и приобретала некий особый статус. Статус пока не был, так сказать, закреплен за ней официально, потому что с Якушевым по приезде она так и не виделась – тот был слишком озабочен смертью губернатора и ситуацией вокруг нее.

О смерти Мухина говорили шепотом и тревожно оглядываясь по сторонам – странная смерть, непонятная, волнующая.

Губернатор был найден мертвым в своем кабинете – с черной дыркой в виске и пистолетом, валявшимся под правой рукой, на красном «кремлевском» ковре. Якушев, позвонивший Инне в Москву, сказал: «Убит». Прессе «скормили» несчастный случай. Если бы пресса была московской, а не белоярской, так просто от нее отвязаться ни за что не удалось бы. Местная проглотила «несчастный случай и неосторожное обращение с оружием», и было очевидно, что проглотила просто так, от неожиданности. Московская пресса в игру еще не вступила, и Инна знала совершенно точно, что грянет грандиозный скандал, когда вступит.

К тому времени, когда Инна оказалась в Белоярске, версия, та самая, которая для «внутреннего пользования», а не для прессы, поменялась – самоубийство, вне всяких сомнений. И поза, и пистолет, и время классическое – зыбкая грань между ночью и утром, когда демоны выбираются из своей преисподней и, злобно скалясь, начинают грызть и терзать слабый человеческий мозг, подкидывать гадкие мысли и сооружать чудовищные образы, спасение от которых – только смерть. Уйти, не жить, не смотреть, кануть в небытие и беспамятство.

Слаб человек, слаб. О чем ты думал, Анатолий Васильевич, когда приставлял к голове холодное, гладкое, страшное дуло? Кто тебя под руку толкал? Что ж ты так… не устоял? Как ты мог?..

Инна скорбно кивала, соглашалась, теребила в кармане зажигалку – и не верила в версию самоубийства.

Она мало знала Мухина, но и того, что знала, было достаточно, чтобы не верить.

Он был «медведь, бурбон, монстр» – такой же кадровый работник, как Симоненко, закаленный «партийным аппаратом» и отобранный той системой для руководства той страной. Он был твердо убежден, что все, что делает, – только во благо, даже когда во вред, все равно «во благо».

Он не лез в крупный бизнес, не пытался прижать криминал, не удалял от власти олигархов и не ссорился с федеральной властью. Он был вполне удовлетворен положением, которое занимал, и даже верил в то, что он на самом деле губернатор – кортеж состоял по меньшей мере из четырех машин, мигалки заполошно мигали, гаишники вытягивались вслед по стойке «смирно», личный самолет с красным бархатным салоном исправно возил его в Москву и обратно, колхозники и колхозницы встречали с рушниками и караваями. В Кремле его тоже принимали с почетом, без рушников и караваев, правда, но вполне уважительно, и он, давая интервью, говорил, намеренно и значительно окая, соблюдая максимальную «близость к народу»: «Когда губернаторская власть сильна, когда она уважаема, тогда и порядок будет!»

За ним не было никакого бурного криминального прошлого, он не являлся ставленником «промышленных группировок», единственной серьезной его бедой был сын, не удавшийся во всех отношениях.

– Ты на машине, Инна Васильевна, или подвезти тебя?

– На машине, спасибо.

Бессменный Осип, наверное, уже все газеты прочитал, все кроссворды отгадал, всю музыку послушал, все прутья в кладбищенской ограде сосчитал.

…Что покойный Мухин делал ночью в кабинете?! Он никогда не работал по ночам! Он всегда говорил, что «после девяти он не губернатор, а нормальный мужик», и бравировал, и гордился этим! Модные штуки – работать, мол, работать и работать – нисколько его не занимали. Он был слишком уверен в себе, чтобы тратить на работу времени больше «положенного».

…Откуда у него пистолет? Нет, конечно, он вполне мог купить его, или получить в подарок, или найти на улице, но все это невероятно, невероятно!.. Он не испытывал ни тяги, ни интереса к оружию – в силу возраста и положения, которое занимал довольно давно. Мальчики от политики, только что выскочившие ниоткуда и гордившиеся своей «причастностью» – пистолетами, джипами, мигалками, охранниками, тысячедолларовыми костюмами, – изгонялись из его окружения немедленно. То есть, разумеется, оставались на своих постах, но больше доступа к губернатору не имели – чтобы не раздражать батюшку.

…Почему он застрелился? Ничего такого не происходило – президент не вызывал его на ковер, счетная палата не проводила расследований. Правда, криминал воевал с криминалом, но так было всегда. Выборов и тех не предвиделось в ближайшее время, только через два с половиной года, и рано еще думать с холодеющим сердцем – как там дальше?!

Что могло случиться, что заставило «медведя, бурбона и монстра» в ночном кабинете приставить к виску холодное дуло?! Почему именно сейчас?! Или узнал то-то такое, о чем во врачебном диагнозе говорится – несовместимо с жизнью?

Что? От кого? Когда?

И – самое главное – ни вопросы, ни ответы не могли иметь к Инне отношения. Не только непосредственного, но и вообще никакого!.. Зачем так настойчиво прятала лицо Любовь Ивановна, зачем звала ее к десяти на городскую квартиру?

Осип Савельич, завидев ее, выскочил из машины и распахнул дверь в теплое и душистое нутро – она не любила в салоне сигаретной вони, и водитель смолил свои «самокрутки» только на улице. Стуча зубами, Инна пробралась на переднее сиденье и повернула к себе вожделенную решетку отопителя. Оттуда ровно и сильно дуло теплом, и она замерла, закрыв глаза.

– Где это видано, чтоб на кладбище по три часа!.. Ишь, развлечение какое выдумали – как будто не в последний путь, а в армию провожают!

– Ладно тебе, Осип Савельич.

– Да ничего не ладно. Смотри, синяя вся! Может, выпьешь вот тут у меня… один глоток. Для здоровья.

Инна открыла глаза и покосилась на своего «кулака и белобандита». Он выудил из кармана плоскую металлическую флягу и тыкал ею Инне в бок – переживал за ее здоровье. Угрюмая физиономия выражала заботу пополам с досадой.

Старый друг. Боевой товарищ. Член семьи.

– Давай, Осип Савельич.

Осип проворно отвинтил крышечку, сунул фляжку Инне под нос, а сам опять зашуровал в кармане, отодвинувшись к самой двери.

Она глотнула теплой водки – изрядно. Не поперхнулась, но задышала ртом.

– На, закуси, закуси скорее!

В пергаментной бумажке лежали три толстых куска сальной от тепла колбасы и залоснившийся кусок сыра. Инна отщипнула сыр.

И водка, и колбаса с сыром были взяты на кладбище специально для нее, и она умела оценить это. Осип никогда не пил – ни за рулем, ни без руля. В молодости набаловался, хватит, – так это называлось.

Она тоже о нем заботилась. В ресторанах всегда заказывалась и упаковывалась отдельная порция, отправлялся официант – специально для него. Она никогда не держала его «просто так», лишь бы стоял, не вызывала без нужды, не хамила ему и не помыкала им.

Вдвоем они были отличной командой, хоть Осип терпеть не мог ее мужа и никогда и никуда его не возил.

– Найми ему такси, Инна Васильевна, – как-то сказал он в сердцах, – а у меня машина того… сломалась.

Инна не стала уточнять, что случилось с машиной, которая только утром исправно отвезла ее в Совет Федерации, и Виктор поехал на такси.

Впрочем, когда через два часа ей опять понадобилось «выезжать», Осип бодро доложил, что готов.

– А машина? – спросила она, для того чтобы прояснить все до конца. Она терпеть не могла двусмысленных положений. – Машина-то сломалась.

– Починилась, – буркнул помрачневший Осип, – как сломалась, так и починилась.

* * *

И все стало ясно, и с тех пор Виктор только на такси и ездил – пока не купил себе свою, отдельную машину, к которой Осип даже не притронулся ни разу, все уклонялся под разными предлогами.

Инна правила игры приняла – хоть иногда водительская причастность к ее личной, частной и всякой такой жизни утомляла и раздражала.

За тонированным автомобильным стеклом, неслышно разговаривая и пряча в шарфы покрасневшие носы, прошли какие-то люди, совсем незнакомые. А потом знакомые, а следом опять незнакомые. Мигалка на гаишной машине крутилась как будто из последних сил, изнемогала от обилия начальства.

Инне и ее машине места в «траурном кортеже» не полагалось, не по статусу ей было, а проситься в чью-то чужую машину, «по статусу», она не стала.

Король умер, а который из королей будет здравствовать впредь, пока непонятно. Можно ведь и не угадать, ошибиться, а ей никак нельзя ошибаться.

Она хотела остаться на работе, нет, она должна остаться на работе! Она должна сделать сумасшедшую карьеру – еще более сумасшедшую, чем та, которая уже сделана, – и прямо сейчас, и чтобы ее муж узнал об этом и понял, как много он потерял, променяв ее, Инну, на «новую счастливую семейную жизнь»! И чтобы он кусал себе локти, бился головой об стену, выл на луну, и чтобы она стала гордой победительницей, а он – униженным и раздавленным ее карьерным величием, и пусть даже это абсолютно житомирский вариант «страшной мести»! Ей нужен именно такой – киношный, надуманный, со слезами, пафосом, со всеми классическими атрибутами раскаяния, – иначе она не справится.

Для всего этого она должна остаться на работе, сыграть безошибочно и точно. Это возможно – Якушев позвонил именно ей. В Москву позвонил, вызвал в Белоярск, хоть до сих пор и не принял, и она не может и не должна вести свою собственную игру, пока не узнает, какие планы у первого зама – в отношении ее.

– Сергей Петрович, мухинский водитель, сказал, что, мол, теперь Хруста возить станет. А это первый признак, что того на губернаторское кресло прочат, – негромко сообщил Осип Савельич. – Слышь, Инна Васильевна?

Водители и охрана всегда знают все. Водители и охрана в курсе назначений и отставок задолго до того, как они случаются. Водители и охрана – источник самой полной и оперативной информации; жаль, Гарик Брюстер и его коллеги ничего об этом не знают.

– Правда Хруст придет?

– Да подожди ты, Осип Савельич! Придет, не придет – сначала пусть выборы назначат, а там посмотрим.

– Оно конечно. Посмотрим. Только это верный признак, Инна Васильна. Ты… учитывай.

– Учту.

– Едем куда? В «Сосны»?

«Соснами» назывался загородный поселок, где были дачи у всей «правящей элиты», и у покойного Мухина тоже. Там должен собраться «узкий круг» – «широкий» поминал губернатора в главном городском концертном зале, который сам Мухин и отстроил и страшно им гордился.

«Про нашу залу, – гремел он в отчетном докладе, – и на Москве заговорят!»

Вот такой он был, губернатор Мухин Анатолий Васильевич.

И несколько дней назад он застрелился ночью в своем кабинете.

Почему? Почему?!

– Да, Осип Савельич, в «Сосны». А к десяти часам… обратно в город.

Водитель ничего не спросил – куда, зачем. Обратно так обратно, в город так в город, он свое место знает, дело справляет отлично, а ежели когда и вмешивается, то только вот как сейчас – водочки дать хлебнуть с мороза, колбаски припасти, упредить, рассказать, что знает и что слышал, а этот самый Хулио Иглесиас никогда ему не нравился! Разве у такой бабы, как его Инна Васильевна, может быть мужик – слизняк?! Тьфу, гадость какая, вспомнить противно, опоганился весь – от одних только мыслей!

Машина осторожно тронулась с места, протиснулась мимо гаишной мигалки и кучки замерзших милиционеров, мимо ряда черных и длинных официальных автомобилей, стоявших с работающими моторами, прокатила по расчищенной и укатанной кладбищенской аллее к воротам. Инна смотрела в окно, как в сером небе неслышно кричат галки и все кружатся и кружатся над голыми, дрожащими от енисейского ветра кронами. В голове как будто что-то звенело – то ли от водки, то ли от ветра, – и щеки сильно загорелись, и пальцы.

Мобильник зазвонил и завозился в кармане шубы, и она долго не могла его вытащить.

Гаишник у кладбищенских ворот отдал честь. Инна кивнула, словно он мог ее видеть.

– Да.

Звонил Якушев, тот самый первый зам.

– Инна Васильна, ты мне нужна. Чего на кладбище-то… не подошла?

– Вы меня не звали, Сергей Ильич, – ответила она осторожно, – возле вас… столько народу было, мне и не пробиться.

– Ну-ну. – Он тоже считал ее «королевой и царицей Савской», и она об этом Знала. – Ты где сейчас? Уехала уже?

– Уезжаю.

– Тогда в «Соснах» повидаемся, помянем Василича, а завтра, значит, зайдешь ко мне. Утром, прямо сразу.

Инна удивилась:

– Конечно, Сергей Ильич.

Завтра утром он никак не должен с ней встречаться. Завтра утром первый зам должен вовсю общаться с приезжим московским начальством – и премьер прилетел, и парочка «самых-самых» вице-премьеров, и еще парочка не «самых-самых». Премьер улетит сегодня же, а «самые» и «не самые» останутся до завтра – вот тогда-то и станет ясно, прав Осип Савельич или ошибается. Кого хочет Москва – Якушева, Хруста или вовсе какого-то третьего, незнакомого, купившего у Адмиралова контрольный пакет акций «БелУголь». Или четвертого, о котором вообще никто ничего не знает.

Спроста или неспроста водитель покойного губернатора станет теперь возить предполагаемого будущего губернатора, а это важно, ах как важно!..

– Ты мне вот что скажи, – ожил в телефоне голос Якушева. – Ты в Москву как съездила? С пользой или просто так… прокатилась?

– С пользой. Я просто так… редко катаюсь, Сергей Ильич, – проинформировала его Инна, и Осип на нее покосился.

– Значит, доложишь.

Инна секунду молчала, и первый зам эту секунду молчания оценил.

Иннино управление подчинялось напрямую губернатору, и она никогда и ничего Якушеву не докладывала. Больше того, Якушев никогда не был в курсе ее дел, у него вполне хватало своих.

Все изменилось – вот как следовало понимать указание «доложить». Все изменилось, и ты должна это понимать.

Она поняла.

– Хорошо, Сергей Ильич.

– Вот и умница.

– Завтра во сколько?

– Да прямо с утра. Часов в девять.

– Я буду.

– Ну, добро.

И телефон пикнул, отключаясь.

Инна задумчиво посмотрела в окно, поглаживая большим пальцем теплую пластмассу. Это движение всегда ее успокаивало. Над белой пустынной дорогой ветер с Енисея вздувал языки жесткого неласкового снега. Они мотались впереди и сбоку, как живые.

В девять – это значит до вице-премьеров и всех прочих московских начальников.

О чем Якушев хочет говорить с ней до?.. И почему до?..

Машина летела мимо черных деревьев и натыканных по кустам промерзших до костей гаишников.

У Инны Селиверстовой было правило, которому она старалась неукоснительно следовать, – и оно помогало ей жить.

Она никогда и ничего не боялась заранее. Не изводилась, не тряслась, не пила на ночь валокордин, не придумывала «возможных вариантов» – один хуже другого. Согласно этому правилу, сначала следовало определить и, так сказать, хорошенько прочувствовать опасность и только потом уж начинать бояться.

Инне правило подходило еще и тем, что, как следует разглядев предполагаемую опасность, она неизменно обнаруживала, что все не так уж страшно, вполне можно бороться – и победить. Она начинала бороться и забывала, что надо бояться.

Она не станет думать, почему до, а не после. Она не станет думать, что именно должна доложить Якушеву о своей поездке в Москву. Она не станет думать, зачем Любовь Ивановна звала ее к десяти на городскую квартиру.

Все станет ясно – когда время придет.

Шоссе было совсем пустынным – всех разогнали в связи с высочайшими похоронами, – и Осип доехал до «Сосен» моментально.

Последний гаишник перед последним поворотом в последний раз отдал честь, и машина, притормозив перед шлагбаумом, проехала проходную.

– Куда, Инна Васильна?..

– Сначала домой.

Она выпьет чашку чаю и хоть на пять минут снимет «шпильки», от которых заледенели пальцы на ногах, и можно будет продолжать.

Она не любила казенное жилье – и проводила в нем времени в сто раз больше, чем в своем собственном. К каждому новому «казенному дому» она привыкала, узнавала, как половица скрипит, как по ночам сипит в трубах, как заедает замок, когда открываешь с улицы, а когда изнутри – ничего не заедает. И сразу забывала о нем, как только закрывала за собой дверь – когда следующий «казенный дом» уже маячил за поворотом «дальней дороги».

– Всю жизнь в общежитии живем, – ворчал Осип, втаскивая в очередной дом очередные чемоданы, – по чужим углам. У вас, у государственных, все не как у людей!..

В доме было холодно, или ей так показалось, потому что она сильно промерзла?

Может, душ принять?

При мысли о горячей воде стало как будто еще холоднее.

Не может она принять душ, это ясно как день. Заново рисовать лицо, самой укладывать волосы, утром уложенные парикмахершей Танечкой?! Ни за что, да и некогда ей – в губернаторской даче, наверное, уже начали «поминать по русскому обычаю», и она должна там показаться, и не слишком поздно, чтобы не вызвать лишних вопросов или – боже сохрани! – неудовольствия предполагаемых кандидатов в цари и тех, кто сверху укажет им путь на престол!

Инна включила чайник, щелкнула толстой кнопочкой и прислушалась.

– Осип Савельич! Ты чай будешь пить? Никакого ответа.

– Осип Савельич! Я спрашиваю, ты чай будешь пить?!

В ответ какое-то шевеление, словно в глубине дома возился медведь. Потом что-то упало, и опять тишина.

Инна улыбнулась. Осип имел собственные представления о деликатности.

– Осип Савельич, ты меня не слышишь, что ли?!. Опять никакого ответа.

Тут Инна насторожилась – деликатность деликатностью, но странно, что он не отзывается.

– Осип Савельич?..

Чайник запел, мешая ей слушать тишину «казенного дома». Метель ломилась в окна и терлась о стены, а больше ничего не было слышно, и Инна осторожно пошла по коридору, касаясь стены холодной ладонью. Шероховатость лиственницы была привычной и приятной.

– Эй! Кто тут есть?

Никого быть не могло. Поднявшись на крыльцо, она открыла дверь своим ключом – со второй попытки – и помнила это совершенно точно.

Кругом охрана, усиленная, в связи со смертью Мухина, в несчетное количество раз. Никакой террорист, разбойник или бандит не проберется за кордоны. Никого здесь не может быть.

На первом этаже гостиная, кабинет, ванная и кухня, из которой она только что вышла. На втором две спальни, еще одна ванная и выход на балкон, откуда открывался Енисей – в ледяных торосах и языках жесткого снега. К весне балкон заметало снегом почти по самые окна.

Пальцы зацепились за выключатель, и Инна зажгла свет – просто так, для собственного успокоения.

Опять послышалось какое-то шевеление. Ей показалось, что звук исходит из кабинета, из-за раздвижных двустворчатых дверей, которые сейчас были закрыты.

Инна замерла.

Она никогда не закрывала двери кабина – все ей казалось, что душно, что она не услышит звонок телефона, который стоял на столике в гостиной, что…

– Осип Савельич, это ты там засел?.. И, сильно толкнув, распахнула двери.

Неясная тень скользнула перед глазами, Инна ахнула, кровь фонтаном взметнулась к голове и ударила в мозг.

– Кто здесь, черт возьми?!

– Инна Васильевна… я Наташа. Я… тут убираюсь. Наконец-то она разглядела – худенькая девчушка в фартуке и сером форменном платье. В руках электрический шнур. Шнур – Инна проводила глазами – вел к пылесосу. Она посмотрела на пылесос и вновь вернулась к девчушкиной физиономии.

– Вы кто? Что вам тут надо?

Голос звучал отрывисто – все-таки она сильно струсила. На крыльце топал ногами Осип, сбивал снег с ботинок.

– Я горничная, – пропищала девчушка. – Я… пылесосить хотела.

– Как вы сюда попали?! Где Аделаида Петровна?!

– Она сегодня… выходная. А я… в дверь вошла, как… как всегда.

– Неправда, – оборвала Инна, – что значит «всегда»? Я первый раз в жизни вас вижу!

– Ну конечно, – растерянно забормотала девчушка, – я еще только неделю работаю, и меня сегодня в первый раз к вам направили… Вот ключи дали… я убираюсь. На втором этаже я уже… а тут только собралась пылесосить, как вы пришли и…

– И что?

– Я не успела… хотела предупредить, что я тут, но вы прошли, а когда вы дверь открывали, я не слыхала, пыль вытирала… вот туточки и тамочки… под столом.

– Тамочки под столом, – повторила Инна.

– Инна Васильевна, – негромко позвал из прихожей Осип, – ты одна или не одна?

– У нас новая горничная, – объявила Инна во весь голос, чтобы Осип услышал. – Я с ней разговариваю.

Что-то все время казалось ей странным, хотя девчушка была мила и вполне натурально оправдывалась, да еще как-то так, что очень хотелось верить, утешать ее, просить извинения за слишком резкий тон и даже гладить по голове.

Что такого странного? Ничего странного вроде бы нет.

Девчушка пошевелилась, моргнула и снова уставилась Инне в лицо умоляющими и правдивыми «до ужаса» глазами. Шнур от пылесоса она держала у груди, стискивала кулачки.

– Извините меня, – все-таки сказала Инна, – продолжайте, пожалуйста.

И вышла из кабинета, но двери закрывать не стала. Осип из прихожей кивнул вопросительно, снизу вверх. Инна в ответ пожала плечами.

– Ты чай будешь, Осип Савельич? – спросила недовольно.

От чая Осип отказался.

– Тогда езжай домой, а часам к девяти я тебя жду. Нет, к половине десятого.

Осип пробормотал что-то невнятное в том смысле, что чего это его домой отправляют, нечего ему там делать, телевизор, что ли, смотреть, он лучше тут!.. И как это Инна Васильна на губернаторскую дачу попадет, если он, Осип, телевизор смотреть поедет?!

– Ты же прекрасно знаешь, что его дача за соседним забором. Я все равно на машине не поеду, я в калитку пойду!

Осип, очень озабоченный ее статусом – даже не столько статусом как таковым, сколько его внешними проявлениями, – объявил, что так идти нельзя, а надо непременно ехать.

– Двадцать метров ехать?!

Осип замолчал и засопел – он всегда сопел, когда не соглашался, но «из деликатности» не высказывался вслух.

Инна послушала его сопение, ничего не сказала – все равно на машине она не поедет, куда еще ехать вдоль забора, курам на смех! – и заварила чай.

На черный у нее аллергия – начинают чесаться глаза и неудержимо хочется чихать. Зеленый она никогда не любила, но приходилось пить, потому что пить кофе каждый час из двадцати четырех невозможно.

Вот и врач говорит – невозможно.

Инна никогда не слушалась врачей, а тут послушалась, потому что кофе, кажется, прожег у нее в желудке дыру, и теперь там болело и тянуло, настойчиво, постоянно.

Темные листья болтались в желто-зеленой мутной жидкости, похожие на мелких медуз. Инна осторожно отхлебнула и пошевелила замерзшими пальцами на ногах.

Купить бы себе на базаре тапочки – уютные, пошлые, из искусственного меха, чтобы спереди морда, сзади помпоны, а внутри синий самопальный войлок. Еще теплую пижаму с розой на животе и любовный роман с пальмами, яхтами и сочным красавцем на обложке. Лежать бы на диване, под оранжевым торшером – прямо в тапках с мордами лежать! – греться, читать про красавца и ни о чем не думать – ни о смерти Мухина, ни о развороченной кладбищенской земле, ни о вице-премьерах, ни о Якушеве, ни о своей трудной и звездной карьере, которую нужно сделать еще более трудной и звездной – назло всем врагам на свете. И чтобы коты тихо препирались на ковре за место у нее под боком, вот как!

Котов было два – Джина и, естественно, Тоник.

За спиной тихо прошелестело – Инна пила чай и заставила себя не оглядываться, – хлопнула дверь, одна, за ней другая, и все смолкло.

Инна прислушалась – тишина.

– Осип Савельич!

– А?

– Осип Савельич, ты где?

– Тут. А что?

«Кулак и белобандит» показался на пороге кухни. Вид вопросительный, в руках газета – белоярский «Московский комсомолец».

Инна вздохнула.

Вот интересно, если белоярский, то почему «Московский»?

– Если хочешь, наливай себе чай.

– Налью, – решил Осип и бочком, хотя кухня была просторной и огромной, протиснулся к столу.

– Ушла?

– Ушла.

– Откуда взялась? – задумчиво спросила Инна сама у себя. – Новая какая-то!

– Они в хозяйственном управлении небось каждый день новые.

– Да ладно тебе, Осип Савельич! Я же не маленькая! В хозяйственном управлении штат по тридцать лет не меняется! Они за свои места до смерти боятся, им и платят хорошо, и вообще…

– Ну да, – задумчиво согласился Осип. – Только все равно зря ты всполошилась, Инна Васильевна. Что там, горничная новая!.. Тебе-то что? Она птица не твоего полету.

Осип очень гордился Инниным «полетом» и ревностно следил, кто ей подходит, а кто нет.

– Метет-то как! Разгулялся Енисеюшка под вечер. Завтра небось аэропорт закроют, и все начальство тут застрянет. Переполоху наделают. А, Инна Васильевна?

Инна вдруг стремительно поднялась и поставила кружку на край стола.

Метет, это точно. Ветер снаружи словно когтями скребет по камням, и встопорщенные крахмальные занавески на окне чуть подрагивают – не от сквозняка, а от напора.

– Ты что?

Инна отмахнулась от него.

Она вышла из машины, поднялась на крыльцо, открыла дверь – со второй попытки – и вошла. Кинула в кресло шубу, стащила сапоги и пошла на кухню ставить чайник. Только на кухне она услышала, что в доме кто-то есть – горничная Наташа за раздвижными дверями кабинета, которые Инна никогда не закрывала. Эта самая горничная так перепугала ее потому, что до той секунды, как Инна услышала шевеление и поняла, что это не Осип, она даже не подозревала, что в доме кто-то есть! А должна была бы – горничная наверняка не пришла в платье и шлепанцах! Наверняка у нее есть шуба или пальто, и еще сапоги, платок или шарф, или что так еще!.. Ни пальто, ни шарфа не было на вешалке, когда Инна вошла в дом и кинула в кресло свою шубу.

Там вообще ничего не было, кроме старой-престарой дубленки, в которой она иногда ходила на обрыв, к Енисею. Все остальные свои шубы – по одной на каждый день, как грезилось бедолаге Гарику Брюстеру и его высокоинтеллектуальным коллегам – она держала на втором этаже, в крохотной «гардеробной».

«Гардеробную» по ее просьбе соорудил местный столяр – пришел и отгородил фанерной перегородкой угол. Набил полки, повесил крючки, провел свет. С момента появления «гардеробной» Инна никогда не оставляла одежду внизу, да и Аделаида Петровна – та самая, что сегодня оказалась «выходной», – свое дело знала.

Инна зачем-то побежала в прихожую. Ее шуба стекала с кресла светло-коричневой переливающейся меховой волной, а на ней разлеглась Джина – лапы раскинуты, бочок мерно вздымается, глаза блаженно закрыты, а уши тем не менее топориком, что означает – ситуация под контролем. Я отлично знаю, что мне здесь не место, что ты почему-то не любишь, когда я сплю на твоей шубе, но мне это нравится, так что я буду продолжать спать, а ты как хочешь!..

Тоник сидел на полу, дергал то хвостом, то откушенным в давней драке ухом и, прищурившись, смотрел на Джину – мечтал выжить ее с Инниной шубы и занять вожделенное место.

Никаких следов горничной Наташи или ее верхней одежды.

Инна посмотрела на котов, занятых своей внутренней политикой.

– Осип Савельич!

– А?

– Ты не видел, на вешалке… ничего не было?

– На какой вешалке? Украли чего?!

– Да нет, – сказала Инна с досадой, – ничего не украли! Ты, когда вошел, не обратил внимания на вешалку? Ничего на ней не висело?

– Вот эта самая дубленка твоя висела! – Осип схватил дубленку за вытертый рукав и потряс у Инны перед носом. – Так вот она и висит!

– Господи, я вижу, что висит! Горничная в чем пришла? В одном платье?

Осип остановился, выпустил рукав и медленно произнес:

– Мать честная!..

– Вот именно.

Инна секунду думала, потом побежала в кабинет, где, ясное дело, не оказалось никаких шарфов и шуб, а потом выскочила на крыльцо, прямо в чулках – нет у нее тапок с мордами и самопальным синим войлоком, нет, и все тут! – и прямо на ледяную, присыпанную жестким крупчатым снегом коричневую плитку.

– Куда?! – закричал страшным голосом «кулак и белобандит», но она не слушала.

Ветер с Енисея, разошедшийся не на шутку, крутил по дорожкам снежные вихри, языками лезшие на плитку.

И никаких следов.

Замело? Занесло? Исчезли?

А был ли мальчик?! То есть девочка! Девочка Наташа была или нет?!

В дверь стал лезть Осип с ее сапогами в руках, и совать их ей, и хватать за руку, и тащить в дом, и она в конце концов позволила ему втащить ее.

– Что ты как угорелая скачешь, Инна Васильевна?! Мороз на улице, метель, а она босая скачет! Хоть бы ноги обула, накинула бы что-нибудь!..

– Если она ушла, должны были остаться следы. Или не должны?

– А шут их знает! Ноги небось мокрые, ты вон, гляди, следы оставляешь!..

– Как же она ушла? Без шубы и шапки, без следов на снегу?!

– Вот далась она тебе! Как пришла, так и ушла, какое тебе дело до нее?!

Инна и сама не могла бы объяснить, что уж ее так сильно… встревожило. Ну, была какая-то непонятная горничная, ну делась куда-то, ну и что?

Не об этом ты должна сейчас думать, Инна Васильевна! Ты должна думать, как тебе держаться, чтобы угодить всем, кому надо угодить, и уклониться от тех, от кого надо уклониться. И так, чтобы никому не было обидно, и так, чтобы сохранить образ царицы, который часто выручал тебя, и выразить должную скорбь – но при этом тоже не пересолить, ибо излишняя скорбь может повлечь за собой ненужный интерес, вызвать удивление и лишние вопросы – что, мол, так-то уж убивается? Спроста ли?

Ноги в самом деле были мокрыми, придется переодевать колготки – зря она выскакивала на крыльцо и всматривалась в метель, все равно ничего не увидела бы! А надежды на то, что непонятная горничная стоит без пальто и шапки возле Инниного забора и ждет не дождется, когда та выскочит и пристанет к ней с вопросами, и так не было никакой.

По гладкой полированной лесенке «с поворотом» она поднялась на второй этаж и достала из ящика колготки.

Бодро щелкало отопление, как будто отделяя домашнюю теплую прелесть от разгулявшейся за окнами метели. Ее муж – теперь уже бывший – почти не приезжал в Белоярск. Ему здесь было неуютно. Инна занимала большие должности, в городе ее знали в лицо, и машину знали «в лицо», смотрели с любопытством, кланялись, провожали глазами. Он был «при ней», и его это задевало.

Инна – умная, прогрессивная и деликатная жена – отлично его понимала и не настаивала на частых посещениях. Как в тюрьме: дни свиданий редки, время ограниченно. Теперь он ушел, и у него «новая счастливая семейная жизнь», а она сидит одна на царской, мягкой, пуховой кровати, застеленной казенным зеленым атласом, и будет одна всегда – очень хорошо.

Она обулась, решив, что пойдет в туфлях, раз уж недалеко, зашла в ванную, бросила в корзину колготки и посмотрела на себя в зеркало – словно со стороны. Бледная, под глазами немного синевы, даже искусно наложенная косметика не слишком помогла.

«Бледная и очень интересная», писали в каком-то романе, она запомнила.

Светлые волосы – да, безупречны. Черный жемчуг – да, уместен. Не слишком вызывающе, сдержанно и с достоинством. Пиджак. Блузка. Каблуки, на которые страшно смотреть, не то что на них стоять. Все правильно, все как надо.

– Осип Савельич! Я ухожу. Ты все-таки прими решение, здесь остаешься или домой едешь?

– Я тебя отвезу, Инна Васильна.

– Ты меня отвезешь, но только после десяти.

– Как ты в такую метель пойдешь?!.

– Мне только участок перейти.

– Дак и участок попробуй перейди, когда метет!..

– Осип Савельич, я дверь закрываю.

Джина, заподозрив самое ужасное, открыла глаза и повела ушами. Тоник злорадно ухмылялся, предвкушая, что конкурентку сейчас прогонят с нагретого коричневого меха.

– Давай-давай, – сказала Инна Джине, – ты же знаешь, что я шубу сейчас надену.

«Надень еще что-нибудь, – велела Джина, которая никогда просто так не сдавалась, – а меня оставь в покое».

Осип выдвинулся в прихожую и стал сердито натягивать ботинки.

– Домой поеду, – натянув, объявил он громко. – В полдевятого приезжать?

– В полдесятого.

– Ну, добро.

Этому «добро» Осип выучился у местного начальства, которое вслед за первым замом Якушевым любило так выражаться.

Инна переложила в кресло Джину, которая и не думала уходить с ее шубы, – та тут же спрыгнула на пол в знак протеста против насилия над личностью и пошла, недовольно дергая спиной. Только кошки умеют так выражать свое отношение к событиям – спиной.

– Ну, я пошел.

– Давай, Осип Савельич. До встречи.

Инна еще постояла перед зеркалом. Английский кашемир шарфа был приятно шелковым на ощупь. Он прикрыл волосы и сделал ее похожей на монашку.

Все хорошо. Ты справишься. Ты справилась, когда твой муж сказал тебе, что он больше не твой, а чей-то, и наплевать ему на тебя, и на самом деле ты – «самая большая ошибка его жизни», он наконец-то это понял.

Справилась.

Ей было лет восемь, родители ссорились, почти дрались за тоненькой фанерной стенкой, мать визжала: «Урод, дерьмо!!», отец тоненько скулил в ответ, что-то падало и грохотало, словно рушились стены, а она смотрела в окно – замусоренный бедный двор, полный вспученных черных луж и щепы, собачья будка у забора. Она смотрела в окно и мечтала, как уедет из дома и какая жизнь будет у нее там, куда она уедет. Почему-то она знала совершенно точно, что уедет в Москву, хотя что такое эта самая Москва – понятия не имела. Болтала ногами в валенках, а потом валенок упал, мягко шлепнулся, она помнила это совершенно точно. А потом вбежала мать.

Инна все смотрела на себя в зеркало.

Справилась, хотя ей было восемь лет и бороться она не умела. Может, тогда и научилась?

Ветер с Енисея налетел на нее, разметал европейский щегольской мех, добрался до тела, до самых костей, и костям моментально стало холодно. Придерживая рукой шарф, Инна пошла по дорожке к забору, разделяющему дачи на «зону губернатора» и «зону заместителей». Инна не была заместителем, но по какой-то там хитрой табели о рангах ее должность – начальника управления – в ряде случаев приравнивалась к заместительской, и дачу ей выделили.

«Ну, сжалились, – бухтел Осип, после трехмесячного пребывания в гостинице втаскивая в новый „казенный дом“ ее чемоданы, – хорошо, что сейчас сжалились, а не через год!»

За забором, посреди метели, дремала темная машина. Машина как машина, в «Соснах» полно разных машин, преимущественно темных, поскольку «высокоранговое» начальство по неизвестным причинам уважает именно темные цвета. Инна не знала ни одного начальника, у которого машина была бы, к примеру, окрашена в желтый или голубой цвет.

Тревога, как тогда в доме, вдруг поднялась и закружилась вокруг нее вместе с енисейским ветром.

Она глянула раз, другой – и ускорила шаг.

Отсюда не разобрать, но ей показалось, что машина двинулась и теперь медленно едет за ней.

Ерунда какая-то.

Незнакомая горничная, канувшая как в омут, в метель и снег, без пальто и шапки, теперь еще эта машина!

На территории не может быть чужих, строго сказала она себе, делая над собой усилие, чтобы не оглянуться. Не то что человек, пришлый заяц не забежит незамеченным – кругом камеры, посты, заборы, что ты трясешься, куда мчишься, как этот самый заяц!

Все-таки она не выдержала и оглянулась – перед самой губернаторской калиткой.

В сумрачном колыхании снега темный силуэт уже едва-едва угадывался, но все-таки он был там, за забором.

Чья это машина? Что она делает возле Инниной дачи?

Инна открыла примерзшую калитку, вошла и привычно посмотрела в темный «глазок» камеры, чтобы охранник разглядел ее, узнал и не волновался. Не такой уж частой гостьей она была на «губернаторской» половине, но порядки знала.

Аллейка голубых елочек упиралась прямо в подъезд, приветливо, даже сквозь метель, освещенный желтыми лампочками. Двери стеклянные, занавешенные изнутри зелеными плотными шторами на латунных палках.

Советское – значит отличное. Стиль конца шестидесятых – начала семидесятых.

Более молодые – «да ранние!», как любил подковырнуть Мухин – соседствующие губернаторы, наведываясь в мухинские хоромы, посмеивались затаенно, необидно. Их собственные дома, машины и дачи так же отличались от мухинских, как наряды Жаклин Кеннеди от платьев Нины Хрущевой.

Ткань? А что, добротная, нарядная! С цветами и блестит. Вот по бокам два кармана, а на воротнике кантик. Самая дорогая, из специального ателье, в магазине такой днем с огнем не сыщешь. Покрой? И покрой отличный. Тяжеловат немножко, словно шинель пошита, а не платье, но очень даже красиво!..

Мухину было комфортно и уютно среди плотных зеленых штор, полированных деревянных панелей, желтых телефонных аппаратов с гербами, цветастых ворсистых ковров и квадратных фарфоровых соусников, в которых неизменно подавался салат «Столичный», и он никогда ничего не менял. Даже всеобщую любовь к иностранным машинам не разделял – ездил на «Волге», лишь в дальние поездки по краю отправлялся на джипе, молчаливо признав, что иностранные внедорожники все же удобней, чем «газики».

Вот такой он был, губернатор Мухин Анатолий Васильевич, и несколько дней назад он застрелился в своем кабинете между тремя и четырьмя часами ночи. Инна поднялась по скользким ступенькам, потянула дверь и очутилась в просторном холле – посередине цветастый ковер, по краям темный наборный паркет.

– Шубочку позвольте вашу, – постным шепотом попросила из-за плеча горничная в фартуке и наколке – черной по случаю траура. Инна сунула ей «шубочку», сняла шарф и смахнула с бровей капельки растаявшего снега, которые так сверкали, что брови казались бриллиантовыми.

Странная мысль вдруг поразила ее. «Траурный» шум поминок за высокими дверьми зала ничем не отличался от шума «праздничного» – так же звенели рюмки, сыпались раскатистые мужские голоса, сновали официантки, купеческая люстра разбрызгивала нестерпимый хрустальный свет, а гости жевали тарталетки с красной икрой и копченого омуля – местный кулинарный шедевр.

Когда она вступила в зал, где ряды черных пиджаков скорбели о покойном губернаторе, в кармане ее пиджака завозился и задрожал мобильный телефон. Звук Инна предусмотрительно выключила, оставила только режим вибрации.

– Алло.

Никто не отозвался из пластмассовых закоулков «Нокии», и она повторила:

– Алло!

Иннин помощник Юра Захарчук махнул рукой из дальнего конца зала, она бегло ему улыбнулась. Издали на нее посматривал Валентин Хруст, председатель местного законодательного собрания, она и ему бегло улыбнулась. Он сделал вид, что не заметил, – еще бы! Они не то чтобы недолюбливали друг друга, но относились настороженно и с некоторой опаской.

Хруст считал ее «серым кардиналом» края и был уверен, что вся пресса пляшет только под ее дудку.

Инна знала, что председатель законодательного собрания воздвигся на этот замечательный пост не просто благодаря поддержке местных криминальных авторитетов, а, можно сказать, был вознесен к вершинам на их могутных плечах.

«Баб-генералов терпеть не могу, – объяснял Хруст кому-то в ее присутствии. – Баба – она баба и есть. Ей должно детей растить, щи варить, а не… фронтами командовать!»

Может, он ожидал, что, узнав, как именно должна вести себя баба, Инна Васильевна Селиверстова зарыдает, раскается и пойдет-таки к щам, но она и ухом не повела, и Валентин Григорьевич обиделся. А она, выждав время, как-то посетовала с натуральной печалью в голосе: Валентин Григорьевич, мол, хоть и орел-мужчина, однако к женскому равноправию относится, мягко говоря, странно. Сетовала она на ухо некоей крайне болтливой журналистке, которая одновременно освещала события в местном законодательном собрании и боролась за права женщин.

Журналистка немедленно раззвонила всем, кому могла раззвонить, что Хруст женоненавистник и практически интимофоб. Валентин Григорьевич опять слегка обиделся и в двух-трех местах не слишком удачно оправдался – это в Москве, мол, всякие Хакамады имеются, а у нас тут край сибирский, суровый, дай бог мужику справиться, а уж бабе с куриными мозгами, где уж, как уж…

После чего, согласно вездесущим Гэллопу с Комконом, потерял процентов двадцать голосов – как раз «баб с куриными мозгами» – и тогда уж обиделся всерьез, а от попыток оправдаться отказался.

Инна с тех самых пор стала с ним нежна и ласкова, как кошка Джина, подбирающаяся к хозяйской шубе, а Валентин Григорьевич все выискивал, куда бы и как ужалить ее побольнее.

Если бы кобры умели, они, наверное, улыбались бы друг другу так, как улыбались Инна и Валентин Григорьевич.

Инна посмотрела на телефон, который все молчал у нее в руке. Номер не определился.

Может, Осип волнуется? Впрочем, ее телефон узнает Осипа еще тогда, когда тот только задумывается, не позвонить ли начальнице.

Значит, не Осип.

Чертовщина какая-то.

Инна выключила телефон совсем, сунула в пиджак и огляделась. Женщин почти не было в густой мужской толпе, и вообще все это походило на обеденный перерыв во время длительных совещаний – вот все сидели-сидели, устали, а теперь вышли поесть, покурить и поговорить наконец о делах.

Возле длинного стола, уставленного едой и водкой, в самом конце болтался мухинский сын Митя. Судя по тому, что его руки мелькали, как мельничные крылья, он уже порядком принял и скоро станет удручающе невменяем. Начнет приставать, говорить гадости, полезет в драку. Потом еще добавит и примется рыдать, бухаться на колени и просить неизвестно у кого прощения, а потом уснет, и непременно так, что окажется на самом виду, и на него станут таращиться незнакомые люди, кивать, качать головами, коситься, обходить стороной, как гадкое место.

Ни премьера, ни «самых-самых» вице-премьеров уже не было. Инна знала, что они всегда появляются в самом начале мероприятия и остаются ровно столько, сколько требуется, чтобы «засвидетельствовать» свое почтение, а потом исчезают.

Негоже царям с холопами-то, даже если холопы – это тоже цари, только троны у них пониже!

Якушев кивнул издалека, почти равнодушно. Любовь Ивановна, всеми позабытая и никому не нужная, сидела на диване у дальней стены зала.

Да, стремительно подумала о ней Инна. Все правильно. Никому ты не нужна и больше не будешь нужна никогда. Ты была нужна, пока муж твой был царь и к нему можно было подобраться поближе с твоей помощью. Тогда к тебе «подъезжали», твоего расположения добивались, советов слушались, шуткам подобострастно смеялись, в день именин присылали букеты и подходили «к ручке», а теперь чего же?.. Зачем стараться?

Бог милостив, дочка Катя заберет в Питер, а может, и не заберет, а может, мать я сама не поедет – сына-то как же оставить? Совсем пропадать?

У Инны тоже были свои интересы на этих поминках, свои задачи и свой расклад, как в карточной игре, но все же она должна прежде всего подойти к вдове. Она на самом деле ей сочувствовала.

Она двинулась в обход толпы, по самой стене, чувствуя, как свои и чужие, знакомые и незнакомые пиджачные пары провожают ее глазами, подпихивают друг друга в увесистые бока, делают бровями знаки – царица Савская, Елена Прекрасная, крокодил в юбке, змея анаконда!.. А каблучищи-то, а жемчуга, а белые волосы!.. А глаза, сейчас потупленные! Вы видели ее глаза, Сергей Иванович?.. Жуть – такие голубые, словно ненастоящие, и смотрит тебе вот прямо между бровей, будто усмехается, а глянешь в лицо – нет, не усмехается. Смотрит – и по спине мороз дерет, как в тайге, когда волчица из-за кустов в затылок тебе глядит. Умная, решительная, не боится ничего. Этими журналюгами продажными как хочет вертит, все в свою пользу оборачивает, натурально. И ничто ее не берет. Сколько раз пытались удалить потихоньку, нет, не выходит!.. Подстраховывается, видать, волчица!

– Здрасти, Инна Васильевна…

– Здравствуйте, Олег Евгеньевич.

И голос – не низкий, но грудной, словно с переходом в темно-синий бархат, дьявольский голос, по правде говоря.

– Инна Васильевна!

А это свой, родной Юра Захарчук. Инна на него посмотрела – глаза блестят весело, несмотря на траурность процедуры, весь вид выражает готовность служить.

– Инна Васильевна, не оборачивайтесь.

Бестелесный шепот был совсем близко, и она замерла, подавив мгновенное острое желание обернуться.

– Инна Васильевна, не подходите к маме.

– Что?!

– И вечером приезжайте не в папину квартиру, а в Митькину.

Как правило, Инна реагировала очень быстро и очень быстро находилась в любой ситуации. Эту ситуацию нужно было как-то оценить, но оценивать, замерев соляным столбом посреди гудящего голосами зала, невозможно.

Она выхватила из кармана мобильный телефон, который и не думал звонить, нажала кнопку, тихо, как и подобает на траурном мероприятии, сказала «алло…» и отошла к окну, за которым совсем завечерело.

Она успела поймать взглядом удаляющуюся спину дочери покойного губернатора, которая уже почти исчезла за стеной пиджачных пар. Катя пробиралась к дверям, за которыми официанты накрывали «горячее» – их мелькание было заметно в прорези плотных зеленых штор на латунных палках, и туда, за шторы, все чаще устремлялись взоры «скорбящих», которым хотелось за стол. Катя дошла до самых дверей и только там оглянулась.

Оглянулась и кивнула головой. Инна внимательно смотрела на нее.

Катя медлила одну секунду, а потом пропала. Потом двери качнулись, Катя появилась опять, как будто выходила только затем, чтобы перевести дух, решительно пробралась к матери и села возле нее.

– Да, да, – рассеянно сказала Инна в мертвую трубку, – я вас отлично слышу.

Посмотрела на Юру. Он тоже посмотрел на нее и пожал плечами – черт его знает, что он имеет в виду, что означал этот жест? Скорее всего ничего особенного, но все-таки странно.

– И здесь у тебя, Инна Васильевна? – Голос насквозь пропитан язвительностью пополам с водкой.

Симоненко – с очень красным лицом и рюмкой в огромной крестьянской лапище.

– Это газета «Совершенно секретно», – не моргнув глазом соврала Инна. – Хотят проводить журналистское расследование. Говорят, обстоятельства гибели очень странные.

Симоненко так перепугался, что даже свою рюмочку сунул на подоконник и руками замахал. Инна слегка отодвинулась. Юра отошел от них. Он знал, что от Симоненко Инну спасать не нужно, он не опасен. Впрочем, она и с опасными справлялась виртуозно.

– Что ты, что ты, Инна Васильевна, – горячо забормотал главный по сельскому хозяйству, – какое еще расследование, только ихних расследований нам не хватает! Да еще «Совершенно секретно»!.. Они же… они муравьи, а не журналисты, они тут у нас в каждую дырку!.. Останови, останови, Инна Васильевна! Расследование, «Совершено секретно»!

Глаза «кадрового работника» уже шарили по залу, искали, к кому бы сию же минуту кинуться с докладом, но никого не находилось – Симоненко был ставленником губернатора, только ему докладывал, с ним «обсуждал», ему «сообщал», а теперь и «сообщить» было некому!

Осознав это, Симоненко схватил свою отставленную стопку, опрокинул в могучее горло и посмотрел на Инну жалобно – он-то как раз и остался сиротой. Дни его карьерного процветания сочтены, никому он не нужен, старый «кадровик», «волк», «зубр», не то что какую-то там собаку, мамонта съевший на аппаратной работе!

– Я свяжусь с вами позже, – пообещала безжалостная Инна телефону «Нокия».

– Какое еще расследование, – бормотал рядом Симоненко. – Ты, Инна Васильевна, остереглась бы… Расследование!.. На поминках негоже…

Чей-то взгляд сверлил ей голову, она чувствовала, как будто видела это сверло, блестящее и острое, и видела, куда оно входит – в скулу, разгоревшуюся от трубки. Она быстро, внимательно и незаметно осмотрела зал. Симоненко топтался рядом и ныл, и его нытье было ей на руку – она могла смотреть почти беспрепятственно.

Ничего. Никто не таращился, не пригибался к плечу соседа, не прятался за зелеными шторами. Но сверло не исчезало, продолжало буравить скулу и щеку.

Что за черт!

Она завертела головой, уже почти в открытую, и опять безрезультатно. Посмотреть наверх она не догадалась.

* * *

Там, где лестница заканчивалась небольшой закругленной площадкой, их было трое – задержавшихся после отъезда московского начальства. Они должны были кое-что обсудить, именно здесь и сейчас, не привлекая к себе ничьего внимания. Один из них был вице-премьер, «самый-самый», второй – чиновник администрации президента с труднопроизносимой должностью – впрочем, редко кому приходило в голову ее произносить, все и так знали, что этот чиновник один из главных. Третий – бизнесмен со сложной и неопределенной репутацией, то есть как раз из тех, кого Гарик Брюстер, вздыхая и отводя глаза от страха, называл в своей программе олигархами.

Все трое сошлись в одной точке – на лестничной площадке дома покойного Мухина, – объединенные некоей общей задачей, и чувствовали себя неловко в обществе друг друга.

Пауза затягивалась, и наконец чиновник не выдержал:

– Ты кого там высматриваешь, Александр Петрович?

Широченные борцовские плечи под безупречным английским пиджаком дрогнули и опять окаменели.

– Хороша, – оценил вице-премьер негромко. – Очень хороша. Безрассудна, конечно, зато умна.

– Селиверстова? – живо переспросил чиновник. – Крепкий орешек. Я с ней пару раз… беседовал.

– Я тоже беседовал, – поддержал вице-премьер, – еще в пору ее телевизионного детства.

– Ничего себе детство, – пробормотал чиновник, – зампред российского телевидения!.. А ты что скажешь, Александр Петрович?

На этот раз даже плечи не дрогнули.

– Ничего не скажу. Я ее первый раз вижу.

* * *

Инна догадалась посмотреть наверх, лишь когда сверло словно выскочило из щеки, оставив только горячий след. Она потрогала щеку и ухо с черной жемчужиной в россыпи бриллиантов, а потом подняла глаза.

Никого не было на лестничной площадке, но она почему-то твердо знала – за секунду до этого там стоял тот, кто рассматривал ее так упорно и пристально.

Жаль, что она раньше не догадалась посмотреть.

Губернаторский сын квартировал в хорошем доме, переделанном из старинного купеческого особняка. На улице Ленина осталось всего несколько таких домов – кто-то очень умный когда-то решил их не сносить, а отремонтировать, спасибо ему!.. Этажей было три, и на каждом – по две квартиры.

Инна знала дом – все в Белоярске его знали, потому что именно там чаще всего губернаторский сын «гудел». Так «гудел», что стены ходуном ходили. Номера квартиры она не знала и теперь решала, как ей быть.

Телефона Любови Ивановны, а уж тем более Кати, она не знает. Окна освещены у всех – еще не поздно, и все, кто пришел с работы, занимаются привычными вечерними делами, вот бы и ей к телевизору, да в тапках из самопального войлока!.. Конечно, узнать, в какой именно квартире живет Митя Мухин, легко – можно в любую дверь позвонить и спросить, но Инну останавливала нелепая секретность, с которой Катя сообщила ей о перемене места встречи.

Однако нелепая или нет – правила этой игры устанавливала не Инна, и поэтому она не станет их нарушать.

Холодная подъездная дверь проскрипела, открываясь, Инна поскользнулась на обледенелой ступеньке, взмахнула рукой. За ее спиной остался верный Осип, готовый в любую минуту прийти на помощь. Из-за всех сегодняшних мелких происшествий – вроде исчезнувшей горничной, темной машины, телефонного звонка ниоткуда и ни от кого, Катиного напряженного шепота у нее над плечом – сейчас Инна чувствовала себя неуютно. Вот про Осипа подумала и про то, что он может «прийти». Она ничего не боится, и помощь ей не потребуется. Она сама может помочь кому угодно.

Шесть квартир. Которая?..

Держа руку в перчатке над вытертыми перилами, она стала медленно подниматься по широкой купеческой лестнице. Стены тоже были «купеческими» – толстенными, не пропускающими ни звука. Лампочки в железных намордниках светили тускло, как будто через силу.

Инна бесшумно поднялась на последний этаж и остановилась, прислушиваясь. Ничего.

Низкое оконце с широким подоконником, за ним мертвенный свет фонаря, и метель будто кидает в окна пригоршни снега. Инна глянула вниз, и в круге неверного синего света увидела свою машину. Что там, за границами мутного голубого пятна, было не разобрать, но верный Осип по-прежнему на посту. Вот и хорошо.

Этажом ниже заскрипела дверь, Инна вдруг сильно струсила – так сильно, что ладонь взмокла под тонкой перчаткой. Она отпрыгнула от окна – клацнули каблуки – и замерла у самых перил. Желтый луч треугольником лег на выстуженный пол.

Снова что-то тихо заскрипело, в освещенном треугольнике появилась четкая тень. Инна старалась не дышать.

– Кто здесь?.. Голоса она не узнала.

Шаги, и луч света стал немного шире.

– Здесь кто-то есть?..

Инна перевела дыхание и ответила громко, так, что голос отразился от стен:

– Я… ищу квартиру Мухиных.

Тень шевельнулась, и в размытом свете появился силуэт.

– Инна, это вы?..

– Да.

– Спускайтесь.

Она проворно побежала вниз, каблуки звонко цокали.

– Тише!.. Вы… давно здесь?

– Нет. – Она оказалась на площадке, одна дверь была приоткрыта. – Я только поднялась по лестнице. Я не знаю… номера квартиры.

– Проходите.

Любовь Ивановна пропустила ее в квартиру, бесшумно прикрыла дверь, защелкнула все замки.

– Туда проходите.

Свет горел только в прихожей, а дальше было темно, словно здесь экономили электричество.

– Куда?..

– Прямо и направо.

Раздеться вдова не предложила. И вообще – все было странно, очень странно.

Потерпи, сказала себе Инна. Ты сейчас все узнаешь.

Прямо и направо оказалась кухня, неуютная, огромная, каменная. Наверное, когда-то здесь была людская или что-то в этом роде, потому что единственное окно было маленьким, почти слепым, и боковая стена образовала неудобный угол, выпирающий почти на середину, а за углом кухня как ни в чем не бывало продолжалась дальше.

– Ну вот. Здесь мы с вами можем… поговорить. Садитесь.

Инна даже не сразу поняла, куда она может сесть, а потом за выступом обнаружились стол и три стула. Инна выдвинула один.

Любовь Ивановна ходила за выступом, будто хлопотала по хозяйству, потому что звенела посуда и что-то грохало. Время от времени она появлялась у Инны перед глазами и снова пропадала.

– Вам чай? Или кофе?

Инне не хотелось ни того ни другого, ей хотелось побыстрее вырваться отсюда, как из каземата, добраться до Осипа и уехать домой, но она сказала: кофе.

Ладно. Дырка в желудке уже есть, одна чашка кофе, наверное, не слишком ее увеличит.

– Инночка, – из-за выступа проговорила Любовь Ивановна, – Толя… не стрелял в себя. Его убили.

Инна Селиверстова провела на «государевой службе» последние несколько лет. Ее зоркости и меткости мог бы позавидовать ястреб, высматривающий добычу. С самого начала она была убеждена, что Мухин «не стрелял в себя», что стрелял в него кто-то другой, но теперь, когда об этом сказала его вдова, следовало соблюдать предельную осторожность.

– Любовь Ивановна, – начала Инна, старательно подбирая слова. – Вам сейчас трудно, конечно. Но Анатолий Васильевич…

– Анатолий Васильевич не мог… застрелиться. Это просто невозможно. Я-то знаю.

Скорее всего, так оно и было. Скорее всего она действительно знала.

– Идет следствие, – еще осторожней произнесла Инна, – наверное, будет понятней, когда они разберутся.

– В чем они могут разобраться!.. – Любовь Ивановна поставила перед ней чашку. Чашка была коричневая, глиняная, с застарелыми потеками на боку. Сын Митя, ясное дело, аккуратностью не отличался.

Пола шубы сползла с колена, и Инна осторожно подобрала ее.

Любовь Ивановна вновь вынырнула из-за угла и быстро приткнулась на стул, как будто заставила себя сесть, перестать метаться. В руках у нее была салфетка, которую она скручивала в жгут.

– Пейте! – с досадой предложила вдова. – Что же вы!

– А… где ваш сын?..

– У Кати в гостинице. Она должна была увезти его с дачи. Господи, что теперь с нами будет!..

Она отпустила свой жгут и взялась за щеки.

– Ведь я просила его, я ему говорила, ради детей! Но он никогда меня не слушал, никогда! С самой молодости! Я говорила – брось, хватит! Ты всю жизнь на работе, смотри, что с сыном сделалось, а он… он…

Она не заплакала, сдержалась и опять взялась за свой жгут.

Инна сидела, затаившись. Злобный енисейский ветер бросался снегом, гремел железом на крыше, из незаклеенного окна сильно дуло в бок.

Зачем она меня позвала? У нее нет подруги? Не с кем поделиться? Но почему со мной?! И почему здесь?

Любовь Ивановна еще посидела молча, со старательным вниманием скручивая свой жгут. Концы все никак не давались, вырывались из пухлых пальцев. Инна смотрела в свою чашку, только время от времени искоса поглядывала на хозяйку.

– Я завтра улетаю, – вдруг объявила Любовь Ивановна, – я должна все отдать вам сегодня.

Инна опешила.

– Куда… улетаете?

– Куда – не спрашивают, – поправила вдова. – Примета плохая. Спрашивают – далеко ли.

– Вы… далеко?

– С Катей. В Петербург. Утренним рейсом. Что же вы не пьете? Остынет.

Инна быстро хлебнула. Кофе был слабый, невкусный.

– Я должна все отдать вам сейчас. Где же это… – Любовь Ивановна взялась за лоб. – Да, я забыла… Нет, я не могла забыть.

И она быстро вышла из кухни, пропала за темным поворотом коридора, словно не было ее.

Инна перевела дыхание, вытерла о юбку повлажневшую ладонь и огляделась. Все в этой кухне носило отпечаток запустения. Инна провела рукой по стенке серванта, посмотрела и поморщилась.

Нет, пожалуй, не запустения, решила она. Казалось, весь этот дом некоторое время пробыл под водой, и следы высохшего ила так и остались на мебели и стенах.

Батарея пустых бутылок у стены – длинногорлых, зеленых, с замысловатыми наклейками вперемешку с местной «паленой» водкой. Очевидно, незамысловатые денег хватало не всегда, хоть и губернаторский сын. Или терпения не было искать. На полках разномастные стаканы – пластмассовые, граненые и фужеры на ножках, остатки былой роскоши. Щербатая раковина, кран замотан темной тряпкой – течет, наверное. А кухонный гарнитур – итальянский, натурального дерева, добротно и любовно сработанный.

Горькое горе, наказание за грехи. И ведь не денешься никуда, не избавишься, не забудешь ни на минуту – твой крест. До самой смерти нести, ни на чьи плечи не переложить, не освободиться, не начать сначала, не переделать – этот сын никуда не годится, будем делать нового!

У Инны Селиверстовой не было детей – так уж получилось, и уже почти не осталось надежды, что появятся. Откуда они возьмутся, когда у бывшего любимого мужа «новая счастливая семейная жизнь» и именно в этой новой жизни у него и будут дети, дачи, собаки, отпуск на теплом море; у нее, Инны, теперь только одна забота – доказать всем, что ей все равно!

Я докажу вам, что мне все равно, пела Клавдия Ивановна Шульженко пятьдесят лет назад.

Инна привстала со стула и взглянула в окно. Ей хотелось увидеть Осипа и свою машину, потому что неуютно ей на этой кухне, потому что она чувствовала губернаторское наказание за грехи, как свое собственное, а она-то ни в чем не виновата! Окно выходило на другую сторону, за дом, и машины не было видно.

Что это Любовь Ивановна пропала!..

Инна посидела еще немного, открыла и закрыла крышку на телефоне, осторожно отпила глоток из глиняной чашки с потеками, поморщилась – гадко было и невкусно, – нашарила в кармане зажигалку, зачем-то переложила ее из одного кармана в другой и позвала осторожно:

– Любовь Ивановна!

Тишина в старинном сибирском купеческом доме с метровыми стенами была такая, что слышалось, как где-то далеко тикают часы.

– Любовь Ивановна! Где вы?..

Часы все тикали торопливо, как будто давились секундами. От напряжения, с которым Инна прислушивалась, казалось, что звук то появляется, то пропадает, словно кто-то ходит мимо этих самых невидимых часов, заглушает их собой.

Никто не мог там ходить! В квартире никого не было, только Любовь Ивановна, открывшая Инне дверь.

Или… был кто-то еще?..

Инна поднялась и осторожно, стараясь не цокать каблуками, подошла к двери.

– Любовь Ивановна?..

Темный коридор, подсвеченный кухонным светом, пропадал в темноте, будто черная дыра, поглощающая свет и пространство. Что там дальше – непонятно, то ли есть, то ли нет.

В спине и затылке что-то подобралось, казалось, отвердело и зацементировалось холодным цементом.

«Что-то не так, протикали далекие захлебывающиеся часы. – Что-то не так. Не так. Не так».

Нужно идти в коридор – внутрь черной дыры.

А как? Как?!.

Инна пошла – она никогда не была трусливой, и детство, проведенное в самом хулиганском, воровском и черт знает каком районе, многому ее научило.

За плечами было светло, и показалось, что нет на свете ничего более надежного и уютного, чем кухня с выступом посередине, словно затянутая высохшим речным илом, с пустыми бутылками вдоль стены и гуляющим сквозняком.

Она не знала, где зажигается свет, и вообще не знала этой квартиры – ее поворотов и закоулков, провалов и лабиринтов.

– Любовь Ивановна, где вы?..

Глаза привыкли, и оказалось, что внутри черной дыры тоже имеется свет – вопреки утверждениям школьного учебника астрономии, который с чрезвычайной самоуверенностью толковал, что там нет ничего.

Инну это всегда удивляло: кто-то разве был там, внутри, и своими глазами видел, что – ничего нет?..

Пасть коридора проглотила остатки жидкого кухонного свечения, и впереди обнаружилось еще одно – голубоватое, зимнее, ночное. Поминутно оглядываясь, будто чувствуя зацементированным от напряжения затылком горящие волчьи глаза, которые смотрят из вьюги, Инна дошла до того голубоватого и зимнего, и оказалось, что это свет с лестничной площадки.

Дверь на площадку была открыта.

Этого не может быть.

Вдова впустила ее, Инну, и заперла дверь. Инна отлично помнила, как замки щелкнули, закрываясь.

Снова открыла? Да еще щель оставила, из которой тянет настоящим холодом, как из преисподней! Зачем?..

Уходи, шепнул ей сжавшийся в комок инстинкт самосохранения. Уходи, пока открытая дверь так близко и ты еще можешь это сделать. Уходи, и это единственное, чем я могу тебе помочь.

Что-то не так. Не так. Не так.

Инна постояла перед дверью и двинулась назад, ближе к центру черной дыры. Хорошо бы прав оказался тот, кто написал в учебнике астрономии, что внутри ее нет ничего!..

Все было – нагромождение незнакомых вещей и поворотов, провалы дверей, странное колыхание тьмы, будто там шевелилось что-то бестелесное, но опасное – от неизвестности.

Ладони стали совсем мокрые, и она держала их растопыренными, почему-то не решаясь вытереть о шубу.

Уходи, скулил инстинкт, уходи. Если тебе очень надо, спустись вниз и вызови Осипа. Он придет, зажжет везде свет, затопает своими ножищами, и будет не так страшно.

Уходи.

– Любовь Ивановна?..

Коридор кончался большой двустворчатой дверью, за которой тьма стала пожиже, словно растеклась по углам из коридорной трубы.

Инна осторожно шагнула и зашарила правой рукой по стене в надежде найти выключатель. Невыносимо было шарить, чувствуя незащищенной спиной длину и темноту коридора, и она сделала шаг, так, чтобы сзади оказалась стена.

Ногти клацнули по пластмассе, что-то подалось, и свет ударил по глазам.

Нет никакой черной дыры – только квадратная огромная комната с голым полом, провалом окна и желтым столом на шатких деревянных ногах, как в публичной библиотеке. На столе лампа без абажура – нога, рожки и лампочка, – пыльные бутылки зеленого стекла и какие-то газеты. Штор на окне нет. Сервант зияет открытыми стеклами и стоит как-то странно, боком, будто грузчики внесли его, плюхнули кое-как, а он так и остался навсегда «на юру», «не по-людски».

Инна оглянулась в пустой коридор, в котором уже ничего не колыхалось таинственно, и осторожно двинулась вперед, к «библиотечному» столу. И тут она увидела.

Огромное зеленое кресло, отодвинутое от стола, не давало возможности увидеть это сразу.

На голом полу, за креслом, лежала губернаторская вдова Любовь Ивановна, которая должна была принести Инне что-то такое, что убедило бы ее в том, что муж «не стрелял в себя». Она лежала так, что было совершенно понятно – она умерла.

Иннин мозг знал – с первой же секунды, – что это не Любовь Ивановна, а лишь оставшаяся от нее оболочка, но вопреки этому знанию Инна подошла, присела, потянула за плечо, вглядываясь с жалобным ужасом, словно умоляя: только бы это не было правдой!

И еще, чуть поглубже: только бы не здесь и не со мной.

Я не хочу, чтобы все это было со мной!..

– Любовь Ивановна, зачем вы легли? – шепотом спросила Инна у трупа губернаторской вдовы и опять потянула за плечо, и труп тяжело, не по-живому, перевалился на спину.

Инна отпрыгнула назад, едва удержавшись на каблуках.

Сразу стало понятно – зачем. В виске у нее было аккуратное отверстие, словно та самая сконцентрированная черная дыра, внутри которой нет ничего, согласно учебнику астрономии. Вокруг виска все было синим и вроде сплющенным, и эта синева наползла уже и на лицо, в которое Инна все никак не могла посмотреть.

Спине стало холодно и мокро, закружилась голова, но Инна знала, что никаких дамских обмороков с ней не стрясется. Ей только нужно немного подышать.

Она дышала и часто глотала, потому что слюна не помещалась во рту, и в желудке, завязавшемся в узел, кажется, тоже не помещалась, а ушах все молотили давешние часы.

Значит, пока она сидела на кухне и думала о губернаторском сыне, кто-то здесь, в комнате, аккуратно, точно и почти бесшумно выстрелил в висок губернаторской вдове. Инна в кухне не слышала ничего, впрочем, и немудрено – стены и двери здесь «купеческие», толстенные, возведенные тогда, когда никто из архитектурных умников еще не мог подсчитать «гигиенический уровень шума». Она не слышала, как упало тело – или его тихо опустили на пол, за зеленое кресло? А потом ушли – даже входную дверь не потрудились закрыть.

Значит, пока они разговаривали, в этой комнате готовились к работе – прилаживали пистолет, выбирали позицию, прикидывали, как сейчас войдет убитая горем женщина, зажжет свет, повернется боком, и именно в этот момент ее будет удобнее всего застрелить. Прямо в висок, чтобы на части разнесло хрупкие кости и мозг, который эти кости пытаются защитить, но разве защитишься от пули в упор, в висок?!

Крови было не слишком много – небольшая черная лужица на желтом полу. Инна старалась на нее не смотреть.

Способность думать вернулась к ней мгновенно – только что были паника и тошнота, а со следующим ударом сердца она уже соображала, быстро и холодно.

Нужно уходить из этой квартиры. Немедленно. Сейчас же.

Нужно сделать так, чтобы никто не заподозрил, что она здесь была. Катя, губернаторская дочь, знает, но это просто – да, ее, Инну, приглашала Любовь Ивановна Мухина, но она, Инна, не поехала на встречу, решила, что Любовь Ивановна просто немного не в себе после смерти мужа.

Инна бросилась в кухню, вылила остывший кофе, а чашку затолкала в карман шубы.

Быстрее, быстрее!..

Какой-то пыльной, словно выпачканной мелом тряпкой она потерла бок серванта, там, где трогала его, и тряпку тоже затолкала в карман.

Что еще? Стол?.. Тоже протереть и немедленно уходить отсюда!..

Она остановила себя и свою панику – оказывается, все это время паника оставалась с ней, в ней, и это именно паника хватала и засовывала в карман чашки и тряпки.

Что-то Любовь Ивановна должна была отдать Инне. «Я все отдам вам сейчас», – сказала она и пошла в комнату за этим «всем» и получила пулю в висок.

Что?! Что это могло быть?!

Инна вернулась в комнату.

Голый пол, голые стены, «библиотечный» желтый стол, нелепо стоящий сервант. И труп за зеленым креслом.

Пятнадцать минут назад они разговаривали. Пятнадцать минут назад вдова беспокоилась об утреннем рейсе в Питер и знала, что Катя должна забрать брата с дачи. Пятнадцать минут назад она скручивала жгутом полотенце и толковала, что «Толя не стрелял в себя».

А в тебя?.. Кто стрелял в тебя?!

Нужно уходить. Немедленно, сейчас же.

Ничего не было в этой комнате такого, за что можно было бы убить. Бутылки? Стаканы? Газеты?!

Кроме газет, на столе еще были пластмассовая тарелка с какими-то засохшими следами и огрызок яблока в пыльной вазе. Газеты лежали стопкой, перегнутые и распотрошенные, и Инна в своем бреду мимолетно удивилась, что кто-то в этом доме читал газеты да еще что-то писал на них!

Написано было синей ручкой, прямо поверх дрянной типографской краски. Она глянула, долго не могла прочесть и едва удержалась на ногах, когда синие закорючки сложились в ее собственную фамилию – Селиверстова.

На газете было написано: «Селиверстовой».

Раздумывать было некогда и, схватив всю пачку, она побежала к двери, рукавом шубы выключила свет, проскочила коридор и вылетела на лестницу.

Холод, тьма, тишина, только ветер гремит по крыше.

Трясясь с головы до ног, Инна осмотрела замок, клацнула «собачкой», выпуская ее, и толкнула дверь. Замок негромко и отчетливо щелкнул, как будто выстрелили из пистолета с глушителем.

Господи, помоги мне!..

На цыпочках, чтобы не стучать каблуками, Инна скатилась по лестнице, посмотрела в дверную щель – никого не было перед домом, кроме ее машины в круге мертвенного света, – и кинулась вперед.

– Ты чего так бежишь, Инна Васильевна? Случилось что?

– Быстрей, – выговорила она, – уезжай быстрей, Осип Савельич!

Он знал ее много лет. Так знал, что на этот раз повиновался немедленно.

Машина, казалось, прыгнула вперед, за пределы размытого круга, понеслась в метели, и, только отъехав довольно далеко, Осип включил фары.

Инна тяжело и редко дышала.

Очень хотелось вымыть руки, липкие от пота и типографской газетной краски. Казалось, что, если вымыть руки прямо сейчас, все кончится, остановится, придет в норму.

«Придет в норму» – так говорил губернатор Мухин на совещаниях.

– Осип Савельич, поезжай куда-нибудь.

– Далеко?

– Не очень. Только чтоб не сразу домой. Нельзя спрашивать – куда, вспомнилось Инне.

Примета плохая. Надо спрашивать – далеко ли.

Примета действительно оказалась плохая. Просто на редкость плохая.

Газеты лезли ей в нос, и она все отпихивала их, а потом поняла, что держит их, плотно прижав к себе, как младенца. Она швырнула газеты на сиденье.

– Осип Савельич, мы с тобой сегодня вечером ни к какому губернаторскому сыну не ездили, – выговорила Инна, глядя в окно, – мы с тобой кататься ездили.

Он посмотрел на нее в зеркало заднего вида.

– Далеко ездили-то?

– До Березняков и обратно.

Березняками называлось село на самом берегу Енисея.

– Зачем ездили?

– Просто так, говорю же. Кататься. Тоску послепохоронную разогнать.

– Понятно.

И никакого вопроса. Ни одного, хотя Инна по его макушке видела, какое его грызет любопытство!

– Во сколько вернулись?

– Когда домой приедем, посмотрим на часы.

– А поехали, стало быть, в полдесятого? – Да.

– Понятно.

Ничего тебе не понятно, драгоценный ты мой Осип Савельич. Ничего тебе не понятно, но я не скажу тебе ни слова и ничего не стану объяснять.

Не скажу, пусть даже твое любопытство прогрызет тебе в черепе дырку.

Все лучше, чем та, что в виске у Любови Ивановны Мухиной.

Инна все смотрела в окно.

– Осип Савельич, пока меня не было, из подъезда никто не выходил?

Осип опять глянул на нее в зеркало.

– Нет. Никого не было.

– А машина? Не подъезжала, не уезжала?

– И машин никаких не было.

– Точно? Ты не спал?

– Я, Инна Васильевна, – выговорил Осип решительно, – по темноте в машине никогда не сплю. Я же не мальчонка тридцати трех лет, не первый год замужем! Я знаю, когда можно спать, а когда можно и по башке получить, если особенно заспишься-то!

– И никто не подъезжал и не уезжал?

– Не подъезжал и не уезжал.

Интересно, в старинных купеческих домах, что на улице Ленина, есть черный ход? И если есть, можно ли через него попасть на улицу? Или там все намертво заколочено еще со времен пролетарской революции, которая, как известно, поставила крест на всяких там черных ходах, галошах и прочей ерунде, относящейся к буржуазным пережиткам?

Если черного хода нет, значит, все время, что Инна ждала на кухне уже мертвую Любовь Ивановну, а потом на ощупь брела по коридору, а потом металась с мокрой от паники и страха спиной, тот человек оставался в доме. Может быть, он вышел на лестницу и поднялся на последний этаж, а может, затаился в темных глубинах квартиры, но он все время был рядом. Так близко, что Инна могла бы его увидеть – как того, что с такой настойчивостью рассматривал ее на мухинских поминках, если бы догадалась посмотреть вверх.

А если этот и есть тот?..

От этой мысли ее вдруг чуть не вырвало.

Нет. Думать она будет потом, когда немного успокоится и Осип привезет ее домой, в ее «охраняемую зону», за забор, где сегодня днем неизвестно зачем стояла темная машина!

Инна покосилась на газеты, разбросанные по сиденью.

Чего бы только она не дала, чтобы синие, как жилы, крючки шариковой ручки не складывались в ее фамилию – Селиверстова, но фамилия по-прежнему была там, на месте.

Завтра Любовь Ивановну найдут. Найдет дочь Катя, которая должна увезти мать в Питер утренним рейсом. Начнется следствие, да еще какое! Газеты заголосят – да еще как! У Гарика Брюстера сделается сердечный припадок, как пить дать!

Нужно сыграть так, чтобы никто ни о чем не догадался. Осип не проболтается никогда и ни за что. Катя… Катя вряд ли сможет что-то доказать, но зато вполне сможет втянуть Инну в долгие и неприятные разборки с прокуратурой и следственными органами.

Ах, как некстати, как это чертовски некстати!..

И, самое главное, она уже никогда и ничего не сможет изменить, потому что все уже случилось, и бессмысленно теперь хныкать и жаловаться неизвестно кому – почему случилось именно с ней!

Впрочем, подумала Инна с холодной насмешкой над собой, собравшейся страдать, покойному губернатору и его жене пришлось еще хуже.

Гораздо, гораздо хуже.

– Давай к дому, Осип Савельич.

– Да уж давно к дому едем. Не скажешь мне, что случилось-то, Инна Васильна?

– Нет.

– Ни слова, ни полслова?

– Нисколько не скажу. Ты только завтра… будь поаккуратней в разговорах.

– Я и так.

– Знаю.

Машина летела теперь вдоль забора, вот и будочка с охранником – проходная, а за ней – охраняемая территория.

Кажется, сегодня вечером Инна отдала бы все, что угодно, лишь бы территория была не просто охраняемая, а бронированная, как корпус подводной лодки.

– Проводить тебя, Инна Васильна?

Это было бы малодушием и уступкой собственной трусости, и она не могла этого допустить.

– Не надо меня провожать, Осип Савельич! Что я тебе, десятиклассница, что ли!..

– Мало ли.

– Ничего не «мало ли»! – строго сказала Инна. – На нашей территории никаких «мало ли» не бывает, сам знаешь!

Себя она успокаивала, а не его, и они оба отлично это понимали.

– Завтра приезжай к половине девятого. Мне к девяти в администрацию.

– Добро.

Она выбралась из машины, выволокла свои газеты, дошла до темного крылечка, зажгла свет. Подвесной фонарь качался на цепи, свет метался по крыльцу и дорожке. Осип все не уезжал, и Инна вдруг рассердилась.

Решительно распахнула дверь и махнула ему рукой – уезжай!

Он не уехал. Он вообще все делал так, как считал нужным, а ее не слушал.

Из холодного тамбура, который Осип называл почему-то сенями, она открыла вторую дверь – в теплое и чистое нутро «казенного дома», который в данный момент был ее жильем.

Вспыхнул свет.

Кошка Джина, позевывая, сидела в кресле – видно, спала, и Инна ее разбудила. Тоника не было видно. Должно быть, ушел с досады наверх и залез в ее гардеробную, на вещи. Досада оттого, что давеча не удалось поваляться на шубе.

– Привет, – сказала Инна кошке Джине. Та дернула ушами и отвернулась, не захотела здороваться, тоже, должно быть, из-за шубы.

Что-то академик Павлов намудрил с условными и безусловными рефлексами, подумала Инна вяло. Про академиковых котов ничего не было известно, а про своих она знала совершенно точно – они так же разумны, как и она сама.

Может быть, немного по-другому, но совершенно точно разумны, и их поведение к рефлексам не имеет ровным счетом никакого отношения.

А может, у этого самого академика никогда не было кота? Или собаки? Может, он только в теории был силен? Впрочем, какую-то бедолагу собаку он, кажется, приручил и приучил – желудочный сок у нее выцелялся по свистку, данному академиком, или что-то в этом роде.

Наверное, пес хотел ему услужить, только и всего. Наверное, хотел, чтобы академик был доволен. Мечтал, что он его летом на травку поведет в мячик играть и палку кидать, и за эту палку с мячиком, за летний луг, за прогулку с хозяином готов был что угодно демонстрировать, любые «условные рефлексы».

Чувствуя, что сейчас непременно зарыдает от жалости к собаке Павлова, Инна почесала Джину за ушами и погладила по голове, как какую-нибудь круглую сироту. Джина посмотрела настороженно – что это за нежности не к месту? Я сама выбираю время, когда хочу ласкаться, и тереться головой, и мурлыкать нежно, а ты, пожалуйста, знай свое место.

Инна отнесла газеты в кабинет и с наслаждением разулась – от каблуков ноги совсем свело. От каблуков и от страха. Неизвестно, от чего больше.

Теперь кофе, апельсин и ванну, очень полную и очень горячую ванну.

Кажется, когда-то она тоже мечтала о ванне, и потом забыла о ней, и плакала, и занималась любовью с чужим человеком – до звона в ушах.

Газеты разлетелись по столу в кабинете, и, каждый раз проходя мимо, Инна взглядывала на них.

Апельсина не было.

Ей так хотелось апельсина – именно апельсина, с его острым вкусом, новогодним запахом, толстой солнечной шкуркой, а теперь оказалось, что его нет, нечем себя утешить!

Она всегда мало заботилась о еде – только когда муж был рядом и требовал повышенного внимания, был капризен, непостоянен, противоречив – сегодня желал котлет, а завтра непременно гуляш, послезавтра курник, а потом еще что-то такое и эдакое. И она готовила, старалась, стелила салфетку, выкладывала серебряные приборы, минеральная вода лилась в чистые стаканы – шипящая и холодная, как в рекламе. «Вчерашнее» за ужин не могло сойти ни при каких обстоятельствах, только свежее, с огня, и она кидалась к этому самому огню, когда бы и откуда бы ни приезжала, а теперь у нее даже апельсина нет, чтобы заесть все сегодняшние страхи!

Джине тоже хотелось чего-то особенного – копченого омуля, к примеру, – потому что возле мисок с «Китекетом» она сидела, состроив равнодушно-печальную мину, ждала, когда Инна оценит ее глубокие внутренние страдания.

– Омуля нет, если ты на него намекаешь, – сказала Инна, – хочешь, молочка подогрею?

Руки у нее немного дрожали, и она строго приказала им перестать, но они не перестали.

Никогда до сегодняшнего дня она не видела человека с черной дырой в виске, и никогда не случалось так, что она разговаривала с ним за минуту до его смерти. Чужая смерть прошла так близко к ней, Инне, и даже оставила следы своего присутствия – открытую дверь, например, – и ей страшно было даже подумать, как она проведет сегодняшнюю ночь. Да еще апельсина нет!

Зато на дне бутылки болтался глоток «Божоле», и она вылила его в пузатый бокал, чтобы пить как в рекламе, красиво и со вкусом, вышла в гостиную и включила телевизор.

Джина на кухне мерно и звучно лакала молоко – смиловалась.

Новостей не было, зато была программа «Аншлаг».

Ведущая в ослепительном оранжевом костюме с кружевами на коленях и желудке интимным одесским контральто представила юмористов. Юмористы некоторое время уныло пошучивали, не забывая, однако, подобострастно покланиваться в сторону всесильной ведущей – кабы не она, матушка, как пить дать утонул бы «сухогруз сатиры и юмора», как удачно и свежо сострил один из вышеупомянутых юмористов.

Потом все вместе они почему-то взгромоздились на катер, потом нестройно запели, потом дяденьки в пиджаках повязали платки и нарумянили губы – представляли женщин.

Инна глотнула «Божоле».

Раскиданные газеты пестрели на столе в кабинете, ей было их видно.

Что это за газеты? Как они оказались в квартире Мити Мухина, пропойцы и «несчастнейшего из людей», как он сам называл себя, когда в алкогольном буйстве рыдал и бился лысеющей головой о паркет?

Инна могла дать на отсечение свою собственную голову, что он отродясь не читал никаких газет и уж точно не знал такой фамилии – Селиверстова.

У него даже была некая должность, которую добыл для него отец. Назывался Митя то ли вице-президент, то ли заместитель председателя совета директоров какого-то банка. Он никому там не мешал, наоборот, способствовал – всегда полезно иметь под рукой губернаторского сына. Конечно, после смерти Мухина Митеньке придется свой «пост» покинуть – сам по себе он никому не был нужен.

Наверное, именно сегодня впервые в жизни у него появился достойный повод напиться и почувствовать себя «несчастнейшим из людей», что он с успехом и проделал.

Но газеты?.. Или он натаскал их из своего «присутственного места»?

Вино почти кончилось, зато «Аншлаг» все никак не кончался. Инна переключилась на другой канал. Слушать было невозможно, смотреть – стыдно.

Если бы не сегодняшняя история, не поленилась бы, позвонила Олегу Добронравову, давнему приятелю, нынешнему председателю Российского телевидения, спросила бы, видел ли сам Олег Петрович, что именно показывает вверенный ему канал. Впрочем, может, и не стоит данный телевизионный шедевр ее усилий. Скучища смертная, конечно, а так… ничего особенного, безобидно по крайней мере. Черт с ними.

На первом канале наконец-то начались новости, и Инна навострила уши – первый сюжет был как раз о белоярских похоронах.

Вот и премьер с потупленной головой, и «самые-самые» вице, и Якушев – по правую руку от премьера, все правильно.

Вот и она сама – коричневый мех шубы, белые волосы, сосредоточенное, как будто озябшее лицо. Когда это ее зацепила камера?.. Она старательно уклонялась от немигающих круглых телевизионных глаз, все время помнила об этом, и вот – не уклонилась.

Господи, что будет, когда утром станет известно о смерти мухинской вдовы?! Страшно даже подумать – в день похорон мужа, в квартире алкоголика-сына, при загадочных, невыясненных и черт знает каких обстоятельствах!

Эти самые обстоятельства были в двух шагах от Инны, и, может быть, она сама осталась жива потому, что рассматривала кухню, словно долгое время пробывшую под водой, думала, хотела побыстрее уехать – ни разу ни с места не поднялась, ни голову не повернула.

Если бы повернула – все.

Вдруг она увидела это – вот она поворачивает голову, заслышав какой-то неясный звук, и встречается с глазами убийцы, и видит в них свою смерть, и смотрит, как он приближается, стремительно и неслышно, как неуловимым профессиональным и точным движением поднимает руку, чтобы выстрелить ей, Инне, в лицо.

Или в висок – в хрупкие, податливые, непрочные кости.

Замерзший глоток «Божоле» куском льда встал поперек горла. Стало нечем дышать – совсем.

Слезы полились сразу, очень горячие и очень соленые, попали в горло, растопили лед. Она судорожно вздохнула, как всхлипнула, – в горле все горело, и глубже, в легких, тоже горело.

Что произошло?! Как она могла оказаться почти что свидетельницей убийства?! Да не просто убийства, а – губернаторской вдовы?! Что за странности, тайны, заговоры?! Как она, Инна, оказалась втянутой во все это? И во что – во все?! Что это – все?!

Телевизор все показывал кладбищенскую толпу в темных длинных пальто, и мальчик-комментатор бормотал какую-то невнятицу – мол, был покойный Мухин борец, творец, отец и всякое такое прочее, и за это, мол, он и поплатился, и хотя нет прямых доказательств, но следствие все же надеется. Помянуты были прочие знаменитые покойники – Старовойтова, Холодов, Листьев.

Какая ужасная судьба – и после смерти оставаться знаменитым, «склоняемым», «употребляемым» в репортажах, каждый раз под новым соусом. Соус включал все необходимые ингредиенты – немного «страданий за правду», немного «борьбы за свободу слова», немного «бессилия власти» – и употреблялся в соответствии с требованиями текущего момента.

Комментатор все бормотал, и под его аккомпанемент Иннины слезы все лились и лились – она не обращала на них внимания, еще не хватает! Они прольются и перестанут, подумаешь!.. Она сильная и храбрая, а не какая-то там размазня.

Камера выхватила из толпы вице-премьера, «самого-самого». «Самый-самый» что-то быстро говорил на ухо соседу, плотному, темноволосому, очки – два стекла без оправы.

Инна вдруг напряглась так сильно, что пришлось поставить на стол бокал – что-то очень знакомое было в том, как этот, плотный и темноволосый, наклонял голову, как бы чуть вправо, как бы немножко насмешливо. Потом он снял очки и посмотрел прямо в камеру – очень темные глаза, стена, а не глаза, тяжелый подбородок, словно каменный рот.

Слезы пропали неизвестно куда.

Он. Ну, конечно.

– Появление в Белоярске Александра Ястребова, – говорил тем временем комментатор, – многим показалось неожиданным и слишком многозначительным. До последнего дня не было известно, что именно он совсем недавно перекупил контрольный пакет акций «Белоярского Угля», из-за которого в девяносто третьем году в городе разгорелась настоящая криминальная война. Тогда Владимиру Адмиралову удалось разрешить все противоречия, и долгое время предприятие оставалось одним из самых доходных и стабильных в крае. По оценкам политологов, приход в край Ястребова может означать только одно – экономические интересы олигархов постепенно перерастают в политические амбиции. Это стало особенно заметно в связи с гибелью губернатора Мухина. По закону о выборах…

Александр Ястребов в телевизоре повел лобастой башкой, отвернулся от камеры.

Комментатор все бормотал, но и без его бормотаний Инне все стало ясно.

Вот он – будущий король, который «да здравствует!», который заменит того, что недавно умер. Потому и вице-премьер рядом с ним, да не просто какой-нибудь, а «самый-самый», чтобы всем сразу было видно, за кем та самая вожделенная, желанная «поддержка Кремля», практически пропуск в рай.

Все решено. Ни Якушев, ни Хруст скорее всего изменить ничего не смогут, как бы им этого ни хотелось – не видать им губернаторского трона. Пока они совещались – каждый со своими, – да собирались с силами, да заседали, да решали, все уже сделалось. Они еще только лестницы налаживать собрались, чтобы на трон забраться, кто быстрее и сноровистей, а над троном-то уже откуда ни возьмись появился вертолет, так сказать. С вертолета на трон попасть куда как проще, чем по лестнице карабкаться!

Инна потерла загоревшееся лицо и вытащила из ушей серьги, которые вдруг стали ей мешать. Бриллианты хищно полыхнули под электрическим светом.

Конечно, есть еще некое действо под названием «демократические выборы». В том смысле, что неизвестно, кого «выберет народ», за кого он проголосует, кому «окажет доверие».

На этот счет и существуют технологии, называемые политическими, суть которых сводится к тому, что возвести на трон можно кого угодно, если возводить по правилам и если для этого есть необходимое количество денег.

Это не хорошо и не плохо. Это – закон.

Инна все терла лицо.

Странно, что она не знала раньше. Странно, что в прессу не просочилось никаких слухов. Странно, что она вообще никак не соотнесла этого Ястребова, известного всем, и того, который спал в ее кровати, свесив до ковра загорелую волосатую руку.

Странно, что и об этом Ястребове она почти ничего не знала – не встречала в администрации президента и на каких-нибудь судьбоносных мероприятиях, и в край он никогда не приезжал, его деловые интересы простирались значительно севернее и западнее Белоярска.

Значит… значит, скорее всего теперь ей придется искать другую работу.

Осип Савельич умрет от смеха.

Телефон зазвонил так неожиданно громко, что Инна подскочила на диване, чуть не своротив со столика пузатый бокал. Кажется, нервы истончились до ниточек за сегодняшний вечер.

– Слушаю.

– Хотел сказать, Инна Васильевна, что ты очки темные в машине оставила.

Осип, собственной персоной.

– Какие темные очки?

– Свои. Завтра станешь искать, а они в машине.

– Осип Савельич, – сказала Инна с умеренной досадой, – я темные очки стану искать в мае месяце. До этого они мне точно не понадобятся. Ты зачем звонишь?

Осип завздыхал.

– Да… ни зачем. Так просто. Все там у тебя… в порядке-то?

– Все, Осип Савельич.

– Ну и хорошо. По телевизору тебя показали, видала?

– Видала.

– Ну и хорошо.

Опять молчание и вздохи. Инна тихонько хмыкнула – так, чтобы он не услышал.

– Тогда спокойной ночи, Инна Васильевна. До завтра.

– До завтра, Осип Савельич.

Вот какой заботливый у нее водитель, черт бы его побрал! А если она на романтическое свидание отправится, он тоже караулить станет, проверять, высказывать свое мнение, а потом допрашивать о впечатлениях?!

Она не ходила на романтические свидания с тех пор, как вышла замуж.

С тех пор, как развелась, у нее случилось одно свидание, но это еще большой вопрос, можно ли его назвать романтическим.

Теперь из-за этого свидания она не оберется проблем – как будто у нее их мало!

Каким-то образом она оказалась причастна к смерти губернатора и его жены – и сама не знала, каким именно.

Каким-то образом она должна немедленно во всем разобраться – хотелось бы знать, каким именно.

Каким-то образом нужно суметь ни разу не попасться на глаза Ястребову, иначе она потеряет работу гораздо раньше, чем он окажется на престоле, – или она ничего не понимает в людях! Таким, как Ястребов, не нужен никакой «компромат» в непосредственной близости от себя. Он проглотит ее и даже не заметит, что проглотил.

Отряд не заметил потери бойца.

Инна решительно встала с дивана и отнесла в раковину бокал – она терпеть не могла беспорядка. Поднялась на второй этаж и с наслаждением вылезла из черного траурного костюма – давно б ей догадаться его снять!

Тоник спал на ее постели, да не просто на постели, а на самой подушке, раскопав покрывало так, чтобы лежать именно на чистеньком, пахнущем утюгом и свежестью белье.

– Выгоню из дома на мороз, – пообещала Инна, запихивая костюм в плотный ряд одежды. Для этого пришлось произвести серьезные буровые работы и отвал породы. Зачем ей столько шмотья?

«Как бы не так, – ответил Тоник и поглубже зарылся в подушку. – Выгонишь ты меня, как же»!

Инна натянула джинсы и белый свитер бывшего мужа – когда-то он его здесь оставил, и она любила его надевать, словно чувствовала себя в нем защищенной. И еще носки, связанные свекровью.

Когда они развелись, свекровь убивалась больше всех. Рыдала, умоляла еще разок подумать, не горячиться, не торопиться, вернуться – ничего не помогло, конечно.

«Ну ладно, – громко высморкавшись, сказала тогда свекровь, – ладно. Невестка у меня все равно одна. Никаких других невесток не желаю, ты их даже со мной не знакомь, сыночек. Сам как себе хочешь, а мне немного осталось, я с этой доживать стану».

Вот связала ей носки. По пятницам все порывалась приехать убираться, но у Инны была Аня, которая и без свекрови отлично справлялась, и не только по пятницам. Зато свекровь варила борщ – так никто не умел, как она, – и привозила его в наивной белой кастрюльке, замотанной в четыре полотенца, чтобы непременно довезти горячим, как будто нельзя разогреть. И варенье привозила, и творог «с рынка», чтобы «подкормить» невестку, которая «ужас какая худая и желтая!».

Жалко, что нет апельсина.

Инна спустилась вниз, неслышно ступая в толстых носках, и села к столу в кабинете.

Перед ней лежала кипа газет. На самой верхней была та самая надпись синей шариковой ручкой – «Селиверстовой».

Пожалуй, это Мухин писал, решила она, посмотрев газету так и эдак.

Она не слишком хорошо знала губернаторский почерк, но этот был похож. Значит, Мухин хотел, чтобы эту газету передали ей.

Зачем, черт побери?!

Она посмотрела на дату – три месяца, как газетка вышла, всего ничего.

Все тот же белоярский «Московский комсомолец», про который она никак не могла взять в толк, почему он «Московский», если белоярский. Июльский номер, уже пожелтел даже.

Впрочем, подумала Инна, усмехнувшись, он был желтым с самой первой секунды жизни, только-только выбравшись из печатного станка – по законам жанра.

Она развернула газету и быстро просмотрела – ничего особенного. Летние газеты вообще отличаются сонным однообразием и годны большей частью только для того, чтобы бить ими мух.

Из новостей – певец-амфибия Витас собирается в Омск на гастроли. Из сумасшедшего дома сбежал опасный пациент, следует быть начеку. Секс улучшает голос – новое великое открытие медицины. Знаменитый колдун дает советы, как избежать воздействия «темных полей». Пенсионер побил пенсионерку, а из музея народного творчества похитили чучело медведя.

Еще есть одна главная политическая суперновость. Президент пошел в отпуск.

Инна просмотрела газету еще раз.

Ну да. Больше ничего.

Она сложила газету и задумчиво посмотрела на синие закорючки, связанные в ее фамилию.

Что Мухин имел в виду? Зачем ей эта газета? И когда он написал «Селиверстовой»? Тогда, три месяца назад? Или только недавно?!

Синие чернила показались ей вполне свежими, а газета на самом деле была желтой, завалявшейся. Значит, писал недавно. Хотел, чтобы она три месяца спустя узнала о прибытии в Омск певца Витаса? Или о похищенном чучеле?

Вряд ли. Вряд ли…

Она отложила «Комсомолец» и стала смотреть дальше. Оказалось, что первая газета была самой ранней, все остальные более поздние и никак друг с другом не связанные. Попались еще несколько «Комсомольцев» – белоярско-московских, «Версты», «Афиша», «Вечерний клуб» и местная газетка «Домино», состоявшая из криминальной хроники, кроссвордов и программы.

Метель шаталась над Енисеем и по поселку, терлась о стены, как медведица.

Инна думала.

Зачем ей газеты? Как они могут быть связаны с гибелью губернатора и потом – его жены? И связаны ли вообще? Может быть, он хотел сделать ей внушение о том, что средства массовой информации края работают недобросовестно? Время от времени он любил сделать пару-тройку таких заявлений, все никак не мог привыкнуть к свободе слова, все гремел по привычке: «Свобода – не значит вседозволенность!»

Однако Любовь Ивановна сказала, что сейчас принесет ей это, и пошла за этим, и была убита – в то время как Инна спокойно сидела на кухне, рассматривала свои ногти и мечтала побыстрее уехать.

Не из-за этого ли ее убили? И где теперь это? Убийца унес с собой?

Или все-таки это и есть кипа старых, пожелтевших газет?!

В любом случае эти газеты очень важны, раз Любовь Ивановна притащила их с собой в Митину квартиру. Может, было что-то еще, более важное, но газеты тоже имеют значение.

Инна задвинула стул в самый угол и принялась раскладывать на ковре шелестящие тонкие листы. Самые старые – поближе к двери. Самые свежие – поближе к столу.

Получилось газетное поле – без конца и без края.

И что теперь с ним делать?

Ступая прямо по бумаге, она пробралась к двери и опустилась на четвереньки. И стала смотреть заголовки. Один за другим.

Пришла Джина, села на пороге и вопросительно повела плечиком. Инна мрачно посмотрела на нее, заправила за ухо выбившуюся белую прядь и продолжала свое занятие, сделав вид, что никакого Джининого вопроса она не слышала.

«Ну, – повторила Джина, – что это значит?»

Ступила на шуршащее полотно, брезгливо присела, поглядела вокруг и немедленно стала мыться – а что еще остается делать?!

Ох намудрил там что-то академик Павлов с рефлексами, ох намудрил!..

Заголовки казались бессмысленными и уж никак не зловещими: «Нам работать нынче лень, президент уходить в тень», и фотография – пляж, «грибок», в тени «грибка» шезлонг, на шезлонге некто. Подзаголовок: «Президент объявил о том, что летний отпуск проведет в Сочи».

Далее Витас, далее полоумный маньяк, который просто вышел в ворота сумасшедшего дома, и хватились его через неделю, далее супружеская потасовка, магия и все такое.

Она перевернула полотнище. С обратной стороны был секс, тот самый, что улучшал голос. Веселенький доктор советовал всем певцам и певицам записывать свои хиты непосредственно после секса, дабы несказанно улучшить их звучание.

Сентябрьская «Афиша» осведомляла читателей, что Лада Дэнс купила себе пиджак за пятнадцать тысяч долларов, да и то с большим трудом – никак не могла найти подходящий, хоть бы и за пятнадцать тысяч. Мэр какого-то южного города приглашал всех желающих отдыхать.

«Мы уже почти ликвидировали все последствия недавних стихийных бедствий, – бодро уверял мэр. – Электроснабжение зон отдыха восстановлено еще не полностью, но во все санатории и дома отдыха завезены движки, которые вырабатывают ток для жизнеобеспечения объектов. Штормовое предупреждение на прошлой неделе объявлялось только три раза. Отрадно и то, что недавний селевой поток смыл наконец в море лакокрасочный завод и в данный момент его продукция не отравляет побережье!»

Елена Малышева сдержанно советовала подготовить детей к первому сентября – не только в смысле портфеля и пенала, но и в морально-психологическом.

Инна прочитала про детей до конца.

Дальше что?

Джина вдруг перестала мыться, навострила уши и посмотрела на Инну. Зрачки у нее были странные – как будто поперек глаз.

– Ты что? – спросила Инна. Почему-то ей вдруг стало страшно.

И тут ударил по нервам дверной звонок.

Ладони стали влажными и словно чужими. Сердце сместилось куда-то вверх и затрепыхалось так, что воздух завибрировал в горле.

Джина настороженно смотрела на дверь.

Быстро и бесшумно ступая по газетам в носках, связанных бывшей свекровью, Инна пошла к двери.

Осип?.. Он не стал бы звонить в дверь, прежде позвонил бы по телефону.

Подруга Арина три дня назад улетела в Москву и должна вернуться только через неделю. Местные белоярские знакомые тоже не приходили к ней просто так – «охраняемая зона» к этому не располагала.

Тогда кто?..

Тут же навалилось все – и горничная Наташа, и темная машина, и шепот губернаторской дочери, и черная дыра в виске вдовы, и ее собственный побег из «мертвого дома», опрометью, по-заячьи.

Инна подошла к двери и прислушалась. Ничего. Только метель трется о стены.

Звонок снова зазвонил, и холод продрал ее от макушки до пяток в шерстяных свекровиных носках.

И тогда решительно – все-таки она почти никогда и ничего не боялась или заставляла себя не бояться – она открыла внутреннюю дверь, вышла в «сени» и распахнула дверь наружную.

– Инна Васильевна?..

Она отступила, чуть не поскользнувшись на холодном полу.

И голос, и человек показались ей совсем незнакомыми.

– Да.

– Разрешите… мне войти? И тут она узнала.

Ястребов Александр Петрович, только что виденный в новостях.

– Входите, Александр Петрович.

Она пропустила его в дом, мельком глянула на улицу, в метель, и закрыла дверь.

В ушах тоненько звенело. От метели, наверное.

– Прошу прощения, что так поздно.

– Ничего.

Он стащил с плеч куртку, и пристроил ее на вешалку, и посмотрел вопросительно.

Инна стиснула кулак и тут же заставила себя его разжать – что еще за дамское волнение!..

– Мне нужно с вами поговорить, – объявил Ястребов. Вид у него был сердитый.

– Именно сегодня?

Она не была готова к разговору и, что хуже всего, не могла понять, о чем именно он хочет с ней говорить. До сегодняшней программы «Время» он был фантомом, тенью, приключением, случившимся с ней в самый плохой день ее жизни.

Она и не вспоминала о нем, потому что навалились тревожные и страшные дела, которые заняли все ее мысли и чувства.

Нет, вспоминала, конечно, вдруг подумала она, увидев, как он сел на диван и зачем-то подтянул рукава темного свитера – открылись смуглые волосатые руки.

– Хотите чаю? – нервно спросила она и возненавидела себя за эту нервность – как институтка.

– Нет, спасибо.

Как нет?! Когда приходят после десяти в дом к незнакомой – если не считать проведенной вместе ночи! – даме, отказываться от чая никак нельзя. Что тогда делать, если не чай пить?!

– Может быть, кофе?

Ястребов посмотрел на нее – глаза были очень черными.

– Ну, давайте кофе.

Не «ну, давайте», а «спасибо вам большое», вот как надо сказать! Но поправлять его Инна не стала – еще что!

– А… курить у вас можно?

Она не любила, когда у нее в доме курили, потом плохо спала, мучилась головой, но не разрешить ему почему-то не смогла.

Нет, не почему-то, а потому, что вновь почувствовала собственную институтскую робость перед ним, опять поправила она себя.

Он встал и пошел куда-то, мимо нее. Она изумленно проводила его глазами. Он вытащил из кармана куртки сигареты. Куртка немедленно свалилась с вешалки, и он с досадой сунул ее в кресло, пристраивать обратно не стал.

Что делать дальше, она решительно не знала.

Ах да. Кофе варить.

Не говоря ни слова, она ушла на кухню, зажгла газ и поставила в центр синего пламени крохотную армянскую турку. Кофе в ней получалось ровно два глотка.

Ее все тянуло посмотреть, что там, в глубине ее дома, делает Александр Петрович Ястребов, и она останавливала себя – очень строго.

Зачем он пришел?!

Что вообще происходит в последнее время вокруг нее – мистика какая-то!

– Инна, давайте… проясним ситуацию.

Газ полыхнул и погас – она хотела всего лишь уменьшить пламя и промахнулась. Ястребов посмотрел на турку, выдвинул стул и сел, как пришлось, прямо в центре кухни, очень неудобно.

Инна щелкнула кнопочкой, зажгла газ. По стенкам турки изнутри поползли шустрые пузырьки.

– О… какой ситуации вы говорите, Александр Петрович?

Господи, как же она его называла, когда занималась с ним той самой преступной любовью?

Саша?! Шурик?! Господин Ястребов?!

Вдруг ей стало так смешно, что она с утроенным вниманием уставилась в турку – как там шустрые пузырьки?

– Я хотел бы, чтобы наша с вами встреча осталась… не доведенной до средств массовой информации, потому что мне предстоит… большая работа в крае.

Ого!..

Позабыв про пузырьки, она повернулась к нему и спросила вызывающе:

– То есть вы опасаетесь, что я возьмусь вас шантажировать и наш с вами одноразовый секс станет достоянием гласности?

Вот так. Еще в восьмом классе на школьной столярной практике она научилась забивать гвозди одним ударом: раз – и по самую шляпку.

«По самое не балуйся», как стали теперь говорить.

Ястребов Александр Петрович при упоминании одноразового секса так напрягся, что даже шея покраснела.

– Я не имел в виду… первую встречу. Я имел в виду… сегодняшнюю.

Она язвительно молчала, смотрела ему в лоб. Лоб тоже медленно покраснел.

– Инна, не мне вам объяснять, что обстановка в крае… серьезная.

– Вы хотите обсудить со мной обстановку в крае?

– И ее тоже.

– А политическую ситуацию в стране в целом? Он помолчал.

На что он надеялся, когда, отвязавшись от охраны и разного рода деятелей, которые лезли к нему со всех сторон, отправился к ней? Кажется, у него была какая-то конкретная и ясная цель, он даже несколько раз подряд сформулировал эту цель про себя – чтобы не забыть и не упустить ненароком.

Что это была за цель, вспомнить бы?..

Он плюхнулся в разговор, как жаба в пруд – неловко, нелепо, с чавкающим звуком, – все из-за того, что не готов был ее увидеть. Шел к ней, а увидеть не ожидал и… растерялся.

Особенно оттого, что она была в джинсах и свитере – совсем другая. И еще оттого – он прищурился, – что белые волосы на длинной шее сужались так по-девичьи нежно.

И еще оттого, что она оказалась первой женщиной за много лет, о которой он помнил все – как она спит, как ест, как говорит по телефону, какие у нее локти, уши, веки, зрачки, ступни.

И то, что он помнит, – это очень личное, почти интимное, гораздо более интимное, чем непосредственно «одноразовый секс».

Нашла выражение, черт бы ее побрал!..

– Инна, я просто хотел избавить нас обоих… от возможных неловких положений. Ну, вы же все понимаете. Я принял решение… баллотироваться в губернаторы, и нам, очевидно, придется часто встречаться.

– Совсем необязательно нам часто встречаться, – сказала она и опять уставилась в турку. Он был рад, что голубые, прозрачные, страшные глаза его отпустили. – И вы… не беспокойтесь, Александр Петрович. Я вовсе не собиралась сдавать в прессу нашу с вами… love story.

Он вышел из себя – совершенно неожиданно. – Да я вовсе не считаю, что вы хотите сдать в прессу…

– Вам с молоком или с сахаром?

– Что?!

– Кофе с молоком или с сахаром?

Он опять помолчал – ему надо было собраться с силами. Странно она на него действовала, эта женщина.

– Мне кофе с сигаретой, – буркнул он.

– Вам покрошить? – живо поинтересовалась она.

– Что?..

– Сигарету.

– Черт возьми, – медленно произнес он.

– Вот именно, – согласилась она.

Налила ему кофе в наперсточную чашку, пододвинула пепельницу и вернула турку на огонь.

Он покосился на чашку.

Аристократка, должно быть. Вон какие чашки, кольца, руки.

Стоп, приказал он себе. Вот про руки думать никак нельзя.

– Инна Васильна, вы… напрасно все время пытаетесь выставить меня дураком, – объявил он неожиданно.

– Я?! – поразилась Инна Васильна. – Вас?! Дураком?!

Тут он засмеялся, не выдержал. И она улыбнулась. Сверкнули зубы, и глаза чуть-чуть оттаяли.

Почему он решил, что сможет «чисто по-дружески» с ней объясниться, расставить все по местам, чтобы при случае не вляпаться в неудобное положение?

Или вовсе не объясняться он хотел, а просто ее… увидеть?

После того как на кладбище она прошла в полуметре от него – очень грустная, словно тот, кого хоронили, и впрямь был ей близким человеком, – Ястребов только и делал, что думал о ней, хоть это было неправильно. У него было о чем подумать и без нее, а мысли все время сворачивали… к ней.

Вот он и приперся – следом за мыслями.

И никак не мог поверить – неужели именно с ней он провел ночь?! Как это вышло тогда, если сейчас он до смерти ее боится?! Так боится, что думать связно не может и позабыл, зачем пришел?!

Тогда он точно ее не боялся.

Он хотел ее, жалел и пытался утешить.

Утешение, надо сказать, было своеобразное.

– Я хотел вам сказать… чтобы вы не удивлялись, когда увидите меня в Белоярске.

– Я уже удивилась, когда увидела вас по телевизору. А как вы сумели перекупить «БелУголь» так, что про это никто не знал?

– Никто? – переспросил он. Зыбкое болото, по которому он бродил, неожиданно превратилось в привычную и знакомую твердую землю, на которой он всегда стоял обеими ногами.

– Я имею в виду прессу.

– Пресса получает столько, сколько должна получить, не больше и не меньше. Не мне вам объяснять.

– Да, – согласилась она, – но все-таки странно, что вас никто не сдал.

– Меня просто так сдать трудно, – признался он. – Я… страхуюсь хорошо. А вы у Якушева в команде останетесь?

Инна замерла. Вопрос был опасен и странен.

– Я пока по-прежнему начальник управления информации, – сказала она. – Сергей Ильич до выборов будет исполнять обязанности губернатора, и администрация будет работать…

– Да я не об администрации спрашиваю, – перебил ее Ястребов, – я спрашиваю у вас. Вы станете работать на Якушева?

Отвечать нельзя.

Она не знает, что именно завтра ей предложит бывший первый зам, а нынешний и.о. губернатора. Она не знает истинных намерений человека, который сидит сейчас посреди ее кухни. Она не знает расстановки сил – кроме того что сегодня рядом с ним все время был «самый-самый» вице-премьер, а это дорогого стоит.

Зато она знает, что убита губернаторская вдова. Почти у нее на глазах.

С таким «знанием» она не то что не может принимать никаких предложений, но даже не может поручиться за собственную жизнь.

– А… почему вас интересует моя работа? – спросила она осторожно, и он заметил ее осторожность.

– Если вы станете играть в команде Якушева, значит – против меня. А все знают, что вы опасный противник.

– Я противник совсем не вашего уровня, – ответила Инна и улыбнулась застенчивой улыбкой студентки, выпрашивающей четверку вместо трояка. – Что вы, Александр Петрович!

И тут он спросил – совершенно неожиданно для себя:

– То есть на меня вы работать не хотите?

Инна взглянула на него с изумлением:

– Это предложение?

Он и сам понятия не имел, предложение это или так, «небольшая проверка», как любил говорить старик Мюллер.

– Да. Предложение.

Она подумала немного.

– Я не знаю, что ответить. Вряд ли мы с вами сможем работать в одной команде.

Итак, проверка показала, что… А что, собственно, она показала?!

– Из-за того, что мы с вами… в Москве… да?

Из-за того, что я тебя совсем не понимаю, чуть было не ответила Инна. Из-за того, что я тебя боюсь, хотя у меня есть чудное правило, согласно которому я никогда никого и ничего не боюсь. Из-за того, что я помню тебя совсем другим и это не дает мне покоя. Из-за того, что я занималась с тобой любовью так, как не занималась уже много лет. Из-за того, что мне изменяет мое всегдашнее чувство опасности.

Из-за того, что я хочу все повторить.

Повторить и понять, в чем дело – в тебе или во мне самой. А может, в бывшем муже, который так старался убедить меня в том, что я ни на что не гожусь, и я уже почти поверила в это, и, когда появился ты, все оказалось… совсем по-другому! Щекам стало жарко.

– Александр Петрович, у нас с вами какой-то странный разговор.

Александр Петрович и сам был не рад, что затеял такой странный разговор.

– Я не хотел бы, чтобы вы играли против меня, – пробормотал он, – а по-другому… не получается.

– Не получается, – согласилась Инна. Они помолчали.

Из крана капала в чашку вода – кап, кап… Ветер с Енисея налетал на стены, как будто хотел унести дом к Северному полюсу.

Наверное, очень одинокое и печальное место – этот самый Северный полюс.

– Ну ладно, – сказал он, злясь на себя все сильнее. – Спасибо за кофе.

– Пожалуйста.

– И помоги вам бог. Воевать против меня трудно.

– Александр Петрович, я не собираюсь против вас воевать.

– Да какое имеет значение, собираетесь или нет! Все равно придется. Или мы по одну сторону линии фронта, или по разные. Никаких других вариантов нет.

Она сама прекрасно знала, что нет, но с фронтом дело обстояло не слишком понятно.

За сегодняшний день столько всего случилось – словно бы открылся еще один фронт, ее личный, но как на нем воевать, она не знала. И еще не знала – с кем.

– С вашего разрешения я пойду.

Она кивнула и следом за ним вышла в холл, где кошка Джина уже пристроилась спать на его куртке. Тоника по-прежнему не было видно.

Ястребов посмотрел на Джину – она, ясное дело, крепко и безмятежно спала, – а потом перевел взгляд на Инну.

Инна пожала плечами. Кошки были частью ее жизни, а Ястребов Александр Петрович не был.

– Брысь, – не слишком уверенно велел Ястребов Джине. – Уходи.

Джина вздохнула легко, как истинная леди, и повалилась на бок, томно раскидав лапы.

Ну? Теперь-то ты понимаешь, с кем имеешь дело? Ястребов потянул куртку. Джина не шевельнулась.

– Что я должен делать?

– Вы должны действовать решительно, – посоветовала Инна, подхватила Джину и переложила. – Хватайте.

Ястребов проворно схватил куртку и надел. Джина спрыгнула с кресла. Вид у нее был недовольно-брезгливый.

– А там у вас что? – кивок в сторону кабинета. – Ремонт?

Инна оглянулась, увидела газетное поле от стены до стены и вдруг так струхнула, что опять повлажнели руки.

– Ничего, – пробормотала она, кинулась и закрыла раздвижные двери, – мне надо было бумаги посмотреть.

– На полу?!

– Мне так удобней, – холодно сказала она, – когда бумаг много.

– Вы разгадываете кроссворды?

– Ну конечно, – согласилась Инна, – что мне еще делать!

Он спрашивал просто так, оттягивая момент расставания.

Почему-то он был совершенно уверен, что больше с ней не увидится. То есть увидится, конечно, – во время телевизионных дебатов, куда она приедет с Якушевым, торжественного открытия моста, закладки городского парка или чего-то в этом роде. Он со своей свитой, она с чужой. Вернее, в чужой. И легче заставить все сибирские реки впадать в Лимпопо, Тигр или Евфрат, чем объединить их, принадлежавших к разным группировкам, – так уж устроено то, что называется политическими играми.

Впрочем, наверное, было бы еще хуже, если бы она согласилась на него работать. Он плохо себе представлял, как сможет вынести ее присутствие рядом с собой.

– Кстати, – вдруг спросил он, – вы не знаете, что случилось с Мухиным?

Она посмотрела ему в лицо ледяными голубыми глазами.

– Он застрелился ночью в своем кабинете.

– Нет, – мягко сказал он, – вы не знаете, кто его убил? Никаких слухов до вас не доходило?

– Почему именно до меня?

– Потому что именно вы знаете всех журналистов.

– При чем тут журналисты?

– При том, что журналисты всегда знают все.

– Может быть, журналисты и в курсе дела, а я ничего такого не знаю, Александр Петрович.

– Очень жаль, Инна Васильевна.

– Мне тоже очень жаль.

Вот тут, на том, что ей «очень жаль», он взял ее за локти, притянул к себе и поцеловал – не зря же он выдержал всю эту бессмыслицу, черт побери!

Ледяная корка словно лопнула, осыпалась колкими брызгами, и там, куда они попали, кожа зажглась и сильно натянулась. Удивительные глаза оказались совсем рядом, и вовсе не было в них снежной енисейской равнины, а только жаркое июльское небо.

Она обняла его так, что лопатками он почувствовал ее кулачки, сжавшие свитер, и выяснилось: то, что представлялось и вспоминалось ему, – чепуха, неправда по сравнению с ней, настоящей.

У него вдруг сильно закружилась голова, и он шагнул назад и привалился к стене, чтобы не упасть.

Он все время думал, что не должен ее отпускать. Как только отпустит, то придет в себя и все кончится. Останутся неловкость, стыд, и только один выход – вон в ту дверь, а оттуда в енисейскую метель, начавшуюся в этом году так неожиданно рано.

Да. Неожиданно. И, кажется, слишком рано.

Кулаки разжались, и она сунула ладони ему под свитер.

– Ты должен меня отпустить, – прошептала она ему в ухо, чувствуя, как он пахнет – одеколоном и сигаретами. Оказывается, она забыла его запах, а теперь вдруг узнала, как волчица.

Он кивнул, прислушиваясь только к ее рукам, которые трогали его спину, и позвоночник словно вздыбился.

– Слышишь?

– Что?..

– Отпусти меня.

– Конечно.

И опять поцеловал. Голова все кружилась, и хотелось закрыть глаза, и он закрыл их.

Она была намного меньше его, и это он тоже позабыл, и теперь ему казалось, что все было вечность назад, а длилось – миг.

Куртка упала на кошку Джину. Джина выбралась из-под нее, унизительно пятясь, рассерженная, хвост трубой.

Никто не обратил на нее внимания.

– Что теперь делать? – спросила Инна и щекой прижалась к его шее, к тому месту, где дрожала надутая от напряжения жила. – Ну вот что нам теперь делать?!

Он точно знал, что они теперь должны делать, и не понимал, почему она не знает.

Это же так просто. Проще и быть не может!

Второй этаж с ее спальней был слишком далеко, не добраться, и они остались на первом, в гостиной, где полчаса назад она увидела его в новостях и с ужасом поняла, что он где-то совсем близко, может, сегодня она была рядом с ним, и не заметила, и не узнала…

В гостиной стоял неудобный угловой диван, узкий и тщедушный, который подозрительно икал каждый раз, когда они пытались как-то по нему перемещаться. И вся казенная обстановка этого дома казалась чужой, словно надуманной, как будто кино снимали – про страсть, которая «внезапно скрутила», – и Инка все время помнила об этом.

В его зрачках плавали огоньки «трехламповой» люстры, и от огоньков глаза казались очень черными, страшными, долго смотреть в них она не могла.

Ты даже не понимаешь, что подошел слишком близко ко мне. Так близко, как только возможно.

Я сама строила свои баррикады и потому отлично знаю, какой они высоты и ширины, а ты перемахнул их, даже не заметив, и меня это пугает, а ты не понимаешь. Что ты можешь понять, обыкновенный земной мужчина, который, оказавшись на грани, уже не думает, не анализирует, не боится и у которого цель – только вперед! Я-то все время знаю, что мы не можем, не должны, что у нас все равно никогда и ничего не будет, а ты в этот момент знаешь только одно – простое, ясное, обжигающее, невозможное, – и тебе кажется, что ты непременно умрешь, если не доберешься до своей цели. А добравшись, ты осознаешь то же, что и я, – что мы не можем, не должны, что ничего и никогда не будет.

Тогда ты был мне необходим, потому что спасал от несправедливости мира, и возвращал меня обратно, и говорил мне: ты красивая, лучшая, и я непременно умру, если не получу немедленно – именно тебя.

Сейчас ты мне нужен совсем по-другому, потому что, оказывается, я все время думала о тебе, каждую секунду помнила, какой ты и какая я – с тобой. Сейчас ты мне нужен не от отчаяния и горя, а именно потому, что это ты, такой, каким я тебя узнала в самый первый раз.

И ничего этого ты не понимаешь, и я не стану тебе объяснять, потому что ты и так сокрушил все линии моей обороны, и я не пущу тебя ближе, чем ты уже есть, и я справлюсь с собой, когда окажется, что никогда не смогу получить тебя так, как мне бы хотелось.

Ведь я и сама не знаю, как мне бы хотелось…

Он шел напролом, и в этом она тоже узнавала его и радовалась тому, что узнает, а потом перестала думать – совсем.

Он делал с ней все, что хотел, и даже рычал оттого, что все это было как надо – просто замечательно. Он вовсе не был лихим и многоопытным любовником, что бы там ни писали про него газеты, а они чего только про него не писали, – обыкновенный, стесняющийся, не слишком уверенный в себе человек.

В тот первый раз он ничего не боялся – отказа или неловкости, из-за того, что они почти не знакомы. Он часто видел ее в репортажах и на вечеринках, так что ему казалось, он давно и хорошо ее знает, и его отношение можно было выразить примерно так: слишком умна, слишком красива, ну ее к шутам!.. Инстинктивно он знал, что такие женщины редки и опасны, что именно такие порабощают, парализуют и губят тех, кто слабее, – а слабее все.

Кто там?.. Клеопатра, кажется, как раз из таких, очень редких, очень опасных.

Потом он обо всем забыл – потому что она была бледненькой, расстроенной, ела, как маленькая девочка, задумчиво и равнодушно, рассказала про мужа – он и предположить не мог, что у Клеопатры может иметься муж! – а потом зарыдала из-за того, что у нее остыла ванна, и он почувствовал себя намного сильнее, чем она. Сильнее, увереннее, старше – в конце концов, у него когда-то тоже была жена, и он тоже печалился, когда разводился, и хотел, чтобы все осталось как было, а петом долго привыкал к одиночеству и объяснял сыну какую-то ерунду не своим, педагогическим голосом, а сын, подумав, сказал: «Все ясно, пап. Просто вам не надо было жениться. Зачем? Одна морока!»

И вправду морока, подумал он тогда. Прав его ребенок.

В первый раз он был утешителем и думать забыл про «Клеопатру».

Теперь все повторялось – так и не так. Ее не надо было утешать, и вряд ли он решился бы на что-нибудь, если бы застал ее в том самом черном костюме, в котором она была на приеме, и с черными жемчужинами в ушах. Бриллианты вокруг жемчужин разбрызгивали холодный и острый свет, и он вдруг подумал, что она похожа на эти жемчужины с бриллиантами – свет был ледяной и яркий, синие и белые искры, а в середине матовая глубокая чернота. В джинсах и свитере она казалась странно молодой, невысокой, ладной – каждый раз что-то смещалось в голове, когда она проходила слишком близко от него, доставая чашки и встряхивая дурацкий кофе в дурацкой турке. Он помнил ее загорелую грудь в фестонах и волнах очень дорогого белья, знал, какая она на ощупь, помнил, как тяжеловесно помещается у него в ладони – и в затылке начинало сильно и равномерно стучать, а Инна всего лишь наливала ему кофе, черт бы его побрал!.. У него не было никаких шансов уйти «просто так» уже тогда, когда он только принял решение пойти к ней «поговорить»!

И еще он все время помнил о противоборствующих группировках, о сибирских реках и Лимпопо, и думал так: больше ничего не будет.

У сына Ясира Арафата и дочери Беньямина Нита-ньяху шансов обрести друг друга больше, чем у Инны Селиверстовой и Александра Ястребова, хотя последние и не разделены рекой Иордан.

Они разделены политикой, а это значительно хуже.

И оттого, что в их разъединении была бесповоротная неизбежность, соединение оказалось слишком серьезным, болезненным, значительным, и его не смог испортить даже подло икающий диван!..

Инна очнулась – словно из обморока выбралась, – потому что очень замерзла. Она стала подтягивать ноги, вяло недоумевая, что с ней такое случилось, как это она ухитрилась заснуть на диване в гостиной, да еще голой, да еще без одеяла, и поняла, что рядом с ней что-то большое, теплое и притягательное и об это вполне можно греться, и она подсунула под это холодные ноги, завозилась, устраиваясь, и вдруг это большое тоже зашевелилось, двинулось, и оказалось, что она смотрит прямо в черную дыру, без проблеска света, в ничто – в его черные и страшные глаза.

Господи, все повторилось!.. Все повторилось, и даже не так, как было тогда, в Москве, а – острее, жестче, сильнее, и с этим теперь придется жить.

Она засуетилась, стала натягивать покрывало, и он чуть подвинулся, чтобы она смогла натянуть.

– Замерзла? – спросил заботливо и прижал к себе поплотнее.

Если бы дело было в том, что она замерзла!

Одежда – мужнин свитер, свекровины носки и джинсы, ее собственные! – была разбросана на ковре с розой посередине.

Я ненавижу этот ковер. Я ненавижу розу кисельного цвета. Ужасно, что мои вещи валяются на этом ковре.

– Как ты?.. – спросил ее любовник, и глупее и ненужнее этого вопроса ничего придумать было нельзя.

– Все в порядке, – ответила она, соображая, как встать, чтобы он не рассматривал ее. – Спасибо.

– Пожалуйста.

Он обнимал ее, и она обнимала его, и, наверное, в этот момент не было людей столь же далеких друг от друга, как они.

– Мне надо встать, – холодно сказала она, – ты отвернись, пожалуйста.

Он не стал отворачиваться – спасибо хоть на этом! Поднялся, подобрал с кисельной розы свою одежду и ушел куда-то.

Инна посмотрела ему в спину, не удержалась, – плотные ноги, тяжелые руки, широкие кости.

Ее муж был высок, худощав, в меру строен и широкоплеч – не зря же «новая счастливая» польстилась! – и Инна всегда была уверена, что ей нравятся именно такие мужчины.

В этом смысле – она задумчиво оглядела помятый диван, который еще не отошел от испытаний – все у них с мужем было очень живенько, и где-то даже мило, и так же отличалось от только что пережитого, как высадка на Луну отличается от ее имитации в ванне с водой.

И с этим теперь придется жить!..

Она натянула свитер и джинсы прямо на голое тело и обнаружила его за дверью, уже полностью одетого. Он глубокомысленно рассматривал стены, как и тогда, в первый раз. Очевидно, ему тоже было неловко.

Они прогнали с его куртки кошку Джину и попрощались с торопливым облегчением.

Он сбежал с крыльца, и под фонарем она еще увидела его голову, мелькнувшую на уровне высоких окон, а потом он канул в метель, как будто его и не было.

Она постояла у окна, а потом пошла на кухню, где остался его запах – табака и французского одеколона, – решительно ополоснула его чашку и сунула на полку, чтобы не маячила перед глазами, ни о чем не напоминала.

На столе лежали сигареты и зажигалка. Инна искоса на них посмотрела, ей не хотелось брать это в руки.

Завтра уберет, а пока пусть так.

Она открыла воду в ванну, с брезгливостью кошки Джины отнесла в корзину лифчик и трусики и опять посмотрела в окно.

Конечно, его там не было. Странно было бы, если бы он продолжал там стоять, но она почему-то была уверена, что увидит его, и сильно расстроилась, когда не увидела.

Совсем ты, матушка, рехнулась, сказала она себе.

Горячая вода привела ее в чувство, и она долго лежала, ни о чем не думая, отдыхая от всех сегодняшних переживаний и потрясений.

Она была уверена, что ни за что не заснет этой ночью, и уснула, едва только пристроила на подушку голову – неподалеку от кота Тоника, который так за весь вечер и не спустился вниз, чтобы посмотреть, что такое происходит в его доме.

Ее разбудила горничная Аделаида Петровна, вернее, зычный голос, которым она созывала котов к завтраку.

– Кысь-кысь-кысь, – надсаживалась Аделаида Петровна, – кысь-кысь!

Иннины кошки терпеть не могли, когда их звали «кысь-кысь», как каких-нибудь безымянных, и на призывы не откликались. Они, конечно, снизойдут до завтрака, но только когда непонятливая Аделаида, которая не догадывается позвать их по имени, уберется из кухни.

Инна улыбнулась и с головой накрылась одеялом. Еще десять секунд.

Десять секунд тишины, и темноты, и покоя, а потом – утро, как прыжок в холодную воду.

– Кысенька! – возликовала внизу Аделаида. – Иди, кысенька, я тебе рыбки принесла! Кысь-кысь!..

Инна про себя досчитала секунды, далеко откинула одеяло – так, чтоб уж не было пути назад, – и потащилась в ванную, волоча за собой халат. Халат ехал по кисельной розе с тихим шуршанием. На втором этаже кисельных роз тоже хватало.

Спустя двадцать минут она уже была похожа на человека и даже успела накрасить перед зеркалом правый глаз. Полюбовавшись на наведенную красоту, она принялась за левый, вдруг вспомнила и усмехнулась.

Однажды у нее брали интервью для какого-то дамского журнала – очень солидного. Инна Селиверстова предлагалась в разделе «Бизнес-леди», хорошо хоть не «Шесть основных правил секса» или «Как убедить его жениться». Очень молоденькая, очень ухоженная, очень душистая и пушистая девочка приехала с утра к ней в офис на интервью. Первым делом девочка выложила на стол перед Инниным носом связку автомобильных ключей с символикой «Лексуса», затем шикарно пристроила ножку на ножку, посверкала идеальной улыбкой, долженствующей означать, что «мы, мол, тоже не лаптем щи хлебаем, может, ты и большой начальник, зато мне двадцать два года и любовник у меня – будь здоров!»

Инна дружила с журналистами, умела с ними общаться так, чтоб и нашим, и вашим – и свои интересы соблюсти, и их почесать за их острыми журналистскими ушами, а тут не устояла. Слишком велик был соблазн, да и эдакое женское взыграло. Через сорок минут пушистая и душистая убралась восвояси – к двери задиком продвигалась, не смея повернуться к Инне спиной, и ключи прибрала, которые вроде бы уже не сверкали так победительно, и улыбка чуть-чуть полиняла.

Да и статья получилась – первый класс. Жаль, что ее нельзя было назвать «Идиотка», ибо она уж заранее называлась «Бизнес-леди», да еще из уважения к памяти Федора Михайловича. Согласно данному опусу, Инна каждое утро делала часовую гимнастику – хатха-йога, поза лотоса, стойка на голове, укрепление внутреннего «дао», а может быть, «инь», а может, и «ян», кто его знает. Затем на «Мерседесе» с охраной из пары-тройки джипов, полных добрых молодцев, ехала руководить. Поруководивши малость, отправлялась в бассейн и в тренажерный зал. Немного спорта, потом еще немного чаю из трав, затем совсем немного – хлеба из неочищенных злаков. Под вечер – закрытый показ открытых мод, премьера в «Современнике», ужин в «Метрополе». Затем – здоровый сон.

Про десять нерасчетных секунд с одеялом на голове, про ненакрашенный глаз, про кошек, про «казенный дом», про ночь с полузнакомым мужчиной, про ноги, сведенные ледяной судорогой от усталости и каблуков, в статье не было ни слова.

Ну и слава богу.

Инна докрасила глаз, будь он неладен, посмотрела оценивающе – ровно ли, произвела необходимые буровые работы в гардеробной и спустилась вниз «полностью готовая», как пишут в английских романах.

– Инна Васильевна, – озабоченно застрекотала Аделаида, – я вот тут списочек принесла, так вы взгляните, будьте добреньки, все ли на месте.

– Какой списочек?.. – рассеянно спросила Инна.

На столе стояла кружка, из которой она всегда пила по утрам чай, а рядом лежали сигареты и зажигалка Ястребова.

– Списочек вашего белья, – выпалила Аделаида, положила в кружку пакетик и залила кипятком. – Все ли на месте.

Инна очнулась от созерцания сигарет и уставилась на горничную:

– Какой… списочек белья?

– Так вашего же! Вот тут у меня все записано. Глядите. – Зашелестели тетрадные страницы, вынутые из кармана форменного платья. На страницах стояли номера и какие-то иероглифы. – Вот. Комплект бежевый «Лиз Шармель». Остался в Москве. Комплект черный «Кристиан Диор»… отдан в стирку. Комплект фисташковый…

– Я не понимаю, – остановила ее Инна. Она и вправду не понимала. – Что за комплект? Кто остался в Москве?!

– Да боже ж мой, да комплект вашего белья. Бюстгалтэр и… трусики.

Первое слово было произнесено с известным шиком, а на втором Аделаида стыдливо запнулась.

– Вы его в этот раз не привозили, оставили в Москве, стало быть. Вот и пометочка у меня – "М", это значит в Москве, а фисташковый, стало быть…

– Вы… переписываете мое белье?! Аделаида заморгала и свернула «списочек».

– Так обязательно, – тараща от старательности и преданности глаза, призналась она. – Так как же ж я тогда узнаю, что где?! Вещи недешевые, за ними глаз да глаз, а вы то и дело в разъездах, спросите с меня, а я и не знаю! Еще подумаете чего, а у меня в списочке все по местам, все по номерам. Вот черный, к примеру, тот раз в Москве остался, а этот раз приехал. Комплект то есть. А фисташковый…

Инна захохотала так, что кошка Джина, решившая было сменить гнев на милость, быстренько удалилась обратно в коридор.

Аделаида неуверенно улыбнулась – кто их знает, хозяев этих, над чем смеются, зачем смеются! Ответила бы сразу, да и дело с концом, а то ведь не поймешь ничего, сейчас хохочет, а потом нагоняй устроит!

– Инна Васильевна, вот списочек-то…

Инна приняла список, подержала перед глазами и вернула горничной.

– Все в порядке, спасибо вам большое. Просто я… как-то не ожидала, у нас такой строгий учет и контроль… в этой области.

– Да как же без него, без учета то есть, без него никак нельзя…

– А вторая горничная? Она тоже мое белье переписывает?

Аделаида аккуратно уложила «списочек» в карман и взялась за свои тряпки.

– Какая вторая? Тут только я одна работаю, а никаких вторых у нас нету.

Обжегшись чаем, Инна со стуком поставила кружку на стол.

Аделаида, напевая что-то, поволокла в раковину цветок с подоконника. Она очень любила цветы и то и дело их мыла.

– Аделаида Петровна, а вчера… вас никто не замещал?

– Как – замещал?

– Кто работал вчера вместо вас?

Очевидно, что-то было у нее в голосе непривычное или даже пугающее, потому что Аделаида перестала мыть цветок, обернулась к Инне и уставилась на нее преданно.

– Так никто вместо меня не работал. Я и работала. А как же ж?..

В висках застучало. Инна взяла ястребовскую зажигалку и щелкнула. Потом щелкнула еще раз.

– Я вчера пришла, – начала она медленно, – а вас не было…

– Так, конечно, не было! – перебила ее Аделаида и моргнула. – Так и не могло быть, потому вы с утра поехали, меня не дождавши. Вы же ж рано поехали. Я и машину вашу видела, когда к дому подходила. Я убралася и ушла. А вы с кладбища-то во сколько приехали? Уж вечерело, наверное.

Наверное, подумала Инна. Наверное, вечерело.

– Когда я приехала, в доме была горничная. Она сказала, что ее зовут Наташа, она работает вместо вас, а у вас отгул.

Аделаида засмеялась – решила, что Инна шутит.

– Так нету никакой Наташи, и в отгулах я только летом хожу, когда мой в деревню налаживается! А так что за отгулы? У меня и отгулов-то никаких нету, потому я их летом…

Зажигалка шипела – газ шел, а пламени не было.

– Нет, подождите. Вы вчера работали?

– Работала, как же ж не работала?! – С утра, как обычно?

– Так с утра, конечно!

– И Наташа вместо вас не приходила? Аделаида покраснела:

– Инна Васильна, если у вас ко мне претензии какие, так вы мне сразу и скажите, а то я не пойму что-то.

– Я сама не пойму, – призналась Инна. – Вы не волнуйтесь, Аделаида Петровна.

– Так как же ж я могу не волноваться!..

– Аделаида Петровна, – громко сказала Инна. – Вы вчера ключи от дома никому не давали?

Тут Аделаида пришла в полное смятение. Глаза налились слезами, и она быстро утерла их той же тряпкой, что мыла цветок.

– Я на своей работе, – забормотала она, – тридцать лет, как один день, и никогда… нареканий или претензий каких… В соцсоревновании побеждала, грамоту давали и путевку бесплатную, а так чтоб претензий… В Крым путевку… и премии регулярно…

Инна бросила зажигалку, подошла к всхлипывающей Аделаиде и взяла ее за могучее плечо:

– Аделаида Петровна, душа вы моя, нет у меня к вам никаких претензий! Но когда мы вчера приехали, в доме у нас была какая-то девушка. Она сказала, что ее зовут Наташа и она вместо вас. Вот и все. Я просто никак не могу понять, откуда она взялась!

– Не давала я ключей, – бормотала Аделаида, несколько успокоенная Инниным прикосновением, – и никогда, и никому! У нас с этим знаете как строго! В семьдесят четвертом Рая Карпова ушла, а в даче сантехник остался, наш же, из хозяйственного управления, трубу делал. Она убралась да и пошла. Так ее назавтра в кухню перевели да на партсобрании пробрали. Как ты, мол, могла ключи, тебе доверенные, не сдать?! Это еще в старых дачах было, давно. Уж она плакала, плакала, говорит, Василь Макарыч остался тама, свой же! А ей парторг строго так: ключи, мол, тебе дадены, ты за ними полную ответственность несешь, а не Василь Макарыч…

– А Наташу, – перебила Инна, уже понимая, что произошло что-то непонятное и тревожное, не зря она вчера так испугалась этой незнакомой горничной, – Наташу вы знаете?

– Так нету у нас никакой Наташи! Галина Ивановна есть, Зоя, Марья Петровна, Рая Карпова, Гая Торча с Ямала, потом еще Вика, Люба, эти из молодых, а больше… все. Больше никого нету. Ну, начальство. Валентина Васильна там, Иван Иванович, еще Гриша…

– Гриша – это не то, – задумчиво сказала Инна, – совсем не то.

– Как не то?! – переполошилась Аделаида, – Гриша – наш лучший сантехник! Ему слив поменять или трубу привернуть ничего не…

Инна пожала ее локоть, на ощупь он был как ствол небольшого дерева.

– Гриша тут ни при чем, – успокоила она горничную. – Но кто-то же вчера был у нас! И Осип ее видел! Кто она? Откуда она взялась?

– Так надо у охраны спросить, – шмыгнув носом, посоветовала Аделаида. – Тута чужих нету, свои только. И не пускают никого. А вчера-то уж!.. Их со всего края нагнали, милиционеров этих! Откудова чужие возьмутся?!

Инна помолчала. Аделаида права. Чужие здесь не ходят, это уж точно.

Но несуществующая Наташа откуда-то взялась, и мало этого, она чем-то открьыа дверь, и вошла, и оставалась здесь неизвестно сколько, пока не приехала Инна и не спугнула ее.

Что она делала в Иннином доме?! И сколько времени она это делала?! И куда потом подевалась, в метель, без пальто и шапки?!

Дыра в желудке начала стремительно увеличиваться, как будто выгрызая куски слабых и беззащитных тканей. Инну сильно затошнило, и ладони стали холодными и скользкими, как лягушачьи лапы.

– Осип Савельич подъехал, – доложила Аделаида. В голосе звучало сочувствие пополам с любопытством – вот хозяйка какие гастроли дает, загляденье просто!

Инна кивнула и пошла по коридору, а Аделаида сзади закричала про недопитый чай, но Инна только покачала головой, схватила шубу и выскочила из дому, словно горничная гналась за ней по пятам.

– Утро доброе, Инна Васильевна. Как спалось?

– Отлично, – процедила она, пробираясь внутрь теплого салона. Радио бодро пело песню про любовь, привычно пахло синтетикой кресел, свежими газетами и какой-то автомобильной парфюмерией.

Все как обычно. Все хорошо.

Осип захлопнул за ней дверь, протрусил на свое место и неторопливо тронул «Вольво». Инна взялась за газеты – чтобы все было как обычно. То есть хорошо.

Осип посматривал на нее в зеркало заднего вида, она притворялась, что не замечает.

Ветер с Енисея унесся к своему Северному полюсу, и теперь по обе стороны белой дороги лежали свежие сугробы, наваленные снегоочистителем, и деревья, торчавшие из снеговых гор, казались ниже.

Инна держала перед глазами газету и смотрела в окно.

Это как раз было необычно и не укрылось от внимания бдительного Осипа.

– Ты не заболела часом, Инна Васильна?

– Нет.

– Температура, может?

– Нет.

– Снотворное пила?

– Нет.

– А может…

– Отстань от меня, Осип Савельич, – попросила Инна с досадой.

– А чего с тобой такое?

– Со мной ничего такого. Мне надо подумать.

– Ну, думай, думай, – разрешил Осип. – Говорят, какой-то новый ферт в край явился. Ястребов фамилия его. Говорят, он тоже будет того… на выборах выбираться.

– Кто говорит?

– Так ребята, водители. А Ястребов этот пришлый, не наш. У него все свое – и водители, и машины. Не из администрации он то есть.

– Понятно.

Инна посмотрела в широкий водительский затылок. Значит, о смерти Любови Ивановны еще ничего не известно. Если бы было известно, это стало бы новостью номер одни, а не приезд «нового ферта», у которого «все свое».

Господи, помоги мне!..

Перед зданием администрации машин было мало – рано еще для «государственных мужей и жен», их час еще не грянул, – и Осип шикарно остановился перед самым подъездом.

– В машине ждать?

– Иди в приемную, Осип Савельпч. Я пока никуда не собираюсь.

На часах было ровно девять, когда Инна вошла в приемную Якушева. По причине раннего часа обе двери в кабинет были распахнуты настежь, помощника не видно, и телефоны расслабленно дремали.

– Можно?..

– Входи, Инна Васильевна. Доброе утро.

– Здравствуйте, Сергей Ильич.

Кабинет был большой, заставленный казенной «государственной» мебелью. Коричневый паркет застлан «государственным» ковром, на столе зеленая лампа, на стене портрет президента, на окнах желтые шторы.

Якушева не было видно, зато из «комнаты отдыха» слышалась какая-то приглушенная возня.

– Чай будешь пить, а, Инна Васильевна?..

Ей не хотелось чаю, больше того, она была уверена, что весь выпитый чай непременно выльется сквозь дыру в желудке, но она поблагодарила его и согласилась. Порядок есть порядок.

Якушев появился на пороге – без пиджака, рукава закатаны, в каждой руке по стакану с подстаканником, вид полового из трактира.

Инна незаметно улыбнулась.

– Сахар я положил, – сообщил Якушев и брякнул перед ней стакан, – три куска.

Инна никогда не пила чай с сахаром, считала, что сахар отбивает вкус, – лучше уж тогда пить просто сладкий кипяток без всякого чая.

– Спасибо большое, Сергей Ильич.

Якушев обошел стол и не сел рядом, а поместился в свое кресло, что Инна расценила как четкое обозначение позиций – я твой начальник, ты мой подчиненный. Он долго звенел ложкой в стакане, посматривал на нее.

Инна ждала, воя подобравшись.

– Ну? Что скажешь, Инна Васильевна?

– О чем?

– Как о чем? О том, как нам дальше жить!

Инна молча смотрела на него.

– Странная смерть, – задумчиво проговорил Якушев и опять помешал чай. – Ты не находишь?

«Если он вызвал меня, чтобы обсудить смерть Мухина, – пронеслось у Инны в голове, – значит, я не знаю чего-то очень значительного и важного, а это значительное и важное напрямую касается меня. Я не генеральный прокурор и не министр внутренних дел, я всего лишь отвечаю за информацию, а не руковожу тем, что принято называть „силовыми структурами“. В конце концов, меня не было в крае, когда все это случилось, и тогда зачем он спрашивает? Что он хочет услышать?»

Она все молчала. Якушев оторвался от своего стакана, посмотрел на нее и улыбнулся.

– Молчишь?..

Она кивнула.

– Правильно делаешь. Молодец.

Якушев шумно отпил из стакана, вытянул под столом ноги и откинулся на спинку «государственного» кресла.

– Значит, я вчера поговорил… с большими людьми. С самыми большими, – поправился он, подумав. – Анатолий Васильевич наш застрелился, никаких сомнений нет. Может, болезнь страшную нашли у него, может, из-за сына. А там кто его знает…

Инна взяла со стола карандаш, завертела в руках.

Якушев посмотрел на ее пальцы. Кольца посверкивали зимним снежным блеском, ногти гладкие, полированные, похожие по форме на миндальные орешки.

Что за баба, а?.. Королева Марго, а не баба!.. Была бы как все бабы от политики – в прическе стогом, в костюме колом, в туфлях а-ля Паша Ангелина, – не было бы с ней никаких проблем, а с такой поди договорись!..

И Якушев длинно вздохнул от пронзительного всплеска жалости к себе.

Вот кому надо, тот пусть с ней и договаривается. Ему, Якушеву, ничего такого не надо, он и так… можно сказать, по лезвию ходит. И лезвие с каждым днем все тоньше.

– А уголовное дело? – спросила Инна. – Закроют?

– Состава преступления нет, – быстро ответил Якушев. – Говорю же, самоубийство. Но я не для того тебя вызвал, Инна Васильевна, чтобы мы с тобой тут демагогию разводили и правоохранительные органы подменяли.

– Боже сохрани, – не моргнув глазом сказала Инна. – Не станем подменять.

– Вот-вот, – согласился Якушев. – Значит, к тебе две просьбы. Первая. Ты, Инна Васильевна, прессу попридержи. Чтобы не вышло нам боком. Договорились?

– Что значит придержать?

– Придержать – значит придержать. Ты что, маленькая, что ли? Никаких версий чтоб не было, никаких… отклонений. Застрелился, и все. Пусть брешут, что затравили, мол, или еще что, а уголовщины нам не надо. Расследований журналистских или чего там еще.

Симоненко настучал, поняла Инна. Про газету «Совершенно секретно», с которой она вчера якобы разговаривала. Когда успел?..

Однако Якушев вызвал ее до того, как она до смерти перепугала Симоненко «независимым расследованием». Значит, это не главное. Главное впереди.

– И чтобы народ повеселить и порадовать в такой… трудный час, надо мероприятие одно провести. Широко, с размахом, по-русски так, одним словом. Русские мы или нет? Духом русским сильны или нет?

– Наверное, да, – согласилась Инна, запнувшись. Ничего подобного она не ожидала.

Что еще за «мероприятие»? Что за «русский дух»?!

Она ждала предложений о работе в команде, выборы, выборы маячили впереди – шутка ли!.. Стартовый пистолет выстрелил, крысиная гонка началась, надо только угадать – сделать правильные ставки. Инна была уверена, что Якушев уже все угадал и тем не менее вызов все-таки принял, потому что кусок-то больно лакомый.

Такой лакомый и такой огромный, что кто проглотит, тот и станет «водить», как в детской игре, а дальше уж как выпадет, ведь и президентское кресло где-то стоит, и возле него тоже все время играют в «Кто лишний»!

– Повод придумаем, – говорил между тем Якушев, – ты придумай покрасивее. Может, дни телевидения или неделя искусств. И займись сама, Инна Васильевна. Чтоб всякие знаменитости из Москвы, чтобы подготовка хорошая, то-се. Глядишь, и отойдет народец от потрясений, поуспокоится.

– А он… волнуется? – уточнила Инна.

– Кто волнуется? – не понял Якушев.

– Народец?

– Ты, Инна Васильевна, не иронизируй, – сказал Якушев миролюбиво. – Хороший праздник – дело непростое, а нам сейчас праздник больше всего нужен.

Инна так до конца и не поняла, почему именно сейчас праздник нужен больше всего.

– Только денег в бюджете мало. Кое-что отпустим, конечно, а остальные тебе придется самой искать.

– Где искать?

– Олигархов потрясти, бизнесменов. Кто сейчас особенно заинтересован, чтобы у дел остаться? У тех и попроси, вряд ли они откажут.

Это был известный прием власти – просить денег у бизнеса. Иногда бизнес деньги давал, под какие-нибудь обещания или гарантии, чаще всего нет. Однако Инна прекрасно понимала, что предстоящие выборы намного лучше обещаний или гарантий.

Сегодня мы даем денег на «праздник для народа», хотя прекрасно понимаем, что на праздник пойдет хорошо если десятая часть, а остальное вы разложите по собственным карманам.

Завтра вы побеждаете на выборах – в том числе и на наши деньги! – и дарите нам пару нефтяных месторождений, лицензию на вывоз леса, золотые прииски и еще что-нибудь легонькое, например ликерный заводик.

Чем не соглашение?

– И не тяни особенно, Инна Васильевна. Хорошо бы все провести в первую неделю декабря, так сказать, встретить русскую зиму по народному обычаю.

– Если по обычаю, то ее провожают, а не встречают. Народу от зимы никакой радости нет.

– Вот именно, – подхватил Якушев. – А мы с тобой должны народ порадовать! И наверху одобрили, так что действуй.

И опять ни слова о работе, о команде, о больших делах, которые маячили впереди.

Мог или не мог Якушев знать о вчерашнем судьбоносном визите к ней Александра Петровича, новоявленного кандидата в губернаторы?.. Если мог, тогда понятно, почему он так старается от нее избавиться, сплавить на подготовку какого-то праздника, который ни за каким чертом никому не нужен, и ни слова не говорит о будущей работе. Если нет, тогда весь разговор – от первого до последнего слова – какая-то чепуха, ерунда и есть что-то, чего Якушев очень боится, и это «что-то» связано с ней, с Инной. Потому он и хлопочет, чтоб она занялась чем-нибудь бессмысленным, но требующим непрерывных усилий.

Вчера по дороге с кладбища, когда Якушев ей звонил, никакого Александра Петровича не было на горизонте, а встреча тем не менее была назначена. Это значит, что Якушев все придумал заранее, давно. А это, в свою очередь, значит… Что? Что это значит?

– Мы на тебя надеемся, – заявил Якушев довольным голосом, не уточняя, кто эти самые «мы». – Приступай. Докладывать будешь лично мне. Деньги перечислим, думаю, тут ни у кого возражений не возникнет.

У Инны уже возникла целая куча возражений, но за годы работы «начальником» она усвоила, что все свои возражения надо сначала тщательно просчитать и выверить, иначе никто и никогда не станет тебя слушать.

– План когда будет готов, покажешь мне, я посмотрю и подпишу. Да, Инна Васильна, и повод… – на столе перед ним зазвонил телефон, и Инна, которая все время ждала именно этого, стиснула в кулаке карандаш, чувствуя ладонью его гладкие грани, – повод ты придумай… позабористей, так чтобы все – у-ух! Слушаю, Якушев.

Он слушал всего несколько секунд. Потом положил трубку и посмотрел на Инну. Глаза у него стали испуганные, как у маленького мальчика во время грозы, и лоб вдруг заблестел.

– Господи Иисусе, – выговорил он. Инна крепче стиснула карандаш. – Любовь Ивановна… умерла.

Он еще посидел, потом неловко вылез из-за стола и побежал по кабинету, по которому следовало ходить важно, значительно, неторопливо, и оттого бегущий выглядел дико и страшно, как будто началась война.

– Сергей Ильич!..

– Потом, все потом! Видишь, беда за бедой…

* * *

К обеду неопределенные слухи и догадки, сгущавшиеся в курилках и кабинетах, оформились и приобрели статус «официального сообщения». Сообщение передали в местных новостях. Инна, ни на минуту не выключавшая телевизор в своем кабинете, прибавила громкость, увидев красную надпись на экране.

Экстренный выпуск.

В дверь сунулся помощник.

– Инна Васильевна, новости.

– Да, Юра, я вижу. Лучше бы ей не видеть.

Растерянная и от растерянности еще более непрофессиональная, чем обычно, дикторша сдавленным голосом прочитала сообщение о том, что сегодня утром Любовь Ивановна Мухина умерла от сердечного приступа на руках у родных и близких. Следом за ведущей появился главный врач края и на очень медицинском языке объяснил, что губернаторская вдова страдала сердцем много лет, и утром случился обширный инфаркт, и стабилизировать состояние не удалось, и вдова скончалась, и мы все скорбим вместе с семьей. Ужасное несчастье.

На этом экстренный выпуск закончился, и как ни в чем не бывало продолжилось незамысловатое кинцо. Инна взялась рукой за лоб.

Значит, сердечный приступ и обширный инфаркт на руках у родных и близких.

Ты прессу попридержи, Инна Васильевна. Никаких расследований нам не надо. Праздник для народа надо, а расследований чтобы не было!..

Их и не будет. Разве можно расследовать сердечный приступ? С похоронами что-нибудь придумают – закрытый гроб, к примеру. Или увезут подальше, «на родину», скажут, что такова последняя воля покойной. Никто и никогда не узнает про черную дыру в виске, через которую раз – и улетучилась жизнь, словно ее и не было. Никто и. никогда не узнает, зачем она пошла в комнату, что хотела отдать Инне. Вернее, не хотела, а должна была отдать, потому что так велел ей покойный муж!..

Сердцу было холодно и тяжело, оно ворочалось, словно гиря.

– Можно, Инна Васильевна?

– Входите, Юра.

Помощник вошел и не сел на свое обычное место, а остался стоять посреди кабинета.

– Инна Васильевна, вы… слышали?

Внезапно она пришла в сильное раздражение.

– Юра, вам отлично известно, что я не только слышала, но и видела.

– Это… ерунда какая-то! – вдруг выпалил помощник. – Так не бывает, чтобы на одной неделе…

– Так не бывает, но так есть, – отчеканила Инна.

– Да она вчера была жива-здорова!

– А сегодня умерла.

– Вы… верите в это?

Он спросил это таким тоном, что моментально стало ясно, что он сам, Юра Захарчук, не поверил ни единому слову.

Следует быть осторожной, стремительно подумала Инна. Не переиграть. Если никто не верит, значит, и я не должна. Официальные сообщения не предназначены для «причастных». Официальные сообщения – для народа. Для «причастных» – особая «секретная» информация. Она ничуть не правдивей, чем официальные сообщения, но создает ощущение посвящения в тайну, и это ее основная задача.

– Юра, – проникновенно сказала Инна, – конечно же, я не верю. Но мне неизвестны никакие подробности. А вам?

– Она отравилась, – сообщил Юра и покрутил головой, словно проверял, не подслушивает ли кто. – Еще утром про это говорили. Вроде они ссорились с мужем, и она… из-за чувства вины.

– Какой вины? – уточнила Инна.

– Ну, что довела его до самоубийства.

– Господи, Юра, что вы такое говорите?! Они жили вместе тридцать лет, и на тридцать первый год он решил из-за нее застрелиться?!

Помощник помолчал.

– Так говорят, Инна Васильевна. А еще говорят, что не зря Ястребов в крае появился. Что это он решил себе кресло освободить.

– А вдова собиралась баллотироваться? – уточнила Инна. – Конкуренцию могла составить? И Ястребов ее насильственно отравил?

Она не любила, когда при ней говорили глупости.

– Юр, я хочу вас попросить. Мне нужен список всех печатных изданий, которые зарегистрированы в крае, и московские тоже. И еще хорошо бы какую-нибудь статистику, кто упоминается чаще всех и в какой связи. Нам ведь придется деньги где-то искать. – То, что ей было нужно, не имело никакого отношения к поиску денег на «праздник для народа», но помощнику об этом можно не сообщать. – Сделаете?

– Конечно, Инна Васильевна. Вечером вы на телевидении. В девятнадцать ноль-ноль эфир.

– Зачем?

– Дебаты. Свобода слова и закон о печати. Вы отвечаете на вопросы как представитель государства.

– Хорошо.

На местном телевидении она никого не опасалась. Недоброжелателей было много, но все не слишком серьезные. Кроме того, она прошла отличную школу выживания в условиях телевидения, так она это называла.

– Я сейчас уеду. Если что-то срочное, звоните мне на мобильный, хорошо?

– Конечно, Инна Васильевна, как всегда. А завтрашнее совещание?..

– Что?

– Состоится?

– Если больше никто не застрелится и не отравится, – сухо сказала Инна. – Бог даст.

Помощник слегка улыбнулся, дал понять, что оценил шутку, и ловко испарился из кабинета, словно его и не было.

Инна посмотрела в закрытую дверь. Если придется воевать, значит, понадобится союзник. Если придется совершать «противоправные действия», значит, понадобится сообщник. Юра на роль сообщника и союзника подходил лучше всего.

Он был давно и неизменно ей предан – не так, как Осип, но все же. Кроме того, он был проверен и испытан в боях, и она уверена, что может ему доверять не только в отношении работы. Конечно, можно не посвящать его во все детали, но что-то объяснить придется. Например, про этот праздник.

Впрочем, хорошо бы ей самой кто-нибудь что-нибудь объяснил.

Подумав, она решила все объяснения отложить на завтра, вызвала Осипа, дремавшего над каким-то кроссвордом, и через десять минут уехала домой, строгим голосом напомнив помощнику про список изданий – просто так напомнила, чтобы он не расслаблялся и как следует прочувствовал ее деловую озабоченность.

В доме было тихо и холодно – очевидно, Аделаида, уходя, привернула отопление. Кошки встретили ее вопросительным мяуканьем. Они были удивлены, что она приехала так рано.

Они ничего не знали про смерть губернатора Мухина и его жены и еще про то, что эта смерть каким-то образом касалась их хозяйки. А может, не хотели знать – их-то она никак не касалась!

– Привет, – сказала Инна им обоим, – не приставайте ко мне. Считайте, что я на работе.

Но они все равно приставали.

Джина повела ее прямиком к мискам, села, сделала грустные глаза и дернула хвостом. Это означало, что в холодильнике есть рыба и она об этом прекрасно знает.

Покорившись, Инна достала кастрюльку с рыбой, выложила в две одинаковые миски две одинаковые горки, а остатки убрала в холодильник. Кошки проследили за кастрюлькой – поняли, что съедено еще не все и перспектива на вечер не так уж печальна.

Намудрил, намудрил академик Павлов!..

Сигареты и зажигалка лежали на прежнем месте и, рассердившись на себя за девчоночий трепет, Инна решительно сунула их в ящик, где валялась всякая мелочовка. Там им самое место.

Она сняла юбку и пиджак и, оставшись в колготках и блузке, пошла в кабинет, на разостланное газетное поле.

Нужно начать все сначала – вчера Ястребов не дал ей додумать, как именно эти газеты могли быть связаны с ней и с покойным Мухиным одновременно. Зачем он написал – «Селиверстовой»? Что имел в виду? Зачем вдова принесла их с собой в квартиру сына? Почему назначила ей свидание именно там?

Газеты – от стены до стены – привели ее в уныние.

Господи, что тут можно найти?! Как она станет искать?! И черная кошка в темной комнате сразу припомнилась, и еще подумалось, что, прежде чем искать, хорошо бы хоть приблизительно представлять себе, что, собственно, ищешь.

Мне надо, сказала она себе, и я найду. Еще не было случая, чтобы я отступила просто потому, что мне непонятно и страшно. Я найду.

Медленно продвигаясь по газетному полу, она стала читать все подряд и дочитала до самой двери.

Ничего подозрительного или странного. Обычная газетная трескотня, давно устаревшая и потому неинтересная. Тогда она по очереди перевернула все газетные полотнища и стала читать от двери до стены, и опять ничего ни странного, ни подозрительного.

Тогда она еще поизучала синие чернильные закорючки, сплетенные в ее фамилию. Зачем-то покойный Мухин сплетал их, зачем-то Любовь Ивановна притащила их в квартиру сына-алкоголика, зачем-то она назначила Инне встречу именно в этой квартире, хотя до этого велела приходить в другую квартиру, в свою!

Почему Любовь Ивановна передумала?

Инна задумчиво села прямо на газеты, как давеча кошка Джина.

Испугалась чего-то?..

Наверное. И даже скорее всего – ведь потом случилось то, что случилось, почти на глазах у Инны.

Она поднялась с газет, вышла в коридор, походила, вернулась и посмотрела. Опять походила и опять посмотрела.

Ей было страшно и холодно, зря Аделаида уменьшила отопление.

Что в этих газетах такого ужасающе важного? Гастроли Витаса в Омске, которые давно закончились, если вообще состоялись? Похищенное чучело медведя? Семейная драка пенсионеров?

Остальная информация была в том же духе. Ничего криминального не было в ней, кроме побега маньяка из сумасшедшего дома и все той же пенсионерской драки!..

Тогда что? Что?!

Она ходила и думала, думала и ходила.

За окнами быстро и безнадежно темнело, и Инна, проходя мимо выключателя, зажигала и гасила свет. Когда свет зажигался, окна как будто чернели и проваливались, а когда гас – начинали синеть.

Что еще может быть в старых газетах, кроме никому не нужных историй и фамилий журналистов?

Ничего. Ничего.

Проходя мимо выключателя, она опять зажгла свет и посмотрела на газетное поле.

Фамилии?.. Фамилии журналистов?!

«Ты, Инна Васильевна, всех журналистов знаешь…»

«Ты, Инна Васильевна, прессу попридержи…»

Она бросилась на колени и проворно поползла, считывая фамилии. Их было много – разных, знакомых и незнакомых, московских и местных.

Инна знала, что, как правило, номер делают три человека, ну, в крайнем случае пять, а два десятка имен – вольные фантазии на тему собственного имени, или никак не связанные с собственным именем, или просто стеб. Фекла Безродная, Федор Бурков, Фелиция Брасси и Фрида Борн – суть Аня Гулькина, высоченная, патлатая и рассеянная, и по рассеянности то и дело поедающая чужие булки и выпивающая чужой кофе, мастерица разгромных политических статей и сложных экономических обзоров.

Примерно на середине газетного поля Инна сообразила, что просто так читать фамилии нет никакого смысла, их надо записывать и потом что-то с ними делать, сравнивать и анализировать, что ли, хотя, как именно можно проанализировать фамилии, было неясно. Подползши на коленях к столу, она достала из него бумагу, ручку и стала записывать. Бумага то и дело рвалась, и фамилии выходили с дырками посередине. Зинаида Громова – в каждой "о" по дырке. Грмва – что-то чешское было в этом буквосочетании и еще что-то от Стивена Спилберга, вроде «гремлинов»…

Фамилий было много, и на первый взгляд они почти не повторялись. За редким исключением. Ну, например, во всех белоярских «Московских комсомольцах» некто Петр Валеев громил местную администрацию.

Петра Валеева Инна Селиверстова знала хорошо. Он был фрондер и отчасти даже бунтарь, но… как бы это выразиться… свой, прикормленный. Он то и дело обрушивался на кого-нибудь или что-нибудь с праведным гневом Перуна и Зевса-громовержца, если бы таковые могли объединиться, но гнев этот был на редкость безобиден, не оскорбителен и местами конструктивен. У «читающей публики» Петр Валеев имел репутацию борца, у «сильных мира» – шавки, которая брешет, а ветер носит, а если заплатить ему, то кого хочешь покусает, хоть своих, хоть чужих, но не больно.

Ну, Маша Плещеева, она же Михаил Пискарев, риторически и безадресно вопрошала – доколе?! Доколе будет продолжаться грабеж, доколе простых людей будут притеснять, доколе чиновники будут издеваться над теми, кто от них зависит, доколе зимой будет идти снег? Инна была уверена, что никак невозможно получить на эти вопросы хоть сколько-нибудь внятные ответы, поэтому у Маши Плещеевой впереди простиралось еще не паханное поле – «доколе».

Еще была Дуняша Простоквашина, настоящее имя Юля Фефер, которая вразумляла красоток, как им еще лучше украситься, и советовала мужчинам, что лучше всего подарить любимой на Новый год или День святого Валентина. По Юлиному, Дуняшиному то есть, выходило, что самый лучший, после бриллиантов, подарок – это неделька у теплого моря, спортивная машинка и все такое. Простенько и со вкусом.

Остальные фамилии Инне были неизвестны, и она записывала все подряд, позабыв про время. В таком виде – в блузке, колготках и с дырявым листком в руке – ее и застал помощник Юра, приехавший, чтобы проводить се на теледебаты.

Про Юру она начисто позабыла.

– Инна Васильевна! – вскрикнул он, увидав ее колготки, и залился мальчишеской краской, и сорвал шапку, словно намереваясь ею закрыться, и заюлил, и стал отводить глаза.

– Простите, Юра, – растерялась Инна и спряталась за дверь, – а что, уже?..

– Уже полседьмого, Инна Васильевна! – громко объявил из-за двери Юра. От неловкости так громко, поняла Инна. – Нам пора… уезжать…

– Проходите, – пригласила она, – не пугайтесь так. Я буду готова через минуту.

Откуда-то сверху, совершенно непонятно откуда, на пол обрушился Тоник, сел, поглядел по сторонам, потом подошел к Инниным ботинкам и стал их обнюхивать, как будто никогда раньше не видел. Хвост трубой, на морде ухмылка.

Юра покосился на него. Тоник сел между ботинками и уставился на Юру.

Она моя, вот что было написано на усатой морде. Я не знаю, зачем ты пришел, но она моя.

Прибежала Инна, в костюме и с сумочкой, швырнула сумочку в кресло и стала обуваться. Юра с Тоником следили за ней очень внимательно. Тоник – открыто. Юра – исподтишка.

– Какая-то странная история со мной произошла, – пожаловалась она, когда Юра подал ей шубу, на этот раз другую, белую, коротенькую, и она принялась решительно заталкивать под мех консервативный английский шарф.

– Что за история?

– Ерунда какая-то, Юр. Вчера я вернулась после кладбища, а у меня тут незнакомая девица. Она сказала, что горничная и что подменяет мою постоянную, Аделаиду Петровну. Потом она ушла в чем была, а на улице весь день мело и холодно было. А сегодня Аделаида мне сказала, что никакой Наташи не знает и у них в штате вообще нет горничной с таким именем.

– Детектив, – оценил Юра. – А вы все посмотрели, ничего у вас не украли?

Инна перестала заталкивать шарф и уставилась на Юру.

Черт возьми!.. Ничего она не смотрела.

Господи, с ее манерой везде расшвыривать серьги, кольца, деньги – не потому, что неряха, а потому, что вечно ей было некогда искать соответствующую «тару» и потом еще нести «на место» – украсть у нее могли все, что угодно.

Не зря Аделаида переписала по пунктам все ее белье – не полагалась на хозяйкину память!

– Откуда здесь могут быть… воры? – строго, раздосадованная тем, что сама не догадалась, спросила она у Юры, как будто он уже украл у нее "комплект фисташковый «Лиз Шармель».

– Кто их знает, Инна Васильевна. Они везде… могут быть. У них работа такая.

Это тоже было совершенно справедливо, и поэтому Инна рассердилась еще больше. Кроме того, ей очень хотелось побежать и посмотреть, все ли на месте, но времени уже не оставалось, следовало ехать «дебатировать».

– Юр, вы на своей или с нами? Везти его ей не хотелось – от досады.

– Я на своей за вами.

Инна махнула рукой в сторону Юриной машины, похожей на темную гладкую рыбину, сияющую под фонарем чешуей, и забралась в свою.

– Опаздываем, что ли, Инна Васильевна?

– Нет. Осип Савельич, помнишь нашу вчерашнюю историю с девушкой Наташей?

Осип посмотрел на нее в зеркало заднего вида и пробормотал как бы себе под нос, но так, чтобы она слышала:

– Да у нас вчера сплошь истории случались… И утром, и днем, и вечером.

Инна замерла. О чем он? Знает, что Ястребов приходил?.. Или догадался, что Любовь Ивановну убили почти на глазах у нее, Инны?..

Осип сопел. Машина летела. Инна ждала.

Осип не выдержал первым:

– Так чего там с Наташей этой?

– Да ничего. Нет такой в хозяйственном управлении и не было никогда.

– Да ты что! – вскрикнул Осип.

– Ну да.

– Так откуда ж она взялась?!

– Понятия не имею. Юра спрашивал, не пропало ли чего, а я даже не посмотрела! Мне и в голову не пришло.

– Да-а, – протянул Осип. – Загадка.

– Точно.

До здания Белоярского телевидения оставалось езды еще минут пять, когда их машину неожиданно прижали к обочине какие-то мигалки. Осип выкрутил руль так, что сам почти повалился на бок, Инна стукнулась лбом в подголовник переднего кресла, со щитка полетели газеты и Иннины давешние темные очки. Она обеими руками ухватилась за кресло, уверенная, что сейчас что-то случится – взрыв, очередь, захват.

Господи, помоги нам!..

«Вольво» понесло по обледенелой дороге, пронесло немного, и машина ткнулась рылом в сугроб.

– А, чтоб вас!.. – заорал Осип.

Мигалки унеслись вперед. Их всполохи далеко разливались по сугробам. Следом за мигалками по белой пустой дороге пролетела машина, Инна даже не разобрала, какая именно, и все пропало, словно черти убрались обратно в свою преисподнюю.

Некоторое время было тихо.

– А, чтоб вам пусто стало! – начал Осип. – Да чтоб вам на первом повороте!.. Да чтоб, вашу мать, вам наперерез танк выехал! Чтоб колесо отвалилось, чтоб!..

– Осип Савельич.

– Чтоб вас всех до смерти убило, уроды бешеные, твою мать!..

– Осип Савельич! Все, хватит.

– Да что хватит, когда чуть не убили!.. Козлы, вчера права купили, а сегодня уже за руль!

– Осип Савельич, наша машина едет или не едет?

– Чтобы им сгореть, проклятым, прямо в их тачках!..

– Осип Савельич, мы можем дальше ехать или мне пешком идти?

Осип неожиданно осознал реальность, покрутил головой в знак того, что слов у него больше нет, и стал медленно выбираться из сугроба. Тяжелая машина почти не слушалась, колеса крутились, разбрызгивая снег, двигатель ревел, корпус подвиливал – и было непонятно, вылезет она из сугроба или нет.

Инна оглянулась на пустую дорогу. Где Юра, может, с ним поехать, пока Осип тут будет… откапываться?

– Уроды, господи прости… На дороге нет никого, четырех полос им мало, надо чтоб в кусты башкой, они без этого никак не обойдутся, сволочи. Я вот мужикам своим скажу, чтоб поприжали где-нибудь сволоту эту проклятую, приезжих этих…

Инне стало смешно.

– Осип Савельич, что ты несешь?! Каких приезжих?! Сам-то, тоже мне, сибиряк нашелся!

– Я-то, может, и не сибиряк. Я-то, может, из Москвы приехал. А эта сволота откуда поналезла мне неизвестно. Да еще в начальство прет!..

Инна громко выдохнула. Осип выбрался на дорогу и нажал на газ. Юры все не было видно.

– Кто прет в начальство?

– Да этот хрен моржовый, что нас с тобой в кусты загнал! Его машина. Губернатором он будет! Вот кем он будет!.. – и всегда сдержанный и солидный Осип сделал неприличный жест.

Инна посмотрела в сторону.

Итак, Ястребов Александр Петрович. Пролетел мимо, спихнув Осипа вместе с Инной с дороги в сугроб.

Занятно.

Инна голову могла дать на отсечение, что пролетел Александр Петрович как раз на тот самый эфир, куда поспешала она сама.

Очень занятно.

У нее есть пять минут, чтобы приготовиться. Что ж это Юра не сказал ей, с кем именно она должна «дебатировать»! Впрочем, понятно. Столько этих дебатов было передебатировано, столько слов сказано, столько эфироз «отдержано», что и не счесть, а этот, сегодняшний, – самый что ни на есть рядовой, обыкновенный.

Ястребов спихнул ее с дороги, а она, пожалуй, приложит все усилия, чтобы выпихнуть его из эфира. Не то чтобы слава Владимира Вольфовича, сына юриста и никому не известной мамы, не давала покоя Инне Селиверстовой, и вряд ли она позволит себе драть Ястребова за волосы и швыряться стаканами, но есть множество других способов выставить мужчину дураком. Даже если этот мужчина бизнесмен, политик, некоторым образом олигарх, некоторым образом… любовник и всеми остальными образами – противник.

И тут Инна потянулась, как кошка Джина, которая уже придумала, как выцыганить у хозяйки рыбу, выспаться на ее шубе, поваляться на только что выстиранных полотенцах и при этом остаться тем, кем она хотела остаться, – бедной киской.

– Ты чего улыбаешься, Инна Васильевна? Бдительный Осип, несмотря на весь свой гнев, за Инной все же послеживал.

– Да так, Осип Савельич. Все хорошо.

– Хорошо! Где хорошо-то?! Едва из кустов вылезли! Еще пять сантиметров, трактор пришлось бы вызывать! – И вдруг, без всякого перехода: – Инна Васильевна, а вчера… на Ленина когда были… ты ничего такого не видала?

Инна стиснула кулак и разжала, посмотрела на черную ладонь в перчатке.

Первое жизненное правило гласило – никогда и ничего не бояться, особенно когда точно не знаешь, где опасность.

– А что я должна была видеть, Осип Савельич?

– Да ведь… померла вдова-то. Инна молчала.

– Ты вчера с ней повидалась? Разговаривала с ней?

«Вольво» плавно причалил к замусоренному и бедному подъезду Белоярского телевидения. Возле обшарпанной двери курили какие-то мужики в шарфах и шапках, но без курток. Едва завидев Иннину машину, один из них щелчком далеко отбросил окурок и потрусил к ней, на ходу поправляя шарф, словно галстук-бабочку.

– Осип Савельич, – быстро сказала Инна, глядя на приближающегося, – мы с тобой потом поговорим. После эфира, ладно?

– Проводить тебя?

– Не надо. Тут полно провожающих. Неодобрительно, как показалось Инне, Осип щелкнул кнопочкой замка. Дверь с ее стороны распахнулась.

– Инна Васильна, рад приветствовать! Пойдемте скорее, у нас до эфира семь минут.

– Успеем, – хладнокровно сказала Инна и вскинула на плечо крохотную красную сумочку, женственную и мягкую, как сама женственность и мягкость.

Громадный джип с мигалкой на крыше и бронированный тяжелый «Мерседес» – разумеется, черные и мужественные, как сама чернота и мужественность, – оказались с другой стороны крохотной стоянки. Инна прошла мимо них, как кошка Джина мимо только что разорванных хозяйских колготок – словно они не имели к ней никакого отношения.

Цокая каблуками, она пролетела холодный тамбур, «провожающий» – или «встречающий», кто его знает! – что-то говорил за ее спиной задыхающимся голосом. Она не отвечала. Ей нужно было подумать и не хотелось разговаривать.

Знакомые прокуренные коридоры вывели ее к знакомой крохотной студии. Возле дверей, рядом с которыми обыкновенно не стояло ничего, кроме пепельницы на длинной ноге, на этот раз стояло нечто с каменным лицом, каменными плечами, каменными руками, в каменном черном пиджаке и бетонном сером галстуке. Кажется, в литературе это называется «неброский».

Да. В «неброском» галстуке. Вот так правильно.

Инна взялась за длинную холодную ручку, а «неброский» галстук навстречу этому ее движению шевельнул частью своей кирпичной кладки, словно вознамерившись ее не пускать.

– Это на эфир, – нервно засвистал из-за плеча «встречающий-провожающий». – Инна Васильевна Селиверстова. Руководитель управления информации края.

Кирпичная кладка замерла. Из-за двери доносились голоса. Один властный, похохатывающий – Ястребова. Нервно-заискивающие – всех остальных.

Ну что ж. Она готова.

Шевеление кирпичной кладки ее не касалось – осмелился бы он ее не пустить! Он и не осмелился – Инна распахнула дверь, шагнула в сияние мощных ламп и громко сказала:

– Добрый вечер.

Навстречу ей все смолкло. В комнате было полно народу. Двое или трое, с ходу она не разглядела, каменных и черных, нервная съемочная группа в джинсах и замусоленных свитерах, и в центре – Ястребов Александр Петрович. Инна увидела, как он повернул голову, сверкнули его очки.

Изумление, плеснувшееся в этих самых очках, которого он не сумел скрыть, порадовало ее.

– Я чуть не опоздала, прошу прощения. Не по своей вине.

Она скинула шубу на чьи-то руки и даже не посмотрела, на чьи. Поправила челку и перекинула сумочку с одного плеча на другое.

Ястребов поднялся. Лицо его стало каменным, на манер только что виденного возле плевательницы.

– Ястребов Александр Петрович.

– Селиверстова Инна Васильевна. Очень приятно. Приятно ей точно не было. По позвоночнику как будто пропустили ток. Ей казалось, что вокруг нее потрескивает электрическое поле и вспыхивают синие искры – они даже отражались у него в очках. Или это лампы отражались?..

Все остальные присутствующие были значительно ниже этих двоих по всем известным и неизвестным табелям о рангах, поэтому толклись в некотором отдалении, не смея ни заговорить, ни приблизиться. Московского телевизионного ухарства, когда нам сам черт не брат, в Белоярске не было и в помине – и вот выжидали, нервничали, переминались, но молча и поодаль.

Инна точно знала, сколько времени у них до эфира – три с половиной минуты, – и точно знала, когда нужно взять инициативу па себя.

– Я думаю, нам пора в студию, – объявила она и улыбнулась ведущей в синем с блестками костюме. – Сумку я оставлю здесь, разрешите?

– Да-да, Инна Васильевна, конечно! Вася, возьми сумочку!.. Ребята, садимся в студию! Где звукорежиссер, надо прицепить микрофоны! Люда, Люда, не слева, а справа!.. Она на правом кресле, а он на левом!.. У ведущей правая щека темнее, дайте пудреницу! Да быстрее, черт вас побери!..

Инна взбежала на подиум, процокала каблуками и села в свое правое кресло. Ястребов на нее не смотрел, старательно улыбался синему костюму с блестками.

Он не был готов, а времени подготовиться не оставалось. Хоть бы помощник сказал ему, что его сегодняшний противник – она!

Он согласился на эфир, потому что с чего-то надо начинать победное восшествие на трон, который маячил впереди. Надо, чтобы люди к нему привыкли, начали узнавать на улицах. Чтобы знали, что он все время где-то поблизости, хоть в этом самом ящике, что таращится и бубнит из угла каждой квартиры каждого дома. Он, Александр Ястребов, тоже станет таращиться и бубнить, и все к этому привыкнут и через два месяца сделают то, что должны сделать, – проголосуют за него.

Тема сегодняшней передачи его нисколько не волновала. Свобода слова так свобода слова.

Ни в какую такую свободу он, конечно, не верил, потому что был умен и беспредельно циничен. Он был абсолютно убежден, что за зарплату в сто тысяч долларов в месяц именитый ведущий, тяжко вздыхая и глядя поверх очков, долженствующих символизировать консерватизм и надежность, станет изо дня в день повторять, что в сутках тридцать три часа, а Земля плоская, – и понимал его. Кто угодно станет, не только этот самый ведущий. В конце концов, домик в пригороде Лондона, виллочку в Коста-Браво, теремок в Чигасове надо отрабатывать, а без всего этого жить грустно.

Вот, собственно, и вся свобода слова.

Если найдется умник, готовый заплатить двести тысяч, именитый ведущий еще больше опечалится, вздохнет, наверное, совсем тяжело и расскажет, что нынче стало доподлинно известно, что в сутках пятьдесят два часа, Земля имеет форму равнобедренного треугольника, а в Чечне живут кроткие землепашцы.

Ястребов, как и большинство промышленников, готов был кормить их – в свою пользу кормить, разумеется! – но всерьез считать борцами за какие-то там светлые идеалы не желал. Кроме того, он был уверен – так его научила собственная пресс-служба, – что народу вовсе никакой свободы не надо, что народ против «вседозволенности», что народ устал, ему бы чего-нибудь эдакого, оптимистического, веселенького, хлеба и зрелищ, так сказать, и чтоб зрелища отбирал кто-то умный и снисходительный.

В данном случае в роли умною и снисходительного Ястребов представлял себя. Инна Селиверстова в мгновение ока роли перераспределила. К концу пятой минуты дискуссии Александр Петрович уже выглядел некомпетентным и угрюмым самодуром, который против всего на свете, как баба-яга, а самое главное, против такого завоевания демократии, как все та же свобода слова!

Черт побери, если бы он был готов, ей не удалось бы с такой легкостью обойти его на всех поворотах, но он готов не был.

Ее помощник – молодой, лысеющий, сказочный интеллектуал и красавец – улыбался из-за камеры затаенной и насмешливой улыбкой: понимал, что Александр Петрович проваливается с треском, и все это понимали, в том числе и сам Александр Петрович!

Кроме того, у нее имелось то, чего в помине не было у него, – многолетний телевизионный опыт. Она не просто была убедительна или более компетентна – она знала, как сидеть, улыбаться, куда смотреть, как держать руки, где взять паузу, а где поставить точку. Он ломился в вопрос с силой буйвола, стремясь сокрушить и растоптать чужую точку зрения, она грациозно, как кошка, на эту точку забиралась и посматривала сверху лукаво и снисходительно. Из этого снисходительного лукавства явствовало, что точка зрения противника дурна, глупа, неуместна, но она, Инна, настолько великодушна, что позволяет зрителям самим делать выводы.

– Я считаю, – рубил Ястребов, мрачнея с каждой секундой, – что в закон о печати необходимо внести изменения. Необходим контроль, строгий контроль над журналистами, а для этого необходим закон!..

– Уважаемый Александр Петрович, строгий контроль над прессой осуществлялся в течение почти семидесяти лет. К чему это привело? К тому, что у нас была газета «Правда», которая, скажем так, выражала одну-единственную, подчас одиозную точку зрения. Больше никаких газет не было. Вообще не существовало средств массовой информации как таковых.

– Вот и отлично! – бухнул Александр Петрович внезапно. – И отлично, что не существовало! Потому что информация информации рознь!

Это была уж такая глупость, что сказочный помощник Юра за камерой засмеялся в голос, получил рассерженный взгляд от режиссера и закрылся папочкой.

Ястребов стал выпутываться, увяз, сбился на диктатора Пиночета, на подлодку «Курск», на то, что в Чечне воруют, – все это не имело никакого отношения к теме дебатов. Инна слушала, подняв брови, как строгий завуч слушает второгодника и пытается на глаз определить – в этом году перевести мальчика в школу для умственно отсталых или подождать до следующего, может, «выправится».

Ведущая в блестках улыбалась неопределенной улыбкой. Ястребова она до смерти боялась и никак не могла придумать, как прийти ему на помощь, хоть режиссер и сигнализировал, и гримасничал, работал бровями и губами, но она все не понимала.

Примерно минуты за три до выхода из эфира Инна победила окончательно, и все это поняли. Для того чтобы поняли не только по эту, но и по ту сторону камеры, она поменяла позу, откинулась на спинку кресла, положила ногу на ногу и предоставила Александру Петровичу бубнить, сколько ему вздумается. Александр Петрович послушно забубнил, думая, что ему удастся исправить положение, но Инна знала, что делала. Ведущая вышла из игры уже давно, а ничто не могло так утомить слушателей, как равномерное бухтение без вопросов и пауз. Кроме того, по правилам передачи ведущая должна была попрощаться и объявить завтрашнюю тему, а для этого ей непременно придется Ястребова перебить, что она и сделала – очень неловко.

Ястребов рассерженно замолчал.

Инна улыбалась приветливой стеклянной улыбкой.

Ведущая скомкано простилась, и несколько секунд все сидели молча.

– Большое спасибо, – возвестил режиссер.

– Спасибо вам, – отозвалась Инна.

Она и не думала подниматься со своего кресла – знала, что еще должен подбежать шустрый мальчик, отцепить от них петличные микрофоны. Такого шика, как в Москве, – рации за ремнем – в Белоярске еще не практиковали. Ястребов ни про какие микрофоны, понятное дело, ничего не знал, поэтому решительно пошел с подиума и был остановлен воплями всей съемочной группы и шустрого мальчика, и пиджак у него задрался, и галстук оттопырился, и шнур запутался, и все стали тащить с него пиджак, а он поворачивался во все стороны, как разъяренный медведь в осином гнезде.

Инна сидела, молчала, наблюдала – никуда не торопилась.

Вот, дорогой Александр Петрович, каково чувствовать себя дураком – на пустой дороге, рылом в сугробе, когда мигалки уже пролетели вперед, а ты еще даже не понял, что случилось и будут ли тебя убивать!..

– Инна Васильевна, спасибо вам большое! Как всегда, все великолепно, как вы его: раз – и все дела, и правильно, и учить их надо, только ведь все равно ничему не научишь!..

Инна кивала, пока редакторша стрекотала вокруг нее, а операторы провожали скорбными взглядами – почему-то все операторы на всех телестудиях провожали ее именно такими взглядами.

А потом она вышла в крохотную комнатку и оказалась нос к носу с Ястребовым. Больше в комнатке никого не было, даже каменных пиджаков и бетонных галстуков, только веселый голос Юры доносился из-за студийной двери.

Ястребов был мрачен.

Инна улыбнулась ему самой милой из всех своих улыбок.

– Поздравляю вас.

– Спасибо, Александр Петрович.

– В следующий раз я буду готов. Так что берегитесь.

Никакого «следующего раза» не будет. В следующий раз твоим противником будет кандидат в губернаторы, а не я. Сегодня – исключительный случай.

– Александр Петрович, вы все неправильно поняли. Я вовсе не собиралась…

– Собиралась, собиралась.

– Я не хотела, чтобы…

– Хотела, – перебил Ястребов. – Все правильно. Мы теперь в разных командах.

Инна и сама толком не знала, в какой она теперь команде. Якушев сегодня про «команду» не сказал ни слова, все больше про «праздник для народа» и про то, что Инна должна найти на него денег.

– И хотела, и собиралась. Но ты сильно рискуешь. Или думаешь, что из-за того, что ты со мной спишь…

Инна раздула ноздри.

– Я с тобой не сплю.

– Мне показалось?

– Это ты спишь со мной. Он развеселился:

– А что, есть разница?

– Огромная, – уверила его Инна, – просто колоссальная.

– Никакой, – весело сказал он. – Но ты особенно не увлекайся. Я больше не дам тебе шанса.

– Да мне и не надо никаких шансов.

– Посмотрим.

– Посмотрим, – повторила она. Разыскала свою сумочку, пристроила ее на плечо и посмотрела независимо.

– Я должен подать тебе шубу?

Она посмотрела ему в лицо. Он вдруг подумал, что боится ее до смерти – потому и хорохорится, что боится.

– Вообще говоря, так принято. Но можешь не подавать.

В комнатку ввалился радостный Юра:

– Инна Васильевна, вы сейчас домой?.. Помощник моментально оценил обстановку, даже не столько обстановку, сколько напряженность электрического поля – опять синие искры в очках у Ястребова, и вокруг как будто потрескивает. Юра смолк, приостановился и занял позицию – за правым Инниным плечом.

Ястребов насмешливо посмотрел на них обоих – даже как-то объединил их взглядом.

– Еще раз спасибо и до свидания, Александр Петрович.

– И вам спасибо, Инна Васильевна.

Она повернулась к нему строптивой спиной, позволила Юре подать шубу и вышла в коридор, чуть не стукнув по носу того, кто стоял подле плевательницы.

Да. В эфире все было проще. Возможно, он и плясал под ее дудку, но лишь потому, что у него оказалось меньше опыта и он не сразу сообразил, как именно ему следует держаться. Вне эфира он действовал на нее слишком сильно, чтобы она могла позволить себе задевать или дразнить его.

Осип встретил ее в «холле», как шикарно назывался продуваемый сквозняком вестибюль с затоптанными полами, телевизором, поролоновым диваном и кадкой для фикуса. Фикуса в кадке не было – должно быть, не вынес трудностей телевизионно-сибирской жизни, – из бывшей фикусовой земли густо торчали хвосты «бычков», как будто посадки всходили.

Осип был мрачен. Едва завидев Инну с Юрой, поднялся с пыльного дивана, повернулся спиной и пошел к выходу, ни слова не сказал. Это было на него совсем не похоже. Инна проводила взглядом широкую спину.

– Инна Васильевна, я вам больше не нужен?

– Нет, Юр, спасибо.

– Ваше расписание на завтра.

Инна покосилась на хрусткий листок белой бумаги и перевела взгляд на помощника.

Эдакие нарочито «начальственные» штучки всегда ее раздражали. Она же не премьер-министр Великобритании, зачем ей расписание! Все свои дела она знает сама, кроме того, график ее жизни постоянно меняется – еще ни разу она не дожила день до конца в соответствии с расписанием, составленным Юрой.

Юра, как и Осип, был очень озабочен тем, чтобы ее статус «правильно соблюдался» – а заодно и его! Он – помощник «большого начальника», и он делал все, чтобы быть хорошим помощником.

Инна сложила расписание вчетверо и затолкала в сумочку. Даже из сумочки оно ее раздражало.

– Вы были великолепны, Инна Васильевна. Как всегда.

– Юр, я сто раз говорила, что расписание мне не нужно. Мне нужен только список запланированных встреч, которые нельзя отменить.

– Собственно, это и есть список…

– Собственно, это никакой не список! – Она выхватила расписание и вновь развернула. – Вот это что такое?

– Где, Инна Васильевна?

– Вот здесь. Это что написано?

Юра заглянул и старательно прочитал. С его точки зрения, все было правильно.

– М-м… Здесь написано – обед. Это для секретаря, чтобы вас лишний раз не беспокоили.

– Юра, у нас не бывает никаких обедов, уж вам ли об этом не знать! Почему тогда после обеда вы не написали – сон? Чтобы меня лишний раз не беспокоили?!

Юра пожал широкими плечами под коричневой итальянской дубленкой и улыбнулся доброй улыбкой. Он был франт, игрок, умница, специалист по подковерным делам, и Инне не хотелось с ним ссориться только потому, что Ястребов Александр Петрович сказал ей, что она с ним спит и чтобы в будущем ни на что не надеялась. Самодовольный, наглый мужлан, уверенный, что он сильнее всех на свете!

– Спокойной ночи, Инна Васильевна.

– До завтра, Юра. Не обижайтесь на меня! Опять добрая улыбка во все «шестьдесят четыре» зуба.

– Что вы!..

Он вдруг поцеловал ей руку, прямо поверх перчатки, и ушел в свою машину.

Осип, перегнувшись, открыл ей дверцу.

Они тронулись со стоянки как раз в ту секунду, когда на обледенелом крылечке показались первые каменные лица и бетонные тела.

Осип надавил на газ и пулей вылетел на тихую улицу, освещенную единственным фонарем – вот какой понятливый!

– Ты что такой мрачный, Осип Савельич?

– Эфир твой смотрел. Инна замерла.

– И что? Ты из-за эфира мрачный? Молчание, сопение, ночная дорога.

– Осип Савельич!

– Чего?..

– Что с тобой? Чем я тебе не угодила? Молчание, сопение и все такое.

Инна вздохнула. Вот наградил бог водителем! Беда просто. Но приставать не стала. Захочет – расскажет, нет – значит, пусть сам справляется со своими глубокими и трудными чувствами.

– Чего это ты… осторожность совсем потеряла, а?

– Что я потеряла?!

– Он тебе кто? Друг любезный, что ли? Чего ты с ним играешься? Он тебя раздавит, как… – Осип поискал слово, – как бабочку весеннюю!

Инна оценила деликатность – мог бы ведь сказать «муху навозную»!

Осип помолчал и снова начал:

– Ты чего? Воспитывать его решила при всем честном народе? На кой ляд он тебе сдался?! Ну, выставила ты его дураком, ну, все поняли, что он дурак, а дальше-то чего? Он тут губернаторствовать станет, а ты – прости-прощай работа?

Инна неожиданно и очень ясно осознала, что Осип… прав.

Абсолютно. Совершенно. Неоспоримо. Как еще он может быть прав?..

– Он, конечно, сволочь последняя, чтоб ему двигатель на пустой дороге заклинило! Но ты-то чего? Отомстит он тебе так, что… мама, не горюй! Или ты надеешься, что не он… того?..

– Чего?

– Ну, что не он, а Сергей Ильич в губернаторы выйдет?

Инна промолчала.

Странно, что инстинкт самосохранения не остановил и не вразумил ее.

Вчера ночью – неужели только вчера?! – она сказала Ястребову, что никаких его предложений принять не может, потому что она – игрок другой команды. Вчера она была уверена, что капитан этой самой команды предложит ей место – если не нападающего, то хотя бы защитника. Капитан предложил ей не то чтобы даже скамейку запасных, а барабан и дудку – развлекать игроков до и во время матча.

После матча развлекать их станет кто-то другой.

Инна даже самой себе не могла ответить на вопрос, почему Якушев предложил ей именно это. Боялся? Не доверял? Хотел, чтобы она прошла проверку?

А если она пройдет, ей будет предложено место нападающего? Или все-таки нет?

Сегодняшним эфиром с Ястребовым она как бы отрезала себе путь в другую сторону.

Валентин Григорьевич Хруст, председатель законодательного собрания, не возьмет ее в свой штаб никогда – они слишком сильно, слишком давно и слишком открыто презирали друг друга.

Ястребов вряд ли простит ее. К двум безумным ночам сегодня добавились еще теледебаты, синие искры у него в очках, напряжение электрического поля – еще чуть-чуть, и вышибет пробки!

Все остальные кандидаты и их штабы никуда не годились, и это было всем очевидно. Бывший «известный предприниматель», а нынче специалист по гробам и проводам в «последний путь», хорошо хоть фамилия не Безенчук. Нынешний «известный предприниматель», бывший ученый, постоянно проживающий в Израиле. Бывший заключенный – заключали его три раза, и все по ошибке, разумеется! – нынешний директор маргаринового завода. Шансов ни у одного из них нет никаких, и они прекрасно это понимают. Для них важно ввязаться в драку, чтобы до небес повысить собственный статус – кто был ничем, тот станет кандидатом в губернаторы! – и еще для того, чтобы получить от бизнеса денег побольше, упрятать их подальше и свалить все на те же выборы. Мол, дорогое это дело – в губернаторы прорываться, все ваши денежки мы употребили по назначению, а проверить это все равно никак невозможно!

– Инна Васильевна, ты что молчишь?

Она молчала потому, что Осип был прав, а она даже не подумала об этом, упиваясь своим сладким величием и превосходством! Но признаваться в этом она не хотела.

– Обиделась, что ли, Инна Васильевна?

– Нет, Осип Савельич. Все в порядке. Осип помолчал немного.

– А вчера, на Ленина когда были, то… чего там случилось-то? Ты ж обещала рассказать.

Инна посмотрела в окно. До «Сосен» было уже рукой подать.

– Нечего рассказывать, Осип Савельич.

– Так ты ее видала, вдову-то? Или нет? Никогда и ничего не бояться – ей было восемь лет, когда она решила, что станет так жить. Что она никогда и ничего не будет бояться, уедет в Москву и больше не вернется в холодный дом с черным полом и окном, выходящим на засыпанный щепой двор и собачью будку.

– Я ее видала, Осип Савельич.

– Живую?

– Нет.

– Так она вечером уже померла?!

– Да.

– А ты у ней ничего спросить не успела?! Инстинкт самосохранения наконец-то проснулся, выскочил наперерез и зажал ей рот.

– Не успела.

– Ты ж долго не выходила! Инна вся подобралась.

– Я долго не могла найти квартиру.

– Ну? А потом чего?

– Что «ну», Осип Савельич! Любовь Ивановна уже умерла, когда я зашла. А потом мы уехали. Так что мы вчера на Ленина не были. Мы вчера по городу катались.

– Это я знаю, – пробормотал Осип. – Только мужики говорят, что ее тоже того… Любовь Ивановну-то.

– Что – того?

– Убили тоже, как и губернатора. И он, мол, не стрелялся, и она, мол, тоже… не сама умерла. Говорят, в крае больших изменений ждут, затем, мол, всю семью и прикончили…

Инна стиснула кулак.

– Каких изменений?

– А шут их знает. Говорят, что этот, которого ты сегодня дураком объявила, все и затеял. Только не сам по себе, конечно, а так они там, наверху, договорились. Чтоб выборов не ждать еще два года, а креслице для него сейчас освободить. Ну, и чтоб гарантия, значит. Так еще бабушка надвое сказала, кого люди тогда бы выбрали – может, Анатолий Васильевич так и остался бы губернаторствовать. Народ-то его любил, свой ведь! А эту нечисть не знает никто – откуда взялась, из каких щелей повыползла?! У них деньжищ, конечно, куры не клюют, только народ надуть все равно нельзя.

– Народ, Осип Савельич, надуть проще простого. Он посмотрел на нее в зеркало заднего вида.

– Тебе видней, конечно, Инна Васильевна. Только говорят, что Мухин всем мешал, а супруга его догадалась об чем-то. Вот ее следом за ним и отправили. Догонять его, значит.

– Осип Савельич, замолчи.

«Вольво» остановился возле дачного забора. Решетка была до половины завалена снегом, а дальше чернели елки, при свете дня становившиеся голубыми. Инна посмотрела на елку.

Если бы у нее был ребенок, они стали бы ждать Нового года и ездили бы выбирать елку, а потом наряжали бы ее вдвоем и непременно разбили бы шар, а потом стали бы чай пить, чтобы не расстраиваться из-за шара.

Если бы у нее был ребенок, она накупила бы ему подарков в ярких коробках и старательно прятала бы их до самого Нового года, а потом выложила под елку и утром караулила, когда он вскочит в нетерпении и примчится смотреть. Пусть у него будет теплая байковая пижама, волосы в разные стороны, примятые подушкой, и одна щека краснее другой – та, на которой он спал. Он станет открывать подарки, дрожа от нетерпения и счастья, и этого счастья будет так много, что хватит на весь день и еще останется на завтрашний и послезавтрашний, а воспоминаний – на весь год!

Если бы у нее был ребенок, она ни за что не стала бы драть его за розовое беззащитное ухо и тыкать носом в грязный пол в наказание за то, что он плохо его подмел. И орать на него так, что он от страха забивался бы в угол и смотрел оттуда остановившимися перепуганными глазами. И бить тонким и страшным ремнем по неумелым пальцам за тройку в наивной детской тетрадке с наивными детскими уроками.

И еще она купила бы ему собаку. И везде брала бы с собой, чтобы он не мучился от ожидания и неизвестности – придет мама или не придет, и если придет, то в каком настроении, и если в плохом, то как спастись, не попасться на глаза, ничем не прогневать, угодить, подлизаться, и тогда, может, пронесет, может, не будет скандала, а это так страшно – скандал…

Она любила бы его, баловала, дружила с ним, секретничала, валялась на диване с книжкой, играла бы зимой в снежки, а летом возила купаться, и у них была бы собака, елка и все на свете.

Но у нее не было ребенка, а ей так хотелось прожить собственное детство еще раз – наоборот. Не так, как было тогда, а так, как ей отчаянно мечталось, чтобы было.

– Инна Васильевна, ты чего? Я тебя расстроил?

– Нет, все нормально.

– Завтра как обычно?

– Да.

– То есть в девять? Или к девяти уж на работу?

– В девять. Пока, Осип Савельич, спасибо тебе.

– Давай провожу-то!

– Не надо меня провожать, зачем?!

– Ну, смотри.

И не уехал, торчал за забором, пока она поднималась на крыльцо, пока дверь открывала – со второй попытки, – пока зажигала свет в тесном холодном тамбуре и изо всех сил топала ногами, чтобы отряхнуть снег и еще чтобы отделаться от мыслей о ребенке, которого у нее нет и уже, наверное, не будет.

Осип все стоял – вот упрямец!

Инна захлопнула двери, одну за другой, зажгла свет в коридоре и посмотрела на своих котов, которые, жмурясь от внезапного яркого света, сидели в некотором отдалении.

Тоник подумал-подумал и зевнул. Открылись белые острые зубы и черное небо хищного зверя.

Инна стащила ботинки, кинула сумочку и пошла к лестнице. Коты с недоумением переглянулись.

Позвольте, а где же любовь, ласка и общее удовольствие от того, что ты нас видишь? Куда ты пошла, не обратив на нас никакого внимания?! Что может быть важнее, чем мы, соблаговолившие выйти тебе навстречу, променявшие радость свидания с тобой на свои пригретые местечки?!

– Сейчас, – пообещала им Инна. – Все будет. Подождите.

Ей хотелось плакать – из-за собственной недальновидности, из-за Ястребова, из-за зловещей черной тучи, которая наползла на ее жизнь, как пурга, принесенная Енисеем, из-за того, что нет никого, кому нужна была бы елка, и ее заботы, и ее умение готовить, и никому не важно, что она никогда не позволит себе стать такой, как ее мать!..

Зато у нее есть все шансы потерять работу, и тогда она ни за что не сможет доказать бывшему мужу что «ей все равно», и он ужасно ошибся, променяв ее на «новую счастливую семейную жизнь»!

Она влезла в ванну, но сидеть долго себе не разрешила, напялила на голое тело давешние джинсы и свитер – на этот раз свой, а не мужнин, чтобы еще больше не горевать, – и пошла вниз, к своим кошкам, мухинским газетам и тяжелым думам.

На первом этаже было темно, она спускалась по лестнице, как в омут шла, держалась за гладкие перила, чтобы не упасть.

Как это она забыла оставить свет?..

Она была уже почти на последней ступеньке, когда что-то насторожило ее, звук или запах. Там, внизу, было что-то чужое, чего там не должно быть, – она знала это совершенно точно, как кошка Джина, которая видела в темноте.

Она замерла, понимая, что уже поздно, поделать ничего нельзя, у нее за спиной свет со второго этажа, и в этом свете она как на ладони, а внизу лишь озеро глубокой тьмы, и во тьме есть что-то, чего там быть не должно.

До выключателя далеко. Она не достанет и не успеет.

Раньше она никогда не думала, что выстрел в висок – всего лишь маленькая аккуратная дырочка, из которой почти не идет кровь, только синева разливается по изменившемуся мертвому лицу.

Стало холодно в спине и в животе.

Подняться наверх? Позвонить охране?

Она повернулась, но не успела.

* * *

Полдня Катя сидела в родительской квартире, не плача и почти не отвечая на вопросы, а потом, словно кто-то гнал ее, сорвала с вешалки шубу и платок и пошла куда-то. Ей смутно помнилось, что кто-то бежал за ней, как будто останавливал или о чем-то просил, но она ничего не слышала и не понимала, и пришла в себя только на какой-то дальней незнакомой улице.

Трамвайные пути, давно брошенные и засыпанные снегом, жались к серым заборам. Покосившаяся остановка с проваленной крышей, впереди, кажется, котлован или какая-то давняя стройка.

Катя понятия не имела, что это за улица, она не помнила никаких таких улиц. Почему-то из детства она помнила только лето – луг с ромашками, а дальше озеро, очень большое. Еще деревню, куда их с братом забирала бабушка. Там была коза, страшная. Велосипед с облезшей краской, но сверкающий спицами на солнце, словно новый; костер, в котором печется картошка, и так ей хочется этой картошки, что ждать уже нет сил, и она все пристает к отцу – может, готова? Отец раскапывает угли, выкатывает палкой одну, огненную, круглую, черную, тыкает прутиком – нет, не готова. Ну сколько еще ждать?! Ну когда?!

Еще лошадь помнила. Отец ездил в дальние колхозы, он тогда был главный агроном края и должен был инспектировать хозяйства, а в Сибири от поля до поля ногами не дойдешь – далеко. «Газик» отец не любил, только если совсем уж в дальнюю даль добирался, а лошадь любил, и Катя любила тоже. Лошадь была огромной – или маленькой Кате казалось, что она огромная? Она была коричневой и желтой, с карими глазами и бархатным носом и трепещущей верхней губой. Она влажно и шумно дышала, когда брала с Катиной ладошки горбушку черного хлеба. Отец подсаживал Катю, а сам шел рядом, и сверху ей было видно его голову и плечи, казавшиеся очень широкими, и висок влажно блестел, потому что лето было очень жарким – Енисей лежал под горой ленивый, сонный, важный, даже шевелиться ему, казалось, лень и гнать на берег прохладный ветер.

В этот висок, который она так ясно видела живым, с каплей жаркого летнего пота, вошла пуля, и он умер.

Зачем? Зачем?!

Катя знала – все можно исправить, пока жив. Все, все! После уже ничего не исправишь. После – только то, что осталось.

Что он наделал?

За церковной оградой хоронили отступников и самоубийц, и Катя помнила, как хоронили Машу, Мурзину, которая утопилась в Енисее от «несчастных чувств», как выразился фельдшер Иван Ильич, – как раз за оградой. Странные были похороны, как будто, умерев, Маша сделала что-то неприличное. Женщины качали головами, осуждали, что ли? Мужики помалкивали, а когда гроб опустили и закидали землей, все как один затянули самокрутки – с непроницаемыми, дублеными чалдонскими лицами. И попик отец Василий что-то невнятное сказал – велел всем молиться о грешнице, умолять господа, чтобы простил и пощадил. Как он мог ее пощадить, если она уже все равно умерла?

Отец приехал и сердился на бабушку, что потащила Катю и Митю – детей «ответственного работника»! – на «непонятное мероприятие», а потом, когда проходили мимо отверженной могилки, покосился на нее и весь день был не в духе. Катя помогала ему, подлизывалась, носила в поленницу тяжелые, влажные внутри березовые полешки, а потом спросила, почему он сердитый.

«Малодушие какое! – резко сказал он. – В реку сигать! Молодая, здоровая! Да еще отец Василий ваш… пережиток прошлого! Зачем за оградой-то?!.»

Катя тогда поняла, что сердится отец из-за Маши Мурзиной, потому что та совершила что-то неприличное, а поп при чем – не поняла. И только потом, когда подросла, догадалась.

Странно, но она не помнила многого хорошего и интересного. Мама рассказывала, как платье покупали, как в Москву в первый раз ездили, как в море ее волной опрокинуло, отец кинулся и достал, перепуганную, нахлебавшуюся воды, – ничего не отзывалось, даже тенью не мелькало, а вот Маша, утопившаяся в Енисее, помнилась всегда. Как будто кто-то говорил ей, Кате, – это еще не все, готовься.

Она не готовилась, сердилась на эти воспоминания, забывала, вспоминала опять, а теперь отец застрелился – то есть поступил так же постыдно и неудобно для окружающих, как Маша Мурзина, и мама умерла.

Катя осталась одна.

Митька не в счет.

Митька был «в счет» еще три или четыре года назад, когда была надежда. Теперь не осталось никакой.

Отец тратил на него несметные деньги – его возили по врачам и клиникам, и кидались к специалистам, объявлявшим, что они наконец-то нашли способ, как бороться и победить. Гипноз, кодирование, психоанализ, генный анализ, еще какой-то высокоумный анализ. Потом бабки, заговоры, колдуны, свечки, травки, образа, лягушачья печень, пчелиный воск. Потом опять профессора и новые методики. И все сначала.

Но вот беда – методики годились лишь для тех, кто на самом деле устал от собственного скотства. Но такие и без методик бросали пить, Катя знала. На соседней улице жила семья – родители и двое детей, как и Мухины. Отец пил, конечно. Катя часто у них бывала, потому что дружила с девочкой Люсей, а мальчик все время их задирал, прямо проходу не давал. Возвращалась с работы тетя Шура, злым голосом кричала на мальчика, чтобы не смел, но он и ухом не вел. Попозже, когда темнело, приползал глава семьи, и начинался скандал, занимался как сухой лес от случайной искры, моментально, страшно, неостановимо. Катя быстренько убиралась вон, хотя любопытство, смешанное с ужасом, было очень сильным. Катя боялась чужого отвратительного дядьки и радовалась, что ее отец никогда не приползает домой на четвереньках, не сидит с бессмысленной гримасой и вывалившимся языком, в спущенных штанах, которые он начал снимать, но изнемог на полдороге, не валится спать где попало, не бьет посуду, не ревет диким голосом. Потом что-то случилось, Катя так и не узнала, что именно, только пить тот бросил в один день, как отшибло. Он стал угрюм, молчалив и мрачен, почти не разговаривал, только жадно ел, уходил в другую комнату и там смотрел телевизор – все подряд. «Папка третий месяц не пьет, – шептала Люся. – И не дерется. Злой, а не дерется. Как бы не сглазить, мамка говорит».

Не сглазили – больше он не пил никогда. И даже потом отошел, повеселел малость, а года за два до того, как Катя уехала в Питер, купил «Москвич», повез тетю Шуру «в грибы», и она усаживалась в «Москвич» страшно гордая, помолодевшая, в платочке и резиновых сапогах с кисточками – на зависть всем дворовым теткам.

Митька бросать не желал. Он все твердил, что пьет сколько хочет, чтобы «нервы не закисали», что он – не в пример всем остальным алкоголикам! – в любой момент может остановиться, ему надо только захотеть, а он ничего такого пока не хочет.

Отца в городе боялись, поэтому частенько привозили Митьку по-тихому, без скандалов, но бывало и так, что со скандалами – когда он разбивал ресторанные витрины, дрался, ночевал в отделении. Попались какие-то неподготовленные менты, а документов у него с собой отродясь никаких не было, ну они и дали ему по зубам, и сунули в обезьянник, продержали до утра, а утром уж генерал стал звонить, и ментов этих чуть под суд не отдали. Отец только в последний момент спохватился и простил.

Катя все шла. Поскальзывалась на обледенелых досках, наваленных вдоль серых заборов, бралась рукой за твердые от мороза ветки и опять шла. Куда, зачем?..

Некуда ей идти. Совсем некуда.

Какая ранняя в этом году зима. Или она просто отвыкла в своем Питере?..

К маме ее не пустили. Может, из-за этого ей все казалось, что мать жива и просто не хочет ее видеть.

«Катенька, девочка, нельзя тебе туда, – убеждал ее дядя Сережа, всегдашний папин заместитель, – пока никак нельзя. Подожди пока, девочка».

Чего ей ждать? Катя знала, что больше ей ждать нечего.

И возвращаться тоже некуда. В Питере ее никто не ждал.

Генка все похаживал куда-то, все концерты посещал, выставки, просмотры.

Это знаменитый Горчичкин, ты что, не знаешь?! Деревенщиной была, деревенщиной и осталась, дура непроходимая! Откуда ты такая взялась?! Ты что, не видишь – цвет, настроение, линии, все, все гениально!.. Смотри, смотри, дура!

Она смотрела – мясные туши, срамные донельзя. Ей казалось, что глухие темные краски невыносимо воняют, все время хотелось зажать нос платком. «Дура, – говорил Генка, – только гений может вытащить на свет самое скверное, что есть в человеческой особи. Тебе нос охота зажать, а надо, чтоб была охота с балкона прыгнуть от мерзотности собственной, потому что человеческая особь рождается на свет, только чтобы гадить и портить! Вот Горчичкин своим гением и избавляет мир от скверны!»

Катя страдала оттого, что не была согласна с тем, что она «скверна», и еще оттого, что картинка в углу никому не известного старенького художника – луг, а на лугу пасется усталый конь, и теплое солнце валится в траву, и береза не дрогнет, не шевельнется – нравилась ей гораздо больше, чем туши.

Генка все похаживал, приходил под утро – то ли навеселе, то ли под кайфом, потому что спиртным не пахло, – валился на кровать, глядел веселыми глазами в потолок, посвистывал и на Катины вопросы отвечал, что она дура. А три месяца назад совсем ушел. Собрал вещи в большой Катин чемодан и ушел. Она сначала не поверила, что он на самом деле собирается уйти, сидела на кухне, пила чай, смотрела в стену. На стене были развешаны расписные тарелки с названиями городов, которые отец привозил из своих поездок, а мама потихоньку сплавляла Кате. Говорила, что не любит на стенах «географию».

«Geneva, Switzerland» было написано на одной из тарелок, а на другой «London, England» и нарисовано что-то очень приятное – островерхий домик, озеро, фонтан, не в пример гению Горчичкину.

Генка деловито прихорошился перед зеркалом, причесался ее щеткой и бодро пожелал ей счастливо оставаться.

Она и тогда не поверила. Он не пришел ни на следующий день, ни через неделю, никогда. На ее звонки секретарша отвечала, что его нет на месте, – видно, была проинструктирована специально.

Лето разгоралось, жарко было в Питере, и Катя вдруг вспомнила, что этим летом они собирались на остров Крит и даже документы оформляли. Она стала искать свой паспорт, потому что оформлением занимался Генка, и нашла его, и виза в нем была – значит, собирался с ней лететь! Она засуетилась, воспрянула духом, стала звонить, караулить, и в конце концов секретарша очень холодно сообщила ей, что Геннадий уехал в отпуск. За границу.

Как?! Когда?!

А вот сегодня. Прямо сегодня и уехал, и прямо за границу.

Катя зачем-то поехала в аэропорт и увидела своего мужа с незнакомой девицей в обнимку. Девица была с фиолетовыми и красными волосами примерно до пояса, в розовом топике и зеленых шортах – на каждой ягодице нашито по сверкающей серебряной звезде. Она была с рюкзаком, а Генка катил Катин чемодан на колесиках и прижимался к ней, щекотал бочок, прикладывался к шейке, а она взвизгивала, терлась о него и шутливо шлепала его по рукам.

Кате стало плохо, и она привалилась к холодной мраморной колонне. Молодой милиционер с собакой двинулся было к ней, но потом передумал и замер в отдалении. Ей не было плохо, когда Генка собрал чемодан и прихорашивался перед зеркалом, а тут вдруг мысль о том, что он оформлял документы для отпуска, покупал билеты, заказывал отель – на Катины деньги! – и уже знал, что с ним полетит та, с ягодицами и разноцветными волосами, а не она, Катя, убила ее окончательно.

Через две недели Генка вернулся и решил поделить Катину квартиру.

«Нам с Илоной надо где-то жить. У нее коммуналка, соседи – ужас. Она художник, ей нужно работать, а вдвоем в ее комнатке очень тесно. Так что давай, давай, потеснись, милая».

Он говорил это жизнерадостным и бодрым тоном совершенно уверенного в себе человека, и Катя решила, что она его непременно убьет. Подготовится, выберет время, придумает, как это сделать, – и убьет.

Так будет значительно лучше, чем терпеть. Терпеть она уже почти не могла.

У нее теперь часто шумело в ушах, и сознание словно отлетало от тела и зависало над головой, – она видела себя, как садится в машину, поворачивает ключ в зажигании, едет, потом останавливается у магазина, потом поднимается по лестнице.

Генка развил бурную деятельность и весело говорил ей, что «мало ей не будет», они все «по-честному поделят», а у нее папочка богатый, он ей еще сто квартир купит!

Оказалось, что квартиру поделить никак нельзя. Отец, покупая ее, сделал как-то так, что ни разменять, ни продать, ни подарить ее невозможно – по крайней мере, пока он жив и здоров.

Генка бесился, грозил нанять каких-то специалистов и даже приходил к ней, Кате, с мокрогубым и румяным лысым юношей, который ей представился адвокатом. Юноша обошел все комнаты, утираясь платком, выпил у нее на кухне три чашки чаю, съел два пирога и полкоробки конфет, затем осведомился, как это ее угораздило с «такой сволотой связаться», откланялся и ушел, напоследок кротко попросив Генку больше в их контору не обращаться.

Генку такое отступничество нисколько не охладило, он с утроенной энергией продолжил борьбу, пока не уверился окончательно, что поделить Катину квартиру на самом деле нельзя. Да и отец, узнав о Катиных «переменах», по своей привычке моментально вмешался, кому-то пригрозил, кого-то попросил, нажал на какие-то кнопки – а может, рычаги, – и Генка из Катиной жизни исчез. Но не бесследно.

«Погоди, дура. Папочка твой вечно жить не будет, а помрет, тогда мы еще посмотрим, чья возьмет. В конце концов, я тоже право имею. Я с тобой пять лет мучился, а теперь меня без штанов на улицу?! Нет уж, дорогая, ничего у вас не выйдет».

Кате было все равно. Она знала совершенно точно, что убьет его – выберет время, подготовится получше и убьет. Никто ее не остановит, даже отец.

Приехала мама, утешала, целовала, звала с собой, но Катя чувствовала, что и ей Катины проблемы в тягость – в Белоярске был Митька, которого мама изо всех сил жалела и любила, несмотря на все его скотство, и отец, расставаться с которым надолго она терпеть не могла. Катя хотела было рассказать ей, что собирается убить Генку, а потом передумала. Зачем рассказывать, еще волноваться станет, а ее, Катю, все равно не остановишь, – и почему-то все время вспоминался аэропорт, две звезды на зеленых ягодицах и остров Крит, купленный на Катины деньги.

Отец умер.

Мама умерла.

Митька пил, не приходя в сознание.

Почти ничего человеческого не осталось в желтом, чужом, скверно выбритом лице с обтянутыми куриной кожей скулами.

Ему было одиннадцать лет, а Кате девять, и в деревне он подстерегал ее и прыгал с крыши сарая, вопя и размахивая руками. Она пугалась, взвизгивала. Кидалась бежать, а он хохотал – сверкали зубы и веснушки на загорелом скуластом лице. Вдвоем они поливали огурцы, таскали ведра, и он всегда давал ей ведерко поменьше. Ели черный хлеб, сидя на приступке, шушукались и секретничали. Он никогда не выдавал ее тайн, а она брала на себя половину его проделок – потому что была младшая, да еще девочка, ей больше прощалось. Еще они бегали смотреть лошадей, и колхозный конюх дядя Егор всегда разрешал им покататься, и они мчались, обнимая ногами гладкие живые бока, и не было в жизни ничего лучше, чем эти скачки!.. Однажды зимой за домом они нашли пропадающую большую худющую собаку. Она лежала, свернувшись костистым кольцом, сунув сухой нос в жилистые лапы, почти занесенная снегом. Весь день они по очереди бегали ее кормить – она ела с равнодушным безразличием, словно знала, что ей все равно пропадать, что уж теперь!.. К ночи сильно похолодало, на черном небе высыпали крупные звезды, и Митька сказал, что на таком морозе к утру она непременно умрет. Катя знала, что родители ни за что не разрешат ее оставить, и, хоть ей было очень жалко собаку, она никогда не решилась бы ее привести, а Митька привел. Сделав решительное лицо, почти силком он втащил ее по лестнице, и уговаривал мать, и подлизывался к отцу, и наобещал кучу совершенно невыполнимых обещаний, и сам устроил ей подстилку из старой отцовской куртки, и клялся, что дальше коридора она никогда не пойдет и он сам всю оставшуюся жизнь станет с ней гулять, – и они сдались, родители. Митька так ее любил, что Катя даже ревновала. Альма, неожиданно оказавшаяся овчаркой, прожила у них двенадцать лет, платила «любовью за любовь», охраняла, сторожила, служила как могла. Самым главным человеком в Альминой жизни всегда был Катин брат, даже отца она любила меньше. Теперь Катя никак не могла понять и поверить, что вечно пьяный, трясущийся отвратительный мужичок в мятой одежде – ее брат Митька, тот самый, что с гиканьем несся на лошади, хрупал твердые зеленые огурцы на бабушкином огороде, тащил по лестнице больную собаку и всю ночь сидел возле нее, щупал нос и гладил худую, замученную морду.

Катя хотела забрать маму в Питер, знала, что без отца в Белоярске она жить не сможет, и мама согласилась – даже несмотря на Митьку.

«Может, мы его уговорим, Катенька, – все повторяла она, – он с нами поедет. Найдем там ему работу какую-нибудь. А? Вдруг уговорим?»

Катя соглашалась, хотя совершенно точно знала, что Митька никогда и никуда с ними не поедет. Зачем-то маме непременно нужно было повидаться с Инной Селиверстовой – Катя ее немного опасалась. Она была красива, остра на язык и, кажется, очень умна. Мама все повторяла, что «папа просил», а о чем просил, не говорила, да Катя особенно и не спрашивала.

Отца не вернешь – и не имеет значения, о чем он просил или не просил. Никогда и ничего не вернется – ни летний луг, ни отдыхающее поле с ромашками, ни разленившийся от жары Енисей, ни запах только что расколотого березового полешка.

Мама велела, и Катя шепнула Инне, чтобы та приезжала в Митькину квартиру. Мама собрала какие-то бумаги и потащилась туда – одна, в метель, даже шофера не вызвала потому, что была теперь не женой, а вдовой губернатора, – и больше Катя ее не видела. Ей только казалось, что видела – ее сознание проделывало немыслимые выкрутасы. Ей чудилось, что она поднимается по лестнице в Митькину квартиру, входит в прихожую, видит полоску жидкого света из кухни, но почему-то не идет на этот свет, а идет дальше в комнату, уверенная, что увидит там Генку и ту, с зелеными ягодицами и фиолетовыми волосами, и знает, что сейчас она его убьет, и ей полегчает. В руке у нее пистолет, похожий на детский игрушечный. Она поднимает руку, не целясь – зачем, она и так знает, что убьет! Пистолет отрывисто вздыхает, его сильно дергает вверх, и Катя видит, именно видит, как летит пуля, разрывая воздух, подрагивая от нетерпения. Но в комнате нет Генки. Там почему-то мама, которая падает замертво, как только пуля долетает и впивается в нее.

Мама умерла от сердечного приступа. Так сказал дядя Сережа Якушев. Не было никакой пули.

Не было, не было, Кате только почудилось, что была!

Под вечер прилетел Генка. Она даже сначала не поверила, что он прилетел. Он поселился в гостинице, был деловит и озабочен и не называл ее дурой – вызвался помочь с мамой, сказал, что им надо серьезно поговорить. Катя не могла говорить, она ничего не могла, да и сознание плавало отдельно от тела, хоть и довольно близко, но все же не настолько, чтобы Катя могла понимать и внятно отвечать на вопросы.

Бабушка всегда говорила отцу, что она «слабенькая», что пошла в «материну породу, а не в нашу, мухинскую».

Хорошо, что ей удалось уйти. На морозе в темноте сознание незаметно вползло обратно в мозг, и теперь она чувствовала себя немного лучше.

Вот кусты, жесткие и ледяные, даже сквозь перчатку. Вот доски под ногами, засыпанные нетоптаным снегом. Вот впереди чернота – что там, непонятно, но это даже хорошо, что непонятно, потому что Катя не могла больше видеть то, что понятно и привычно. Ей казалось, что, если она выберется на освещенную и людную улицу, с магазинами и автобусными остановками, ей тут же придет конец.

За серым забором глухо залаяла собака, пробежала, гремя цепью.

– Альма? – с надеждой спросила Катя и приостановилась. Собака опять залаяла, хрипло, сердито.

– Не сердись, – губами в забор сказала Катя, – у меня мама умерла. А собака уже давно умерла. От старости.

Потом она опять пошла. Только теперь ей все время чудилось, что за ней кто-то идет, топает сапогами. Ока несколько раз оглянулась, но никого не увидела. Собака, оставшаяся далеко позади, опять залаяла, и Катя поняла, что там все же кто-то есть – раз собака на него лает.

Она постояла и подумала, не вернуться ли ей, не посмотреть ли, на кого лает собака, но не решилась. Вместе с сознанием в мозг вернулся страх, ожил, зашевелился и потихоньку пополз по телу. Еще несколько минут назад ей было все равно, а тут вдруг оказалось, что нет.

Она оглядывалась, всматривалась в густые тени за спиной, потом заспешила и только усилием воли заставляла себя не бежать. Ей очень захотелось добраться до какой-нибудь освещенной улицы, с автобусными остановками и булочными, но впереди не было ничего похожего. Только фонарь на углу – желтый, раскачивающийся на скрипучей проволоке. Луч то падал на темные елки, то откатывался от них, и снег лежал теперь густо и плотно, только узенькая тропинка осталась. Настолько узенькая, что полами шубы Катя все время осыпала целые пласты снега, которые обрушивались в ее питерские ботинки, предназначенные для сырых европейских тротуаров, а не для белоярской зимы.

Господи, куда она забрела?! И как она сюда забрела?! И как станет выбираться?!

Теперь она точно знала, что сзади кто-то есть, она слышала отчетливое бормотание, словно шедший сзади сердился, что ему пришлось забраться из-за нее так далеко. Она была уверена, что он идет, чтобы убить ее, чтобы не осталось больше никого – ни отца, ни мамы, ни Митьки, ни ее, Кати.

Почему-то в этот момент она поняла, что умирать не хочет, не хочет и боится и отдала бы все на свете, чтобы только оказаться на улице, рядом с булочной или автобусной остановкой.

Шаги приближались, словно тот решился на что-то и решился именно сейчас, когда даже фонарь на скрипучей проволоке остался далеко позади.

Катя побежала, хотя понимала, что бежать нельзя – паника, вышедшая из-под контроля, убьет ее и без помощи того, кто подбирался к ней сзади. Полы шубы мели по сугробам, мешали бежать, да и вообще она никогда не была спортивной.

Дура, говорил ей Генка, дура деревенская. Хоть бы теннисом занялась или в спортзал ходила. Ты что, телевизор не смотришь? Не знаешь, что сейчас модно вести здоровый образ жизни? Откуда ты свалилась на мою голову?!

Она и вправду чуть не упала, нелепо замахала руками, удержалась и побежала опять. Платок свалился с головы, она не стала его поднимать. Кровь, которой вдруг стало слишком много, колотила и распирала горло и лоб, не давала дышать и соображать.

Она не знала, сколько времени прошло, сколько она бежала по узкой тропинке, молча, поминутно спотыкаясь и черпая ботинками снег, когда впереди снова залаяла собака, злобно, громко, и Катя поняла, что, раз за забором есть собака, значит, там есть и люди, не может собака жить без людей, она тогда с голоду умрет, как умирала Альма, когда ее спас Катин брат.

Собака лаяла громко и злобно, захлебывалась, гремела цепью совсем близко. Но как попасть туда, к ней, за высоченный, до неба, черный частокол, когда торопливые шаги, скрип снега, различимый даже сквозь собачий лай, за спиной все ближе и ближе?! Поминутно оглядываясь в темноту, Катя нелепо подпрыгнула, упала, ладони поехали по доскам, и перчатка потерялась в снегу. Она не допрыгнет – смешно даже думать об этом! А если и допрыгнет, ни за что не сможет подтянуться, чтобы перетащить себя на ту сторону забора, где так страшно и обнадеживающе рычит и захлебывается большой пес.

Потом она увидела калитку, узкую, сибирскую, под жестяным козырьком. Снег возле нее был подчищен и, кажется, даже выметен метлой, и Катя уверилась, что за забором живут, а раз живут, то спасут ее!

Конечно, калитка была заперта. Катя толкнулась раз, другой, пес залаял с остервенением. Загремела щеколда, но калитка не открывалась. Катя стала стучать, поминутно оглядываясь назад, а потом снова навалилась на холодные лиственничные доски, всем телом навалилась, потому что знала, что это – ее последний шанс, и доски вдруг словно провалились под ее весом. Катя ахнула, полетела вперед головой, рухнула плашмя на живот, и нестерпимый свет ударил ей в мозг такой яркий, что она моментально ослепла. Почему-то он был прямо на уровне ее глаз, так что нельзя было ни увернуться, ни закрыться. Собака захлебывалась рядом.

Катя встала на четвереньки и ледяной мокрой рукой заслонила глаза, которые насквозь, до самого мозга, протыкал сильный свет. Заслонила и тут поняла, что попалась. Прямо перед ней, спиной к свету, стоял кто-то огромный – черная тень.

Катя тоненько заскулила, отползла и ткнулась лбом в холодный забор.

Вот и все. Сейчас они все встретятся – мама, папа и Катя, – и она спросит наконец-то, как же это получилось.

* * *

– Зачем ты пришел?

– Я забыл у тебя свои сигареты.

– Так ты за сигаретами пришел?

– Ну конечно.

– Напрасно. Я их давно все выкурила.

– Ты же не куришь.

– Я специально постаралась.

– А зажигалка?..

– Выбросила.

– Зачем?

– В ней кончился газ, свет и вода.

Кажется, он ничего не понял, потому что приподнялся на локте и посмотрел на Инну с серьезным вниманием.

Черт его знает, она сама не могла понять, почему ее так тянет все время ему дерзить – даже в постели. Он до смерти ее перепугал, застал врасплох, как будто подловил, вынудил, хотя это неправда. Ни к чему он ее не принуждал – смешно сказать!

– Ну что?..

– Что?

Она вздохнула нетерпеливо:

– Я хочу знать, кой черт занес вас на эти галеры.

– Куда… черт меня занес?

Он и вправду ничего не понимал. Инна покосилась на смуглую волосатую руку, которая лежала поперек ее бледной груди. Утром, когда она рассматривала себя в зеркале, собственная грудь показалась ей загорелой, теперь выяснилось, что она бледна почти до зелени – по сравнению с ястребовской ручищей.

– Зачем ты пришел?

Он вдруг рассердился. Как, в конце концов, он мог ответить на этот вопрос?!

Я пришел потому, что не мог больше сопротивляться?..

Я пришел потому, что ты засела у меня в печенках и есть только один способ избавиться от тебя – это повторить все снова?..

Я пришел потому, что впереди у нас ничего нет, кроме все той же реки Иордан из моих горячечных мыслей, которая разделит нас?..

Я пришел потому, что ты первая женщина, которая обращается со мной не то чтобы даже на равных, а свысока, черт возьми, и ничего не боится, и не дает мне вздохнуть!

Я пришел потому, что так, как получается у нас с тобой – горячо, болезненно, остро, – у меня еще ни с кем не получалось! В этом я тоже должен признаться, когда ты смотришь на меня требовательными голубыми страшными глазищами, похожими на ранний енисейский лед?!

– Ты объявила мне войну, – выговорил он мрачно. Очень хотелось курить, но он боялся, что, как только встанет, она исчезнет куда-нибудь и больше не вернется – а сейчас они лежат, почти обнявшись, почти прижавшись друг к другу, почти так, как положено лежать любовникам.

– Ты ошибаешься, – быстро ответила она, – я не объявляла никакой войны.

Ему совершенно точно показалось, что она над ним смеется, он даже расслышал усмешку в голосе, похожем на… как бы это сказать… на темно-синий бархат, вот как! Он повернул голову и посмотрел ей в лицо.

Ничего. Никаких насмешек. Очень серьезное лицо, бледнее, под глазами синяки.

– Ты объявила мне войну, – повторил он, рассматривая ее, – а мне захотелось еще раз с тобой увидеться… просто так.

– Как – так?

– Никак, – буркнул он.

– В постели?

– И в постели тоже.

– Ты думаешь, я сплю с тобой из-за твоего общественного положения?

Чего-чего, а таких глупостей он не думал.

– Инн, – сказал он, морщась, – ты же все прекрасно понимаешь. Война так война, я не возражаю.

Он еще как возражал, но не говорить же ей об этом!

В конце концов, он предложил ей все, что мог предложить, а такие предложения не делают дважды.

– И все-таки, – ненатуральным, холодным, не своим голосом произнесла она, – в следующий раз, прежде чем нагрянуть, позвони мне, пожалуйста, по телефону. Чтобы я была готова.

Он разозлился:

– В следующий раз обязательно позвоню и обязательно по телефону. Чтобы ты была готова.

– Как ты попал в дом?

– Вошел в дверь.

– Ты что, сломал замок?

– Ну конечно. Ломом.

Она тихонько хихикнула – не хотела, но не смогла удержаться.

– Твоя дверь была открыта, – сухо пояснил Ястребов. – Света не было. Я зашел и увидел тебя на лестнице.

Неужели она не заперла дверь?! Как это ее угораздило? Вот так – Осип недоглядел, и она дверь не заперла!

Говорить больше было не о чем, и неловкость, которая никуда не исчезла, а просто пряталась где-то под кроватью, выползла оттуда и стала неудержимо и стремительно распространяться по комнате с ворсистым ковром и огромным комом зеленого казенного покрывала посреди кисельной розы.

Надо вставать. Надо вставать и делать вид, что все нормально – изящно набрасывать халат, эротично подвязываться атласным поясом, принимать душ вдвоем, варить кофе, целоваться в сумерках у плиты.

Ах нет, сначала душ, а потом эротичный халат с поясом.

Ничего такого Инна не умела. И неловкость страшно ей мешала, и еще то, что у нее никогда не было любовника, и то, что у него фамилия Ястребов, и следовательно, они принадлежат к разным «политическим группировкам», и еще то, что она так легкомысленно настроила его против себя в эфире, и то, что Осип сказал – за всеми нынешними темными делами стоит этот, который неизвестно как оказался в ее постели.

Впрочем, известно. Он вошел в дверь, потому что дверь была открыта.

– Я могу сварить кофе, – фальшиво сказала Инна, мечтая, чтобы он отвернулся. – Хочешь?

Конечно, надо было отказаться, но он согласился – герой-любовник, Луис-Альберто, чашка кофе после секса, задумчивый поцелуй и неожиданное известие о том, что она на самом деле его сестра!..

Так как он все смотрел на нее угольно-черными, как самая черная из всех черных дыр, описанных в учебнике астрономии, глазами, она кое-как перегнулась, подтянула к себе атласное казенное покрывало, обмоталась им и сползла с кровати.

По дороге в ванную она налетела на тумбочку – все потому, что он смотрел на нее! – свалила на пол новую книжку Донцовой и его очки. Донцову Инна вернула на место, а очки протянула ему. Он взял – ладонь была широкой и горячей.

Неизвестно почему его очки вызывали у нее странные и сильные эмоции.

– Ты… плохо видишь?

– Да так. – Как?

– Ну, не то чтобы плохо, но без очков мне… трудно.

– Они тебе идут, – зачем-то сказала Инна.

– Спасибо, – весело поблагодарил он и нацепил их и посмотрел на нее – совершенно голый мужчина в стильных очках.

Она шмыгнула в ванную и заперла за собой дверь, как будто он стал бы ломиться.

Господи, что такое?! Что с ней такое?! На днях ушел муж, застрелился начальник, потом погибла его вдова, потом вместо работы ей предложили роль массовика-затейника, а теперь под покровом ночи к ней то и дело наведывается ее новоиспеченный любовник, которого она ославила в эфире, у которого странная и угрожающая репутация, если только репутация может быть угрожающей, и который, по всем признакам, вскоре займет освободившийся трон. Любовник, который принадлежит к «стану врага». Который, как сообщил сегодня осведомленнейший Осип Савельич, «договорился с кем-то наверху» и организовал смерть губернатора и его супруги, чтобы побыстрее освободить вышеупомянутый трон.

Вот так.

Она никогда и ничего не боялась – такое у нее было правило с тех самых пор, как ей исполнилось восемь, – поэтому она не стала отсиживаться в ванной, решительно вытерлась, решительно натянула свитер, решительно зачесала назад мокрые белые волосы, сделала решительное и незаинтересованное лицо и вышла в спальню.

Ястребова – голого и в очках – не было на широкой купеческой кровати. Все следы «бурной страсти», в виде раскиданных подушек и одежды на полу, были ликвидированы. Тоник сидел в центре кисельной розы и дергал ушами – прислушивался к чему-то.

– Где он? – шепотом спросила Инна у Тоника. Тот повел хвостом – ему не нравилось, когда Инна приводила в дом чужих, а уж таких, которые позволяют себе валяться на их с Инной кровати, – тем более.

Инна спустилась вниз и обнаружила Ястребова на кухне – опершись обеими руками о плиту, он смотрел, как закипает вода в кастрюльке, и оглянулся, когда она вошла. Вид у него был забавный.

Неловкость приволоклась следом за Инной и привольно расположилась между ней и ее любовником.

Фу, какое отвратительное слово.

– А… где твой сын? – Это не она спросила, а все та же неловкость, которая требовала говорить о чем-то «отвлеченном».

– Пока в Москве. Он прилетит на выходные. Или я к ним слетаю.

Интересно, «они» – это кто? Или в Москве имеется еще одна любовница?

– Сколько ему лет?

– Одиннадцать.

Она удивилась – почему-то ей казалось, что у него должен быть взрослый сын, вроде мухинского Мити.

– Он… учится?

– Ну конечно. Я пока не могу забрать его сюда, чтобы не срывать среди года с занятий.

Итак, он уверен, что станет жить тут постоянно. Ничего себе!.. А выборы? Так сказать, волеизъявление масс, главное завоевание демократии? Впрочем, всем таким завоеваниям Инна отлично знала цену.

Он достал кружки – большие, не те наперстки, в которых она подавала кофе вчера, – банку растворимого кофе и сахарницу. Она насмешливо наблюдала за ним.

– Откуда ты знаешь, что где стоит?

– У меня все стоит там же, – буркнул он. – Все дома одинаковые. Тебе с сахаром?

– Да.

Он насыпал в кружки кофейной крошки и сахару, залил кипятком и помешал старательно.

Инна покосилась на кружку. Ястребов садиться не стал, привалился спиной к стойке, хлебнул и отвел глаза.

В джинсах и темном свитере он производил совсем другое впечатление, и Инна вдруг подумала, что в костюмах ему, наверное, до смерти неловко. Скорее всего, приехав с работы, он первым делом сбрасывает пиджак и галстук и только потом стаскивает ботинки.

– Инна.

Она вздрогнула и посмотрела ему в лицо. Каменная стена, а не лицо.

– Инна, я хотел тебя… предупредить.

– О чем?

– Ты знаешь, что случилось с губернаторской вдовой?

О-оп – кровь ударила в глаза и уши, зашумела и потекла вдвое быстрее.

– Она умерла. Сегодня сказали в новостях.

– Она убита.

– Что?!

Ястребов посмотрел на нее и повторять не стал.

– Пока неизвестно точно – сама она или кто-то ее… Мне сказали, что ничего не понятно вроде, но вчера вечером у дома ее сына долго стояла какая-то машина, которая потом уехала.

Инна отлична знала, что за машина стояла возле дома на улице Ленина. В ней еще Осип сидел.

– Инна, я ни черта не разбираюсь в местном криминале – кто тут против кого дружит, а кто с кем воюет. За что Мухина могли убить?

– Мухин застрелился.

– Да ладно! – с досадой сказал Ястребов, как будто рассердившись, что Инна может повторять такие глупости. – С чего ему стреляться-то?

– Я не знаю. Мало ли с чего!

– Он застрелился, жена застрелилась, все застрелились! И у всех в кармане было по пистолету, и всем жизнь была не мила, так, что ли?

– Я не знаю, – повторила она. Инстинкт самосохранения крутился волчком, гнал волны паники.

– А… Якушев? – осторожно поинтересовался Ястребов. – Он не в курсе, ты не знаешь?

– Сергей Ильич?..

– А что, есть Якушев не только Сергей Ильич, но еще Иван Иваныч?

Невинность в голубых енисейских глазах была такой неподдельной, что Ястребов ни на секунду не усомнился – она что-то знает.

Что? Как понять?

– Сергей Ильич со мной ничего не обсуждал. Я вообще не слишком уверена, что он… станет это с кем-то обсуждать. Он с Мухиными дружил всю жизнь. Для него это близкие люди.

– Вот именно. Если он хорошо их знал, почему он теперь твердит, что Мухин застрелился, а его жена умерла от сердца?

– Саша! – она впервые назвала его по имени – просто так, при жестком электрическом свете, на кухне, а не в горячей любовной истерике, – и он усмехнулся. – Объявить сейчас на всю страну, что у нас… убили губернатора, невозможно, ты же понимаешь! А если Любовь Ивановна… не сама умерла, то получается, что у нас тут некий маньяк решил истребить всю верхушку власти? Или губернаторскую семью?

– Пресса все равно рано или поздно все раскопает!..

– Нет, – твердо заявила Инна.

– Что – нет?

– Пресса ничего не раскопает.

– Инн, пресса моментально все раскопала… про «Норд-Ост», к примеру.

Она помолчала. Ну да, конечно. Пресса раскопала.

– Контролировать семьсот человек с мобильными телефонами нельзя, – жестко сказала она. – Кто-нибудь обязательно куда-нибудь позвонит и что-нибудь там расскажет. Да еще когда дело происходит в Москве! Контролировать двоих в Белоярске – проще не придумаешь.

– Двое – это кто? Мы с тобой?

– При чем тут мы с тобой! Двое – это Митя и Катя, единственные, кто может быть заинтересован в расследовании по всем правилам. Больше не заинтересован никто. Даже ты.

– Почему – даже я?

– Потому что, если кто-то ляпнет, что губернатор убит, вся пресса в ту же секунду заголосит, что это ты лично застрелил Мухина и Любовь Ивановну, чтобы освободить себе место! Это же очевидно.

Она смотрела ему прямо в лицо, уверенная, что увидит там нечто такое, что подтвердит или опровергнет ее предположение. Она играла вслепую, наверное, в первый раз в жизни, и ей очень не хотелось проиграть.

* * *

Проигрыш – смерть. Маленькая черная дырочка в виске. Черная дыра из учебника астрономии.

– Я ни в кого не стрелял, – тяжело сказал Ястребов, и на скулах четко проступили желваки, и лицо стало злым и странно помолодело. – Я узнал обо всем от Севастьянова.

Севастьянов был премьер-министром.

Выходит дело, премьер-министр проинформировал Александра Петровича о том, что кресло освободилось – можно занимать, пока не остыло. Как дальновидно и правильно все сделано, просто прелесть.

– Значит, тебе огласки не надо. Якушеву тоже не надо, ему тут Генеральная прокуратура, представитель президента и прочий компот только мешать станет. Хрусту тоже не надо – по тем же причинам, что и Якушеву. Им сейчас надо к власти прийти, это самое главное. И тебе, между прочим, тоже.

– Мне, между прочим, тоже, – согласился он. Инна поднялась, чтобы налить себе еще воды из кастрюльки, он протянул руку, перехватил ее и притянул к себе. От удивления она даже не слишком сопротивлялась. Он обнял Инну двумя руками и прижал к себе ее голову. От его свитера пахло одеколоном, сигаретами и чужим мужчиной. Инна замерла. Кажется, даже перестала дышать.

Зачем он обнимает меня? Усыпляет бдительность? Хочет выведать что-то?

Ей было неудобно, и она переступила ногами в свекровиных носках. Ястребов шевельнулся, и она обняла его.

Они постояли молча.

Господи, как просто, пронеслось у нее в голове. Как все, оказывается, просто!..

– Эй! – Голос был сердитый, похожий на собачий лай. – Ты что? Пьяная, что ли?!

Катя опять заскулила и затрясла головой – нет, не пьяная, – и тогда тень надвинулась на нее, упала сверху. Она зажмурилась.

– Давай, давай, вставай и вали отсюда! Нечего под чужими заборами валяться! На место! Кому говорю, на место, Альма!

Альма, подумала Катя. Как хорошо. Значит, она жива? Может, мама тоже жива? И папа?

Или ее все-таки убили, и она попала в такой странный рай, где холодно, брешет собака и ангелы разговаривают неприятными громкими голосами?

– Да поднимайся ты, хорош валяться-то!! Давай шевелись, мне ехать надо!

Рывок – кажется, шуба затрещала, и рука, кажется, оторвалась, – и Катя очутилась на ногах.

– Да стой ты, не вались! И туда, туда иди! За забор. Мне выезжать надо!

– Я не могу за забор, – пробормотала Катя. – Меня… убьют.

– Пойди проспись, – посоветовал голос хладнокровно. – Убирайся, или собаку спущу.

– Альма, – спросила Катя, вспомнив. – Она жива, да?

– Пить надо меньше, – буркнул голос, – и закусывать. Поняла?

– Поняла, – согласилась Катя. – А Альма жива?

– Щас ты у меня помрешь, – пригрозил голос, но как-то так, что Катя нисколько не испугалась, потому что поняла, что убивать ее он не станет. Вот тот, который был сзади, действительно шел затем, чтобы ее убить. Она знала это точно.

– Будь осторожна, – сказал он откуда-то сверху.

– Я тут совсем ни при чем.

– Будь осторожна, – повторил он.

С кем?! С тобой?! Пока ты – самое страшное и непонятное, что есть в моей жизни. Все это страшное и непонятное началось с тебя – с того, что ты как будто по ошибке забрел в мою дачу, остался со мной до утра, а потом я обо всем узнала.

Он еще постоял, держа ее обеими руками, – словно она и вправду была ему нужна и важна, словно не только и не просто секс их связывал, но и еще что-то, – потом отпустил и, не говоря ни слова, вышел из кухни.

Инна потерла щеки. Короткая возня, шум, открылась и закрылась дверь.

Ушел.

– Ну и черт с тобой! – громко сказала она и прислушалась. – Черт с тобой!

Выплеснула из его кружки остывший кофе, сунула ее в раковину и пошла, везде зажигая свет, и так добралась до двери, заперла ее на все замки и вошла в кабинет.

Как только в кабинете вспыхнул свет, Инну пробрала дрожь.

Ни одной газеты на полу не осталось. Типографское поле от края до края исчезло. Она постояла, посмотрела, потом кинулась к дверям, распахнула их одну за другой и выскочила на крыльцо.

Никого. Нигде. Желтый свет лампы над крыльцом. Синий свет круглых шаров на дорожке. За сквозной решеткой еще один фонарь.

Никого. Охраняемая зона.

Мороз колол глаза.

Значит, он приходил за газетами.

Вот оно что.

– Мне туда нельзя, – стараясь быть очень убедительной, выговорила она, – меня там убьют. Хорошо, что калитка была открыта, я и не надеялась.

– Кто тебя там убьет? – насмешливо протянул голос. – Кому ты нужна, мочалка драная? Давай вали отсюда!

– Мне нельзя, – повторила Катя. – Меня убьют.

– Значит, туда тебе и дорога, – мрачно заключил голос. – Отойди с дороги!

Он куда-то делся, взревел мотор, и потоки света странно подвинулись и сместились. Машина, поняла Катя. Он сел в машину и собирается уезжать.

Я не могу тут остаться. Как только спасительные фары и сердитый голос скроются за поворотом снежной дороги, тот, кто шел за ней столько времени, непременно ее убьет.

Свет словно сконцентрировался и пригвоздил ее к лиственничному забору, она оказалась в середине желтого круга. Машина выпрыгнула из темноты и остановилась. Распахнулась дверь.

– Вы кто? – неожиданно близко спросил изменившийся голос. Был насмешливый и громкий, стал осторожный.

Катя сунула в карман заледеневшую руку.

– Довезите меня… куда-нибудь, – жалобно попросила ока, – до булочной. А там я сама. Только не бросайте меня, пожалуйста, не бросайте здесь!.. Он меня убьет.

– Катерина Анатольевна?..

Оттого, что он произнес ее имя – вместе с отчеством! – она чуть не упала в обморок.

– Я… я вас не знаю, – пробормотала она. Собака все лаяла, и свет бил ей в глаза. – Вы… кто?

– Как вы здесь очутились?!

Он подошел, хрупая снегом, и остановился на некотором расстоянии. Катя никак не могла его рассмотреть – свет был у него за спиной, и она видела только силуэт, огромный и темный на фоне подсвеченного фарами белого снега.

– Я пришла, – сказала Катя и вдруг поняла, что очень замерзла, так что губы почти не слушались. – Я случайно сюда забрела. Я даже не знаю, как… Правда.

– Вы… одна пришли?!

– Вы кто? – проскулила Катя. – А?

– Звоницкий Глеб. Вы не помните меня?

Катя в круге света потрясла головой – она теперь почти ничего не помнила, с тех пор как сознание стало отлетать от тела.

– Я служил начальником охраны у Анатолия Васильевича. Довольно долго. Неужели не помните?

Не помнила она никакого Глеба Звоницкого, начальника отцовской охраны!

– С вами… все в порядке?

– Да-а, – уверила Катя. – Папа умер, вы знаете?

Он помолчал. Собака лаяла, и машина урчала.

– Знаю.

– И мама умерла.

Он еще помолчал.

– Давайте-ка я вас домой отвезу, – решительно сказал он. – Садитесь, Катерина Анатольевна.

– Я не хочу домой, – перепугалась Катя. – Вы меня довезите просто… куда-нибудь, а там я сама.

– Вам надо домой, – повторил он настойчиво. – Давно вы ходите?

– Давно.

– Кто-нибудь знает, что вы ушли?

– Никого не осталось, – улыбнулась Катя. – Только Митька, но он пьет все время. Вы знаете моего брата?

Не отвечая, он взял ее под руку, ту самую, что раньше чуть не оторвал, и повел к машине. Она послушно шла.

– Садитесь.

В машине было просторно, как в сарае, и очень тепло. Светились какие-то приборы, радио пело, что «все, наверно, могло быть иначе, если б не эти ужасные пробки».

Катя прислонилась затылком к подушке и закрыла глаза. Ей очень хотелось, чтобы все было иначе.

Открылась дверь, машина качнулась, человек сел рядом и откинул с головы капюшон. Катя на него посмотрела.

Нет, все-таки она не могла его вспомнить – может, врет, что был папиным охранником? Он оказался большим – череп почти упирался в крышу, – то ли лысым, то ли бритым. Длинный нос, квадратные щеки, возраст определить невозможно. Может, тридцать, а может, пятьдесят.

– Вы кто? – спросила у него Катя.

– Катерина Анатольевна, придите в себя, – произнес он твердо. – У вас дома кто-нибудь знает, что вы ушли?

– У меня дома все умерли, – печально проговорила Катя. – А муж от меня ушел. К такой, знаете, с малиновыми волосами и двумя звездами на попе. Попа зеленая, а звезды серебряные. Он сказал, что ей негде работать и я должна отдать им квартиру. Она художник, ей надо рисовать. А вы правда у папы работали?

– Странно, что вы меня не помните.

– Не помню, – призналась Катя.

Машина проехала немного и остановилась. Он открыл дверь.

– Куда вы? – перепугалась Катя.

– Ворота закрыть. Не волнуйтесь.

И она послушно перестала волноваться и закрыла глаза. Она всегда была послушной девочкой. Он вернулся, сел, и машина тронулась.

– Почему вы решили, что за вами кто-то идет?

– Я слышала, – удивилась Катя. – Я слышала и знаю, что он шел, чтобы меня убить.

– Кому нужно вас убивать?

– Я не знаю. Мама сказала, что должна поговорить с Инной Селиверстовой, и ушла. А утром мне сказали, что она умерла. Вдруг ее убили?

– С кем?! С кем поговорить?!

– С Инной Селиверстовой. А вы ее знаете? Вы у нее тоже были начальником охраны?

Он покосился на нее.

– Послушайте, – вдруг сказал он, – неужели не помните? Вы были в восьмом классе, и вас отправили на практику в колхоз. У вас сразу же украли кроссовки и деньги, и я приехал вас забирать. Меня ваш отец послал.

Она смотрела на него как зачарованная – словно он неожиданно вернул то, что вернуться не могло никогда: летний луг, платье в горошек, отцовское плечо и запах березового полена.

– А как я вас учил на канат лезть? У вас должен был быть зачет по начальной военной подготовке. Мы учились разбирать «калаш» и лезть на канат.

– Что такое «калаш»?

– Автомат Калашникова. А однажды на Восьмое марта мы с мужиками вашей маме достали нарциссы, а оказалось, что у нее эта… как ее… аллергия на пыльцу. Она весь день плакала, чихала и благодарила нас за внимание.

Катя все смотрела.

– Вы Глеб Петрович, да?

Он с силой выдохнул.

– Да.

– Но вы потом куда-то делись.

– Меня перевели.

– Зачем?

– У нас так положено. Меня повысили в звании и перевели.

– Может быть, если бы не перевели, с папой бы ничего не случилось.

Глеб Звоницкий тоже был уверен, что, если бы он был рядом с губернатором, все вышло бы по-другому. Странно, что она об этом сказала, эта потерянная девочка, которую он помнил с бантами и нелепым «конским хвостом» на макушке – тогда все подрастающие красотки носили «конские хвосты».

Машина еле ползла между сугробами. Он не представлял, что ему теперь с ней делать, и тянул время.

Что она может знать о смерти своих родителей? Почему не в себе?.. От горя? Или она… давно не в себе?

– Вы только не везите меня домой, – попросила она, угадав, о чем он думает. – Там мой муж. Он приехал делить со мной квартиру, я знаю. Им негде рисовать, а папы теперь нет. Знаете, я даже хотела его убить, мужа то есть. А потом мне стало так страшно, потому что мне кажется, я видела, как убили маму.

– Видели?!

– Да. Как будто я там была. Как будто я и была убийцей. Понимаете?

Она ненормальная. Она не просто не в себе, она ненормальная.

Вот сколько дел наворотил бывший шеф Глеба Звоницкого!..

Перед съездом на широкую, укатанную трактором дорогу он притормозил и посмотрел в зеркало заднего вида. Красный свет далеко растекался по сугробам и кустам, а дальше была темнота, и там, в этой темноте, кто-то стоял.

Глеб не был истеричной барышней, с воображением у него вообще было туго, зато он двадцать пять лет служил в разного рода спецподразделениях, и умение видеть в темноте и слышать в грохоте боя не раз спасало ему жизнь.

Там кто-то стоял и смотрел вслед его машине.

Выходит, она нормальная?! Выходит, ничего она не придумала?

Она все смотрела на него – во взрослом лице еще оставалось что-то от девчонки, которую он помнил, с ее «конским хвостом» и подростковыми замашками Снежной королевы.

– Пожалуйста, не везите меня домой. Мне тогда придется выпрыгнуть из машины.

– Не надо прыгать, – возразил он с досадой. – Я не повезу вас домой.

– А куда?..

– У меня есть друг, – соврал Глеб Звоницкий. – Он напоит вас чаем, а вы нам все расскажете.

– Что все?

– Про вашего мужа, про вашу маму, про то, что она должна была увидеться с Инной Селиверстовой. Про ваши подозрения. Договорились?

Она кивнула, он так и не понял, согласно или нет.

Ему было очень ее жаль, но он боялся, что уже слишком поздно. Изменить ничего нельзя.

* * *

Зачем-то Инна обошла все комнаты, словно газеты могли сами собой сложиться и завалиться в какой-нибудь угол. Нигде не было никаких газет.

Она ходила и думала, думала и ходила. Джина, валявшаяся в кресле, поднимала голову, когда Инна проходила мимо. В конце концов ее хождение Джине надоело, и она ушла – спрыгнула с кресла и пропала, как дух, словно ее не было.

Значит, думала Инна, стараясь наступать только на одну половицу лиственничного пола, он вошел, понял, что я на втором этаже, собрал все газеты и спрятал. Значит, он знал, что газеты у нее. Значит, он за ними и приходил. Значит, в них было все дело.

Странно, что она раньше не догадалась.

Значительно хуже, что она так и не догадалась, что именно было в этих газетах, хотя несколько раз просмотрела их сверху донизу, а потом снизу доверху и с обеих сторон!..

Что? Что?..

Она выписала фамилии журналистов и еще вспоминала, кто что пишет – Юля Фефер и Петр Валеев и кто-то еще.

Листок! У нее был листок бумаги с дырками – Зинаида Громова была записана как «Грмва»! Где он?..

Инна побежала в кабинет. Джина с недовольной мордой сидела на лестнице и задергала хвостом, когда Инна пронеслась мимо.

Она была в блузке и колготках, когда приехал Юра и ужасно смутился, увидев ее. В руках у нее был листок с фамилиями. Куда она могла его сунуть?..

На столе под зеленой казенной лампой не было никакого листка. Лежала стопка чистой бумаги, книжка – Донцова, конечно! – и ручки, половина из которых не писали, и Инна все собиралась их выбросить. В кресле тоже не было никаких бумажек. И на подоконнике никаких, кроме толстых экономических справочников, она время от времени их почитывала. На стеллажах плотно стояли папки, а в папках было полно разных бумаг – тот самый столяр, что соорудил ей «гардеробную», заодно сколотил и специальные стеллажи для ее папок, удобные для работы, – но папки она точно не открывала.

Где может быть этот листок?!

Инна постояла посреди комнаты, потом закрыла глаза, чтобы лучше вспоминалось.

Так. Она сидела на полу и выписывала фамилии журналистов. Юра позвонил в дверь В колготках и блузке нет карманов, значит, в карман она сунуть его не могла. В кабинете листка тоже нет. Если Ястребов его не забрал, значит, он где-то в доме. Надо искать.

Значит, она сидела на полу, а Юра позвонил. Она побежала открывать и… и что? Листок был в левой руке – потому что ручка была в правой.

Значит, значит…

Она медленно вышла из кабинета, глядя все время налево. Если листок был в левой руке, она его сунула куда-то налево. Куда? В кресло? На обувную полку? На журнальный столик?

На столике ничего…

Сложенный в несколько раз листок бумаги с частыми рваными дырками там, где она слишком сильно нажимала на ручку, оказался засунутым за зеркало. Он даже завалился – довольно глубоко. Она бежала мимо и сунула листок куда попало, все правильно.

Газеты пропали, зато остались фамилии – «Грмва», к примеру, да еще Зинаида к тому же.

Значит, прав Осип, и его «ребята» тоже правы – все дело в Ястребове Александре Петровиче. Он затеял это.

Странно только, что он сам пришел за газетами, не прислал никого, кто мог бы с холодной точностью выстрелить ей в висок и спокойно собрать их, деловито переступая через ее мертвую руку или ногу. Впрочем, вполне возможно, что он слегка сентиментален – утирает слезу, когда смотрит по телевизору кинофильм «Офицеры», и в задумчивой грусти выпивает полбутылки виски, когда расстается с любовницей. Не потому, что хочется напиться, а потому, что «так положено» – печалиться тяжелой мужской печалью и тосковать тяжелой мужской тоской. Вполне возможно, что ему стало жаль ее убивать – выстрелом в голову, – все-таки он спал с ней, и все такое! Он решил еще раз переспать и забрать то, что по случайности оказалось у нее и чего она не должна была видеть.

Как же это его киллер недоглядел, не разобрал, что газеты из дома губернаторского сына тоже надо забрать! Прошел мимо Инны, сидевшей на кухне, спрятался в комнате, дождался Любовь Ивановны и убил ее, а на то, что лежало на столе, не посмотрел.

Инна обеими руками разглаживала у себя на колене шершавый листок в дырках от шариковой ручки. Ее тошнило, хотелось закрыть глаза, но, когда она их закрывала, начинало тошнить еще сильнее.

Она полжизни бы отдала за то, чтобы он был ни при чем.

«Ни при чем, – протикали кабинетные часы, – ни причем».

Вот интересно, половина ее жизни – это сколько?..

Да, да, лучше, чем кому бы то ни было, ей известно, что в олигархи не выходят божьи агнцы. Да, да, ей известно, что «все крупные состояния нажиты нечестным путем», это всем известно. И ей известно: для того чтобы сделать карьеру – и деньги! – нужно идти напролом, по головам, и очень повезет, если не придется идти по трупам!

И – да, ей известно, что «политика – грязное дело». Все тот же опечаленный комментатор, глядя поверх очков, не раз сообщал об этом телезрителям. Инна, в отличие от телезрителей, догадывалась об этом и без него. В конце концов, она сделала карьеру именно в политике и старалась изо всех сил, чтобы ее карьера была не слишком «грязной», и преуспела в этом – что бы там про нее ни писали, а писали много разного.

И – нет, она никогда не слышала, чтобы кандидат в губернаторы, посоветовавшись с премьером, нанял бы киллеров, для того чтобы устранить действующего губернатора и усесться на его место.

Впрочем, все когда-то делается впервые. Она закрыла глаза и несколько раз подряд сильно сглотнула – ее опять затошнило.

Как-то Тенгиз Абашидзе, политик, промышленник, владелец всего на свете и по совместительству простой русский олигарх, сказал ей: все, что требует сверхсложных ходов и объяснений, скорее всего неправильно.

Когда милая барышня говорит чрезвычайно осведомленным голосом, что вице-президента компании «Крус-Ойл» похитили, для того чтобы американские инвесторы на токийской бирже в ту же минуту продали бы акции иракского нефтяного завода, что неизменно повлечет за собой срочное заседание ОПЕК, на котором Саудовской Аравией будет поставлен вопрос о размораживании ближневосточных месторождений, что, в свою очередь, послужит причиной обвала индекса Доу-Джонса и внебиржевой торговой системы НАСДАК, а это прямым ходом отразится на интеллектуальной собственности, вследствие чего производство мобильных телефонов снизится и вышеупомянутая компания «Крус-Ойл» сможет купить по дешевке несколько акций «МТС» или «Билайн», – это означает, что барышня скорее всего фантазирует от души, а заодно демонстрирует желающим знание терминологии. Намного вероятней, что бедолагу вице-президента умыкнули свои или он к любовнице поехал – невмоготу стало!

Инна была согласна с Абашидзе.

Застрелить губернатора и его жену – не самый близкий путь на трон. Если об этом станет кому-нибудь известно, гораздо более близким окажется путь на нары. «Политические противники» об этом позаботятся. Вряд ли Ястребов этого не понимает. Если все это затеял он сам, между ним и исполнителями должна быть дистанция размером во вселенную – чтоб никто не догадался.

И все-таки он зачем-то забрал газеты, и Инна обо всем догадалась.

Значит, ей следующей лежать с маленькой черной дыркой в виске, с посиневшим застывшим лицом, смятой щекой на кисельной розе.

Значит или не значит?..

Он ушел, и следом за ним придет киллер.

Да ли нет? Нет или да?

Они целовались самозабвенными студенческими поцелуями, трогали и узнавали друг друга, и никому и ничего не были должны, и смеялись друг над другом, и стеснялись, и молчали, и трудно дышали, и старались дышать потише – для приличия, – и один раз он назвал ее Инкой, низким, тяжелым, сдавленным голосом.

Он показался ей очень… нормальным. Человечным. Простым. Гораздо более простым и человечным, чем ее бывший муж с его склонностью к истерии и вечным неудовольствием, – она все время чувствовала, что не угодила, что он ждет от нее чего-то большего, а она, черт возьми, опять подвела!

Кроме того, ее трудно было поразить… регалиями. Она никогда, ничего и никого не боялась, у нее получалось общаться на равных с вице-премьерами, владельцами нефтяных скважин, домов высокой моды, студентами, хоккеистами, журналистами. Она ничего не делала для этого специально – так само выходило. Потому инстинкт самосохранения и подвел ее, когда она в эфире ловко и изящно расправилась с Ястребовым – его она тоже не боялась нисколько, и ей показалось, что он озадачен этим, заинтригован, изумлен. Привык, наверное, в своих верхах к тому, что все вокруг падают замертво от одной только мысли о том, что Александр Петрович будет недоволен. Может, от изумления, а может, еще от чего-то он непозволительно расслабился, и она решила, что он… нормальный.

Ошиблась. Конечно, ошиблась.

И все же она отдала бы половину своей жизни – знать бы, сколько это! – за то, чтобы он был ни при чем.

А он забрал у нее газеты, на которых мухинские закорючки сплетались в фамилию Селиверстова.

Газеты забрал, но остался листок с фамилиями.

В кабинете у Инны всегда висела картиночка из какого-то журнала, много раз переснятая на ксероксе. На картиночке была цапля, а изо рта у нее свешивалась жаба, которая, находясь, прямо скажем, в сложном положении, тем не менее пыталась цаплю душить. Под картиночкой была надпись: «Never give up!»

«Никогда не сдавайся!» – призывала Инну полупроглоченная цаплей жаба.

– Да я и не собираюсь, – пробормотала Инна, словно оправдываясь перед жабой-оптимисткой.

Листочек так листочек. В конце концов, именно он самое ценное, потому что никакой другой информации, кроме журналистских фамилий, она в этих газетах так и не нашла.

В кабинет идти не хотелось, и она пристроилась на лестнице рядом с Джиной.

«Хоть бы рыбы дала, – с презрением и некоторой печалью сказала ей Джина. – Ну что такое, в самом деле! Приехала, ни слова не сказала, пустила в дом невесть кого! А радость общения с нами? Что тебе важнее, в конце-то концов, – мы или твои глупые дела и твои еще более глупые гости?»

– Ну, конечно, вы, – уверила Инна и погладила Джину по голове. Та увернулась – она терпеть не могла, когда ее трогали просто так, без ее согласия.

Если все дело в фамилиях – а ей ничего не оставалось, как исходить именно из этого, – значит, в них должна быть какая-то система. Что-то, что увидел Мухин и хотел, чтобы увидела она. Что это может быть за система?

Она долго читала фамилии – на первый взгляд никакой системы не было. Тогда, вспомнив про инициалы, от которых происходило большинство псевдонимов, она решила их выписать, и побежала в кабинет, и долго копалась в ручках и швыряла их, пытаясь отыскать пишущую, нашла и стала торопливо записывать.

Инициалов оказалось много.

Петр Валеев. Юля Фефер. Дуняша Простоквашина. Михаил Пискарев – суть Маша Плещеева. Зинаида Громова. Зейнара Гулина. Захар Горячев.

Пожалуй, больше всего было букв «ЗГ», и Инна даже застонала от досады, когда сообразила, что не записала названия газет, в которых были статьи с этими инициалами. Просмотрев до конца свой листочек в дырках от шариковой ручки, она поняла, что скорее всего эти инициалы встречались во всех собранных Мухиным газетах.

И что это значит?

А черт его знает. Это может означать все, что угодно.

К примеру, ничего.

Она отдала бы три четверти своей жизни – тоже неплохо было бы знать, сколько это! – чтобы Ястребов Александр Петрович вообще никогда не появлялся бы на ее горизонте. Чего лучше – печалилась бы о муже, поплакивала потихоньку, устраивала бы свою карьеру, организовывала «праздник для народа»!

Инна задумчиво потерла в пальцах хрусткий листок.

С этим праздником для народа тоже все было зыбко, неопределенно и странно. Зачем Якушев вывел ее из игры? Сначала позвонил и вызвал в Белоярск, а потом спешно организовал ей совершенно дурацкое задание, глупое до невозможности? Да еще как организовал – в девять часов утра, на другой день после похорон Мухина, до отъезда московского начальства, как будто идея праздника не могла подождать денек-другой, пока не улягутся страсти!

Вот вам и Зейнара Гулина!..

Джина на верхней ступеньке повела ушами, дернула хвостом и подтянула лапы.

– Ты что? – рассеянно спросила Инна и оглянулась.

Джина настороженными желтыми глазами смотрела на нее.

– Что?..

Какой-то приглушенный шум потряс и парализовал ее, как прикосновение к виску холодного пистолетного дула, пахнущего смертью и ружейным маслом.

Шумели на крыльце, очень близко.

Ну, вот и все. Пришли ее убивать – как быстро. Она не думала, что так быстро.

Джина потянулась и стала грациозно спускаться по лестнице. Инна проводила глазами изящную спину.

Кошки останутся сиротами. Осип останется сиротой. Свекровь останется сиротой – надо было в последний приезд в Москву оставить ей кошек, как же она не догадалась!..

На крыльце затопали, а потом раздался звонок.

Инна судорожно выдохнула.

Киллер не стал бы звонить. Точно не стал бы. Он не стал бы звонить и шуметь на крыльце.

Или… стал бы?

Снова позвонили, и Джина снизу посмотрела на хозяйку вопросительно – ты что? Не слышишь? К тебе опять гости пожаловали! Не дом, право слово, а проходной двор.

Нет, киллер не стал бы звонить.

Инна скатилась с лестницы, сжимая в кулаке заветный листок, и остановилась в некотором отдалении от дверей.

– Кто там?!

– Инна Васильевна!..

Голос как будто знакомый и в то же время…

– Кто это?!

– Инна Васильевна, это Глеб Звоницкий. Господи, какой еще Глеб?..

В следующую секунду рассудок вернулся к ней так же внезапно, как и покинул. Она бросилась к дверям и распахнула их одну за другой.

На крыльце топталось много народу, по крайней мере ей так показалось с испугу.

– Глеб?!.

– Я. Вы меня не узнали?..

Конечно, она его узнала. Как она могла его не узнать! Но за спиной у него был еще кто-то.

Огромная тень надвинулась на нее, Глеб посторонился, пропуская кого-то, и в желтом круге фонаря, раскачивающегося на своих цепях, Инна с изумлением и ужасом узнала… губернаторскую дочь.

* * *

– Что происходит?

– Инна Васильевна, я вам сейчас все…

Катя вышла из-за спины Глеба и сказала очень вежливо:

– Дело в том, что мне никак нельзя домой. Я попросила Глеба Петровича куда-нибудь меня отвезти, и он привез к вам. Я прошу прощения за беспокойство.

– Ничего-ничего, – пробормотала ошарашенная Инна и спохватилась: – Проходите, пожалуйста!..

Первой зашла Катя и остановилась, с любопытством глядя по сторонам.

– Знаете, у вас совершенно так же, как у нас, – сообщила она и тряхнула непокрытой головой, – только вот тут у нас шкафчик, а там еще одна дверь.

– Да, – согласилась Инна и за Катиной спиной вопросительно кивнула Звоницкому. Тот пожал плечами и скорчил неопределенную гримасу.

Катя нагнулась, расстегнула ботинки и стащила их один за другим.

– У вас так тепло. – Она улыбнулась. – На улице… мороз.

– Да, холодно сегодня.

Инна смотрела на ее ноги. Колготки порвались, и красный наивный большой палец торчал из черного нейлона. Губернаторская дочь ничего не замечала.

Инна пошарила на обувной полке, смутно сожалея, что у нее нет уютных меховых тапочек с собачьими мордами. Кажется, когда-то она о них уже грустила.

– Катя, наденьте. Если у вас замерзли ноги, я могу проводить вас в ванную. Вы погреетесь.

– Не нужно, спасибо, – живо отозвалась Катя. – Я бы чаю выпила.

– Ну конечно. – Инне не нравился ее тон, не нравился ее вид, не нравилось, что она вообще оказалась у нее в доме – это словно еще приближало к ней беду, и без того очень близкую!

Она ушла на кухню, поставила чайник и оглянулась, заслышав шаги.

– Глеб, откуда ты ее взял?

– Я взял ее под своим забором, – он быстро оглянулся и снова посмотрел на Инну. – Ока сказала, что ушла из дома и что она не может туда вернуться потому, что ее убьют.

– Что?! – вскрикнула Инна и тоже посмотрела в коридор.

Катя где-то далеко говорила нежно:

– Киска. Хорошая киска. Красивая, умная.

– Инна Васильевна, за ней действительно кто-то шел.

– Кто шел?

– Не знаю. Я видел только, что на улице кто-то стоял, когда я выезжал. Я на всякий пожарный по городу малость покатался, прежде чем сюда приехал.

Лучше бы ты вовсе не приезжал, быстро подумала Инна.

– Она сказала, что Любовь Ивановна вчера ушла, чтобы встретиться с вами, и не вернулась. Вы об этом знаете? Ну, о том, что она хотела с вами увидеться?

О да. Инна об этом прекрасно знала.

Звоницкий беспокойно следил за ней – ему было неловко, что он втягивает Инну в проблемы, и одновременно он испытывал облегчение, потому что теперь не нужно одному отвечать за губернаторскую дочь. Когда-то он усадил ее в обкомовскую «Волгу», захлопнул дверь, налил из термоса горячего чаю и выдал огромный ломоть пирога, который сунула ему с собой Любовь Ивановна, уверенная, что «ребенок с голоду пропадает», – и все ее проблемы решились сами собой. Вернее, он, Глеб, решил их.

Все стало по-другому. Девочка выросла, погрустнела – крепкие красные сибирские щеки превратились во впалые, бледные «петербургскою бледностью». Вместо «конского хвоста» из тяжелых вьющихся волос – колечки до ушей, делавшие ее похожей на француженку, насколько Глеб Звоницкий их себе представлял. Теплый черный свитер с высоким горлом – а шейка тоненькая, с синей жилкой под самой скулой. Жилка бьется часто-часто, как у скворца.

Она показалась на пороге кухни и улыбнулась Инне.

– У вас такие замечательные кошки! Очень ласковые.

– Просто вы им понравились. Они никому не позволяют себя гладить.

– Неужели? – светским тоном вопросила Катя. – Можно я сяду?

– Ну конечно!

Она села и сложила руки на черной юбке – ученица католической школы при монастыре Святой Магдалены.

Инне было очень ее жалко – так жалко, что она строго контролировала себя и каждое свое слово.

– Катя, может, вы поедите?

– Нет-нет, спасибо.

Инна с сомнением посмотрела на Глеба, а он на нее.

Ну да. Разумеется, ее надо накормить, а как же иначе?

Инна достала из холодильника длинный зеленый огурец в целлофановой пленке, привезенный из Москвы, увесистый, солнечный, толстый стручок сладкого перца, пучок унылого укропа – зимний укроп почему-то всегда чрезвычайно уныл – и миску с мясом.

– Глеб, сядь, пожалуйста.

– Инна Васильевна, давайте лучше я вам помогу.

– Ты мне очень поможешь, если сядешь и не будешь мешать.

Он тут же сел, задвинулся спиной в самый угол. Угол был тесный, а Глеб очень большой.

Катя открыла брошенный на столе журнал «Деньги» и стала рассматривать фотографию главного редактора.

Она рассматривала редактора, а Инна – ее.

– Очень симпатичный, – оценила Катя. – И вообще хороший журнал. Знаете, это всегда заметно, когда работают профессионалы. В «Коммерсанте» работают профессионалы.

Инна Селиверстова не ожидала ничего подобного от Кати Мухиной.

Выходит, ошиблась?

Выходит, неправильно оценила губернаторскую дочь?!

Осторожней, пропищал инстинкт самосохранения. Не горячись и перестань убиваться над ней, ты же ничего толком не знаешь!..

Инна шлепнула на раскалившееся сковородочное дно толстый кусок розового мяса – сразу вкусно и остро запахло едой. Катя потянула носом и улыбнулась. Нагнулась и стала гладить Джину, тершуюся о ее ноги. Инна посмотрела на Джину с изумлением – кошка никогда не позволяла себе тереться ни о чьи ноги. Она была слишком независима для этого.

– Катя, когда вы ушли из дому?

Та разогнулась и посмотрела на Инну – почти безмятежно.

Играет? Притворяется? Или в самом деле не в себе?

Инна была уверена, что в отличие от Глеба с его мужскими глазами, которые видят только то, что им показывают, она-то наверняка сумеет распознать игру.

– Я точно не знаю. Давно, наверное.

– Было светло?

Она подумала секунду:

– Д-да.

Джина подумала-подумала, поставила лапы на черную юбку и мягкой неслышной молнией вознеслась к Кате на колени. Катя рассеянно погладила ее по голове.

– Вы… расскажите, что ваша мама хотела увидеться с Инной Васильевной, – подал голос Глеб. – Помните, вы мне говорили?

– Мама зачем-то хотела вас видеть, – послушно повторила Катя, поглаживая Джину. – И вчера тоже. Она меня попросила, чтобы я вам сказала…

– Катя, – перебила ее Инна. Глеб не должен знать о том, что вчера она встречалась с вдовой. – Вы не знаете, зачем я была ей нужна?

– Не знаю, – задумчиво протянула губернаторская дочь. – Кажется, из-за папы. Она все говорила про преступление и наказание. Это роман. Вы читали?

Инна опять посмотрела на Глеба. Преступление и наказание?! Какое еще преступление?..

– Я читала, – продолжала Катя. – Мне не очень понравилось, я вообще не люблю Достоевского. Не понимаю. Он слишком великий.

– Катя, подождите. Что за преступление? Что за наказание?

– Так вкусно пахнет. Я, оказывается, очень хочу есть.

Нет, Инна не могла определить, играет она или нет. Пока не могла.

Глеб все жался в своем углу.

Инна давно его знала – с тех пор как он однажды помог ей проверить искренность и честность намерений одного «большого бизнесмена», пожелавшего профинансировать крупный телевизионный проект. Инна тогда наотрез отказалась подписывать какие бы то ни было соглашения без надлежащей проверки.

«Да пойми ты, – кричал тогдашний телевизионный председатель. – Он ведь не у нас просит. Он нам сам дает! Это такие деньжищи, а мы их упустим! Что ты из мухи делаешь слона?! Это ведь не политика, это примитивная экономика!»

«Милый мой, – нежно и неоскорбительно отвечала Инна председателю. – Экономика – это все, что до миллиона рублей. Все, что после миллиона, – политика. Так что, пока не проверим, денег я у него не возьму».

Проверял благонадежность Глеб Звоницкий, бывший мухинский охранник, и проверил до самого дна. После чего телевизионный председатель на полдня закрылся в кабинете с Инной и результатами проверки и, когда вышел в приемную, был бледен. Приказал секретарше с «большим бизнесменом» не соединять его больше никогда, отправил помощника в МТС за новым мобильным телефоном и домой поехал не на своем «Мерседесе», а на дребезжащей служебной «Волге» – из соображений конспирации. Глеб тогда рекомендовал Инне проверенных ребят «на случай чего» и сам несколько раз сопровождал ее на сложные переговоры с другими «большими бизнесменами».

Он был чуточку в нее влюблен – все окружающие мужчины, независимо от ранга, возраста, семейного и служебного положения, были чуточку в нее влюблены, ровно настолько, насколько требуется, чтобы не потерять интерес к совместной работе.

Джина на коленях у губернаторской дочери щурила глаза, привалившись пушистой щечкой к черному свитеру. Инна посмотрела на нее сердито – ревновала.

– Вы очень вкусна готовите, – сообщила Катя и благонравно пристроила вилку на пустую тарелку, и нож пристроила – он не удержался, поехал и громыхнулся на пол. Глеб рванулся и поднял.

– Сейчас кто-то придет, – сказала Катя. – Мужчина, наверное, раз нож упал.

Один мужчина только что ушел. Вряд ли он вернется, по крайней мере, сегодня.

– Катя, о каком преступлении шла речь?

– Преступлении?

– Вы только что сказали, что ваша мама говорила о преступлении и наказании.

– Это роман Достоевского.

– Я знаю, – мягко объяснила Инна, – ваша мама говорила о романе?

– Нет. – Катя как будто удивилась. – Когда я прилетела на папины похороны, она мне сказала, что не бывает преступлений без наказаний. Она думала, что они уже расплатились, а оказалось, что нет.

– С кем расплатились? – Это Глеб Звоницкий влез. Катя посмотрела на него и пожала плечами.

– Но речь шла о деньгах? – насторожившись, как рысь на охоте, спросила Инна.

– По-моему, нет, – подумав немного, ответила Катя. – Знаете, в том смысле, что расплата за грехи.

– А что это за… грехи?

– У них нет никаких грехов! – вдруг резко заявила губернаторская дочь и выпрямилась. Джина у нее на коленях вздрогнула и подняла голову. – Какие у них грехи! Они даже умерли… почти в один день!

Они не умерли, подумала Инна. Их убили.

– Господи, сейчас все начнут искать эти грехи и мусолить нашу жизнь! – Катя раздула ноздри. Глеб Звоницкий смотрел на нее с изумлением. До этой секунды она была «бедной овечкой», он не подозревал о том, что у нее могут быть какие-то сильные эмоции. – Конечно, папа всю жизнь занимал большие должности, таким краем руководил, а потом застрелился! Сейчас все скажут, что он взятки брал миллионные или конкурентов убивал! Или что мама его убила, как жена того генерала… господи, как же его фамилия!.. Я ничего этого не хочу слушать. Вы поняли?! Не хочу!

– Кать, – тихо произнесла Инна. Ей было очень жалко ее, почти до слез, и она знала, что ничем не сможет ей помочь – никто не сможет. – Кать, вам придется… это как-то принять, не знаю. Конечно, сейчас будет много грязи, и ваши родители…

– Мои родители были самыми лучшими на свете, – отчеканила Катя. – Вам ясно?

Джина спрыгнула с ее колен, отошла и оглянулась с неудовольствием.

– Ваш отец оставил мне бумаги, – сказала Инна ровным голосом. – Я их не получила. Мне обязательно нужно выяснить, что это за бумаги и почему он оставил их именно мне. Вы должны помочь мне, Катя.

– Бумаги, – пробормотала губернаторская дочь, – ну да, бумаги. Мама говорила про бумаги. Мама вчера хотела их вам отдать. Помните, на… поминках, когда я к вам подошла?

Инне было уже все равно, слышит Глеб или нет. Она никогда ничего не боялась и сейчас не станет бояться.

– Они были у вас на даче?

– Не знаю.

– Любовь Ивановна на встречу со мной поехала прямо с дачи?

– Нет. Мы вернулись в город. Там остались убираться, а мы вернулись на городскую квартиру. Мы Митьку хотели дождаться, а потом поняли, что не дождемся.

– Он был… сильно пьян? Катя скривилась:

– Как обычно. И мама не поехала. Пешком пошла. Водитель куда-то подевался, сразу после кладбища. Мама сказала, что так теперь будет всегда, потому что никому мы не нужны.

Это точно, подумала Инна. Никому вы теперь не нужны.

– А бумаг этих я не видела.

– Инна Васильевна, – осторожно спросил Глеб Звоницкий, – о чем вы говорите? Какие бумаги?

– Я сама не знаю, – призналась Инна. – И больше ваша мама точно не говорила ни про преступление, ни про наказание, да?

Катя покачала головой и с досадой заправила за ухо выбившуюся прядь.

– Она сказала, что мы и так достаточно наказаны. Я думаю, это она про Митьку. И еще спросила, помню ли я Машу Мурзину. Я сказала, что помню.

– Кто такая Маша Мурзина?

– Она утопилась, – объяснила Катя. – Давно, лет двадцать назад. Папа сердился, что отец Василий велел ее за оградой похоронить, знаете, как самоубийц хоронят.

У Инны что-то похолодело в голове, под самыми волосами.

Господи, какие странные, немыслимые петли. Двадцать лет назад Мухин сердился, что самоубийцу Машу похоронили за оградой. Вчера похоронили его самого – в ограде, все как полагается и даже «с почестями», – но тоже «как самоубийцу».

Инна налила в чайник воды из канистры. Это была особая вода, Осип ездил за ней далеко. Из Енисея вырезали кусок, белый ледяной кубик, заворачивали в брезент и привозили в город. Инне казалось, что это самая лучшая вода на свете, куда там «Эвиану» с «Виттелем»!

– Катя, а почему Любовь Ивановна вспомнила про… Машу? Вы не знаете?

Катя покачала головой – нет, не знает.

– Ну, хоть о чем вы говорили в тот момент? Катя еще немного подумала.

– О том, что бог троицу любит, и о том, что наказаны все трое. А вот теперь и отец.

– Кто – трое? Какие трое? Катя покачала головой.

– А от меня муж ушел, – сказала она внезапно. – Давно, еще летом. Мама меня утешала, говорила, что он побегает и вернется. Но он не вернется, я знаю.

У него теперь Илона, художница. Ей надо рисовать, а Генке нужна моя квартира. Для Илоны. Инна всегда соображала очень быстро.

– Квартира принадлежит вашему отцу?

– Ну, конечно. А теперь мне.

– Вам, – повторила Инна.

Пришел Тоник, сел рядом с Джиной и зевнул во всю пасть. Глеб Звоницкий посмотрел на Инну.

– А это мальчик или девочка? – спросила Катя про Тоника.

– Это он. Тоник.

– А куда вы деваете котят?

– У них не бывает котят. Мне пришлось сделать им операции. – Инна словно оправдывалась. – Я везде вожу их с собой, с котятами я бы не справилась.

– Жать, – сказала Катя. – Я бы взяла котенка.

– Ваш муж был на похоронах?

– Нет, он только сегодня прилетел. Наверное, узнал, что мама умерла.

Инна достала с полки три кружки – из одной недавно пил Ястребов Александр Петрович – и поставила на стол. Потом подумала и переставила: ту, из которой он пил, взяла себе.

– Во сколько московский рейс прибывает? – спросила она у Глеба.

– Московский – вечером. А… ваш муж разве из Москвы летел?

– Не-ет, – удивилась Катя, – из Питера.

– Питерский прилетает часов в одиннадцать с копейками. Сообщили о смерти часа в три дня. Он не мог знать, что… умерла ваша мама. Он в это время летел, – сказал Глеб.

Катя пожала плечами:

– Может быть, и не знал.

– Значит, на похороны отца он не прилетел, а на следующий день прилетел, – подытожила Инна. – И он хочет получить вашу квартиру. А как его зовут?

– Генка.

– А фамилия?

– Зосимов. Я тоже Зосимова, а не Мухина.

Она помешала ложкой чай, подула на него и сказала решительно:

– Я домой все равно не пойду. Мне бы только с Митькой повидаться, а потом я уеду. Может, и его уговорю. Или… нет?

– Что?

– Уехать. Нашли бы ему в Питере работу. Мама все мечтала.

Инна очень Кате сочувствовала, и это сочувствие размягчало, разъедало ее решимость. Приходилось снова восстанавливать ее, вылепливать, как из мягкого пластилина, а это неправильно, ибо решимость должна быть твердой, железной, непреклонной, чтобы на нее можно было опираться, ею размахивать, как боевой секирой, чтобы только воздух посвистывал вокруг.

– Ах нет! – вдруг сказала Катя тоном что-то внезапно вспомнившего человека. – Я никак не могу уехать. И Митя не может уехать. Нам нужно маму похоронить. Мама умерла.

Лицо у нее вдруг стало сосредоточенным, даже ожесточенным, а потом набухло, как грозовая туча. Губы повело в сторону, и в глазах отразилась вся тоска, которая только есть на свете.

Катя взяла себя за щеки, наклонилась вперед и отчаянно зарыдала как-то очень по-детски. В детстве кажется, что слезы – это некий волшебный эликсир, вот поплачешь, и все пройдет, просто так пройдет, от слез.

Глеб Звоницкий сердито посмотрел на Инну. Ему жаль было Катю и очень хотелось ей помочь, и его сердило, что помочь ей он ничем не может.

Инна покачала головой.

Никто не может помочь.

Катя долго рыдала, а потом начала всхлипывать и подвывать, судорожно и коротко дыша.

Инна вылила в стаканчик полпузырька валокордина, почти силой заставила ее выпить и отвела на диван в кабинет.

Больше она ничего не могла сделать для губернаторской дочери – только уложить, накрыть, устроить, погасить свет.

Пришла Джина, села в дверях.

– Вот такие дела, – негромко сказала ей Инна. – Какие-то ужасные дела.

Джина согласилась. Дела и с ее точки зрения были ужасны. Весь вечер в доме чужие люди, никакого покоя, уединения и неторопливого общения. Кроме того, Джина не любила сильных эмоций, потому что, подобно рыцарю Джедаю, чувствовала колебание «великой силы». Эмоции должны быть в равновесии, или они выйдут из-под контроля, и «великая сила» захлестнет того, кто вызвал ее колебание. Странно, что люди этого не чувствуют.

Джина осторожно и грациозно забралась на диван, где мертвым сном спала под двумя одеялами измученная губернаторская дочь, осмотрелась, где бы лечь, и устроилась у нее в ногах.

Инна вышла и тихонько прикрыла за собой дверь.

Глеб Звоницкий на кухне пил кофе. Коричневая и золотистая банка стояла перед ним на столе, а из банки торчала большая ложка, как в казарме.

– Что-то ничего не понял я, – мрачно сказал он, едва Инна вошла. – Или она не в себе? Умом тронулась?

– У нее беда. Я бы тоже от такой беды тронулась. Глеб посмотрел на нее с сомнением, словно не верил, что Инна может «тронуться».

– Инна Васильевна, вы простите меня, что я ее к вам… Некуда больше было. Ну, не повезу же я ее к… Марату или Коляну! Ну, и она про вас сказала сразу, что мать, мол, хотела вас видеть.

– Все нормально. – Инна уселась за стол и обхватила руками кружку. Чай почти совсем остыл, а вылить в раковину кусок Енисея Инне было жалко.

– Так откуда романы Достоевского, троица и всякое такое? Что она придумывает?

– Не знаю, – задумчиво ответила Инна, – не знаю, Глеб. Похоже, что Любовь Ивановна что-то такое знала или подозревала…

– Что?

– Из-за чего застрелился ее муж.

– Да теперь хрен кто узнает! – вдруг ожесточенно выговорил Глеб и даже ладонью по столу хлопнул тихонько, как будто точку поставил – на самом деле никто не узнает.

– Почему?

– Потому что все в обстановке строгой секретности. Даже нас близко не пустили никою!.. На месте происшествия никто не был, а теперь говорят…

– Вас – это кого? – перебила Инна.

– Нас – это ФСБ, Инна Васильевна, – объяснил он с некоторой язвительностью в голосе. – Кто там чего расследовал, какие кто улики собрал, кто вывод сделал, что он сам в себя стрельнул, – ничего не понятно. Вызвали генерала на совещание и все ему там объяснили. Ну, генерал, стало быть, понял и нам тоже объяснил, а там… кто знает.

– А кто именно вас не пустил?

– Как кто? Первый заместитель, Якушев Сергей Ильич.

– Якушев вас не пустил потому, что ему скандалы в крае не ко времени, – нетерпеливо сказала Инна. – Кроме того, с Мухиным он сто лет дружил. Вряд ли бы он согласился, чтобы сейчас вы начали ковыряться в его шкафах, бумагах, письмах! Найдете какие-нибудь незаконные сделки, деньги или что там еще… Такого добра у каждого губернатора навалом.

Глеб быстро взглянул на нее, как полоснул ножом, и спрятал нож обратно в ножны.

– Я, Инна Васильевна, вас хорошо знаю, и знаю, что нашу работу вы уважаете, потому и не обижаюсь.

– Да. Ты не обижайся, Глеб. Ты лучше мне помоги.

– Да все, что хотите, Инна Васильевна!

– Попробуй узнать, кто такая эта Маша Мурзина, которая утопилась. Может, у вас в архивах есть что-то. Может, не о ней самой, а о ее семье.

Глеб удивился так, что у него даже брови зашевелились.

– А… зачем вам семья Маши Мурзиной? Инна холодно на него посмотрела.

– Затем, что губернаторская вдова вспомнила о ней в день похорон своего мужа. Странно, что вообще вспомнила, Катя сказала, что прошло… сколько?..

– Двадцать лет.

– Двадцать лет. Ты помнишь, что было двадцать лет назад?

Глеб развеселился и пожал плечами. Норвежские узоры толстого свитера шевельнулись и пошли складками.

– В Девятом управлении служил. Анатолий Васильевич тогда еще первым секретарем не был. Его вроде в восемьдесят четвертом назначили, да?

– Не назначили, – поправила Инна, – это называлось – выбрали на заседании пленума.

– Помню, как за молоком ездил, – вдруг радостно сказал Глеб. – В Белоярске его не было, так я на мотоцикле в деревню ездил, верст за сорок. Сорок да сорок – восемьдесят. Туда ехал с ветерком. А обратно… с бидоном.

Они помолчали, вспоминая каждый свое – кто бидон с молоком, кто драку с соседскими мальчишками из-за собаки, которую они обижали, а Инна с ходу ввязалась в бой. До сих пор в безупречных – своих, а не американских! – зубах остался крохотный изъян. Зуб, почти выбитый прямым ударом, был будто чуть-чуть повернут. Правда, дралась она раньше, чем двадцать лет назад.

– Вряд ли, конечно, что-то есть, – задумчиво проговорила Инна. – Хоть бы узнать, из-за чего она утопилась.

– Если она есть в картотеке, узнаем, – пообещал Глеб.

– И про этого мужа. Геннадий Зосимов, если я не ошибаюсь. Только он питерский, а не местный.

Глеб улыбнулся и поболтал в кружке остатки кофе.

– Да ладно, Инна Васильевна. Какое это значение имеет – питерский или хоть… южнокорейский. Картотека на всех одна.

Инна посмотрела на него и тоже улыбнулась.

– Ты кто теперь, Глебушка? – неожиданно спросила она.

– Майор.

– Это хорошо?

Он опять пожал плечами в норвежском узоре.

– Нормально пока. А там поглядим. Они помолчали.

– Вы меня простите, Инна Васильевна, что я ее к вам…

– Да ладно тебе, Глеб! Что ты опять затянул!.. Все уже сделано.

– Вы ее… – он посмотрел на Инну словно оценивающе, – вы ее не прогоняйте, хорошо? Куда она пойдет, когда ей еще мать хоронить! Да еще за ней правда кто-то шел, я сам видел, а у меня галлюцинаций не бывает.

Инна рассердилась:

– Глеб, я не собираюсь никого прогонять. Ты не хлопочи понапрасну, тоже мне, мать Тереза!.. Ты лучше найди нам хоть что-нибудь, похожее на факты.

Он поднялся, и ей пришлось закинуть голову так, что затылок уперся в стену.

– Тогда я поеду, пожалуй. Вы… дверь за мной заприте.

Инна заперла за ним дверь, погасила свет на крыльце и некоторое время смотрела на снег, казавшийся голубым под огромной, холодной, страшной сибирской луной.

Где-то далеко в тайге за Енисеем под этой же самой луной худой и жилистый волк прячет нос в замерзшие лапы.

Где-то близко под этой же самой луной человек, убивший губернатора и его жену, обдумывает следующий ход. Инна точно знала – он думает именно об этом и именно сейчас.

Он уже знает, что будет дальше, и теперь ему нужно лишь не ошибиться в деталях. Главное уже сделано, осталось совсем чуть-чуть. Инна Селиверстова, попавшаяся на пути, не в счет. Он уверен, что избавится от нее так же быстро и легко, как от губернаторской вдовы.

Инна натянула на щеки воротник свитера. Щеки были горячими, руки холодными, а шерсть колкой.

Ее противник отвернул пробку квадратной бутылки и плеснул себе немного виски. Он любил, чтобы все было красиво и по правилам. Виски и сигара были достаточно красивы и вполне в соответствии с правилами.

Он знал о ней все, потому что подобрался к ней очень близко, и был уверен, что убрать ее ничего не стоит. Старый пень Мухин все-таки умудрился испортить идеальную схему – в самом конце, когда уже почти все было готово, вмешалась старуха, его вдова, а потом Селиверстова, которой кажется, что она очень умна.

Баба не может быть умной. Она может быть хитрой, изворотливой, лживой – но не умной, уж он-то точно это знает! Он отправит ее на тот свет, а потом все сделается так, как нужно ему, а не какой-то там бабе, барыне, интриганке, уверенной, что она лучше всех!

Она проглотила наживку, и острый металлический крючок скользнул внутрь и зацепился за ее внутренности, проткнул их насквозь – не сорвется. Осталось только подсечь, вытащить и ударить обледенелым камнем по глупой рыбьей голове. И все. Все!

Инна Селиверстова возле своего окна, над которым висела одна на всех луна, улыбнулась.

Он все рассчитал, это верно. Она все время чувствует этот чужой расчет, чужие правила и то, как ловко он заставляет ее по этим правилам играть. Хуже всего, что он так и не может догадаться, чьи они, эти правила!..

Он не учел одного. Она – серьезный противник, а не напуганная и почти помешанная губернаторская дочь. Что бы там ни было дальше, ему не удастся использовать ее так, как он придумал и запланировал. Пока игра шла только в одни ворота – в его, – и он уверен, что положение на поле не изменится. Хорошо, что он в этом уверен.

Пока он уверен, что умнее, у нее есть время. Как только он поймет, что она на самом деле опасна, он попытается немедленно ее уничтожить, и действительно неизвестно, удастся ли ей спастись.

Пока он наслаждается своей властью над ней, у нее есть несколько дней.

Инна сжала и медленно разжала кулак.

Значит, так.

Горничная Наташа, о которой никто в хозяйственном управлении ничего не знает. Темная машина. Бумаги, которые вдова должна была передать именно ей, Инне. Черная дыра в виске. Газеты с чернильными губернаторскими закорючками, сплетенными в ее фамилию. Газеты эти настолько важны, что пропали из ее дома. Остался только листочек, а на нем фамилии журналистов, и самые часто встречающиеся инициалы – «ЗГ».

«ЗГ» – загадка.

Преступление, наказание, самоубийца Маша Мурзина, утопившаяся в Енисее двадцать лет назад. Бог троицу любит, плата за грехи, Катя, которая рыдала так, что казалось, у нее вот-вот разорвется сердце.

Что за всем этим стоит?

Кто за всем этим стоит?

Ястребов? Якушев? Или кто-то, не имеющий никакого отношения к политике? Или… или…

Она отошла от окна, подумала и задернула шторы, чего не делала никогда в жизни – дом стоял так обособленно, что подсматривать за ней было некому, и вряд ли в «Соснах» нашелся бы желающий подсматривать за соседями. Луна осталась по ту сторону темной и плотной ткани.

Инна с сомнением посмотрела на дверь – у мнимой горничной были ключи, значит, надежды на то, что замок остановит врагов, нет никакой.

Она никогда и ничего не боялась – даже когда боялась.

Она никогда не разрешала себе говорить: «Я не могу». Она даже думать так себе не разрешала.

Я все смогу, и да поможет мне Пресвятая Богородица!..

Поэтому она решительно придвинула к двери журнальный столик, а потом, пятясь, подтащила низкую обувную стойку. Стойку она пристроила к столику так, что от малейшего движения она бы с грохотом завалилась набок. Если кто-то посмеет явиться к ней без приглашения, она хотя бы это услышит!

Потом заглянула к Кате – та спала, дыхания почти не было слышно. Зато Джина подняла голову.

«Я здесь, на одеяле, и я точно знаю, что ты и не подумаешь меня прогонять, потому что я поступаю хорошо, правда?»

Ох, дал маху академик Павлов, да еще какого!.. Что за условный рефлекс заставляет Джину греть ноги несчастной Кати – никогда в жизни она не лежала ни у кого в ногах, а теперь вот забралась да еще осталась в кабинете, чего терпеть не могла, – устраивалась на ночь всегда в кресле, рядом с батареей на втором этаже!

Как бы не проспать приход Аделаиды, у которой тоже условный рефлекс – она приходит всегда в восемь часов. До ее прихода надо успеть разобрать баррикады – если ночь пройдет спокойно.

«ЗГ» – это может быть кто угодно. Глеб Звоницкий, к примеру, хоть он никогда в жизни не писал статей в газеты.

Или Генка Зосимов, муж Кати, которому до смерти хочется поделить «по-честному» Катину квартиру. О нем никто вообще ничего не знает.

Хочется до смерти. До смерти.

* * *

Утром, еще до ее отъезда на работу, позвонил Якушев и напомнил, что праздник для народа – затея очень важная и чтоб Инна не тянула.

– Я не тяну, Сергей Ильич. Я занимаюсь этим вопросом.

– Тем более у нас, сама видишь, беда за бедой. Люба вот тоже…

– Подробностей никаких нет?

– Да какие там подробности! – с досадой сказал Якушев. – Нету Любы, ушла за Толей. Не пережила. Слыхала песню «Лебединая верность»?

Инна промолчала. Песню она слыхала, конечно.

Естественно, Якушев не может обсуждать с ней подробности, но он должен был дать ей понять: что бы там ни случилось, есть официальная версия, и все мы – и ты, и я – станем этой версии придерживаться, как бы она ни была смешна или неправдоподобна.

А он сказал – песня «Лебединая верность»!

– Так что ты поактивней, поактивней, Инна Васильевна!.. Да, и молодец, что так ловко Ястребова обвела. Вчера смотрел, смотрел. Понравилось.

Инна ждала, что сейчас он скажет хоть что-нибудь про «команду», про будущие большие дела, про то, что Иннин профессионализм пригодится на выборах, но опять Якушев ничего такого не сказал, только еще раз повторил, что сна «молодец», и повесил трубку.

…Зачем звонил?

Странно, странно.

Аделаида на кухне напевала про дождливый день и оленя, который проскакал по городу. Баррикаду Инна благополучно разобрала до ее прихода, но обувную стойку все же поставила как-то не так, потому что Аделаида тотчас же заметила, что «у нас тут непорядок».

Так как по своему обыкновению она созывала кошек к завтраку ненавистным для них «кысь-кысь-кысь!», обе кошки, состроив независимые физиономии, сидели в холле по разные стороны кисельной розы. Кати не было слышно.

Инна решилась зайти к ней перед самым приездом Осипа.

Она не сдала. Лежала, до шеи укрывшись одеялами, и смотрела в потолок.

– Доброе утро, – отчетливо проговорила она, не поворачивая головы. – Спасибо вам большое. Я, наверное, доставляю вам много хлопот.

Инна придвинула к дивану кресло, села на него и посмотрела на губернаторскую дочь. Лоб ее был очень белым, под глазами синева, на висках желтизна.

– Катя, послушайте меня. Вам пока лучше не выходить из дома. Побудьте здесь.

– Я не могу. Там мама. Надо все устраивать.

– Катя, там и без вас все устроят. Хотя бы до вечера побудьте здесь.

– Я не могу. Из-за мамы.

– Я все равно вас запру, – заявила Инна спокойно. – А на окнах решетки.

Катя повернула голову и посмотрела на нее.

Инне показалось, что безмятежного вчерашнего безумия в ее глазах больше нет, осталась лишь вся тоска, что только есть на белом свете. Как она там поместилась?..

– Митьку надо найти, – с трудом выговорила Катя. – Сказать про маму. Он не знает, наверно.

Инна была уверена, что, даже если Митю найдут и скажут, что его мать умерла, он ничего не поймет.

– Все-таки я, наверное, пойду, Инна Васильна.

– Никуда вы не пойдете, – жестко сказала Инна. – Или вы хотите к вечеру стать третьим в вашей семье трупом?

Она умела быть жесткой, непреклонной, несгибаемой – когда это требовалось. Она была в сто раз сильнее Кати Мухиной и была уверена, что сумеет Катю остановить.

– Так что до вечера вы точно останетесь здесь. Горничная сейчас уйдет, я попрошу ее, чтобы она долго не возилась. Завтрак вам мы оставим. Вечером приедет Глеб, и мы что-нибудь придумаем.

– Глеб – это тот, кто вчера меня нашел?

– Вы сами его нашли.

– Он правда был начальником папиной охраны? Инна удивилась:

– Неужели вы не помните? Катя улыбнулась:

– Почти… нет. Мне кажется, что если и помню, то только чуть-чуть. Но все равно мне нельзя оставаться здесь. Меня искать, наверное, будут. Мой… муж вчера прилетел.

– Я позвоню вашему мужу и скажу, что вы гостите у меня.

Катя отвела глаза и опять уставилась в потолок.

– Нет.

– Почему нет?

– Я не хочу, чтобы он сюда приходил.

Инна нетерпеливо вздохнула – Катин муж ее не слишком интересовал, и вообще ее всегда раздражало, когда женщина не могла за себя постоять.

– Я не стану сообщать ему пароли и явки.

– Что?

– Катя, вы пока отдыхайте, а там посмотрим.

Катя помолчала.

– Спасибо. – И Инна поняла, что своего добилась.

Кате не хотелось «на войну» – выходить из убежища, принимать сложные решения, брать на себя проблемы, решать их, тащить на хребте ответственность. Ей нужна была передышка, и Инна такую передышку предлагала. Ей нужно было как следует прочувствовать свое горе, чтобы принять его и смириться с ним – Иннин теплый и глухой кабинет был лучшим местом для этого.

Кроме того, Катя почти не помнила, что делала вчера, и ее это пугало. С тех пор как сознание стало отлетать от тела и Катя как будто видела себя со стороны и немного сверху, она ни разу не задумалась, что именно происходило, когда сознание существовало отдельно? Где она была, что делала, что видела?..

А теперь вот задумалась.

Ночью она пришла в себя на незнакомом диване, в незнакомой темной комнате и перепугалась, и вскочила, и хотела бежать, уверенная, что наконец-то все поняли, что она сумасшедшая, и отправили ее в сумасшедший дом, но тут завозился теплый шерстяной ком у нее в ногах и остроухая небольшая кошка, подняв голову, строго посмотрела ей в глаза.

Катя была уверена, что именно эта кошка вернула ей рассудок – хотя в этой мысли было гораздо больше безумия, чем во всех предыдущих.

Кошка смотрела не мигая – словно в самую середину мозга. И как пыль со старого зеркала, неясные и расплывчатые образы стали пропадать, меняться, и Катя все вспомнила – маму, обледенелые доски, собачий лай, огромного человека в капюшоне и теплой куртке, машину, похожую на сарай, Инну Селиверстову.

Кошка не отводила глаз, пока картинка не сложилась вся, целиком, и Генка в ней оказался, и фиолетовая Илона с зелеными ягодицами, и питерская квартира с видом на Дворцовый мост, и пьяненький Митька, и закрытый гроб, в котором хоронили отца, – все беды и несчастья ее, Катиного, сегодняшнего существования.

И еще она вспомнила, как решила убить Генку, и вспомнила свой бред о том, что видела, как убивали маму.

Кошка все не отводила глаз – и не дала сознанию трусливо уползти из тела.

Нет. Это только твое, тебе и нести.

Ты можешь спрятаться, конечно, за свое отлетающее сознание, но твое время еще не пришло. Ты остаешься здесь и должна жить в соответствии со здешними законами, как бы они ни были жестоки, – так Катя поняла остроухую кошку.

Потом та отпустила губернаторскую дочь, очевидно решив, что пока достаточно, – моргнула, повела головой, смачно зевнула и перевалилась на другой бок.

Катя взялась рукой за лоб.

Лоб был горячий. Она потрогала свои щеки и волосы – будто чужие, – воротник свитера, шею. И еще немного подумала про мужика в капюшоне и про Инну Селиверстову, которая оставила ее в своем доме, – не вызвала санитаров, не позвонила Якушеву или Генке.

А потом Инна пришла.

Катя посмотрела на нее. Очень красивая, очень взрослая, очень уверенная в себе. С такой не пропадешь. Она не бросит ее в беде, не оставит одну, что-нибудь придумает.

Господи, какое замечательное выражение – что-нибудь придумает! Это значит, что выход всегда есть, и эта беловолосая женщина знает, как его найти, даже если Кате кажется, что его не найти никогда!

– Я напишу на бумажке мой мобильный номер, – сказала Инна негромко, – и вы сможете мне позвонить. И мы договорились, да? Вы побудете здесь до моего возвращения.

– Да, – согласилась Катя.

– Ну и отлично.

Она поднялась, всколыхнув вокруг себя запах неброских утренних духов, и вышла, не оглянувшись.

Верный Осип был уже на посту – в окно Инна увидела машину. Ей не хотелось, чтобы он вошел и обнаружил Катю, поэтому она сунула ноги в туфли – некогда было возиться с сапогами, велела Аделаиде «закругляться» и выскочила на крыльцо.

Осип как раз всходил на крылечко.

– Доброе утро, Инна Васильевна.

– Доброе утро, Осип Савельич.

– Как сама?

– А сам как?

Осип хмыкнул и поддержал ее под локоть.

– Сам лучше всех.

– Ну, и я так же.

Он распахнул перед ней заднюю дверь.

– В администрацию?

– Нет, Осип Савельич. Давай для начала в редакцию.

– В какую?..

– Давай в «Белоярские вести».

– А чего? – спросил любопытный Осип. – Вчера вроде не собиралась?

– Вчера не собиралась, а сегодня собралась.

– Нагоняй будешь давать? Инна промолчала.

– Губернаторская дочь куда-то подевалась, – сообщил Осип. – Я сегодня утром машину мыл с Володькой, водителем Сергея Ильича Якушева. Так он говорит, вчера пропала с самого утра, и нет ее. А она не в себе.

– Что значит «не в себе»? – уточнила Инна, глядя в окно.

– Значит, умом девка тронулась от горя. Володька сказал, что они там считают, что она мать и… того. – Чего?..

– Ну… того. Ты, Инна Васильевна, когда мы на Ленина были, не видала ее там? Дочку-то?

– Нет.

– А Володька говорит, Сергей Ильич за одну ночь аж поседел. Разговаривать не может.

– Он мне звонил утром, – отчеканила Инна, – и разговаривал вполне… успешно.

Осип посмотрел на нее в зеркало заднего вида и ничего не сказал.

Телефон зазвонил в кармане шубы, и Инна вытащила нагревшуюся трубку.

Звонил Юра. Он был озабочен изменениями в Иннином графике и слегка пенял ей, что не поставила его в известность.

Инна покаялась – по привычке все и всегда делать самой, она часто забывала о помощнике.

– Инна Васильевна, данные по газетам я собрал, как вы просили. Звонили из Приангарска, там какой-то фестиваль, спрашивали, будете вы или нет. Еще звонили из…

– А я должна?

– Что?

– Быть в Приангарске на фестивале?

Юра застеснялся и заюлил – наверное, наобещал чего-то, в известность ее не поставил и теперь хочет навести ее на решение, которое выгодно ему.

– Инна Васильевна, вообще-то мы посещаем такие мероприятия, и, как правило…

– Бросьте, Юра, – перебила Инна, – когда это мы посещали фестивали? Еще совещания какие-нибудь – я понимаю, а фестивали!..

– Инна Васильна, это хорошее мероприятие. Кстати, деньги на него дали хозяин лесопильного завода и председатель совета директоров тракторного.

Инна вздохнула.

– Вы хотите, чтобы я у них попросила и для нас?

– Ну, если это возможно… Кроме того, это вообще хороший повод, чтобы повстречаться с местным бизнесом.

На этих словах Инне все стало ясно.

Он наобещал кому-то ее присутствие – скорее всего, знакомство с ней понадобилось приангарским начальникам для того, чтобы заручиться ее поддержкой «в смысле прессы». Если Инна правильно все помнила, на весну там были назначены выборы. Кандидатам в местные приангарские цари, так же как и кандидатам в цари белоярские, непременно понадобятся журналисты, а они стоят дорого, особенно если покупать их в розницу, а не оптом.

Начальники решили оптом купить их у Инны – все-таки она была своя, с ней казалось проще договориться.

– Юра, – сказала она весело, – ничего у вас не выйдет. В Приангарск я сейчас не поеду. Если вы там кому-то что-то пообещали, позвоните и передоговоритесь на другое время, когда будет поспокойнее.

Юра молчал, и в молчании его было все на свете – насмешливое раскаяние, уважение к начальнице, что она так быстро и так правильно все поняла – не проведешь на мякине, даже если мякина «высшего сорта»! – и некоторая снисходительность, означавшая, что рано или поздно помощник все-таки заставит начальницу плясать под свою дудку!

Инна улыбнулась в свою телефонную трубку. Юра улыбнулся в свою.

– Когда вас ждать?

– Думаю, часа через полтора.

Главный редактор «Белоярских вестей» был чрезвычайно говорлив. Инна уповала на то, что в такой ранний час его не будет на месте и она быстро получит необходимые ей сведения.

«ЗГ» – вот кто интересовал ее больше всего.

Хотелось бы знать, имеют эти таинственные инициалы хоть какое-то отношение к тайне губернаторской смерти или она все придумала неправильно.

Осип плавненько причалил к «Белоярским вестям» и осведомился, ждать или провожать. Инна велела ждать.

По холодной лестнице со стенами, выкрашенными до половины зеленой масляной краской, она поднялась на второй этаж и потянула на себя скрипучую дверь. Застарелый табачный дух, смешанный с дешевыми духами и запахом кофе, витал в низком коридоре. Инна знала, что от этого духа в скором времени у нее непременно заболит голова – тяжко, на весь день.

Ей нужна была предпоследняя дверь справа, там, где сидели главный редактор и его заместитель. Костяшкой согнутого пальца Инна постучала и, не дождавшись ответа, распахнула дверь.

– Инна Васильевна! – прогремели за правым столом. – Столько лет, столько зим!.. Подожди, – это было сказано в трубку, – да подожди ты, кому говорю!

Главный редактор газеты «Белоярские вести», на отсутствие которого Инна так надеялась, выбрался из-за стола, примерился, будто собираясь ее обнять, но потом передумал и обеими руками потряс ее ладошку. – Рад, рад. Очень рад.

После чего вернулся к столу, схватил трубку, уронил, опять схватил, зацепился длиннейшим витым шнуром за аппарат, скинул его на кресло – аппарат упал с горестным всхлипом, – неимоверными усилиями втащил его обратно на стол, водрузил, уронил стакан со сломанными карандашами и прилепленным сбоку комком серой жвачки, но поднимать не стал. Шут с ними, с карандашами, все равно не пишут!

Потом он стал во все стороны махать руками, придерживая трубку плечом, что означало: садитесь, пожалуйста, многоуважаемая Инна Васильевна.

Инна с сомнением посмотрела на ряд разномастных стульев, стоящих вдоль стены под плакатиком. На плакатике были изображены две кривые, красная и синяя. Инна все хотела посмотреть, что они означают, и все время забывала.

Главный редактор кинул трубку на рычаги, словно она ему смертельно надоела, и уставился на Инну. Посмотрев малость, он вдруг вскричал: – Матушка! Как хорошо, что заглянули! И опять замолчал.

Инна была уверена, что Сидор Семенович Платошко так и родился главным редактором – в мятом коричневом костюме, засыпанном пеплом, в нечищеных ботинках, на правом шнурок всегда развязан, в синем полосатом галстуке, который сейчас висел, зацепившись петлей за стул. В особо ответственных случаях Сидор Семенович энергично просовывал в петлю голову и затягивал ее на шее, как будто хотел удавиться. Он непрерывно курил и непрерывно писал, и казалось, что, если отнять у него ручку или сигарету, Сидор Семенович впадет в кому – как при ампутации без наркоза.

– Что же не предупредила, матушка?! Мы бы хоть… подготовились, спецвыпуск… на прошлой неделе три статьи были, так мы бы те номерочки… для вас специально, а сейчас… нет никого. Я попробую, конечно…

И Сидор Семенович подпрыгнул, рванулся, проскочил мимо Инны, распахнул дверь и закричал на весь коридор:

– Лида! Лида!!

Никто не отозвался, и главный редактор больше кричать не стал, вбежал обратно, захлопнул дверь, промчался мимо Инны – она посторонилась – и плюхнулся в кресло.

– Никого нет, – усевшись, сказал он извиняющимся тоном. – А вы хотели… верстки поглядеть?

Сидор Семенович отлично помнил те времена, когда без высочайшего партийного одобрения не выходил ни один материал, даже в рубрике «Объявления».

– Нет, – успокоила она его, – верстки я смотреть не стану.

– Тогда, может, кофейку? – заботливо спросил Сидор и опять оглушительно закричал, но уже не сходя с места: – Лида, Лида!!

Ясное дело, никто не отозвался, и главный редактор посмотрел на Инну виновато.

– Нет-нет, – поспешно отказалась она, – я не хочу, спасибо. Мне бы узнать, что это за журналист у вас пишет. Зовут Зинаида Громова. Это псевдоним, да?

Главный редактор замер. Зазвонил телефон, он сорвал с него трубку и метнул ее в кресло. Потом посмотрел на Инну оценивающе, словно соображая, надо ли выдавать тайну. Соображая, он почесывал в худосочной бородке. Сигарета дымилась, и Инне казалось, что он сию минуту непременно себя подпалит. Она даже чувствовала запах жженого волоса.

– Да как вам сказать… – Сидор почесался в последний раз и понес сигарету к пепельнице, но опоздал. Пепел упал на пиджак. Он скосил глаза и решительно сдул серую колбаску, разлетевшуюся невесомыми хлопьями. – А на что она вам сдалась, эта Громова, матушка?

– Ах господи, да ни на что, – стараясь быть как можно более убедительной, словно в сердцах сказала Инна. – Мне нужно с ней поговорить.

– Да о чем с ней говорить! Я вам вот порекомендую Льва Самойловича Ронинсона. Это наш постоянный автор, журналист с пятьдесят третьего года, такие статьи пишет, что всем московским щелкоперам сто очков вперед даст, и на прошлой неделе как раз его обзор…

– Нет, – перебила Инна, – не надо мне Льва Самойловича! Мне бы Громову, или как там ее.

– Да на что она вам нужна?! Вот могу порекомендовать Медведкову Клаву. Хоть и молодая, сорок семь всего, а такие материалы по культуре дает, до слез прямо!..

– Не надо мне Клаву! А что за секреты, Сидор Семенович? Или она у вас в разведку ходит, эта Громова?

– Так вы небось не просто так интересуетесь, – вздохнув, себе под нос пробормотал главный редактор. – Когда администрация к прессе интерес проявляет, это известно для чего.

– Для чего?..

– Или по шее дадите, или заставите про кого-нибудь писать! А у нас пресса демократическая, нашей газете весь город доверяет, вот в прошлый раз написали, что воду прорвало на Лесной, а никто не чинит, так после этого председателя хозяйственной комиссии…

– Знаю, – перебила его Инна, – конечно, знаю! Уволили его с треском. У вас хорошая газета, Сидор Семенович, но мне все равно нужна Громова Зинаида. Или у вас такая не работает?

Сидор посмотрел на нее без очков, потом решительным жестом кинул на нос очки и посмотрел через них. Из-за захватанных толстых стекол казалось, что главный редактор сверх всякой меры таращит глаза.

– Да она вообще-то внештатный корреспондент, – признался Сидор. – То есть на заказах работает, а в редакции и не бывает никогда. А что такое, матушка, Инна Васильевна? Или напортачила чего-то? Так вы скажите, мы мигом ее…

– Да никто ничего не портачил! – Вот так она и знала, что с главным редактором ей придется туго. – Все нормально! Мне нужно с ней поговорить, вот и все!

– Да об чем говорить-то?!

– Да об том, что из сумасшедшего дома сбежал маньяк, – брякнула Инна первое, что вспомнилось из мухинских газет. – Она написала статью.

Сидор Семенович думал всего одну секунду – он мог наизусть перечислить все темы, на которые его газета «реагировала» и «давала публикации» за последние несколько лет. Он и вправду был рожден главным редактором.

– Так это старый материал!

– Так мне и нужен старый!

– Так мы уже на вид ей поставили! Все в порядке.

Инна взялась рукой за лоб и тут же отпустила. Перчатка, пахнувшая ее собственными духами, словно чуть-чуть приглушила «Яву».

– Кому вы поставили на вид?

– Громовой. Только она никакая не Громова, а зовут ее Захар Юшин. Его то есть. А Громова – это псевдоним. У него еще есть. Грушин какой-то, потом Гулина Зейнара, потом еще…

– Что вы поставили ему на вид?

– Как что?! Публикацию непроверенных сведений, что же еще!..

Чем дальше в лес, подумала Инна, тем больше дров. Воистину.

– Каких непроверенных сведений, Сидор Семенович?

– Так о которых вы сказали, матушка!

Тут Инна вдруг рассердилась. Ей не нравилось, когда она ничего не могла понять.

– Сидор Семенович, вы говорите загадками. Объясните, пожалуйста. А лучше дайте мне номер телефона этого самого Захара Юшина, и я все выясню сама.

От одной мысли, что Инна сама станет выяснять, главного редактора передернуло.

– Так мы же выяснили, матушка, Инна Васильевна! Были даны непроверенные сведения? Были! На вид было поставлено? Было! Ну, и все. Инцидент, так сказать, исперчен! Мы извиняться не стали, конечно, потому что случай такой, необыкновенный, хотя по-хорошему стоило бы. А вы-то как узнали?..

– О чем?!

– Так о том, что публикация эта… ну, что не было никакого маньяка из сумасшедшего дома!

Инна посмотрела на главного редактора так, словно он внезапно объявил себя тем самым маньяком, подумала и уселась на ближайший стул.

– Что значит – не было? – спросила она осторожно.

– Матушка, так вы не знаете? – поразился главный. – А я-то думал!.. Нет его, этого маньяка, он уж помер много лет как, и откуда он взял его, Захар-то, я и не знаю! Жареного чего-то захотелось, тем более газета летним месяцем вышла, там новостей особенных нету, вот он и тиснул ерунду какую-то! А потом нам из лечебницы позвонили, говорят, что это вы написали, когда никто от нас не сбегал вовсе, а тот, про которого вы написали, что сбежал, лет десять как помер!

– Так, – сказала Инна. – Сидор Семенович, дорогой, вы мне найдите, пожалуйста, эту публикацию. У вас в компьютере есть, наверное. Да, и еще телефон Захара и адрес.

– Ну… конечно, – согласился главный так, словно отказался, – только вы бы мне, матушка, Инна Васильевна, сказали, на что он вам, а я бы…

Инна сосредоточенно думала и бормотания главного почти не слушала.

Вряд ли губернатора Мухина так перепугала новость о сбежавшем маньяке, что он решил непременно показать ее Инне, а потом с горя застрелился. Значит, это не имеет отношения к делу?

Или имеет?

И еще странным казалось, что у этой истории с маньяком есть… «хвост». То есть кто-то ее прочитал, потом позвонил в редакцию, потребовал извинений, а редакция поставила корреспонденту на вид – все это никак не вязалось с общей… незначительностью ситуации. И непонятно, зачем корреспондент написал, что кто-то сбежал, когда никто не сбегал. По опыту Инна знала, что журналисты никогда не врут просто так – только в соответствии с какими-то своими надобностями или по разгильдяйству.

Что за надобность – написать, что сбежал маньяк, который десять лет как помер?.. Что за разгильдяйство?.. Какое-то слишком уж… откровенное!

Или кто-то на самом деле сбежал, и корреспондент просто перепутал фамилии?

– Вот, – подал голос главный, – вот распечаточка со статьей, а адрес… сейчас будет, матушка, Инна Васильевна.

Он набрал в грудь побольше воздуху, гаркнул:

– Лида!!

Послушал-послушал и улыбнулся Инне извиняющейся улыбкой.

– Кету никого! Так рано я один прихожу, а больше… некому. Молодые все, ленивые!.. Вы подождите чуток, я сам схожу.

С тлеющей сигаретой в одной руке и ручкой в другой главный проворно выбежал из кабинета, и его тяжелая рысца смолкла где-то в глубинах редакции.

Инна просмотрела статью.

Собственно, это была никакая не статья, а маленькая заметочка в информационном духе. Говорилось, что маньяк ужасен, что он совершил ряд тяжких преступлений и теперь в Заболоцком районе жителям следует быть осторожнее.

Никаких кровавых деталей, никаких живописаний преступлений, никаких щекочущих нервы подробностей побега, на что мог польститься истомленный летней новостной бескормицей журналист.

Ну и что?!

Ничего.

Тем не менее именно на этой газете – Инна прекрасно это помнила – губернатор вывел синими закорючками – «Селиверстовой».

Имеет это отношение к делу или не имеет?

А черт его знает.

И Ястребов Александр Петрович. Ему зачем заметочка про маньяка и вся остальная куча макулатуры? Что-то ведь было в ней, что представляло для него интерес и опасность!

Вернулся запыхавшийся главный и с порога стал тыкать в Инну листочком, на котором был записан адрес Захара Ющина.

– Только адресок-то по прописке, – словно извиняясь, сообщил он. В извиняющемся тсне присутствовало некоторое злорадство – мол, если не найдешь, я не виноват. У нас «адресочек только по прописке», а там кто знает, где он живет!

– А как же вы его находите, если он вам нужен?

– Сам, сам, только сам. Сам звонит, сам находится! А мы и не ищем, матушка.

Тут Инна заподозрила неладное.

– Сидор Семенович, а вы… знаете его в лицо?

– Нет! – обрадовался Сидор. – Не видал никогда1 Говорю же, не приходит он к нам.

– А… материалы как вы получаете? Гонорары как платите?

– Материалы по компьютеру приходят. Это… удобно, матушка. Раньше машинисток штат держали, а теперь одна осталась, потому что все по этому компьютеру научились! А гонорары по почте, переводом, согласно прописке и паспортным данным!

– Ну, ведь он должен был хоть один раз тут появиться!

– Ни разу не появлялся!

– А в самый первый? Как вы его на работу брали?! По компьютеру?

Главный почесал бороду и признался, что как именно корреспондента Юшина брали на работу, он сказать не может, потому что брал не он, а заместительница, которая по весне вышла на пенсию и уехала к сыну в Новочеркасск. Впрочем, может быть, это был Новокузнецк. Или Новый Уренгой.

Инна поблагодарила его и потом в соответствии с законом, которому всех научил штандартенфюрер Штирлиц – из разговора всегда запоминается только последняя фраза, – пригласила Сидора выступить с докладом на заседании литературного общества.

– Ваше приложение печатает молодых авторов, – добавила она, проявив недюжинную осведомленность. – Вот вы и расскажете об общих направлениях и тенденциях сегодняшнего книжного рынка в Белоярском крае.

Сидор Семенович почесал бороду, пару раз назвал Инну «матушкой», опять предложил кофе и пообещал сейчас же «засесть за доклад».

На холодной, со всех сторон продуваемой лестнице Инна развернула бумажку с адресом. Адрес был совсем незнакомый – неизвестно, что она ожидала увидеть.

Возможно, и нет ничего странного в том, что корреспондент не появляется в редакции. Что ему там делать, если он внештатник и задания получает по телефону, а выполняет их «по компьютеру»? Тем не менее странным казалось, что главный не знает его в лицо. Так не бывает.

«Не-бы-ва-ет», – отчетливо повторили каблуки. На улице было морозно, солнечно, и очень много крепкого холодного воздуха. Инна полной грудью вдохнула и выдохнула, прогоняя из легких и головы желтую сигаретную вонь.

Ее машина в клубах белого дыма была совсем близко, и она вдруг расстроилась, что ей не придется идти, – так хотелось еще немного побыть в этом солнечном, холодном, величественном мире.

Если бы у нее был сын, она взяла бы его кататься на лыжах. Они поехали бы на берег Енисея, где меньше всего торосов и не слишком высоко, и катались бы, и валялись в снегу, и визжали, и устали бы, и в сумерках поднимались на горку, чтобы съехать «еще один раз, последний», а дома их ждал бы обед, и теплый плед, и хорошая книжка, одна на двоих. И в конце концов он уснул бы у нее под боком – с разгоряченными щеками, спутанными светлыми волосами и длинной худой спиной.

Она открыла дверь и села на заднее сиденье.

– Уже? – удивился Осип. Он знал, что ее визиты в редакции, как правило, бывают затяжными. – Хорошо, что я успел. А то ждала бы.

– Ты уезжал? – рассеянно спросила Инна.

– Да недалеко. Заправился и в монтаж заскочил, а то мы с тобой без запаски ездим, как пижоны малолетние!.. Думаю, выйдет не скоро, успею. И успел.

Что-то укололо ее в мозг, и она даже тряхнула головой – здорово укололо!

Вчера, пока она была с Ястребовым в эфире, верный Осип Савельич вполне мог «успеть» доехать до ее дома, войти и собрать с пола все газеты!

Почему она не подумала об этом раньше?!

Ведь она, приехав домой, в кабинет не заходила и понятия не имеет, оставались там газеты или уже пропали!

Почему Ястребов?

Почему не Осип?!

Почему не Юра, который так и не догнал их на пустынной дороге?

Почему не горничная Наташа, которой не существует в природе, то есть в хозяйственном управлении?!

Инна закрыла глаза.

Эфир закончился, она поговорила с Ястребовым и на первом этаже обнаружила мрачного Осипа, который пенял ей за то, что она выставила Александра Петровича дураком. Он вполне мог и не смотреть, а спросить у кого-то, о чем шла речь.

Не было никаких проблем с ключами – особенно у своих. И Юра, и Осип отлично знали, что за притолокой по сибирской традиции Инна держит запасной ключ, на тот случай, если внезапно нагрянет муж – когда он еще мог нагрянуть, – или подруга Арина, или свекровь прилетит из Москвы с кастрюлей котлет, такое тоже бывало.

Осип знал о газетах.

Осип знал все. По крайней мере, гораздо больше, чем Ястребов.

Юра тоже знал об этих проклятых газетах. Он заехал за ней перед эфиром и видел разостланное в кабинете газетное поле.

Юра не знал про улицу Ленина, а Осип знал.

Осип сказал ей, что, по слухам, за всеми нынешними темными делами в крае стоит Ястребов Александр Петрович. Осип сказал, что Ястребов сотрет ее в порошок. Осип чего только не сказал!..

Как узнать?.. Как, черт возьми, узнать правду?

– Ты что притихла, Инна Васильевна?..

– Ничего. Я думаю, Осип Савельич. Не мешай мне.

Осип оскорбился. Он вовсе не мешал. Он осведомлялся и контролировал ситуацию!

Он засопел, но Инна не обращала внимания – смотрела в окно.

Разгадка тайны начинается с правильных вопросов.

Какой вопрос самый правильный?

Самый правильный вопрос – кому это выгодно?

И кому же?

Смерть губернатора Мухина выгодна его политическим конкурентам – Ястребову, Якушеву, который автоматически из замов стал действующим губернатором – пусть и.о. Пока Мухин был жив и здоров, Якушев оставался вторым лицом. Всегда. Теперь стал первым и вполне самостоятельным. Специалисту по гробам – фамилия не Безенчук! – израильскому бизнесмену, и борцу за женское равноправие Валентину Григорьевичу Хрусту от смерти Мухина тоже весьма ощутимая польза, опять же в смысле будущих выборов.

Кто из них мог решиться на убийство?

Инна смотрела в окно.

Никто. Ястребов не в счет.

Свекровь говорила: «кишка тонка» – очень верно.

Все они были политиками – средней руки, за исключением Ястребова, который вообще политиком не был, больше промышленником, и, насколько Инна его узнала, убил бы не задумываясь, если бы кто-то угрожал его семье, бизнесу, карьере.

Больше смерть губернатора не выгодна никому.

Семье? Нет, никогда. Они остались сирыми и убогими, и некому защитить и обогреть их, чему свидетельство – губернаторская дочь, почти потерявшая разум от горя и слабости.

А Осипу, к примеру?! Осипу губернаторская смерть выгодна?!

Инна посмотрела в крепкий затылок.

Затылок выражал «оскорбление чувств», за то что его так грубо отшили с вопросами.

Осип был с ней на улице Ленина. Ей впервые пришло в голову, что она понятия не имеет, чем занимается ее водитель, когда она его не видит.

Вполне возможно, что, выждав время, он вошел следом за Инной в темный купеческий подъезд, а потом в квартиру губернаторского сына и… и…

Нет, даже додумать до конца она не могла, хотя первое правило ее жизни гласило – никогда и ничего не бояться.

Зачем Осипу смерть Мухина и его жены? Он-то не претендовал на трон и вряд ли когда-нибудь станет баллотироваться на выборах!

А газеты, которые пропали? А «ЗГ», которого никто не видел? А сбежавший маньяк, которого не было? А горничная, которая оказалась не горничной?

И еще губернаторская дочь с нелепой историей о том, что она видела, как убивали ее мать! И еще Глеб Звоницкий, который видел неизвестного, шедшего за Катей по пустой и темной улице! И еще Юра, который появился в студии значительно позже, чем должен был появиться! Почему вместо десяти минут он ехал двадцать?

А преступление, наказание, грехи, искупление, история с утопленницей?!

В своем кабинете Инна первым делом переобула промокшие на снегу туфли, попросила кофе и посмотрела на телефон, прикидывая, не позвонить ли домой, не спросить ли у Кати, как она себя чувствует, и решила, что звонить не станет. Как бы Катя себя ни чувствовала, Инне все равно некогда с ней возиться.

Секретарша принесла поднос – кофейник и чашку и большой лохматый киви на тарелочке. Знала, что ни тортов, ни пирогов Инна есть не станет, а «фруктик» ничего, скушает.

Инна задумчиво скушала «фруктик».

Ей хотелось найти Ястребова, немедленно, посреди совещания или заседания, или что он там делает сейчас, и спросить, кто убил Мухиных и зачем.

Ей хотелось выйти в приемную, схватить Осипа за кожаные грудки, потрясти хорошенько и вытрясти из него правду.

Ей хотелось вытащить из-за стола Юру, посмотреть ему в лицо и потребовать объяснений и оправданий.

Еще хотелось подняться на один этаж в приемную Якушева и устроить ему скандал, жуткий и ужасный, такой, чтобы в результате она убедилась, что он ни в чем не виноват!

Ничего этого делать нельзя.

Она знала, что убийца следит за каждым ее шагом и для него она – как на ладони, а она даже не знает, в какой он стороне!

Сверяясь по бумажке Сидора Семеновича, она набрала телефонный номер и долго ждала ответа, вся подобравшись.

Никакого ответа. Корреспондента Захара Юшина не было дома – по крайней мере в том месте, где он проживал согласно прописке.

Инна разыскала в столе телефонный справочник Белоярского края и стала листать.

Вот интересно. Белоярский край огромный, сколько-то Бельгии, сколько-то Голландии, княжеств Монако вообще не счесть, а справочник даже не слишком толстый. Мало людей в Белоярском крае.

Мало людей, телефонов, домов, машин.

Много тайги, Енисея, алюминия, угля – разных разностей, которые озолотят того, кто откусит от них кусочек. Богатство России будет прирастать Сибирью – это еще в школе проходят, да только до богатства этой самой России никому нет никакого дела. Зато вожделенный кусок, который так хочется и который многим не по зубам, в один прекрасный день вдруг возьмет да и задавит откусившего, как золото задавило падишаха в мультфильме про антилопу!

И Мухин тут ни при чем. Мухин любил машину «Волга», салат «Столичный» в квадратном соуснике, полированные шкафы и зеленые портьеры. Да, он купил дочери квартиру, а сыну еще и работу, но все это убогие мелочи по сравнению с возможностью купить весь мир – нет, два мира по цене одного! А такую возможность кусок Сибири, взятый в личное пользование, вполне обеспечивал.

Убить за нее ничего не стоит. Хоть один, хоть два, хоть десять раз.

Инна долистала до Заболоцкого района и стала читать. Больниц в районе оказалось несколько. В Заболоцке только одна.

Инна стала звонить туда. Долго не соединялось, потом соединилось, но неправильно, потом опять не соединялось, и когда она наконец дозвонилась, выяснилось, что звонить надо в другое место, и там долго и придирчиво выясняли, зачем ей телефон «спецучреждения», и она что-то врала, и когда телефон наконец получила, чувствовала себя почти что кандидатом в это самое учреждение.

Прежде чем звонить, она тихонько выглянула в приемную.

Осипа не было видно. Дверь в комнату помощника прикрыта. Секретарша бодро и безостановочно стучала по клавиатуре компьютера – как пить дать писала непутевой дочери курсовую или доклад.

Инна закрыла дверь так, чтобы даже щелочки не осталось, и вернулась к телефону.

«Спецучреждение» ответило быстрее, чем больница.

Инна попросила телефон главврача, и бодрый старческий голос уверил ее, что это и есть главврач, Егоров Иван Адамович.

– Здравствуйте, меня зовут Инна Селиверстова, я начальник управления информации края.

– Ох-ти, – тягостно вздохнула трубка, – опять пресса на нас войной пошла. Так, нет?

– Нет, – удивилась Инна, – не так.

– А что такое?

– Да вот, – бодро начала Инна, – у нас тут целое дело вышло! Какой-то корреспондент написал, что от вас маньяк сбежал, а оказалось, что это неправда. Теперь вдруг выяснялось, что и опровержения не было, а публикация непроверенных и заведомо ложных сведений…

– Милая моя, – перебил ее дребезжащий голос Ивана Адамовича, – драгоценная! Вы что? Только недавно работаете?

– Почему? – удивилась Инна.

– Да потому что никому мы не нужны! Еще опровергать, если на нас набрехали! А что люди целый месяц по домам сидели, носа высунуть не смели, так на то всем наплевать!

– Я и собираюсь исправить ошибку, – уверила его Инна. Ей было неловко. – Помогите мне, Иван Адамович.

– С удовольствием величайшим и всем, чем могу, только должен поставить вас в известность, что «Белоярские вести» перед нами извинились. Так сказать, кулуарно, так сказать, по-тихому, но все же… извинения были принесены. Да не за себя мы обиделись! На нас чего только не говорят, чуть ли не детей едим, а людей по всему району перепугали, вот что плохо!.. Так, нет?

– Так.

– Чем помочь, драгоценная Инна Васильевна?

– В заметке сказано, что от вас сбежал маньяк. Преступник. Он сбежал и скрывается где-то в районе. Скоро доберется до Белоярска. Что из этого неправда?

– Все, – решительно высказалась трубка. – Все абсолютно. Во-первых, мы никакой не изолятор для принудительного лечения преступников! Мы просто психиатрическая больница номер сорок три! Мирное учреждение! У нас не бывает маньяков, милейшая Инна Васильевна! Так, нет? У нас психически нестабильные больные. Шизоиды, истероиды, параноидальные и депрессивные психозы. Да, и, конечно же…

Инна перебила. Ей не хотелось ничего знать о том, сколькими способами человек может сойти с ума.

– Иван Адамович, а кто от вас сбежал? Или никто не сбегал?

– Выдумки, выдумки все, да еще опасные! У нас медицинское учреждение, а меня мэр на ковер вызвал и давай шпынять – больные от тебя бегут, пресса пишет! Нехорошо – так, нет?

– Нехорошо, – согласилась Инна. – Так откуда корреспондент взял, что кто-то там сбежал?

– Вот уж не знаю, – язвительно уверил Иван Адамович, – это вам видней, потому что вы за информацию отвечаете. Так, нет?

Инна согласилась, что отвечает.

– И совсем ничего такого, что могло бы… навести корреспондента на такой странный материал?

Кажется, теперь она всерьез рассердила Ивана Адамовича.

– Милейшая, драгоценная, алмазная Инна Васильевна! Не знаю я, что могло бы, что не могло бы!.. Может, ему тоже, знаете, неплохо бы нервную системку у нас подлечить. Так сказать, вдали от суеты жизни!..

Далекий, но отчетливый голос то наплывал, то пропадал, и Инне казалось, что неведомый Иван Адамович извивается, словно колышимый волнами.

– …единственный прискорбный случай, когда погиб человек, двое даже, но тому уже больше трех лет!

– Какой случай?!

– Драгоценная вы моя Инна Васильевна, я поведаю вам, конечно же, но вы уж постарайтесь, чтобы в газетах про это не написали, что у нас тут… сплошные побеги, да убийства, да маньяки. Так, нет?

– Какой случай, Иван Адамович?

– Двое утонули у нас. Больной и санитар. Мы бельишко, знаете, сами стираем, своими силами. В прачечной в основном больные трудятся, кто поспокойнее. Ну, полощем в реке, конечно. Вот больной полоскал да вдруг бросился! Санитар вытаскивать его, да обоих и утянуло. По весне случилось, холодно еще было. Так и не спасли. И криминала никакого, как видите.

Вряд ли пациент психиатрической лечебницы, утонувший три года назад, мог быть как-то связан с губернатором, или его семьей, или предвыборной гонкой, и поэтому Инна спросила просто так:

– А как его звали, того больного?

– Да на что он вам, драгоценная Инна Васильевна? Уж это вам в ваших информационных делах точно не понадобится! – Иван Адамович как будто зазмеился, утек, а потом вернулся в Иннино ухо. – Так-с, звали его Георгий Мурзин.

– Как?!

Иван Адамович помедлил, словно сверился с записями.

– Георгий Мурзин. Да я помню его, дражайшая Инна Васильевна! Отлично помню! Очень милый был человек, и болен не так чтоб уж очень.

– А… санитар?

– Что санитар?

– Как его звали?

– Его звали… фамилию только помню, а имя вылетело. Фамилия Юшин, а имя… Какое-то странное такое, Мокий или как-то…

– Захар, – подсказала Инна сухо.

– Захар, – согласилась трубка немедленно. – А вы его знали, любезная Инна Васильевна?

Черт побери. Черт побери все на свете.

Катя сказала, что Любовь Ивановна, толковавшая про преступление с наказанием, спросила у нее, помнит ли она, как утопилась Маша Мурзина двадцать лет назад. Георгий Мурзин, пациент психиатрической лечебницы, выходит, тоже утопился?! Да еще вместе с санитаром! Впрочем, кажется, санитар остался жив и здоров и теперь пописывает в газеты пакостные статейки про родное медицинское учреждение?! То есть, побывав в весенней енисейской воде, он из санитаров переквалифицировался в журналисты?!

Господи, как разобраться во всем этом?!

Инна опять, как тогда в редакции, взялась рукой за лоб.

– Инна Васильевна, драгоценная, слышите ли вы меня?

– Да-да, Иван Адамович.

– Куда-то вы пропали! Ну, ясность внесена, так, нет?

– Да! – крикнула Инна. – Да, спасибо!

И, памятуя Штирлица, быстро произнесла какую-то чепуху о том, что она поставит перед журналистами вопрос об ответственности за печатное слово. Извивающийся голос главврача кисло поблагодарил ее, и Инна положила трубку.

Телефон сдавленно тренькнул, прощаясь с Заболоцком.

Там, в этом Заболоцке, сказочной красоты церковь на рыночной площади, вспомнила Инна. Времен Ермака, небольшая, чистенькая, вся изукрашенная резьбой и мозаикой, как индийский храм. На Рождество там жарко, и празднично играют и подрагивают белые свечи, и пахнет елкой и медовым воском, и зеленые лапы перевиты атласными лентами, и в горячем воздухе словно плавится золото – так сияют иконы. В Великий пост внутри торжественно и строго, как будто тонкое покрывало наброшено, чтобы приглушить сияние, чтобы мысли не отвлекались, не утекали в житейское, обыденное, привычное, – все словно в ожидании великого чуда, которое придет, только если очень ждать, как в детстве, ни о чем больше не думая!.. Отец Михаил – даром что от роду двадцать семь лет! – такой установил порядок, такое уважение заработал, такую жизнь вокруг себя наладил, что года в три все интересы Заболоцка, состоявшие в изготовлении и употреблении самогона, потихоньку переместились к храму.

Отец Михаил все свои силы – коих оказалось немерено! – отдавал делу, которое почитал хорошим и нужным.

Человек, убивший губернатора и его жену, свои силы тоже употреблял на дело – отвратительное, как все на свете, в чем присутствуют насилие и смерть.

Инна совсем не была уверена, что ей удастся победить – разве что к отцу Михаилу за благословением обратиться!..

Мобильный телефон залился синим светом и, утробно жужжа, стал мелко трястись и ехать по полировке стола.

Инна покосилась на него, но отвечать не стала.

Телефон еще немного потрясся и затих.

Инна взяла его в руки и посмотрела номер.

Звонил бывший муж.

В другое время она кинулась бы перезванивать, не говоря уж о том, что не ответить не посмела бы, но сейчас ей было не до мужа и его звонков.

Георгий Мурзин – имел он какое-то отношение к Маше или нет? Скорее всего имел, вряд ли это такое необыкновенное совпадение, хотя Мурзиных в Сибири пруд пруди! Если имел, то какое? Отец, сын, сват, брат? Ах, черт побери, как же она не догадалась спросить у Ивана Адамовича, сколько лет было покойному Мурзину?!

Зачем бывший санитар Юшин написал в газете про побег маньяка – заведомую ложь написал, и вовсе не от новостной бескормицы, а в каких-то собственных целях, совершенно непонятных, зловещих, пугающих. Почему никто не знает его в лицо? Почему никто не подходит к телефону по адресу, выданному ей в редакции?

И почему, почему, почему так получилось, что во всем этом должна разбираться она, Инна Селиверстова, руководитель управления информации – мирный государственный чиновник, брошенная жена и хозяйка двух «кисок», у которой никого нет, кроме свекрови и Осипа!

Что она станет делать, если Осип… замешан? Как она станет с ним… бороться? Что тогда будет с ее жизнью?!

В кабинет просунулась Юрина голова и жалостливо поинтересовалась у Инны, запланированы ли на сегодняшний день важные дела.

– А что? – рассеянно спросила Инна.

– Я плохо себя чувствую, – с избыточным трагическим пафосом доложил Юра. Как большинство молодых мужчин, он очень опасался за свое хрупкое здоровье, контролировал пульс, держал в столе градусник и аспирин, налегал на витамины и если уж простужался, то сидел дома всласть, жалел себя, оборачивал горло водочными компрессами, поминутно мерил температуру и совершал все положенные в случае простуды обряды и ритуалы.

Инна, которая пробегала все свои недомогания, как короткую дистанцию, на повышенной скорости, ничего не понимала и вообще не знала, как можно так сладко и радостно болеть.

– Инна Васильевна! – хрипло воззвал Юра. – Разрешите домой?..

– Конечно, – разрешила она с улыбкой, – идите, Юра. Какая температура? Тридцать семь и одна? Или две?

Юра помолчал уязвленным мужским молчанием, но это не означало, однако, что начальница уязвила его до такой степени, что он готов остаться на работе и продержаться до самого вечера.

– У меня, наверное, давление, – пожаловался он и как бы в изнеможении прикрыл глаза. – Я вызову врача.

– Купите лимон, – посоветовала Инна. – Заварите шиповник. Завтра все прейдет.

– Нет-нет, – испугался Юра. Такой легкомысленный подход к болезни никак его не устраивал. – Я чувствую, что к завтрашнему дню положение только ухудшится!

– Конечно, – успокоила его Инна, – непременно ухудшится. Езжайте домой и лечитесь.

– Спасибо вам, Инна Васильна, – с жалостливым удовлетворением произнесла Юрина голова и скрылась.

Инну такое положение дел даже устраивало – не придется поминутно докладывать помощнику, куда она пошла и что именно там делала!

Из телевизора, показывающего местные новости, Инна узнала, что Александр Ястребов, перекупивший у Владимира Адмиралова «БелУголь», сегодня приехал на производство и был встречен если не враждебно, то до крайности холодно. Адмиралова знали и уважали. Ястребова никто не хотел. Кроме того, он был фигурой совершенно новой, пришлой, чужой, и людей раздражало, что он с такой бесцеремонностью моментально полез в цари, наделал своим приездом шуму, на похоронах стоял в первых рядах, почти под руку с премьером, хотя покойного губернатора знать не знал – все подходцы, видать, все затеи!..

Показали и Ястребова – мрачного, насупленного, голова вперед, как у быка, который никак не решит, кого боднуть. Длинное черное пальто не слишком шло ему, в свитере и джинсах на Инниной кухне он выглядел куда как моложе и человечнее! Впрочем… без всякого свитера и без всяких джинсов у нее в постели он тоже выглядел ничего.

Тут она вдруг смутилась, как девочка, пообещала себе, что больше ни за что не станет думать о нем и ни разу не вспомнит, что он… ее любовник, что она знает его запах, вкус, особенности, шероховатость щеки и гладкость ступней – все то, что женщине лучше не знать о мужчине, который находится на другом берегу проклятой реки Иордан!

Она выключила телевизор и походила по кабинету, останавливаясь у каждого окна.

Если в деле замешан Осип, значит, она пропала. Убить ее ему ничего не стоит – он все время рядом с ней, так близко, как только возможно. Если в деле замешан Якушев, она пропала – он занимает сейчас слишком высокое положение, чтобы Инна без всякой поддержки и страховки смогла бы ему противостоять. Если в деле замешан Юра… и еще губернаторская дочь, и ее муж, обладатель инициалов «ГЗ», Геннадий Зосимов, и еще Глеб Звоницкий, обладатель тех же инициалов, бывший охранник и нынешний фээсбэшный майор – она все равно пропала, потому что не умеет найти черную кошку в темной комнате, даже зная, что она там есть!..

Нет. Она не разрешит себе так думать.

Она может все на свете. Она умна, решительна и всегда думает на один ход вперед. Сейчас неизвестно, чей ход, – кто быстрее и решительней, тот раньше пойдет. Инне хотелось, чтобы первой оказалась она, это означало бы, что для последнего выстрела противнику придется занять единственно возможную позицию, и она позаботилась бы о том, чтобы на эту позицию вывела его она сама.

Она поедет по адресу, полученному в редакции, и поговорит с этим самым Захаром Юшиным, если только он на самом деле существует. Если его не существует, она поедет в Заболоцк, повстречается с Иваном Адамовичем, посмотрит историю болезни Георгия Мурзина и личное дело санитара Юшина. Если главный врач поверит очередной ее лжи.

И если… если она к тому времени все ещё будет жива.

Примерно через полчаса ее вызвал Якушев.

Она побежала пешком – лифт всегда ехал слишком медленно. Ей показалось подозрительным и странным, что Якушев вызвал ее так внезапно, хотя ничего в этом не было ни подозрительного, ни странного, и ей очень хотелось задержаться по дороге.

Ее задержал Юра, так и не отправившийся ублажать свой насморк. Он вышел ей наперерез из коротенького коридора, в который Инна только собиралась войти.

– Инна Васильевна! – воскликнул он конфузливо. – А я вот лимон нашел.

И показал лимон, словно нашел его на полу.

– Вот и хорошо, – похвалила Инна. – А в Приангарск вы перезвонили?

– Конечно.

– Соврали, что я больна и потому не приеду? Помощник не дрогнул и глаз не отвел.

– Что вы, Инна Васильна! Сказал, что в связи с трагическими обстоятельствами все руководство края должно оставаться на своих местах.

Инна посмотрела на него. Похоже, что именно так он и сказал, поганец. Руководство края!.. Ему-то, ясное дело, выгодно быть помощником «руководства края», а она со стыда сгорит.

– Юра, я ведь просила вас не называть меня руководством края! Я пока еще не первый вице-губернатор и не губернатор! Они – руководство края, а мы с вами госслужащие, и только.

Юра смотрел на нее покрасневшими от простуды кроткими глазами, кивал и соглашался – Инна была совершенно уверена, что он даже не слушает ее.

– Инна Васильевна, можно я попрошу вашего водителя отвезти меня домой? У меня температура поднимается, а я свою машину утром отдал в гараж на профилактику. Думал, сам доберусь, а тут вдруг… расклеился.

Этим чудесным мужественным словом Юра именовал свою температуру в тридцать семь и одну десятую градуса. Быть может, даже и две, или уже подбирается к трем!

Инна разрешила забрать Осипа, прошла коротенький коридорчик и страшно удивилась, не обнаружив на месте ни секретаря, ни помощника.

Так не бывает. Начальство всегда должны охранять. А если глупый «рядовой работник» вдруг решит сунуть нос в хозяйские покои, подать челобитную или что-то в этом роде?! Кто сможет его задержать, не пустить, остановить, если перед дверью никто не сидит?!

Кроме того, подумала она рассеянно, очень странно, что…

Дверь распахнулась:

– Инна Васильевна!..

– Сергей Ильич, вызывали?

– Вызывал, – согласился Якушев. Вид у него был озабоченный и в то же время деловитый. Он кинул на полированный секретарский стол норковую шапку, которая завертелась, поехала и чуть не свалилась на пол, зажал между коленями портфель и стал в нем рыться. Рыться ему было очень неудобно.

Инна наблюдала.

Якушев досадливо покрутил головой, плюхнул портфель на стул и продолжал копаться в нем, но уже с комфортом.

– Я тебе одного человечка дам, – говорил Сергей Ильич. – Он предупрежден. Ты к нему съезди, потолкуй про финансы для твоего праздника. Он в финансах все понимает, до последнего рубля учитывает.

Значит, праздник уже «мой», подумала Инна стремительно. Какое интересное изменение терминологии! Главное, неожиданное.

– Он тебе посоветует, если сам не даст. А может, и сам даст. Он такие дела любит, они ему это создают… как его… доброе имя.

– А у него своего нет?

– Чего?

– Доброго имени.

– Что ты, Инна Васильевна, не смеши меня, ей-богу! У того в бизнесе доброе имя, кто конкурентов мочил, а стали доказывать – и ничего не доказали!.. Вот это самое доброе имя и есть.

Он еще немного порылся.

– О встрече я договорился, а дальше ты уж сама. На, вот она, карточка. Встреча завтра в шесть на его территории.

– Как, – не поняла Инна, – уже завтра?!

– А чего тянуть-то! Я тебе десять раз сказал – ты вообще с этим делом не тяни, Инна Васильевна. Дорого яичко к Христову дню.

– Да я его даже не знаю, этого человека!

– Тебе и не надо. Достаточно, что я знаю. Твое дело его уговорить, ты у нас это лучше всех умеешь.

Инна молчала. Якушев подогнал к себе свою шапку, схватил и со всего размаху нахлобучил на голову, как будто стог посадил.

– А мне ехать надо. Теперь Катюха пропала, не знаем, куда девалась! Господи, вот так живешь, живешь, да не знаешь, где оно тебя подстерегает, самое страшное!..

Сказать, подумала Инна. Сказать или не сказать? Наверное, надо сказать. Вряд ли Якушев сдаст Катю ее неведомым врагам, которые шли за ней через темную ночь!.. А так будут искать, весь город на уши поставят, не найдут, выйдет следующий грандиозный скандал с привлечением общественности, прессы и всего остального.

– Сергей Ильич, – начала Инна. – Вы не волнуйтесь, но мне кажется, я знаю…

Дверь в приемную распахнулась, и на пороге показался Симоненко с какими-то синими папками в руках. Сбоку папок болтались белые канцелярские завязки.

– День добрый, – выговорил Симоненко и окинул Инну и Якушева таким подозрительным и опытным взглядом, что оба немедленно почувствовали, что ведут себя неприлично. Вполне можно было и не стоять вдвоем в пустой приемной, и Инна вполне могла отодвинуться на шаг-другой, и уж оттуда, из отдаления, вытянуть шею и рассмотреть оставленную визитку, а Якушев вполне мог бы застегнуть пальто, а наличие шапки на голове неубедительно, нет, неубедительно!..

– Если ты ко мне, Василий Иванович, – сказал Якушев веско, видно, обиделся на подозрительный взгляд, – то меня нет уже. Я уехал.

– На пять минут всего, Сергей Ильич!..

– Ни на пять секунд. Говорю же, нет меня!

И словно для того, чтобы подтвердить сказанное, стремительно вышел вон из собственной приемной.

– Упустил, – с сожалением произнес Симоненко и неприязненно посмотрел на Инну – уж она-то своего не упустит! По телевизору вон как все про нее говорят, один другого хуже, а она в полном порядке, даже Сергей Ильич возле нее гоголем ходит, хотя ему-то уж поостеречься бы!..

– Я тоже пойду, Василий Иванович. До свидания.

– А чего тут работников никаких нет, ты не знаешь?

– Каких работников?

– Ну, секретаря или Валентины Ивановна, помощницы? Куда они сгинули-то все?

– Не сгинули мы, – раздался от двери задыхающийся бас, и в приемную ввалилась та самая Валентина Ивановна, раскрасневшаяся с мороза, в распахнутом коричневом пальто. Симоненко она улыбнулась, а на Инну даже не взглянула, потому как терпеть ее не могла.

– Нас Сергей Ильич отпустил, – помощница распахнула шкаф, достала вешалку и стала пристраивать пальто, – на полдня. Я перед выходными никогда не успеваю ни на базар, никуда! Беда прямо с этим временем!

Инна ногтем подцепила с полированного стола визитку, наугад кивнула во враждебное пространство, образованное Симоненко и помощницей Якушева, и пошла к двери.

На лестнице перед большим зеркалом она остановилась и повернулась – чтобы убедиться, что сзади у нее все в порядке, просто так, потому что эти двое смотрели слишком уж пристально, хорошо, если дырку не прожгли. Сзади все было в порядке, даже очень красиво.

Она повернулась, сбежала на один пролет и замерла. Навстречу ей поднимался Ястребов Александр Петрович.

Она не была… готова увидеть его, словно материализовавшегося из ее мыслей.

Жестом английской королевы Елизаветы, подающей руку лорд-канцлеру, – Инна однажды своими глазами видела этот неподражаемый жест, исполненный достоинства, самодостаточности и… как бы это выразиться… глубочайшего равнодушия ко всему, кроме внешней формы, которую приходится соблюдать, – Инна положила руку на полированные перила и продолжала спускаться.

Только поравнявшись с ним, она повернула голову:

– Здравствуйте, Александр Петрович.

– Здравствуйте, Инна Васильевна. Готовитесь сегодня снова в эфир? Отстаивать интересы демократической прессы?

Укол был так себе, не очень болезненный, все потому, что Александр Петрович тоже заранее не подготовился.

– Сегодня у меня выходной. Сегодня я ничьи интересы не отстаиваю.

– Напрасно.

Не надо было спрашивать, но она все-таки спросила:

– Почему?..

– Потому что без вашей энергичной поддержки их никто отстоять не сумеет.

– Вы мне льстите.

– И не думаю даже. Я просто констатирую факт. Инна посмотрела ему в глаза – черные до самого дна, как ночное небо над Енисеем, – оторвалась от них, будто вынырнула, и быстро прикинула, спросить или нет. Спросить очень хотелось, но инстинкт самосохранения вопил все громче – не смей, не смей!..

И, конечно, она посмела.

В конце концов, она никогда и ничего не боится, и это должно быть известно всем.

– Ты вчера забрал у меня газеты?

Ястребов так удивился, что у него даже уши шевельнулись, по крайней мере, так показалось Инне.

– Какие газеты?..

– На полу в кабинете лежали газеты. Когда ты ушел, не осталось ни одной. Зачем ты их забрал?

Он всегда соображал молниеносно и понял, что она вовсе не шутит, не выдумывает и не пытается его подловить. На самом деле у нее были какие-то газеты, которые кто-то забрал, и для нее это важно.

– Я не забирал никаких газет. У меня своих полно, мне твоих не надо.

Инна посмотрела на него и ничего не поняла. Врет или нет?

– Когда ты пришел, дверь была открыта, правильно?

– Да.

– Ты вошел в дом и увидел меня на лестнице, правильно?

– Пока да.

– На полу в кабинете были разложены газеты. Ты видел их?

Ястребов честно попытался вспомнить, вспомнил, что было темно, и сказал:

– Было темно.

– Я знаю! – с досадой возразила она. – Но когда наверху свет, все равно видно, что там внизу. Ты видел на полу в кабинете газеты?

– Нет.

– Почему ты говоришь «нет», если только что говорил, что было темно?

– Потому что было темно.

– То есть ты не видел газет из-за того, что было темно? Или их все-таки не было?

– Иди ты к черту, – вдруг сказал он весело, – когда я вчера пришел, мне было наплевать на газеты. Глубоко и искренне.

Она опять посмотрела ему в глаза – никакого движения мыслей или эмоций, как в черной дыре, в которой нет ни малейшего проблеска энергии.

– А что такое с этими газетами? Тебе нечего читать на ночь? Или ты недовыполнила норму по сбору макулатуры?

– Я… мне нужно бежать, Александр Петрович.

– Я понимаю, Инна Васильевна.

И на этом самом месте, когда они уже готовы были разойтись – он вверх, она вниз, – их засек Василий Иванович Симоненко, с грохотом обрушившийся из двери одним пролетом выше. Он обрушился, захлопнул за собой полированную панель, припустился вниз, смешно и косолапо выворачивая ноги, и тут наскочил на Инну с Ястребовым.

Инна чуть не застонала вслух. Ястребов не обратил на Симоненко никакого внимания.

Глаза у Симоненко, как у агента 007, сами собой превратились сначала в объективы фотоаппарата, потом в счетчик – цифры предполагаемой выгоды стремительно прокрутились в каждом, – потом из них высунулись пистолетные дула, словно он приготовился к обороне, и опять вернулись глаза, которые отчаянно забегали с одного на другую.

…Что они делают здесь, на лестнице, вдвоем?! Почему эта опасная баба разговаривает с Ястребовым, с самим Ястребовым, которого она никак не должна знать – не по статусу ей и не по зубам этот орешек!.. А Сергей Ильич?.. Сергей Ильич, который доверяет ей, этой… этой мегере, этой стерве, этой беловолосой мымре, он знает, что она в здании администрации, можно сказать, в самом сердце действующей власти, позволяет себе принимать политических противников своего покровителя?! Что она успела ему нашептать, а она что-то шептала ему, когда Василий Иванович вышел на площадку! О чем она вообще может с ним говорить, а он зачем говорит с ней?!

Василий Иванович от ужаса и значимости происшедшего, невольным свидетелем которого он стал, даже слегка растерялся и не смог сразу сообразить, куда ему двигать дальше – то ли прямо в кабинет Якушева с докладом – хотя нет, тот уехал, – то ли в ФСБ, то ли все же продолжить движение в заданном направлении, а уж потом….

Он засуетился, оступился, и Ястребов, взяв Инну за локоть, слегка подвинул ее с дороги. Симоненко он знать не знал, какая буря творится у того в душе, не понимал и вообще едва его заметил.

– Простите, – пискнул Василий Иванович, обретая равновесие и отчаянно кося глазами – ему надо было непременно увидеть, осталась ястребовская рука на Иннином локте или нет. Глаза, казалось, повернулись вокруг своей оси, а руки он так и не разглядел.

– До свидания, Александр Петрович, – произнесла Селиверстова у него за спиной. Голос показался Симоненко неприлично низким и хриплым, как у этой самой… как ее, прости господи… Шарон Стоун, когда ее озвучивает русская актерка!

Застучали каблуки, она пролетела мимо и скрылась за дверью этажом ниже, когда Василий Иванович и трети пути не одолел.

От важности информации, которой он завладел, у него ноги не шли. Такой скандал, скандалище!.. Скорее всего, она не просто осведомитель во вражеском стане, скорее всего, она работает на них, ведет подрывную деятельность, недаром на поминках и эта газета мелькнула, «Совершенно секретно», которой только дай волю, она не то что руку, все тулово оттяпает до самой шеи! А Якушев Сергей Ильич и не знает, и ни сном ни духом, только что в приемной ее почти лобызал, змеищу эту!.. Небось Анатолия укокошили с ястребовского ведома и согласия, а эта беловолосая всю информацию про него врагам продавала – где спал, что ел, с кем пил. Небось метит на высокое место, рядышком со своим хозяином, вот и выслуживается, вот и угождает!

Тот факт, что Инна Селиверстова никогда не была близка губернатору Мухину и, больше того, ничего не могла знать о его личной жизни, потому что встречались они редко и только по крайней необходимости, нисколько не охладил горячую голову Симоненко.

Он словно в одну секунду позабыл, что Мухин Анатолий Васильевич прессу не любил, за «четвертую власть» не признавал и обращался с журналистами «по старинке» – вызвал, дал по шее, отпустил. Вызвал, дал по шее, отпустил…

Инну он тоже не особенно любил, потому что она была «новой формации», а он «медведь, бурбон, монстр». Ее наряды, шубы, бриллианты, стрижки, «Financial Times» на щитке красного «Вольво» приводили его в уныние и отчасти пугали. Симоненко знал об этом.

Он обо всем знал, но способность быстро и основательно убедить себя в правильности собственных выводов и поступков очень важна для государственного деятеля любого уровня. К нижнему этажу он себя уже убедил: во всех сегодняшних несчастьях края виновата Инна Селиверстова, подколодная змея, пригретая Мухиным на своей губернаторской груди. Змея пригрелась и тяпнула, Мухин умер. Теперь очередь Якушева, который, вместо того чтобы змею растоптать, продолжает ее пригревать!..

Надо принимать меры. Он, Василий Иванович Симоненко, меры примет, и, глядишь, сжалятся над ним, возьмут обратно на службу, и станет он служить, как служил последние тридцать лет: по мелочи подворовывал, до слез зевал, мешал председателям колхозов, кто послабее да поглупее, – сильные и умные моментально поняли, как надо жить, чтобы краевое начальство чрезмерно не приставало.

Рухнул Мухин, который столько лет его прикрывал, таскал за собой, пристраивал на лучшие места – это называлось «растил кадры», – а вместе с ним рухнула и вся жизнь Василия Ивановича Симоненко.

Только теперь он знает, как все вернуть, да еще сторицей!.. Да еще отомстить за смерть любимого друга!

Василий Иванович зашел в свой кабинет, бросил на стол дерматиновую черную папку, уселся, сцепил руки замком, выпрямился и посмотрел вдаль – во взгляде была непримиримость к врагу – и решительно набрал номер помощницы Якушева.

Нужно поставить в известность как можно больше людей. Селиверстовой нельзя доверять. Селиверстова опасна.

* * *

Инна приехала домой довольно рано – она почти никогда не возвращалась с работы раньше десяти, а тут пожаловала в половине восьмого! Света в доме не было, и, идя по дорожке, она вдруг перепугалась, что Катя ушла или ее… увели.

Кто и куда мог увести губернаторскую дочь, она не знала, но нынешнее состояние полной неизвестности действовало ей на нервы и заставляло думать всякие глупости.

Осип тащился следом. Тонкость его натуры была такова, что он до сих пор еще никак не простил ее утреннее нежелание делиться с ним «переживаниями».

– Осип Савельич, – сказала Инна, поднявшись на крыльцо и сняв с плеча сумку, – ты можешь уехать домой, а можешь остаться, мы потом, попозже, съездим в одно место.

– В какое?

Инна вопроса не услышала – она старательно открывала дверь.

Осип отчетливо засопел.

– А когда поедем?

– Часа через полтора.

– Тогда я лучше домой. Значит, к девяти?

Инна проводила глазами знакомую спину. Мотор ласково заурчал, словно был рад, что хозяин вернулся так быстро.

Господи, что она станет делать, если Осип замешан?! Как она станет жить дальше?! Кому еще в жизни она сможет доверять?!

А если не Осип? Если Ястребов Александр Петрович, у которого вместо глаз черная дыра – ни блеска, ни чувства, ничего живого – и который убьет, не задумываясь?! Если Юра, или Якушев, или горничная Аделаида, переписавшая по номерам ее белье, или Глеб, или кто там есть еще из давних, близких, проверенных?!

«Вольво», переваливаясь, как на волнах, скрылся за голубыми елями, и Инна наконец открыла дверь, как всегда, со второй попытки.

В холле горел свет, с улицы его не было видно из-за плотно задернутых штор – Инна почти никогда их не закрывала. Джина вышла из коридорчика, ведущего в кухню, остановилась у стены и вздрогнула хвостом.

Тоник сидел на лестнице и зевал без остановки, видно, весь день проспал.

– Привет, – сказала Инна своим кошкам. – А где Катя?

Джина опять повела хвостом, что означало – даже если мы тебе ответим, ты все равно ничего не поймешь!

Инна стащила туфли, быстро села в кресло, нагнулась и взяла в ладони ледяные пальцы ног. Быстро согревающаяся кожа сразу же отчаянно зачесалась, и Инна сильно зажмурилась, чтобы не чесать. Нечего было утром надевать туфли! Туфли в Сибири, на снегу, смех один!

Господи, почему у нее нет пушистых тапок с синим самопальным войлоком внутри?! И пижамы, и книжки с красавцем на обложке, ничего такого, что примирило бы ее с сегодняшней трудной жизнью!..

– Катя?..

Инна заглянула в кабинет, но губернаторской дочери не было на диване. Покрывало расправлено, одеяла сложены очень аккуратно, одно на другое.

Господи, куда она подевалась?.. Неужели ушла?!

Тут Инна вдруг заподозрила неладное.

А если убийца решил, что пришел ее срок, открыл дверь тем же самым ключом, что открывала мнимая горничная, и выстрелил Кате в висок, приняв ее за Инну?! Или… или он мог убить ее как случайного свидетеля. Он знает, что в этом доме никого не бывает, когда хозяйка на работе, решил приготовиться, и столкнулся с Катей, и убил ее.

Выстрелом в висок.

– Катя, где вы?!

Ладони стали мокрыми, и инстинкт самосохранения уже не просто вопил – он визжал и катался по полу, требуя, чтобы Инна немедленно вышла из дома, позвала охрану, позвонила Осипу!.. Впрочем, Осипу звонить нельзя, он может оказаться… он может оказаться убийцей, и тогда…

Способность соображать вернулась к ней моментально. Она закрыла глаза – и открыла их, уже соображая.

Прежде всего она приказала заткнуться инстинкту самосохранения и даже поддала ему ногой, после чего он взвизгнул в последний раз и убрался в свой уголок мозга.

Так. Что теперь?..

Одежда! Ну, конечно же!

Катина темная длинная шуба и легкомысленные европейские ботиночки были на месте. Значит, никуда она не ушла. Значит, она здесь, в тишине и глубине дома. Значит, просто не слышит.

Или лежит на ковре, смятой щекой на кисельной розе, с крохотной ровной черной дыркой в виске.

Снайпер?.. Где он? Поджидает Инну или ушел, отложив работу на завтра?

Нет. Она не станет бояться. Она не даст страху загнать себя в угол. Она гораздо сильнее, чем думает ее противник, уже все за нее решивший!.. – Катя!

Кажется, на втором этаже был свет, то ли в спальне, то ли в ванной, и Инна двинулась к лестнице, зажигая лампы везде, где только можно.

Примерно с середины лестницы она услышала отдаленный ровный шум воды в трубах и некоторое время стояла, прислушиваясь. Больше ни шороха, ни звука. В спальне свет не горел. – Катя!

Инна на цыпочках перешла площадку, открыла дверь в темную спальню. Длинный и узкий желтый луч лег на пол, пересек кисельную розу и другой длинный и тонкий луч, шедший из двери в ванную. Шум воды стал слышнее.

В спальне никого не было, и все же она долго не могла решиться преодолеть эти несколько шагов до двери в ванную. Балкон с видом на зиму, на Енисей, застывший твердыми ледяными языками, на крошечный участок с беседкой внизу – весной и летом там жарили шашлыки – был совершенно открыт, и Инна знала, что поймать ее движение, когда она побежит через всю комнату к ванной, ничего не стоит.

Стекло тихо ахнет, осыплется холодными и острыми кусками, и ветер пойдет гулять по спальне, как метлой выметая из нее тепло, и к утру под подоконником наметет небольшой сугроб – только Инна ничего этого не увидит, потому что люди с дыркой в виске уже больше ничего не видят и не слышат. По крайней мере, на этом свете.

И все-таки она решилась. И пошла, а потом побежала, и оказалось, что это очень быстро, всего несколько шагов – добежать до ванной, и Инна ввалилась в тепло, в яркий свет и влажный запах шампуня и чужих духов.

Катя лежала по шею в мыльной пене.

Вид у нее был распаренный и очень живой. Просто на редкость живой.

– Катя, черт вас побери!

Губернаторская дочь подскочила, выплеснув на пол изрядный ком пены.

– Катя, почему вы не отзываетесь?!..

Вопрос был глуп. Она не слышала Инниных призывов, потому и не отвечала.

– Вода шумит, – сказала Катя. – Я не ждала вас так рано. Я была уверена, что успею.

Этот светский тон из середины пенных развалов, это легкое удивление, поворот головы развеселили Инну.

– Я вас потеряла, Катя. Не могла найти.

Катя вытерла мокрую щеку, сделав ее еще более мокрой.

– Я приготовила ужин. Думала, что дождусь вас, мы поужинаем и я пойду. Я и так целый день прячусь, а мама… опять осталась одна.

– Еще Глеб должен приехать, – сообщила Инна. – Я пойду вниз, а вы не торопитесь. Хотите, я дам вам джинсы и свитер?

– Что вы, Инна!.. – ужаснулась Катя. – Разве на меня налезут ваши джинсы?!

– Я не предлагаю вам свои. У меня есть джинсы бывшего мужа. Они совершенно чистые и новые. Он, по-моему, ни разу их не надевал, но Аделаида Петровна все равно постирала. И свитер есть. Английский кашемир.

Неизвестно, зачем это было добавлено, наверняка Кате наплевать на то, из какого он кашемира и из кашемира ли вообще, но Инне вдруг так жалко стало давать ей этот свитер, купленный для мужа в уютном маленьком магазинчике, где на полу лежал коричневый ковер и стояла белоснежная смешная овечка! Она так старательно его выбирала, так радовалась, так серьезно соображала, какой цвет больше пойдет к его глазам, а теперь этот свитер наденет губернаторская дочь – никто, чужой человек.

Оттого, что ей жалко стало свитер – а еще больше себя! – она решительно распахнула дверь в «гардеробную», вытащила джинсы и большой хрустящий бумажный пакет со славной овечьей мордой в овале, перевязанный суровой ниткой и запечатанный сургучом. В суровой нитке с сургучом было нечто очень английское, консервативное, незыблемое. Пакет был еще заклеен – она так и не успела подарить этот трижды проклятый свитер до того, как муж сказал ей про «новую счастливую» и про то, что она «растоптала большое светлое чувство», зато теперь он наконец-то освободится и начнет все заново! Инна решительно развязала нитку, подковырнула сургучную блямбу, раскрыла хрустящие покровы и вытряхнула свитер на постель. Он выскользнул и улегся мягкой бежевой горкой.

Чувствуя, что еще секунда – и она заревет во весь голос, с подвываниями и всхлипами, Инна взяла обеими руками джинсы и драгоценный свитер и, не глядя, кинула их на крышку корзины, что стояла прямо за дверью ванной.

– Катя, это вам. Одевайтесь и приходите.

И не стала слушать, что там Катя с благодарностью запищала ей вслед.

На середине лестницы слеза все-таки капнула. Инна вытерла ее кулаком.

– Джина, Тоник, ребята, давайте ужинать! Ребята подтянулись очень быстро. Джина слева, Тоник справа, они моментально атаковали Иннины ноги – старательно терлись и мурлыкали. Это означало, что они рады, что она пришла домой, и еще больше рады тому, что сейчас будет ужин. Они знали совершенно точно, что утром Аделаида принесла еще целую кастрюльку рыбы.

Инна выложила рыбу в миски.

– Только потом умоетесь как следует, – рассеянно сказала она. – Я не хочу, чтобы от моих подушек несло рыбой.

Джина дернула спиной – Инна обвинила ее облыжно. Она всегда умывалась очень старательно, подолгу, так что ухо выворачивалось наизнанку от ее усердия и чистоплотности. Тоник мылся кое-как: раз-два – и готово дело.

– А вот не ходил бы Аделаидин муж на рыбалку? Как бы вы жили?

«А пришлось бы тебе ходить, – отозвалась Джина, перестала деликатно уписывать свою порцию и посмотрела на Инну лукаво. – А что? Мы бы с тобой рыбачили. Ты сидела бы в тулупе и валенках на Енисее, подкреплялась сальцем, луковицей и самогонкой из плоской фляги, а мы ждали бы улов и приговаривали: ловись, рыбка, большая и маленькая!..»

От представленной картины Инна неожиданно захохотала и перепугала Катю, которая мыкалась в дверях.

В светлых джинсах и «английском кашемире» она казалась неожиданно высокой и очень молодой. Темные волосы колечками завивались на макушке и шее, и щеки стали розовыми от горячей воды. «Петербургская бледность» осталась только на лбу.

– Сколько вам лет, Катя?

– Тридцать три. А что?

Инна удивилась. Она была уверена, что губернаторская дочь значительно моложе.

– А кем вы работаете в своем Питере?

– Я… я в рекламном агентстве работаю. Придумываю слова и картинки, для того чтобы лучше продавались зубные щетки или колбаса.

Инне показалось, что Кате стыдно, что она занимается такой ерундовой работой.

– Я приготовила ужин, Инна Васильевна. Не знаю, можно ли было все это брать, но я…

– Брать можно все.

– Я сделала цыпленка табака и салат. Салат в холодильнике. Цыпленок в плите.

Инна удивилась. Катя Мухина не производила впечатления приспособленного к жизни человека.

Тем не менее салат оказался сказочной красоты и цыпленок очень вкусным.

– Надо Глебу оставить, – заметила Инна с сожалением. Ей хотелось доесть – так понравился цыпленок. – Он должен приехать.

– Вы с ним дружите, да?

– Да. Он как-то помог мне, еще в Москве. А знаю его давно. Я же в Белоярске начинала работать, и он тоже.

Катя помолчала.

– Хорошо, когда есть друзья. А у меня никого нет.

– Как же это так получилось, что у вас никого нет?

– Не знаю. У меня Митька был, самый лучший друг. Это когда мы маленькие были. А потом я в Питер уехала, учиться. Знаете, с одной стороны, я была такая… очень провинциальная, неуверенная, а с другой стороны… Папа же всегда начальником был. Он приезжал, и мы с ним то с питерским мэром ужинали, то в Мариинку на балет с губернатором шли, то по телевизору нас показывали, то еще что-то… Квартиру он мне сразу купил, машину. Кто со мной стал бы… дружить?

– Кать, – сказала Инна, – вы же не детсадовский ребенок! А говорите, словно вам пять лет!

Катя насупилась и стала рисовать вилкой в тарелке.

– Вы тоже считаете, что я дура?

– А кто считает, что вы дура?

– Мой муж. Он говорит, что со мной нельзя иметь никаких дел, потому что я идиотка. И никто со мной не дружит, потому что идиотка. И никто не может меня любить, потому что…

– Вы идиотка, – закончила за нее Инна. Она вдруг стала подозревать, что так и есть на самом деле.

Катя помолчала.

– Люди, которые находятся с нами на одном… уровне, мне совсем не интересны, – вдруг призналась она. – Я не катаюсь на горных лыжах, не училась в Сорбонне, не говорю по-японски и еще не знаю и не делаю тысячу разных вещей, которые нужно делать, чтобы тебя уважали в таких компаниях. Мне лень и скучно. Люди, которые… не находятся с нами на од – ном уровне, озабочены, чем бы накормить детей и на что купить ботинки, а у меня машина за пятьдесят тысяч долларов.

– Вы так говорите, словно вас это расстраивает.

– Да не расстраивает! Но у меня… правда никого нет. Дружила в школе с Лилей Лазаревой. Она теперь замужем за военным. Он пьет, бьет ее, а она от него не уходит, потому что некуда. Разве она может со мной дружить?..

– Поместите объявление, – буркнула Инна. Подобные разговоры всегда ее раздражали. – Одинокий крокодил мечтает завести друга.

Катя посмотрела на нее с печальной укоризной.

– А когда муж ушел, у меня что-то стало… с головой, словно я вижу себя сверху. Будто я не внутри, а снаружи, понимаете?

Инна настороженно покачала головой.

– Папу когда хоронили, мне казалось, что я над кладбищем, довольно высоко. И всех вижу – и вас, и дядю Сережу, и маму, и Митьку. Я даже им потом сказала…

– Кому – им?

– Маме, дяде Сереже и Митьке, он еще трезвый был. Мама заплакала, сказала что-то про наказание, а дядя Сережа расстроился. Он вообще нас очень любит.

– А ваш брат?

– А Митька не слушал. Ему, наверное, выпить хотелось, а мама его караулила, чтобы он хоть не сразу… понимаете?

– Понимаю.

– Она все надеялась, что мы его в Питер заберем, найдем ему там работу и станем жить втроем…

Катя вдруг ногтями одной руки впилась в другую – сильно. Когда пальцы разжались, Инна увидела четыре полукруглых красных следа, она содрала кожу до крови, но справилась с собой, и голос ее звучал достаточно спокойно.

– Я теперь осталась совсем одна. Митька ведь тоже… пропал. Этого только мама не понимала, все надеялась, а я-то знаю, что он пропал.

– Катя, – осторожно спросила Инна, – а когда Любовь Ивановна ушла на встречу со мной, ваш брат где был?

– Не знаю. Он на даче остался, но он уже был… никакой, вы же видели.

– Видела.

– Ну вот. Я ждала ее, ждала, потом я дяде Сереже позвонила. Он сказал, чтобы я не волновалась, что маме, может, просто надо одной побыть…

– А вы ему… сказали, куда она пошла?

– Я сказала, что к Митьке в квартиру, что ей вещи надо собрать, потому что мы все вместе уезжаем в Питер.

– А почему вы Якушеву не сказали, что Любовь Ивановна должна там встретиться со мной?

Катя пожала плечами – этот вопрос ее нисколько не занимал.

– Мама просила никому не говорить, я и не сказала. Но дядя Сережа ни при чем, это точно! Они с папой еще в совпартшколе вместе учились, и маму он любит, и нас.

– Я знаю, – согласилась Инна.

– Ну вот. Он приехал еще до света и сказал, что мама умерла. От сердца. Прямо у Митьки в квартире. И больше я почти ничего не помню, Инна Васильевна.

Помню только, что шла по какой-то улице, по доскам, собаки лаяли, и я думала, что это Альма. У нас собака была, Альма. Мы с Митькой ее нашли, и он принес домой. Она у нас двенадцать лет жила, и умерла. А мне показалось, что… Глеб говорил – фу, Альма! Я думала, это наша.

Зазвонил мобильный телефон. Катя замолчала и уставилась в пол. Инна взяла со стола легкую трубку.

– Инна Васильевна, это Глеб Звоницкий. Я на крыльце стою.

– Глеб, – быстро спросила Инна, – как зовут твою собаку?

– Кого?..

– Собаку твою как зовут?

Катя вдруг подняла голову и посмотрела на Инну с надеждой и страхом, словно от ответа на этот простой вопрос зависит вся ее дальнейшая жизнь, рассудок, все на свете.

– Мою собаку зовут Альма, – отчеканил Глеб Звоницкий на Иннином крыльце. – А что?

– Повтори, пожалуйста, и погромче, – попросила Инна, отняла трубку от уха и повернула ее к Кате.

– Мою собаку зовут Альма! – Проорал в телефоне Глеб. – А что такое?!

– Ничего, – сказала Инна в трубку и улыбнулась, – подожди, я тебя сейчас впущу.

– Нет, а при чем тут моя собака?..

Инна нажала кнопку и посмотрела на Катю.

– Как видите, Альма на самом деле жива и здорова. То есть ничего вы не придумали, все так и было.

Катя широко и радостно улыбнулась. Когда Инна вернулась вместе с Глебом, губернаторская дочь уже не улыбалась. Она сидела на своем стуле, судорожно выпрямив спину, в глазах у нее был ужас, как у человека, внезапно увидевшего на своей привычной и мирной кухне инопланетное чудовище.

– Инна Васильевна, – сказала Катя, и губы у нее сильно затряслись, – если я ничего не придумала про Альму, значит, я ничего не придумала про… маму. Я на самом деле видела, как ее… убили, да? Значит, она не умерла от сердца, а… как папа?! И… я… это… видела?! Значит, я там… была?!

* * *

Инна сварила целый кофейник кофе и налила в три одинаковые большие кружки.

– Спасибо, – поблагодарила вежливая Катя.

– Катерина Анатольевна, – неожиданно сказал Глеб, – да не отчаивайтесь вы так! Смешно слушать, в самом деле! Мало ли кому чего кажется! У нас на работе говорят – когда кажется, креститься надо!

Инна под столом пнула ногой его джинсовую ногу, призывая быть поделикатнее. Глеб ничего не понял.

– У вас на нервной почве галлюцинации, вот и все дела. Я это сто раз видел. Даже у здоровых мужиков бывает, а не то что у… слабого пола!

Инна опять пнула его ногой, но майор, взявший в Глебе верх над всеми остальными человеческими проявлениями, никак не унимался.

– Вам бы надо сто грамм принять да и проспать до завтра, а завтра бы встали, мы с вами потолковали бы потихонечку, может, чего и выяснили, кто там чего видал, кто чего не видал, кто за кем шел и куда…

– Мне нужно вернуться домой, – твердо заявила Катя. – Никто не знает, где я. А мама там одна. Митька не в счет. Ему ничего нельзя поручить.

– Ваша мама не одна, – спокойно объяснила Инна, – там Якушев Сергей Ильич. Он мне сегодня говорил, что вы куда-то подевались. Я хотела ему сказать, но не успела.

– Надо сказать, – решительно вступил майор. – А то поднимут по тревоге спецподразделения, план «Сирена», план «Перехват», все такое прочее, а нам лишний шум ни за каким хреном… то есть я хотел сказать, что нам лишний шум ни к чему. И так в крае хрен знает… то есть я хотел сказать, что обстановка сложная.

– Ей нельзя возвращаться домой, – заявила Инна. – Никак.

– Нельзя, – согласился Глеб. – Возвращаться нельзя, а позвонить надо.

– Если мы позвоним, номер моментально определят и все станет понятно, – сухо сказала Инна. – Мне не хотелось бы, чтобы я…

– Никто ничего не определит. Смотря откуда звонить. Мы же не дураки, чтобы со стационарного телефона или с мобильного звонить! Мы откуда надо позвоним и все меры примем.

Они помолчали.

– Глеб, ты узнал что-нибудь про эту утопленницу, Машу Мурзину? – фамилия выговорилась с трудом, как будто Инна камни жевала.

– Да почти ничего, Инна Васильевна. Данных нет, и не проходила она никогда ни по каким делам и документам. Так, девчонка и девчонка. Только не двадцать лет прошло, как она… в Енисей прыгнула. Двадцать семь. Почитай тридцать. Ошиблась Катерина Анатольевна.

– Странно, – сказала Катя задумчиво. – Мне казалось, я уже большая была. Помню, как папа сердился, что бабушка нас на похороны потащила, как потом мама приехала и тоже сердилась… Неужели мне было… сколько получается… шесть лет?

Преступление, наказание, бог троицу любит, вспомнилось Инне.

Узнать бы, что имела в виду Любовь Ивановна, и все станет ясно. Ясно и понятно. Можно будет продолжать жить дальше, заниматься «праздником для народа», вернуться к привычным и знакомым делам, приналечь на карьеру, выкинуть Ястребова из головы и из жизни!..

Впрочем, его никогда не было в ее жизни. Не было и не будет, это уж точно.

– Да, – вдруг сказал Глеб, словно вспомнив, – у нее сын был. Она утопилась, а сына в приют отдали.

Стоп, велела себе Инна. Только не волнуйся.

– А… куда он потом делся?

– Не знаю. Больше никаких бумаг нет. Она его в роддоме оставила, пошла и утопилась, ну, его и определили в приют.

– Но он жив?

– Я не знаю. – Глеб, казалось, был удивлен, что Инна так встревожилась. – Говорю же, о нем больше никаких сведений.

У Маши Мурзиной был сын. Не нужно быть великим детективом, чтобы сообразить, что Георгий Мурзин и есть этот самый сын.

Только он тоже утонул, и тоже в Енисее. И не тридцать, а три года назад.

Бог троицу любит. Нет преступления без наказания.

Нужно срочно что-то сделать. Как-то отвлечь их внимание, пока еще никто ни о чем не догадался.

Она вдруг вскочила и выбежала из кухни. Глеб и Катя посмотрели ей вслед, потом друг на друга, потом – разом – на лиственничные стены.

Такие стены – просто красота. Редкая красота, глаз не оторвать.

Вернулась Инна и кинула на стол перед Глебом визитную карточку.

– Вот тебе еще один герой. На него данные есть или он тоже ни по документам, ни по делам не проходил, как Мурзина?

Глеб подковырнул карточку, прочитал фамилию, фыркнул и посмотрел на свет, как стодолларовую купюру.

– А этот откуда взялся? Или он вам тоже денег предлагает, как тот, помните, на телевидении?

Инна улыбнулась:

– Еще не предлагает, но я должна у него попросить. Как ты думаешь, даст?

– Этот? – развеселился Глеб. – Еще как даст. Мало никому не покажется!

– А что? Так все плохо?

– Хуже не придумаешь.

– Неужели?

– Да точно вам говорю, Инна Васильевна.

– Почему?

– Во-первых, положение у него очень шаткое. С девяносто третьего года сколько лет прошло? Десять? А он все там, в девяносто третьем, понимаете? Он тогда царь и бог был, в крае один-единственный, а сейчас-то он точно не один, и есть такие, которые посильнее его будут. Вон Ястребов. Он даже и в криминале не замазан, а его все как огня боятся. Потому что за ним деньги несметные, а у этого по нынешним временам не так чтоб очень…

– Как?! – поразилась Инна. – У него и денег нет?

– Да нет, – с досадой произнес Глеб, – не в том суть.

– А в чем?

– А в том, что деньги у него… как бы это сказать, не поделенные.

– С кем?

– Да ни с кем. Одни сидят, другие вот-вот сядут, третьи в бегах, а четвертые теперь ему говорят: ты кто? Ты есть никто, темная личность. Мы тебя знать не знаем и не знали никогда. А будешь с нас денег просить, так мы тебя, пожалуй, и того… И вот он не знает теперь толком – то ли он в городе хозяин, то ли нет. То ли войну ему начать, то ли убраться по-тихому на остров Крит или вон в Чехию, тоже место хорошее, проверенное.

– А… о чем идет речь? – вдруг спросила Катя. – О чем или о ком?

– Мне Сергей Ильич посоветовал обратиться к одному человеку. В смысле финансовой помощи городу. Глеб мне про него и рассказывает.

– А он кто? Бандит?

– Да что ты, Катя, – вдруг Глеб обратился к ней почему-то на «ты», – он бывший хозяин города. Твой отец вместе с ним начинал. Отец был официальный, а этот… реальный. У них железный договор был – кто за что отвечает и кто во что может лезть, а во что не может. Анатолий Васильевич тоже ведь не мальчик, все понимал, только вид делал, что весь такой… старой закалки, партийный работник и верный ленинец!..

– Так что? – задумчиво спросила Инна. – Не ходить мне к нему за деньгами?

Глеб покосился на нее и одним глотком допил из кружки кофе.

– К нему лучше вообще не ходить. Репутацию испортите, а толку никакого не будет. Ну, хотите, я вам завтра из компьютера распечатаю, что там есть на него, по верхам хотя бы.

– Не надо, – отказалась Инна, – еще не хватает!..

Странно, что Якушев предложил такую… одиозную личность в качестве спонсора. Не знал? Не подумал? Или ему надо, чтобы непременно этот дал денег? Такое тоже возможно.

Ей пора было собираться – Осип вот-вот должен подъехать.

– Катя, ты все-таки не ходи пока домой, – тоже на «ты» приказала ей Инна. – Глеб прав. Позвони Сергею Ильичу, скажи, что жива-здорова и тебе надо прийти в себя.

– Мне надо к маме.

– Я думаю, что Любовь Ивановна предпочла бы, чтобы ты осталась жива.

Катя посмотрела на Инну, глаза у нее неожиданно налились слезами до самых краев.

Инне не хотелось, чтобы она начала рыдать, поэтому она быстро спросила у Глеба, откуда Катя может позвонить домой так, чтобы никто ничего не заподозрил.

– Да хоть из моего кабинета. У меня там линия вполне надежная. Никто не подкопается, ни свои, ни чужие.

– Я же не шпион, – сказала немного пришедшая в себя Катя.

– На всякий случай нужно, Катерина Анатольевна.

– Называйте меня на «ты» и по имени, – вдруг попросила Катя. – Одинокий крокодил мечтает завести друга. Я тоже пойду оденусь. Инна Васильевна, можно я не буду переодевать джинсы и свитер?

– Называйте меня на «ты» и по имени, – пробормотала Инна, натягивая короткую дубленку. – Еще один крокодил мечтает завести друга. Глеб, ключ заберешь с собой, у меня есть запасной. Только нигде его не оставляй. Когда будешь подъезжать, позвони, чтобы я знала, что это ты. Если меня еще не будет, заходите и ждите. Варите кофе. Играйте в шахматы.

– Я не умею! – издалека крикнула Катя.

– Она не умеет, – объяснила Инна Глебу, оперлась на его руку, поднялась из кресла и потопала ногой, проверяя, хорошо ли наделся ботинок. – На ее мужа есть что-нибудь?

– Ничего. Окончил художественное училище, и некоторое время считалось, что он самородок. Сейчас бизнес средней руки, делает компьютерные программы для магазинов. Ну, хранение товаров на складах и так далее. Больших денег не зарабатывал никогда. Ну, выгодно женился. Хотя Мухин его не особенно жаловал, близко никогда не подпускал и в совет директоров банка, как сыночка, работать не устраивал.

Инна кивнула. Уходить ей не хотелось, зато хотелось попросить помощи у Глеба. Вдвоем с фээсбэшным майором все не так уж страшно.

Помощи она попросить не могла – до сих пор так и бродила в потемках, натыкаясь на углы и стены, а черная кошка каждый раз ускользала из-под самого носа. Вряд ли Глеб замешан, и все же, все же…

В том, что у него нет никакого резона убивать Катю Мухину, Инна была совершенно уверена – он мог бы убить ее раньше, увезти подальше, и никто никогда не связал бы смерть губернаторской дочери с бывшим начальником охраны. Он мог тогда же вернуть ее домой, а не везти к Инне, и раз ничего этого не сделал, значит, Кате в его обществе вряд ли что-то угрожает, а про себя Инна такого сказать не могла.

В конце концов, у Глеба те же инициалы – «ЗГ»!

Зинаида Громова, Зейнара Гулина и еще какой-то там Грушин.

Но почему, черт возьми, Громова, Грушин и Гулина, если его собственная фамилия начинается на букву "Ю" – Юшин?! Захар Юшин, бывший санитар заболоцкой психушки, нынче ведущий журналист, знаток печатного слова!

Разве в наше время бывшие санитары становятся журналистами?! Это напоминает историю фрондерствующего писателя семидесятых – чтобы не объявили тунеядцем, устроиться дворником, или санитаром, или лифтером! Или это до сих пор… в моде?

Инна схватила перчатки и телефон, велела Глебу не спускать с Кати глаз и побежала по дорожке к машине.

Глеб проводил ее глазами.

– Привет, Осип Савельич.

– Добрый вечер, Инна Васильна. Куда?..

– Улица Чернышевского, пятнадцать.

Осип посмотрел на нее в зеркало заднего вида и уменьшил громкость приемника, певшего про «десант и спецназ».

– А… чего там, на Чернышевского-то? Ни тон, ни вопрос Инне не понравились.

А если он в самом деле замешан?! А если он утащил газеты?! А если ему знаком этот адрес?!

Что тогда?! Умереть на месте?! Инне не хотелось умирать.

– Там, Осип Савельич, у меня встреча с одним знакомым журналистом. А что такое?

– Да ничего такого, только район уж больно…

– Что?

– Да ничего, только… хулиганский район больно.

– Мы ненадолго.

– Да хорошо бы. А если надолго, так, пожалуй, костей не соберешь…

«Давай за них, давай за нас», – шептал в приемнике солист группы «Любэ», и Инна решила, что, если вернется живой, непременно выпьет – за них и за нас, за себя и за группу «Любэ».

Жаль, что нельзя пойти в ресторан – Катю одну не бросишь и с собой не поведешь! – а ей вдруг так захотелось бездумной и аппетитной ресторанной вольницы, когда вся окружающая обстановка всего лишь на час, а дальше жизнь опять помчится вперед, а здесь вдруг как будто перерыв, тайм-аут, большая перемена.

Зазвонил телефон, Инна вздрогнула. Ее телефон так не звонил, у него был совсем другой голос.

– Але, – солидно сказал Осип. – Нет, я на работе. Едем тут с начальницей… в одно место. Да ты не знаешь. Передам.

Он перевел взгляд на Инну и сказал:

– Это моя сестра. Передавала тебе привет, Инна Васильна.

– Спасибо.

Инна никогда не слышала, чтобы Осипу на мобильный звонила сестра. Она никогда не слышала, чтобы мобильник у Осипа вообще звонил. Ей казалось, что звонит ему только она одна, да и то очень редко, потому что они со своим водителем почти не расставались.

– Только на этот раз я с тобой пойду, – заявил Осип мрачно и решительно. – Одну не пущу.

– Посмотрим.

– Не посмотрим, а пойду. Что с тобой такое сделалось, Инна Васильна?..

– А что такое со мной?

– Ничего не говоришь, глядишь в сторону, меня не слушаешь. Я тебе давеча сказал, что мне денег надо, машину чинить. А ты что?

– А что я?

– А ты дала и даже не спросила, чего я чинить собираюсь! А вдруг я того… может, присвоить хочу или что!..

Тут Инна захохотала – это был такой свой, родной, привычный, любимый Осип, которого никак невозможно, глупо и оскорбительно подозревать, и стыдно ей стало, и неловко, и она едва удержалась, чтобы не кинуться ему на шею с объятиями.

– Приехали. Вот твоя Чернышевского, пятнадцать.

Домик был двухэтажный, когда-то желтый, нынче весь в оспинах облупившейся краски, словно попавший под обстрел. Крошечный палисадничек. Инну всегда изумляло, ну почему, почему такой крошечный?! Почему не большой роскошный двор? Или в Сибири, как на островах Хонсю и Кюсю, земля нынче на вес золота?

Подъездная дверь, болтавшаяся на одной петле, покачивалась туда-сюда, а за ней была непроглядная темень. Такая, что Инне опять вспомнилась черная кошка в темной комнате и то, что ее непременно надо найти.

– Осип Савельич, ты остаешься в машине.

– Ты, Инна Васильевна, совсем с ума сошла.

– Я не сошла, – возразила она с досадой. Как правило, Осип железно соблюдал субординацию, несмотря на то что был членом семьи и ему многое было позволено, многое, если не все, а тут вдруг он про субординацию позабыл.

Осторожнее, предупредил визгливый и верткий инстинкт самосохранения. Осторожнее, тебе нельзя расслабляться. Тебе нельзя никому верить. Ты одна на свете. Вокруг враги. И свое первое правило – никого и ничего не бояться – засунь подальше и не вытаскивай!

– Осип Савельич, я пойду одна.

– Да что там у тебя такое?! Свидание, что ли?! Так мне до твоего свидания дела нету, я только провожу тебя для порядка и в машину вернусь.

Ах, если бы она могла ему поверить! Если бы она точно знала, что в подъездной темноте он не выстрелит ей в голову, прямо в висок, в хрупкие и тонкие кости, которые ничего не могут защитить!

– Нет. А вдруг придется… быстро уехать, а ты не будешь готов? Станешь дверь отпирать, машину заводить и так далее! Так что оставайся в машине, Осип Савельич!

– Не останусь я, – пробормотал он таким тоном, что Инна поняла – останется.

Теперь, главное, ничего не пропустить, все заметить, все разглядеть, не прошляпить опасность, не дать противнику ни секунды форы, даже если этот противник… Осип.

Хорошо бы у нее был пистолет.

Она вышла из машины и зачем-то натянула перчатки. Хотелось бы знать, какой этаж, первый или второй?

– Осип Савельич, жди меня, никуда не уезжай, смотри в оба, понял?

Она произнесла все это только потому, что ей было страшно, страшно, как никогда в жизни.

Дверь болталась, поскрипывала на петлях. Мотор «Вольво» весело и победно урчал, как только что пообедавший тигр.

У нее быстрая машина. В случае чего она увезет Инну и спасет ее.

Только быстрая машина служит именно Осипу, а не ей. Осип заставляет «Вольво» служить Инне, а без него это никакой не только что пообедавший тигр, а просто куча полированного железа.

Никогда в жизни ей не было так страшно.

Что она сделает, когда увидит перед собой высокого костлявого человека в подвернутых тренировочных штанах, тельняшке, с лысым, словно грубо вылепленным из бордового пластилина черепом, – Захара Юпшна? Именно так она его себе представляла. О чем она его спросит – это вы утонули в Заболоцке три с лишним года назад? Это вы утопили Георгия Мурзина? Зачем вы написали про маньяка? Кто убил губернатора Мухина и его жену? Вы знаете, да?

Она и не подозревала, насколько близко подошла к разгадке.

Так близко, что человек, издалека завидевший красную блестящую машину, понял, что дело плохо.

«Явка провалилась» – красная герань на подоконнике.

«Все чисто» – белая тряпка на веревке.

Эта машина означала – явка провалилась.

Что делать? Убить ее в квартире или в подъезде – значит навлечь на себя подозрения. Убить на улице – опасно. Потом окажется, что какой-нибудь идиот в это время непременно прогуливался с собакой, или таращился в окно, или доставал из-за рамы сало – видел, слышал, запомнил.

Нет. Надо ждать.

Выпустить ее отсюда нельзя.

Его била дрожь – от холода и ненависти.

Она не должна была добраться и все-таки добралась – почти! Хорошо, что в самый последний момент он увидел красную машину, сигнализировавшую об опасности!

Не сбиваясь с привычного и уверенного шага, он повернул за угол, оказался в темном и убогом дворе, за какими-то помойными ящиками, быстро перебежал открытое пространство, залитое жидким лунным светом, и выглянул.

Машина стояла, а ее нигде не было видно – значит, уже зашла в подъезд.

Отсюда до подъезда и дорожки довольно далеко, а стрелять надо наверняка, так, чтобы она не подняла шума.

Пистолет – символ его личной неограниченной власти, гораздо более неограниченной, чем власть какого-то там губернатора, – был с ним, как всегда. Он любовно вытащил его, ласково погладил и снял с предохранителя. С этим пистолетом он – центр и средоточие вселенной. У него в руках жизнь и смерть. Как бог, он может карать и миловать, казнить, пытать. Люди перестают быть людьми, как только он показывает им пистолет. Глаза становятся бессмысленными и дрожащими, как студень, и он чувствует, знает, что победил! Сразу, с первой секунды, – победил.

И это его месть всем им.

Он не пощадит никого – как никто не пощадил его.

* * *

Никто не открывал. Уже ясно было, что дома никого нет, но Инна все продолжала названивать – непонятно зачем.

От стен подъезда шел пронзительный холод, словно за ними было не тепло человеческого жилья, а ледяные погреба, в которых ночуют зимние ветры.

Хотелось домой, горячего чаю и теплых носков.

Волосы на голове шевелились, как от сквозняка, и она наконец поняла в чем дело. Помимо «парадного», был еще «черный» ход, Инна разглядела колышущийся серый прямоугольник – еще одну дверь на улицу.

Кто сделал здесь два выхода, какой болван и зачем? И почему никакой другой болван не заколотит хотя бы один из них, чтобы дефицитное тепло не уносил енисейский студеный ветер?!

Натягивая на щеки шарф, Инна почти ощупью пошла к серому прямоугольнику и скоро оказалась на улице.

Темно. Никаких фонарей.

Вот эти три темных окна на первом этаже и есть, судя по всему, квартира Захара Юшина. Инна подошла поближе, снег отчетливо скрипел под ногами.

Осип с другой стороны дома, Инну он не видит. Ей тоже не видно ни Осипа, ни машины, но она слышит, как работает мотор, и видит дымный от мороза свет мощных фар.

Она задрала голову и посмотрела.

Низкий балкончик – подтянуться, и уже на нем. Форточка в одной из комнат открыта.

Попробовать? Или нет?..

Нет, нет, нет, умолял инстинкт самосохранения, не надо, ты сошла с ума, от тебя не останется мокрого места, ты же не милиционер и не спасатель, ты не умеешь лазать по чужим домам, откуда ты знаешь, что тебя ждет внутри, тебя убьют, и правильно сделают, не смей, не смей, не смей.

Конечно, она посмела.

Одно движение, и Инна оказалась на балконе, за низкой оградой. Снега было по щиколотки, и она вдруг подумала, что хозяин квартиры завтра непременно увидит на снегу ее следы.

Ну и что – следы? Если она будет жива, следы нисколько ей не повредят. Если не будет – тем более.

Она встала коленями на подоконник – правое, давным-давно разбитое на лыжах, немедленно скрутила холодная боль, – потянулась и потрясла раму. Рама была старой и послушно затряслась в пазах.

Закрыто на две задвижки, поняла Инна, верхнюю и нижнюю. Надо открыть, в форточку она не пролезет.

Она стянула перчатку и сунула ее в карман, а рукой нашарила шпингалет и потянула вниз холодную железную штучку. Штучка сначала сопротивлялась, а потом упала с дребезжащим металлическим стуком. Теперь нижнюю.

Инна не знала, сколько времени прошло – то ли пять минут, то ли пять секунд, а может, и пять часов, – когда она толкнула обе створки и спрыгнула внутрь.

Там было немного темнее. Глаза уже привыкли к темноте, и она знала, что свет зажигать нельзя – из соображений конспирации.

Господи, во что она ввязалась?!. И зачем?! И что именно она собирается искать в темноте чужой, незнакомой квартиры?!

Паника, острая, как копье, ударила и проткнула ее насквозь.

Нет, сказала она себе. Я ничего не боюсь.

Нужно найти что-то – бумаги, записки, черт знает что, – что подтверждало бы: Захар Юшин имеет некое отношение к губернатору. Как могли выглядеть эти бумаги – записки или черт знает что, – Инна представления не имела.

Квартира была крошечной, выстуженной и убогой. Стены до половины выкрашены темной краской. В лунном свете не разобрать, но Инна голову могла дать на отсечение, что она зеленая. На крошечной кухне допотопный тяжеленный стол, покрытый изрезанной клеенкой. На клеенке столпотворение кастрюль и тарелок. Алюминиевый чайник. Холодильник такой старый, что, наверное, много лет уже не работал и использовался как шкаф – дверца нараспашку, внутри опять какие-то кастрюли.

Кое-что показалось Инне странным.

В кухне не было никаких следов еды, кроме выброшенной в отвратительное ведро пачки из-под датских крекеров и банки растворимого кофе, стоящей на столе. Ни бутылок, ни обрезков, ни крошек, ни картофельных очисток. Ничего.

Значит, в этой самой кухне с шатким коричневым табуретом и алюминиевым чайником, с закопченной стеной и гадким ведром под раковиной человек пил растворимый кофе и заедал его датскими крекерами.

Очень правдоподобно.

Недавно она смотрела такое кино. Там ухоженный, чистый, стриженный у модельера по прическам, одетый в свитер от модельера по свитерам красавец долбил ломом лед – дворником работал, – и все проезжающие мимо дамы от восторга почти что выпрыгивали из своих лимузинов, и бросались ему под ноги, и почти что умоляли его взять их в дворничихи, разделить, так сказать, судьбу отверженного.

Может, этот Захар Юшин и есть герой данного фильма? Как это называется? Прототип, вот как!..

Из всего этого следовало сделать кое-какие выводы, и Инна их сделала. Поэтому в крохотной комнатке она не стала осматривать все подряд – довоенных времен кушетку, пузатый желтый гардероб, диван с валиками и вытертой засаленной спинкой, – а, стараясь медленно дышать, огляделась и нашла единственный жилой угол.

Белый кухонный стол задвинут далеко, так, чтобы его не было видно в окно, и именно его первым делом необходимо обследовать.

Инна подошла.

На столе, кроме лампы с треснувшим абажуром, лежали еще стопка бумаги и несколько аккуратных папок с завязками, а также стоял стакан с ручками.

Значит, наш дворник еще и пишет, а потом складывает написанное в папки. Ну, точно как в кино!..

Инна мельком глянула в окно – никого и ничего, все тихо и темно. Из-за угла по снегу растекался свет сильных фар от ее собственной машины, сильный и какой-то очень цивилизованный.

Господи, сделай так, чтобы Осип оказался ни при чем и Ястребов оказался ни при чем, чтобы во всем виноват был неизвестный Захар Юшин, спятивший в этом самом сумасшедшем доме и решивший истребить губернаторскую семью!..

Инна взялась за папки и чуть не упала в обморок, когда на верхней прочитала фамилию – Мухин. Она ждала этого, знала, что так и будет, но дыхание перехватило, в ушах зазвенело, и инстинкт самосохранения завизжал и завертелся еще пуще, а паника несколько раз провернулась, как нож в ране.

Все. Надо уходить.

Надо забрать папки и уйти тем же путем, что пришла.

В свете, падавшем из окна, она еще разглядела на столе прямоугольное, довольно большое пятно правильной формы, поискала вокруг, что бы такое могло оставить на столе такой след, и не нашла. Выдвинула ящик – там катались три пробки, огарок свечи, какой-то белый бумажный цветок и кусок ячеистого нейлона, похожий на паутину. Инна посмотрела кусок на свет и сунула его в карман.

Надо уходить. Давно.

Неудобно держа папки под мышкой, она побежала в кухню и замерла, услыхав, как поворачивается ключ во входной двери.

Рот моментально наполнился горькой слюной. Стало жарко и так страшно, что подкосились ноги.

Он пришел. Он пришел и сейчас наконец-то убьет ее – именно сейчас, когда она почти все поняла, даже кусок нейлона попался ей, такой характерный штрих! Ее убьют, и никто никогда не узнает тайну смерти губернаторской семьи.

Тяжкие грехи. Преступление и наказание. Бог троицу любит.

Она метнулась к окну, и дернула его, и не смогла открыть, потому что, спрыгнув в кухню, зачем-то заперла его на щеколду – идиотка! – и стала нащупывать щеколду и дергать ее, и папки поехали у нее из-под локтя, и с грохотом посыпались на пол, и она присела и поползла, потому что одна отлетела далеко, и в прихожей вспыхнул свет, словно кулаком ударив ее по глазам.

– Где ты? – спросил негромкий презрительный голос. – Где ты, ну!..

Она поняла, что папку ей не достать, кинулась обратно, взлетела на подоконник, перевалилась на другую сторону.

Тень мелькнула перед глазами – он услышал ее и вбежал в кухню.

Над самым ухом что-то ударило, негромко и легко, и воздух будто дернулся.

Он стреляет, поняла Инна. Стреляет в меня.

Некогда было думать и некогда бояться.

Опершись рукой, она перелетела низкий балкон, упала, поднялась, опять упала. Рядом с ее головой снег вдруг пришел в движение, как будто сам по себе взвился маленьким фонтанчиком, запорошил ей лицо.

Он стреляет. Он видит меня и стреляет. А я так и не вижу его!..

Она поднялась на четвереньки, поползла, вскочила и забежала за угол, где стояла ее машина.

Шаг. Еще один. Еще.

Секунда. Потом другая. Пока жизнь не оборвалась.

Она рванула переднюю дверь и почти упала внутрь.

Осип, заложив руки за голову, подпевал Алле Пугачевой, которая все повторяла, что «это любовь».

Завидев Инну, он обомлел, и в свете приборной доски она увидела, как он вытаращил глаза.

– Быстрее! – завизжала она. Вернее, это не она визжала, а ее инстинкт самосохранения, но Осип ничего не знал про инстинкт и перепугался не на шутку. – Поехали! Быстрее!!

Осип зашарил рукой, нащупывая ручник. Глаза у него так и таращились, а рот никак не закрывался.

– У него пистолет! Да быстрее ты!!

Осип нащупал ручник, дернул вниз, что есть силы нажал на газ, машина прыгнула почти в кусты, ее занесло, повернуло, как потом оказалось, в правильном направлении, и на вираже Инна завалилась на Осипа. Швырнула на пол папки, вытянула ремень и застегнула.

Потом посмотрела назад – на улице за ними никого не было, только снег летел, подкрашенный снизу красным злобным светом тормозных огней.

– Что случилось? – хрипло пробормотал Осип Савельич. – Что такое случилось, а?

Инна молчала, закинув голову на подголовник.

– Инна Васильевна, – начал Осип дрожащим, но тем не менее оскорбленным голосом. – Ты со мной в молчанку не играй! Ты давай говори мне, что случилось! С тобой с ума сойдешь, честное слово!

– Осип Савельич, ты не видел, в подъезд никто не заходил?

– Да кто?! Не заходил никто!

– Точно?

– Да точно, точно, и не спал я, можешь не намекать! Тебя не было десять минут, я если б и собирался спать, так еще не заснул бы!

Десять минут. Чепуха какая. Ей казалось, что прошли сутки, а может, и не одни. А говорят, что время постоянно и однозначно и может сжиматься и растягиваться только в соответствии с никому до конца не понятной теории Эйнштейна!

Там, возле подъезда купеческого дома на улице Ленина, тоже не было никого – Осип клялся, что никого не видел, ни людей, ни машин.

Или в нее стрелял… невидимка?!

Нет, не может быть. В том эпохальном кино про дворника не было невидимок.

Инна закрыла глаза и быстро проглотила слюну. Этого только не хватало! Сейчас ее вырвет, вот позор и унижение, каких она еще не знала!

– Инна Васильевна!

– Осип, останови, – пробормотала она чужим, вязким голосом.

Он не стал ничего переспрашивать, тормознул, повернул и остановился.

Инна скользкими и холодными, как жабьи лапы, пальцами отстегнула ремень, навалилась плечом на дверь и почти выпала из машины на улицу.

Морозный воздух обжег лицо, и как будто стало чуть-чуть легче.

Хлопнула водительская дверь.

Инна наклонилась и уперлась ладонями в колени. Прямо перед ее носом был снег, неровный, взрытый ветром.

Она видела, как пуля выбивала маленький фонтанчик из снега возле самой ее головы.

Желудок поехал вверх и оказался снаружи. Инна схватилась за какой-то ствол и стала часто и быстро дышать, как собака на жаре. Потом зашла чуть-чуть подальше, наклонилась, зачерпнула снег и сунула в него лицо.

Впереди светлело – от снега, по которому разливался свет автомобильных фар. В ботинках было полно снега, в легких – мороза, который помогал ей дышать.

Она еще постояла и оглянулась. Осип мыкался в отдалении, но не приближался – проявлял деликатность и тонкость.

Что это такое с ней?.. И с ней ли?..

– Поедем, Инна Васильевна, – позвал он негромко. – Заболеешь.

– Я не заболею.

Она еще постояла и пошла к машине, увязая ботинками в снегу. Осип посторонился.

Инна вдруг вспомнила губернаторскую дочь – как и та, она тоже словно видела себя немного со стороны и сверху.

Она открыла переднюю дверь и посмотрела вниз. Папки с завязками валялись на полу. Черт бы их побрал. Все дело в этих папках.

Она не стала садиться на переднее сиденье, захлопнула дверь и уселась назад, на свое обычное место.

Осип повозился и, устраиваясь, посмотрел на Инну в зеркало заднего вида.

– Так чего там случилось-то?

– Не сейчас, Осип Савельич, ладно?

– Да когда, когда?! Как из Москвы вернулись, ты мне ни слова не говоришь! Как чужая стала! – Он некоторое время выразительно сопел. – А я волнуюсь, между прочим, спать плохо стал…

Инна улыбнулась. Бедный Осип.

– Все уже почти кончилось, Осип Савельич. А ты прости меня.

– За что простить-то?!

Инна молчала, смотрела в окно. Она не могла ему сказать, что еще час назад всерьез подозревала его в измене. Он не должен об этом знать – никогда.

Черные деревья летели за окном. Черные деревья и белый снег.

Еще ничего не кончилось. То, что Осип не стрелял в нее, еще не значит, что он ни в чем не виноват.

Инна стиснула кулак и изо всех сил стукнула в обивку переднего кресла.

Он заставил ее всех бояться, этот ублюдок, неизвестный противник, ее, которая никогда и ничего не боялась!..

– Кто стрелял?! Я ничего не слышал! Откуда ты выскочила, когда ты в подъезд зашла! Как ты за домом-то оказалась?!

– Я вышла через черный ход.

– И чего там в этом ходе? Маньяк тебя подстерегал?

Инна посмотрела на отражение лица Осипа в зеркале. Он и сам не знал, как близко оказался к истине! Да. Маньяк. Ее там подстерегал маньяк.

– Инна Васильевна, – жалостливо заговорил Осип, – что это за дела такие!.. Тебе охрану надо, а ты все одна скачешь!..

– Какую еще охрану?!

– Какую! Такую! Как, помнишь, в Москве! Была же у тебя тогда охрана!

– Осип Савельич, это был девяносто третий год. Тогда у всех имелась охрана. Времена изменились.

– Да ничего они не изменились, если в тебя из пистолета стреляют! В следующий раз одну не пущу, слышишь?

– Слышу.

– И на-ка вот!.. – Осип завозился, выуживая что-то из кармана, и стал тыкать рукой назад, в ее сторону. Инна посмотрела – бутылочка темного стекла.

– Это что такое? Виски?..

– Да не виски это, а «Ново-Пассит». Да ты глотни, глотни!

– Что это?!

– «Ново-Пассит», – важно произнес Осип. – По телевизору день и ночь толкуют, самое лучшее лекарство от стресса. Да глотни, не отравишься!

Инна отвинтила белую крышечку и понюхала. Пахло горькой травой.

– От тебя, Осип Савельич… – начала Инна, но водитель перебил:

– Знаю, знаю, с ума можно сойти! Ты глотни, а там посмотрим.

Инна зажмурилась и глотнула. Ничего страшного, сладко и вязко. Волшебное средство от стресса стекло по горлу вниз. Инна закрыла глаза.

– Ну чего? – тревожно спросил Осип. – Как? Помогает? Действует?

Очевидно, он был уверен, что она немедленно начнет радостно смеяться и проявлять все симптомы избавления от стресса.

– И зачем ты его с собой возишь… – Инна посмотрела на этикетку, – этот самый «Ново-Пассит»?

– Как зачем? – поразился Осип. – А вдруг чего стрясется, а под рукой ничего не будет!

– На, забери, – велела Инна. – Заботливый мой.

– Да ты ж не даешь о себе заботиться!..

– Ладно, хватит, Осип Савельич.

Телефон зазвонил, как всегда, неожиданно. Инна выронила бутылочку с волшебным средством. Она глухо стукнулась в ковер.

Звонил Глеб.

– Инна Васильевна, я вас… ни от чего не отрываю?

– Что случилось, Глеб?

– Катя… Катерина Анатольевна… короче, она говорит, что ей непременно надо домой. Прямо сейчас.

– Ей нельзя домой! – заорала Инна так, что машина вильнула на пустой дороге. – Глеб, ты что?! Спятил? Если она вырывается, пристегни ее наручниками к двери!

– Да я сказал ей, а она твердит свое – там мама, а она ничего для нее не делает.

– В общем, так, – устало сказала Инна, – если она сегодня собирается ночевать дома, к утру ее свежий труп можно будет хоронить рядом с матерью. Это так же очевидно, как то, что меня зовут Инна Селиверстова.

– Да что происходит-то? – вдруг громко спросил Глеб. – Что-то я ни хрена не понимаю! Может, вы мне уже объясните?

– Нет, – твердо сказала Инна. – Я ничего не могу тебе объяснить. Это проблемы… не нашего с тобой уровня.

– Что это значит? Она промолчала.

– Инна Васильевна, как я могу вам помочь? Самое скверное, что она не знала, как ей можно помочь, зато знала, что одна она точно не справится.

– Можешь дать мне немного «Ново-Пассита». У тебя есть с собой?

– Инна Васильевна, вы о чем говорите?

– Ни о чем. Катя где? Он вздохнул.

– У меня в кабинете. Она с мужем говорила и теперь…

– Что? Рыдает?

– Хуже. Смотрит в одну точку.

– Значит, отвезешь ее ко мне домой и станешь караулить. Другого выхода нет.

– Да она не идет!

– Примени нервно-паралитический газ, – посоветовала Инна, – раз уж нет «Ново-Пассита».

Вот дался ей этот «Ново-Пассит»!

Она нажала кнопку, разъединяясь с Глебом, и задумчиво погладила большим пальцем теплую пластмассу телефона.

– Осип Савельич, – спросила задумчиво. – Ты не знаешь, где… Ястребов живет?

– Что?! – вскрикнул пораженный до глубины души Осип.

– Ты слышал. Ястребов где живет? И не ври, ты должен знать.

– В гостинице «Урал» он живет, в газпромовской, это все знают, – пробормотал словно враз обессилевший Осип. – А на что тебе?

– Сколько до нее ехать?

– Смотря откудова. Инна усмехнулась:

– Отсюдова, Осип Савельич.

– Ну, минут десять.

– А… с улицы Чернышевского?

– Ну, минут двадцать. Ты что? Думаешь, это он в тебя стрелял?

– Он в меня не стрелял.

– Откуда ты знаешь?

– Зачем ему в меня стрелять, если он для этого дела может нанять отдельного человека, который сделает это профессионально?

Осип испуганно замолчал.

– Давай, Осип Савельич. Поехали в гостиницу «Урал».

– Да что ты надумала, Инна Васильевна?!

– Не скажу, – решительно призналась она. – Не проси. Знаешь, есть такой тактический ход.

– Какой еще ход?!

– Он называется «провокация». Поехали.

* * *

Администраторша – всем красоткам красотка – поднялась из-за стойки, едва завидев Инну в дверях. Швейцар в ливрее серьезно поклонился. Ее всегда и везде узнавали, выражали почтение и уважение, по крайней мере наружное.

Разматывая шарф, Инна подошла к стойке и уверенно попросила:

– Соедините меня с Ястребовым Александром Петровичем.

– Одну секундочку, – пробормотала администраторша, придавленная количеством больших людей, вращающихся вокруг нее.

Пока она тыкала наманикюренными пальчиками в кнопки, Инна огляделась.

Газпромовская гостиница «Урал» в городе Бепоярске могла бы дать сто очков вперед отелю «Георг Пятый», что на площади Конкорд в Париже. Человек, хоть раз в жизни побывавший в гостинице «Урал», вряд ли согласился бы в дальнейшем на такой унылый постоялый двор, как знаменитый «Георг». Тот был всего лишь стариком, богатым, благолепным, традиционным, как луковый суп, предсказуемым, как снег в декабре, с неизменными ювелирными витринами, малиновым и золотым лобби-баром, консервативными чемоданами и лукавыми и ленивыми французскими портье, знающими о жизни все. «Урал» был вызывающе молод и несказанно более богат. Каким-то образом у владельцев хватило мозгов и вкуса не сделать его похожим на бывшего владельца пивной палатки, облаченного в парчовый халат, туфли, расшитые самоцветами, с сигарой во рту, дистанционным управлением от фугаса в кармане и нагими гуриями на заднем плане. «Урал» скорее напоминал резиденцию английского губернатора в Калькутте. Колониальная роскошь была вызывающе роскошной и колониальной, как в кино.

Зимние сады с лианами и пальмами. Панорамные лифты из сверкающего хрусталя. Белый «Стенвей» под сенью магнолий. Конторки красного дерева. Иранские ковры – впрочем, вполне возможно, что ковры кайруанские. Мраморные ступени, зеркала, золотые стойки. Бассейны, разноцветные рыбки, свечи в драгоценных подсвечниках. Покойные кресла, стеклянные столы, светлый узорчатый паркет. Лестница от края до края, резной дуб панелей, начищенные до жаркого блеска медные шишечки.

Человека неподготовленного интерьер белоярской гостиницы «Урал» прямо с порога, непосредственно после поклона вежливого швейцара в ливрее и перед приветствием красотки в форменном пиджаке и консервативной блузке, сбивал с ног и заставлял задуматься о никчемности собственного жалкого существования.

Инна была человеком подготовленным. Кроме того, ей всегда было наплевать на интерьеры.

Администраторша передала ей трубку таким движением, словно вручала кубок Дэвиса.

– Да, – отрывисто сказали в трубке.

– Селиверстова Инна Васильевна. Добрый вечер. Там помолчали. Инна посмотрела на свою перчатку.

– Добрый. Мне спуститься или ты поднимешься сама? Номер шесть двадцать семь.

– Я поднимусь, – ответила Инна и вернула трубку администраторше.

В гостинице «Урал» можно было не беспокоиться о разглашении государственной тайны – в данном случае подробностей ночного визита Инны Селиверстовой в номер олигарха Ястребова. Здесь подчеркнуто никому не было дела до того, кто, с кем, как и сколько времени проводит, кто к кому приезжает, кто у кого остается или не остается. Потерять работу можно было в два счета, а терять такую работу из-за соблазна просто посплетничать никто не желал.

– Шесть двадцать семь, – уточнила Инна, – это какой этаж?

– Шестой. Может быть, проводить?

– Не нужно, я сама.

По мраморным ступеням, чистым и широким, как море, она поднялась на подиум, вошла в лифт и посмотрела на сверкающую панель.

Она сильно волновалась и поняла это, только когда сообразила, что смотрит на эту чертову панель уже давно и понятия не имеет, что именно нужно делать дальше.

Совершив над собой усилие, она стряхнула оцепенение и нажала вкусно щелкнувшую кнопку.

Поздно что-либо менять, кроме того, Инна была не из тех, кто меняет однажды принятое решение. Лифт плавно причалил к шестому этажу, и она шагнула на бесценный ковер – кайруанский или иранский, черт их разберет. В зеркале на противоположной стене отразилась какая-то женщина в короткой дубленке, джинсах и невысоких ботинках. У женщины были бледные щеки, светлые, чуть растрепанные волосы, страшные глаза и нелепые папки под мышкой.

Кажется, это я.

Она подошла поближе.

Ну да. Это точно я. Я смотрю в зеркало и вижу себя.

Словно зачарованная, она поправила папки, и та, в зеркале, следом за ней тоже поправила папки. Мысли были медленные, словно замерзшие.

Кажется, я знаю, что случилось с Мухиным и его семьей. Кажется, я обо всем догадалась. Мать кричала мне, когда я была маленькой: «Слишком умная, зараза!» Я слишком умная, и меня теперь никто и ничто не спасет. Это совершенно очевидный факт – как и то, что я стою сейчас перед этим зеркалом и смотрю на себя и не понимаю, что это я. К несчастью, я не могу сделать вид, что меня ничего не касается, потому что мне, как и Кате Мухиной, приговор уже подписан. Я не могу изменить решение суда. Но я могу уничтожить судей – раз и навсегда.

Я могу спасти только сама себя. Если у меня получится. Если мне не изменит мое необыкновенное везение. Если я все правильно рассчитаю, но ведь я могу рассчитать и неправильно. И что тогда?..

Впрочем, совершенно очевидно – что.

Она прищурилась – в зеркале к ней подходил Ястребов, один в пустом коридоре, похожем на коридор, ведущий к райским чертогам. Говорят, у каждого свой рай.

Инне хотелось, чтобы в ее раю вместо тропических растений, белых роялей и драгоценных камней были ледяная горка, горячий чай с лимоном, золотистые пироги, смешная кудлатая собака, пара кошек, теплый плед, огонь в камине, лиственничные стены, новогодняя елка в огоньках, коробки под ней в бантах и лентах, метель, трущаяся о дом, как медведица, белобрысый мальчишка, читающий на ковре растрепанную книжку – рядом красное надкушенное яблоко! – и этот мужчина, что подходит сейчас из глубины стекла. Нереальный, потому что он существует только там, внутри. Здесь, снаружи, кто-то совсем другой.

– Привет.

– Привет.

– Ты заблудилась?

– Нет. У меня голова немного закружилась. Наверное, от этого дурацкого лифта.

– Что случилось?

Она оторвалась от того, который был в зеркале, и посмотрела на того, который стоял у нее за спиной.

– Ничего.

– Не ври, – сказал он устало. – Я же вижу.

– Мне нужно с тобой поговорить.

Он мазнул взглядом по папкам и опять уставился ей в лицо.

– О делах?..

Где-то близко играли в бильярд, слышались негромкие приятные удары костяных шаров, и восклицания, и быстрая английская речь.

– О жизни и смерти. Ястребов нисколько не удивился.

– Вот так сразу, о жизни и смерти? – уточнил он насмешливо. – Ну, хорошо.

Он вытащил у нее из-под мышки папки и за руку, как девочку, повел за собой.

– Только сначала я должна почитать, – выпалила она ему в спину, как только дверь за ними захлопнулась. – Недолго.

– Это? – Он кинул папки на роскошный письменный стол.

– Да.

– А что здесь?

– Я сама пока не знаю.

– А где ты это взяла?

– Украла, – хладнокровно заявила Инна. – Из одной скверной квартирки на улице Чернышевского. Дай мне чаю. Или здесь дают только «Наполеон» восемьдесят второго года?

– Здесь дают даже первач, если кому надо, – пробормотал он. – А поесть? Хочешь?

От его тона заботливого мужа она вдруг почувствовала, что устала, ужасно устала, так, что сейчас заплачет от того, что у нее нет больше сил, от боли в разбитой коленке, от звука выстрелов, который словно сам по себе возникал в голове, снова и снова, и она – сильная женщина! – ничего не могла с этим поделать!

Осталось совсем немного. Она справится. Она всегда со всем справлялась – в одиночку. С тех пор как ей исполнилось восемь лет.

– Мне чаю, и больше ничего не нужно. Где я могу… сесть?

– Где угодно. Или тебе нужно уединение?..

– Хотелось бы.

– Тогда в кабинете.

Он даже дверь за ней закрыл – вот какой деликатный политический противник ей попался!

Она рассеянно огляделась и по своему обыкновению не замечать того, что ее не интересовало, не заметила ни богатых стен, ни лепных потолков, ни бронзовых штучек – только громадный письменный стол, а на нем бумажные горы, реки и берега.

Он не стал ничего убирать. Потому что доверяет? Или потому, что не принимает ее всерьез? Или потому, что знает – Инны Селиверстовой больше нет и то, что она дышит, ходит, смотрит, на самом деле ничего не значит?!

Она не стала устраиваться за столом. Она села на пол и проворно развязала свои папки. Их было всего три – четвертую она уронила на пол в той самой кухне, – и две из них были заполнены газетами. Инна вытряхнула их и быстро просмотрела. Она их уже ненавидела, эти проклятые газеты, с которых все началось!

Эти были другими и от тех почти ничем не отличались. Очевидно, Захар Юшин, бывший психический санитар, собирал все, о чем успел написать. В каждой газете были все те же инициалы – «ЗГ», в разнообразных вариантах, то Зинаида Громова, то Зейнара Гулина, то еще кто-то, она так и не запомнила этого, последнего имени.

Она быстро их просмотрела, отметив про себя, что журналистом Зинаида – Зейнара – Захар был (или были?) плоховатым. Материалы все больше посредственные, все больше ни о чем. Ни собственного стиля, ни какого-то там неподражаемого слога, ничего такого. Впрочем, не это важно.

В последней, самой худой папке были бумаги. Серые, заскорузлые, скучные канцелярские бумаги. Медицинская справка. Свидетельство участкового. Свидетельство о смерти. Еще одно. Копия свидетельства о рождении. Больше ничего.

Инна заглянула под картонный клапан. Нет, больше ничего нет. Однако и этого было достаточно.

Она посидела немного, потом разложила справки вокруг себя на ковре и опять внимательно прочитала каждую.

«ЗГ». Захар Юшин. Почему все-таки Юшин, если псевдоним на "Г"?

Глеб Звоницкий, в кабинете которого осталась губернаторская дочь, и это она, Инна, своими руками отдала ему Катю, велела стеречь.

Геннадий Зосимов, муж, желающий получить квартиру.

Осип сказал, что водители толкуют о том, что дочь помешанная и что это она убила мать. Очень удобно.

– Бог троицу любит, – вслух сказала Инна. Ястребов негромко произнес за дверью:

– Принесли твой чай. – Как будто подслушивал! Инна проворно собрала с ковра справки и сунула их обратно в папку и крепко-крепко завязала, словно захлопнула ящик Пандоры.

– Инна?

Она поднялась и распахнула дверь.

– Ну что? Что там такого интересного?

Она прошла мимо него, чуть не задев грудью темный свитер, села на диван и налила чаю в изящную беленькую чашечку.

– Там черный, а это зеленый, – неловко сказал он, кивнув на столик. – На всякий случай. Я пока не понял, какой именно ты пьешь.

– Я пью кофе. Но у меня от него в животе дырка.

– А по-моему, нет, – вдруг сказал он. – По-моему, нет дырки.

Тут она, ясное дело, покраснела, как маленькая, и он, кажется, чуть-чуть успокоился.

* * *

Маленькими глотками она быстро выпила весь свой чай и налила еще – из другого чайника. Кто их разберет, то ли черный, то ли зеленый.

– Расскажешь?..

– Собственно, я за этим и приехала.

– Зачем? Рассказать? Она посмотрела в сторону.

– Ну да. Вряд ли на этой стадии я справлюсь… одна.

– Ну почему же? Ты все время прекрасно справляешься одна.

– Я понимаю, что ты не собираешься мне помогать, – отчеканила она, – но в данном случае я действую и в твоих интересах тоже.

– В моих?

– Да.

Он пожал плечами и взял со стола чашку. Ладонь была огромной и очень мужской, а чашка – хрупкой и женственной.

Ну и черт с ним! Черт с его руками, очками, глазами! Она сильная и храбрая, она не боится его, и ей очень нужно заставить его работать на себя.

– Мухин не стрелял себе в голову. Его убили.

– Это всем было известно сразу.

– Да. Но это никакое не политическое убийство. Ястребов подумал немного.

– Скорее всего нет. Он ни с кем не ссорился, в крупные игры не играл и вообще… ничего такого не делал. Самый обычный губернатор.

– Но обычных губернаторов не убивают выстрелом в висок в собственном кабинете! Как правило.

– А ты… знаешь, кто это мог сделать? Осторожнее, начал тревожно шептать инстинкт самосохранения, осторожнее, осторожнее! Что ты делаешь?!. Помалкивай, помалкивай, действуй только в своих интересах!..

– Нет, – сказала Инна решительно. – Я не знаю. То есть пока не знаю. То есть я знаю, кто его убил, но не знаю… что это за человек.

Ястребов опешил:

– Что это значит?

Инна глубоко вздохнула и с силой выдохнула:

– Его убил его собственный сын.

– Как?! Тот алкоголик! Как его… Дима? Вася?!

– Митя, – поправила Инна. – Он тут ни при чем.

– Инн, – с досадой сказал Ястребов. – У Мухина только один сын, этот самый Митя. Ни на что не годный алкоголик.

– У него есть еще один сын. Его родила Маша Мурзина, которая утопилась в Енисее двадцать семь лет назад.

– Ты бредишь, – констатировал Ястребов так, что Инна моментально поняла – он ей поверил. Поверил и теперь сопротивляется именно потому, что с ходу поверил. – Ты бредишь, да?

– Нет. Хочешь посмотреть справки?

– Какие справки?

– В той квартире я украла папки. В двух только газеты, а в одной справки.

Ястребов смотрел на нее в упор. Потом снял очки и опять стал смотреть. Сейчас в глазах у него было все, что угодно, но только не черная дыра без проблеска света, без эмоций, без всякого интереса.

– Подожди, – мягко сказал он, взял у нее из руки чашку, поставил на стол и сжал ее пальцы. Ей было больно – он сильно сжимал. – Я ничего не понял. В какой квартире? У кого украла? Ты что, ограбила квартиру?

– Да.

– Ты налетчик?

Тут она не выдержала, выдернула у него руку и растопыренными пальцами помахала у него перед носом.

– Я хочу, чтобы ты просто меня выслушал, Саша! Не перебивай меня, мне и так трудно! Неужели ты не понимаешь, черт тебя побери?!

– Саша, – пробормотал он, – Саша…

Она действовала на него, как сильный наркотик на человека, измученного нарзаном. Он смотрел на нее – и переставал соображать. То есть он совершенно отчетливо осознавал, как гаснут и замедляются в голове все нужные, умные, связные мысли, как искры от костра в темном небе, и остается только одно – огромное, бархатное, пугающее, повторяющееся раз за разом. А он, великовозрастный идиот, надеялся, что все кончилось там же, где и началось, на подмосковной дачке, куда он забрел по ошибке и где она печалилась о своем муже, которому пришла фантазия ее бросить!

Он изумился, когда она позвонила и сказала, что поднимется к нему в номер, и все время помнил, что она пришла «по делу», и старался контролировать себя, и все время втолковывал себе, что она по ту сторону реки Иордан, что им никогда не договориться, что у нее действительно что-то важное, раз она пришла к нему сама, – он даже представить себе не мог, что она может на такое решиться!…

Она назвала его по имени – и все.

Никто, кроме нее, так не называл его по имени. Как-то он ехал в машине по Москве, слушал песенку, в которой были как раз такие слова, рассеянно смотрел в окно и решительно не понимал, о чем именно они поют.

Вот она когда ему припомнилась, эта песенка.

Грош цена всем его потугам. Никто, кроме нее, так не называл его по имени.

Он не знал, как ему с этим быть.

То есть теоретически, как взрослый человек, как умудренный некоторым жизненным опытом мужчина, как стратег и тактик, – знал. Еще он знал, что Волга впадает в Каспийское море, – и ни одно из этих важных и нужных знаний не могло ему помочь.

И еще он не верил в то, что жизнь вдруг выкинула еще и эдакое коленце. Невозможно было придумать для романтической истории более неподходящего времени, более неподходящего места и более неподходящую женщину. Она слишком сложна, слишком умна, слишком красива, с ней слишком много забот, и именно она свалилась ему прямо в руки – тогда, на подмосковной дачке, и теперь с этим придется жить!

И как быть с этим, он не знал.

Инна искоса взглянула – вид у него был странный.

– Ты мне все-таки не веришь, да?

Он даже не понял, о чем идет речь. Чему он должен верить или не верить?..

Ах, да. Она пришла по делу. Губернатора застрелили. Она ограбила квартиру.

– Я пока ничего не понимаю, – холодно сказал он. – Может, ты объяснишь?

– Да я пытаюсь! Катя Мухина сказала мне, что ее мать говорила про преступление и наказание. Про то, что не бывает преступлений без наказаний.

– Это Достоевский, что ли?

– Это не Достоевский! Еще она спросила у Кати, помнит ли она Машу Мурзину, которая утопилась. Кате казалось, что двадцать, а на самом деле почти тридцать лет назад.

– Ну и что?

– Катя помнит Машу Мурзину и помнит, как отец был расстроен и рассержен, что она утопилась.

– Я бы тоже рассердился, если бы кто-то у меня на глазах утопился.

Инна посмотрела на свои руки – красные. Это потому, что она ковырялась в снегу.

– Саша. Это старая и неприятная история. То есть трагическая. Мухин зачем-то оставил мне бумаги. Он собрал какие-то бумаги, написал «Селиверстовой» – и застрелился. Любовь Ивановна попыталась отдать их мне, и ее убили. Остались только газеты. Газеты у меня украли, но я выписала из них фамилии журналистов – больше ничего оттуда нельзя было извлечь. Фамилий много, а инициалы, как правило, повторяются. Самыми частыми были «ЗГ».

– Зиновий Гердт, – предположил Ястребов. Слушать ему не хотелось именно потому, что он был совершенно уверен – она права, и это все усложнит и изменит.

Ему на сегодняшний день уже достаточно было сложностей и перемен.

– Я узнала, что «ЗГ» – это Захар Юшин. Так я и не поняла, почему "Г", если у него фамилия Юшин! В редакции никто и никогда не видел его в глаза, гонорары переводили на счет, зато у него есть адрес. Чернышевского, пятнадцать.

– И из этого ты сделала вывод, что Мухина убил его сын от Маши Мурзиной?

Инна рассердилась:

– Если вы не хотите или не можете меня выслушать, Александр Петрович, я лучше пойду. Мы просто зря теряем время.

Он поймал ее за руку, когда она уже поднялась, чтобы идти – решительная какая!

– Инна. Сядь. Мне трудно сразу разобраться и не очень хочется вникать, честно говоря.

Конечно. Он знала, что ему нет никакого дела до ее проблем. Ему нет никакого дела ни до чего, но в данном случае замешаны и его интересы тоже. Странно, что он не понимает. Или делает вид?

– В газетах, которые мне оставил Мухин, была заметочка про маньяка, который сбежал из сумасшедшего дома. Я случайно узнала, что не было никакого маньяка, никто ниоткуда не сбегал. Зато, когда я позвонила в сумасшедший дом, выяснилось, что три года назад у них погибли больной и санитар. Утонули в Енисее.

– Черт побери, – произнес в сердцах Ястребов. – Все тонут в Енисее. Эпидемия прямо.

– Больного звали Георгий Мурзин. Санитара – Захар Юшин. Из квартиры этого самого Юшина я украла папки. Вон те, – и она подбородком показала на раскрытую дверь в кабинет. Ястребов посмотрел туда, просто чтобы хоть десять секунд не смотреть на нее. – Там свидетельство о рождении, какие-то справки от участкового. В свидетельстве написано, что мать Георгия Мурзина зовут Мария Степановна Мурзина, а отца – Анатолий Васильевич Мухин. Записано со слов матери, естественно.

– Черт побери, – повторил Ястребов. Голос у него был почти растерянный, что от души порадовало Инну.

Они помолчали.

– А зачем Мухин оставил тебе какие-то бумаги? Ты что? Детектив местного разлива? И почему вообще оставил? Он что, собирался умирать?

Инна покачала головой:

– Это как раз сто пятнадцатый вопрос, Саша. Я не знаю ответа на главный – кто этот самый сын Мухина? Где он? Как он выглядит? Если он был в сумасшедшем доме, значит, с ним не все в порядке.

– Ничего это не значит, – возразил Ястребов. – Это значит, что он мог там косить от армии или еще что-то.

– Он убил своего отца выстрелом в висок, – жестко напомнила Инна. – Подошел и выстрелил. И еще убил беззащитную женщину, только что похоронившую мужа. И чуть не убил губернаторскую дочь на темной дороге, то есть свою сводную сестру. Ее спас… совершенно случайный человек.

– На что ему сдалась губернаторская дочь?

– На нее проще всего повесить убийство матери, если бы о нем пронюхали журналисты. А непременно пронюхают, потому что самоубийство губернатора они еще проглотили, но смерть вдовы на следующий после похорон день – это чересчур. Это уж слишком похоже на сериал про этого, как его… да как же его…

– Про кого? – спросил Ястребов с насмешкой.

– Про комиссара Каттани и сицилийскую мафию! Ястребов немного подумал.

– Значит, Захар Юшин и есть Георгий Мурзин?

Инна поднялась с дивана и стала ходить по бесценному кайруанскому, а может, иранскому, ковру – взад-вперед. Туда-сюда.

– Знаешь, я точно не знаю, – призналась она, остановившись, а потом снова начала ходить. – Думаю, что да. Я решила было, что санитар, прознав о губернаторской тайне, просто-напросто его шантажировал, а потом поняла, что вряд ли…

– То есть один из них утонул, а второй выплыл и решил начать жизнь заново – с другими документами, под другой фамилией и так далее. Да?

– Нет. Я думаю, что один из них утопил другого. Специально и хладнокровно.

– Зачем?

– Ему нужны были не просто новые документы. Ему нужно было, чтобы от него не осталось никаких следов, понимаешь? Чтобы его как будто похоронили. Будто не было никакого Георгия Мурзина вообще. Никогда. И когда его якобы не стало, он принялся претворять в жизнь свой план.

– Какой план?

– Мести. Какой же еще? – Она мельком глянула на Ястребова. – Вот поэтому я и думаю, что этот самый Захар Юшин и есть Георгий Мурзин. Мурзин решил мстить своему отцу за смерть матери и за то, что он сам вырос сиротой. Захару Юшину нет никакой надобности мстить губернатору, понимаешь?

– Шантаж? – предположил Ястребов. Инна еще немного походила, раздумывая.

– Шантажист, как правило, не убивает. Какой резон убивать – тогда точно ничего не получишь. Хотя, конечно, это возможно. Он узнал от Мурзина, чей тот сын, утопил его, бумаги забрал и стал шантажировать губернатора. Да?

– Ну, что-то вроде, – согласился Ястребов, морщась. – Только я никак не могу понять, ты-то тут при чем?!

– Мухин оставил мне бумаги.

– Откуда ты знаешь?

– Мне сказала Любовь Ивановна. На поминках.

– Что она тебе сказала?

– Что Анатолий Васильевич просил ее передать мне какие-то бумаги.

– Ты их получила?

Инна опять начала сердиться:

– Нет! Ничего я не получила! Я пришла к ней на свидание, а ее застрелили. Прямо у меня на глазах. Почти у меня на глазах!..

– Ты что! – рявкнул Ястребов. – С ума сошла?!

Инна посмотрела на него, изо всех сил стараясь сохранять независимый вид, какой сохраняла кошка Джина, когда выяснялось, что это именно она перевернула с плиты кастрюлю с молоком.

– Что значит – «на глазах»?! Как это получилось?!

– Я поехала на встречу. Мы сидели на кухне, потом она вышла за бумагами и долго не появлялась. Я пошла ее искать и нашла… с дыркой в виске.

– Ты полоумная, ты хоть понимаешь?! Тебе конец, если хоть кто-нибудь об этом узнает! Ты никогда и никому не докажешь, что ты ни при чем! Зачем ты вообще поехала с ней встречаться?!

– Затем, что она сказала, что у нее для меня бумаги!

– Да хоть мешок золота, твою мать! Ты же не девочка, ты же все понимаешь! Ты, черт тебя побери, в политике работаешь! Что станет с твоей карьерой, если…

– Да мне было наплевать на карьеру, – тоже заорала Инна, – наплевать тридцать три раза! Я должна была пойти – и пошла! Ее мужа убили, и у нее были бумаги, предназначенные для меня! Как я могла не пойти!

– Очень просто!

– Как?! Что бы я ей сказала – извините, но это не мои проблемы?!

– Это не твои проблемы!

– Теперь мои! – отрезала Инна. – Только мои. Мухиных больше не осталось.

Ястребов помолчал. Он как-то на удивление быстро успокоился.

– Я не понял, – сказал он задумчиво, – ты благородная, что ли?

Инна раздула ноздри.

– Поня-ятно, – протянул Александр Петрович и спросил буднично: – Хочешь еще чаю?

Налил в ее чашку жидкости подозрительно желтенького цвета и аккуратно вернул чайник на место.

– Тебе конец, – произнес он спокойно. – То есть, если ты разоблачишь его и сдашь в правоохранительные органы, хотя я не понимаю, как это можно сделать, он тебя не убьет, этот маньяк. Работу ты потеряешь навсегда. Карьеру – тоже. Ты к этому… готова?

– У меня нет другого выхода. Я сделала эту чертову карьеру один раз, и еще сделаю, если мне понадобится.

– В политике – никогда.

– Я устала от политики. До смерти. Мне надоело жить в казенных домах, где горничные переписывают мое белье!

Ястребов моргнул.

– Что… горничные делают?

– Переписывают белье. По пунктам. Твое не переписывают?

– Пока нет.

– Значит, все впереди.

– То есть ты сознательно готова отказаться от карьеры ради покойного губернатора Мухина и его семьи?

Инна пожала плечами. Он поднялся.

– Отлично. Чего ты хочешь от меня?

Она вдруг забыла. Все время помнила, а теперь вдруг забыла, когда он сказал отстранение – чего ты хочешь?

– Инна?

– Я хочу, чтобы ты немного меня подстраховал.

– Как?

Ей хотелось плакать и не хотелось ничего объяснять.

– Скорее всего этот человек не один. Скорее всего он… как бы это выразиться, нижнее звено.

– С чего ты взяла?

– Им кто-то управляет, очень успешно. По-моему, это очевидно. У тебя есть знакомые в ФСБ, только в каких-нибудь верхах? У меня есть знакомый, но он всего лишь майор.

– И что? Мы должны идти в атаку на вице-премьера? Это он застрелил ночью вдову Мухина?

– Тебе ничего не угрожает, – холодно сказала Инна, – ни тебе, ни твоей карьере. Я все возьму на себя.

– Александр Матросов, – пробормотал Ястребов недовольно. Она предпочла не услышать.

– Мне нужно только… небольшое содействие.

– Ладно, – вдруг согласился он с яростной любезностью, – шут с ним, пусть будет содействие. Только ты сейчас подробненько расскажешь мне, в чем и против кого.

И она рассказала.

* * *

Над Енисеем в розовом дымном тумане вставало солнце, похожее на кусок льда в бокале. Даже здесь, за лиственничными стенами, чувствовалось, как там холодно.

Холодно и поздно. Она опоздала на работу, наверное, первый раз в своей жизни.

Аделаида давно ушла, задав корму ее кошкам. Осип три раза звонил, все приставал с какими-то новыми вопросами, которые он умел виртуозно изобретать. Катя тихо возилась на первом этаже – завтрак, что ли, готовила? Инна не хотела завтракать. Она совсем ничего не хотела.

Сегодня последний день драмы.

Нет, так не говорят. Сегодня последний акт драмы.

Вот интересно, что с ней будет сегодня – она посмотрела на часы, – сегодня в шесть часов вечера?.. Сейчас одиннадцать. До шести осталось всего ничего.

Отец говорил «кот начхал», когда хотел сказать – мало.

Инна улыбнулась. Она редко вспоминала отца. Он так же был задавлен матерью, как и она сама, и она так до конца и не простила ему, что он ничем не мог помочь ей, маленькой. Он-то мог сопротивляться, у него был выбор, в отличие от нее, которая должна была только терпеть и ждать. Терпеть и рисовать картинку с солнцем и толстым зайцем под елкой. Терпеть и смотреть в грязное окошко на собачью будку и засыпанный щепой двор. Терпеть и думать, как она уедет в Москву и станет жить, как ей хочется, и больше никогда не вернется обратно.

Господи, помоги мне! Еще чуть-чуть. До шести часов. С шести я сама – как всегда, всю жизнь, только сама, одна. А до шести – помоги мне, господи!

Она одевалась особенно тщательно, словно на самый главный в своей жизни прием или бал, ибо в бой так не наряжаются. Но она и тут ни за что не хотела мириться с обстоятельствами.

Она сильнее их. Сегодня она будет так хороша, что враг будет сражен одним только ее видом.

Бриллианты в уши. Бриллианты на руку. Немного блеска на губы. Немного синевы на веки.

Вот и все. Она готова.

– Инна Васильевна! – воскликнула пораженная Катя, едва та переступила порог кухни. – Что это такое с вами?

– Доброе утро. У меня сегодня важный день, только и всего.

– А я завтрак приготовила. Я подождала, пока уйдет ваша горничная, встала и приготовила.

Катя была в давешнем свитере и джинсах Инниного мужа. Инна улыбнулась.

– Кать, я хотела тебе сказать, что, если меня вечером не будет дома, позвони Глебу. Только обязательно. Ты знаешь его телефон?

Губернаторская дочь внимательно на нее посмотрела.

– А почему вас… может не быть дома?

– Мало ли, – туманно и безмятежно отозвалась Инна и налила себе кофе в большую кружку. Наплевать на дырку в животе. Самое главное – продержаться до вечера без дырки в виске, а уж с дыркой в животе как-нибудь разберемся.

– Так ты знаешь телефон?..

Катя тоже налила себе кофе и уселась, сделав решительное лицо.

– Мне не нужен его телефон. Он обещал приехать.

– Когда?

Катя скосила глаза в кружку, очень смешно. Инна улыбнулась, глядя на нее. Несмотря на то что разница в возрасте у них была не слишком значительной, Инна чувствовала себя намного старше, гораздо старше.

– Он звонил минут двадцать назад и сказал, что приедет через час. Отвезет меня домой и… поможет с мамой.

– Звонил? – удивилась Инна. Она не слышала никаких звонков.

Катя слегка покраснела.

– Он звонил на мобильный телефон, – сказала она небрежно. – Он вчера оставил мне свой телефон. Я же ушла из дома без телефона…

– Ну да, – согласилась Инна.

Конечно, все правильно. Она ушла без телефона, и Глеб оставил ей свой, сказав, что приедет и поможет. Что может быть проще и естественней?

– Мне так нравится свитер, – призналась Катя и погладила рукав. – У меня почему-то никогда не было таких вещей. Генка… то есть мой муж… считал, что я должна носить костюмы. Я в них похожа на Нонну Мордюкову в роли председателя колхоза.

– Не носи больше костюмы, – предложила Инна. – А свитер я тебе дарю.

– Что вы, Инна Васильевна! Мне не надо!

– Мне тоже не надо, – отрезала Инна, – он мне как раз до колен. А рукава до пяток.

Она допила кофе и поднялась.

– А завтракать? – вскрикнула Катя.

– Глеб приедет, и вы с ним позавтракаете. Я и так опоздала.

Она погладила по голове попавшуюся на дороге Джину, которая недоуменно задергала спиной – не привыкла, чтобы хозяйка проявляла нежность и ласку, не спросив разрешения.

Надо было отдать котов свекрови. Если случится что-нибудь непоправимое, с кем они останутся? Перед кем будут дергать спиной и кому сообщать, что они точно знают, сколько в холодильнике осталось рыбы?

…А свекровь с кем останется? Сыночек, бывший Иннин муж, не в счет.

Инна уже застегивала шубу, когда зазвонил телефон.

Звонил Юра, сообщал, что «разболелся» и на работу прийти никак не может. Для убедительности он пошмыгал носом, а в конце разговора еще и покашлял.

Инна сказала ему, что шмыганье и кашель слышала, в неминуемости его близкой кончины от простуды убедилась и на работу он может не спешить. Наверное, так даже лучше.

– Катя, у тебя есть ключ?

Она показалась в коридоре. На руках у нее сидела невозмутимая Джина.

Инна ощутила болезненный, словно от булавки, укол ревности.

– Да. Вчера вы его Глебу оставляли. У меня в шубе.

– Хорошо. Когда будете уезжать, закроете. Только не забудьте.

Катя вдруг встревожилась.

– Инна Васильевна, что-то случилось, да? Митька?! Или… кто?

– Ничего не случилось, – успокоила ее Инна. – Хуже уже не будет, Кать. Дальше будет только лучше.

Она махнула Кате рукой и сбежала с крыльца, к машине, которая стояла за кованой решеткой, вся окутанная белым облаком.

Внутри, как обычно, был Осип. Осип, как обычно, был мрачен.

– Что так поздно сегодня, Инна Васильна?

– И тебе доброго утра, Осип Савельич.

Осип что-то пробормотал, очевидно, поздоровался.

– Куда?

– На работу.

Некоторое время ехали молча, как раз до будки со шлагбаумом.

– А говорят, что губернаторская дочь нашлась.

– А она терялась?

– Да будет тебе, Инна Васильна! Все знают.

– И где нашлась?..

– А шут ее знает. Сбежала куда-то и отсиживается. Мать хоронить надо, а ее нету! Во какая девка!

Инна молчала, смотрела в окно. Она сочувствовала Кате и вовсе не считала, что та «отсиживается».

На полдороге она вдруг вспомнила, что так и не спросила у помощника про списки прессы, которые тот приготовил.

Война войной, но работу она никогда не забывала.

Мобильный у Юры не отвечал, а домашний был записан в блокноте у секретарши. Секретарши не было на месте, и Инна поняла, что быстрее будет заехать к Юре домой.

– Осип Савельич, ты знаешь, где Юра живет?

– Наш Юра?

– Ну конечно!

– Знаю, вчера только отвозил с температурой, а он…

– Завези меня к нему.

Осип сбросил скорость, притормозил и перестроился в левый ряд.

– Это мы быстро, – бормотал он себе под нос. – Здесь рядом.

Юра оказался действительно рядом, добрались за две минуты. Инна выскочила из машины, как раз когда в кармане зазвонил мобильный телефон.

– Квартира пятьдесят восемь! – крикнул Осип в окно.

– Да!

– Инна Васильевна, – произнес голос Якушева. – Ты где?

– Я в городе, Сергей Ильич.

– Давай ко мне.

Голос был напряженный.

Инна помедлила.

– Что случилось, Сергей Ильич?

– Что случилось, то случилось. Я тебя жду. И быстрее.

Телефон смолк, погасла веселенькая панелька. Инна посмотрела на нее, сдвинув брови, и сунула в карман.

Что-то действительно случилось. Якушев никогда не говорил с ней таким тоном.

…Вот интересно, что со мной будет сегодня в шесть часов вечера?..

Долго не открывали, и она уже подняла руку, чтобы позвонить еще раз, когда дверь распахнулась и перед ее взором предстал ее собственный помощник Юра – в клетчатых трусах и с декадентской сеточкой на голове. Вид у него был крайне недовольный.

– Инна Васильевна! – вскрикнул он и нырнул за дверь. – Боже мой!.. Как же вы… без звонка…

Инне стало смешно.

– Один-один, Юр, – сказала она из-за двери. – В тот раз я в колготках, в этот раз вы в трусах.

– Я сейчас, одну минуточку… да вы входите, входите…

– Юра, вы мне скажите только, где списки, которые вы для меня готовили. Помните, по прессе, и что там…

– Сейчас, я… Сейчас. Инна Васильевна, я халат накину, а вы проходите!

– Мне не надо проходить, а вы вполне можете не искать ваш халат!

– Списки? Господи, где же эти списки?.. Я не помню. А что? Срочно нужно?

– Якушев звонил только что. Сказал, что у него какое-то срочное дело. Я думаю, что он опять о нашем празднике беспокоится.

Дверь в соседнюю квартиру у Инны за спиной приоткрылась. Из нее никто не выглянул, но Инна словно увидела выросшее из-за двери любопытное ослиное ухо.

Соседи на посту. Они всегда на посту.

– Входите, Инна Васильевна!

Она вошла, ругаясь про себя, что визит к помощнику превратился в такое цирковое представление.

В тесной передней сильно пахло духами, кофе, висело женское пальто и еще какая-то голубая штука на бретельках. Инна уставилась на штучку. Проследив за ее взглядом, Юра, уже облачившийся в полосатый халат, метнулся и засунул штучку под пальто.

Теперь он таращился на Инну, и в глазах у него была безграничная любовь и преданность начальству.

– Юра! – позвали из комнаты нежно. – Кто там, Юрчик?

– Это ко мне, – громко объяснил тот в потолок. – По работе.

– Юр, где списки прессы? Вы мне скажите, и я поеду. Тем более там Якушев беспокоится.

– Списки, списки… – и Юра байроновским движением приложил руку ко лбу, обнаружил там сеточку, зарделся, сдернул ее и сунул в карман. – В моем столе списки, – вспомнив, доложил он. – Справа, если не ошибаюсь, в среднем ящике. Да, именно там. Инна Васильевна, но я завтра уже смогу, я думаю, так что если не срочно, то…

– Выздоравливайте, Юра, – ласково сказала Инна. – И не выключайте телефон, а то вон я… сколько шума наделала.

Она шагнула обратно на площадку и побежала вниз. Юра, высунувшись из двери, провожал ее глазами.

– Я завтра обязательно!.. – крикнул ей вслед, но она не остановилась и не оглянулась.

* * *

Из приемной Якушева Инна набрала выученный наизусть номер и нажала кнопку отбоя в ту же секунду, как трубку сняли.

– Заходите, – во второй раз кислым голосом предложила помощница, и Инна вошла.

Якушев был мрачен. Он был так мрачен, что его лицо казалось вымазанным серой краской, по сравнению с арктическим сиянием зимы за высокими окнами.

Если к шести часам она все еще будет жива, значит, когда-нибудь вдвоем с сыном они пойдут кататься на лыжах в такой же дымный от мороза день, когда солнце похоже на кусок льда в цветном бокале, а снег сверкает ярче, чем все ее бриллианты, вместе взятые.

– Инна Васильевна, – начал Якушев, не поздоровавшись и не предложив ей сесть. – Ты, говорят, с Ястребовым какие-то там антимонии разводишь!

– Кто говорит? – спросила Инна.

– Разведка доносит, – буркнул Якушев. – Давай объяснись, правда это или нет!

– Что именно, Сергей Ильич?

Якушев легонько хлопнул ладонью по столу. Инне показалось, что от его движения по кабинету пронесся ледяной ветер.

Она во все глаза уставилась на него. Раньше начальство никогда не позволяло себе стучать руками по столу в ее присутствии.

– Ты дурочку не валяй, Инна Васильевна. Ты толком говори, что затеяла, да еще у меня за спиной! Я ведь не Анатолий Васильевич покойный, я тебя, лапушку, в порошок сотру. Мокрого места от тебя не оставлю! В моей команде отступников не было и не будет.

– А разве я в команде?..

Якушев словно поперхнулся, замолчал и уставился на Инну, выкатив глаза. Она вдруг подумала, что его вот-вот хватит удар – в духе бразильского сериала – и он лишится памяти и не сможет больше ходить и говорить.

– Сергей Ильич, вы же самый первый мне позвонили, когда Мухина убили! Почему вы предложили мне какую-то дикую работу? Праздник для народа, встречу зимы, веселый карнавал? Что за ерунда такая? Я никогда в жизни не занималась праздниками и ничего в них не понимаю. Зато я хорошо понимаю в политическом пиаре! Но вам этого не нужно, так?

– Я сам знаю, что мне нужно и чего мне не нужно! Тебя на то место поставили, где ты больше всего нужна! И недовольство свое ты попридержи, Инна Васильевна! Если ты к Ястребову собралась, еще большой вопрос, возьмет ли он тебя, с подмоченной-то репутацией, а я уж со своей стороны тебе обещаю, что сделаю все, чтобы она сухой не осталась, репутация твоя, если ты так к нашему доверию относишься!

Инна дошла до середины длинного стола, выдвинула стул и села, закинув ногу за ногу. Она знала – Якушев терпеть не мог такую позу, искренне считал ее вызывающей. Открылись совершенные щиколотки с маленькой выпуклой косточкой, и пола юбки поехала по нейлону чулка, обнажая колено. Инна неторопливо вернула юбку на место.

– Ястребов звал меня к себе, – негромко сказала она. – Я отказалась. Я считала, что должна сначала переговорить с вами. А вы меня определили в песельники, Сергей Ильич!

– Я тебя туда определил, где тебе самое…

– А хотите, я вам скажу, почему вы меня туда определили? Потому что с этой работы меня проще всего убрать. Тихо, без лишнего шума и навсегда. Верно?

Якушев вдруг зорко глянул на нее – и гнева в его лице как не бывало, и серая пелена куда-то исчезла.

– Вы повесили бы на меня организацию этого самого праздника для народа, потом свели бы меня с этим, чью визитку вы мне сунули, а потом завели бы уголовное дело, верно? Нашлись бы какие-нибудь бюджетные растраты, это уж непременно, а тут и моя связь с криминалом! Этот, с визитки, как раз и есть криминал, да еще какой!

– Ты, Инна Васильевна, переутомилась, видно. Ерунду городишь и не морщишься. Или это тебя Ястребов настропалил против старых друзей идти?

– Какой вы мне друг, Сергей Ильич! И я вам не друг. Вам покойный Мухин был друг, и то вы его не пощадили.

Он думал долю секунды. Только одну крохотную долю секунды он колебался и не знал, как ему вести себя с ней дальше. Потом он принял решение, но эту долю она засекла своим безошибочным, сверхчувствительным, супермощным радаром, который называется интуицией.

Засекла и с холодеющим сердцем поняла – она права.

До этого мига она была напряжена, как стрела, заправленная в арбалет, а со следующим ударом сердца ей стало наплевать.

Она, как и эта стрела, выпущенная на свободу, вдруг обрела скорость, перестала сомневаться и знала только одно – цель близка. Цель, которую надо поразить.

– Инна Васильевна, я тебя только потому… ты женщина и только потому… слабый пол, твою мать! А ты соображай, что говоришь, у меня, знаешь, терпение тоже… С больной головы на здоровую!

– Вам нужно мое место, чтобы посадить на него своего человека. Поначалу вы собирались просто поручить мне какую-нибудь дурацкую работу в надежде, что я от нее откажусь и вы сможете заставить меня написать заявление и убраться отсюда. Но в день похорон вы узнали, что Мухин оставил какие-то бумаги и вдова собирается передать их мне. Я стала опасна, да, Сергей Ильич? Тогда и возник этот самый, с визитной карточки. С его помощью вы убрали бы меня гораздо надежнее и гораздо дальше, чем просто в Москву.

– Инна Васильевна, ты заболела, что ли?!

– Да ни черта я не заболела, – с досадой сказала Инна. – Хватит уже. Вы не годитесь в артисты, Сергей Ильич, правда. Особенно когда так… один на один.

– Тебе, может, водки налить? – предложил Якушев миролюбиво и даже потянулся в сторону шкафчика. Рука у него тряслась. – А то ты отчета себе не отдаешь…

Под окном, далеко внизу, прогудела машина.

Инна представила себе, как Осип в «Вольво» читает толстую книгу и горестно вздыхает, когда дело в ней идет не так, как хотелось бы ему, Осипу.

Что он станет делать, если останется один?.. Каково ему будет с другим человеком? Привыкнет ли, сможет ли так же делить с ним жизнь, как он делит ее с Инной?..

– Вы даже представить себе не могли, что это за бумаги, потому что были уверены, что Мухин ни сном ни духом не подозревает… вас. Вы всегда были его лучшим другом и главным соратником. Всегда, всю жизнь, правда? Он и предположить не мог, что за игру вы затеяли!

– И что за игру я затеял?.. Инна коротко улыбнулась.

– Игру во власть. Самую сладкую из всех. Вы ведь умный человек, вы отлично понимали, что вам ни за что не удастся взять ее у Мухина из рук. Во-первых, он вам ни за что бы ее не отдал. Во-вторых, вы его побаивались. В-третьих, и в-главных, у вас нет таких денег, чтобы прийти во власть легально и на чьих-то плечах! Вы не можете себе позволить покупать журналистов, газеты, телевизионные передачи, радиоканалы, верно? Вы можете только получить их в наследство. Вы были первым замом, Мухин умер, вы стали и.о. губернатора, и все бюджетные деньги оказались в вашем распоряжении! И не только деньги! Но еще и государственные средства массовой информации, вроде тех же газет, которые сделают вас губернатором, как миленькие.

Воцарилось молчание.

– Н-да, – произнес Якушев задумчиво. – Прав был Анатолий Васильевич. Всегда говорил, что Селиверстова умна, а я не слишком верил. То есть верил, конечно, но что там за ум, у бабы!..

– Эти разговоры не ко мне, – сухо возразила Инна. – Это к Хрусту, пожалуйста. Он про бабий ум все понимает.

– Так-с, – Якушев как ни в чем не бывало почесал за ухом и посмотрел на Инну. – И что теперь нам с тобой делать, ласточка? Куда мне теперь тебя девать-то?

– У вас есть человек, который отлично знает, куда девать. Которому вы пообещали мое место. Которого вы сами до смерти боитесь, потому что он… не в себе. У него нездоровая психика. То есть он, конечно, не буйный сумасшедший, но он садист, получающий удовольствие от смерти. И вы сами выпустили его на свет, как джинна из бутылки.

– Замолчи! – вдруг взревел Якушев. – Замолчи сейчас же, сука, дрянь!

Инна посмотрела на него совершенно хладнокровно.

– Поздно, Сергей Ильич. Поздно теперь кричать. Все. Вы знали, что у Мухина случился роман с какой-то деревенской девчонкой. Тогда за романы не то чтобы сажали, но из партии исключали, с работы выгоняли и все такое прочее. Мухин девчонку бросил, разумеется, девчонка родила и утопилась, как в книге про любовь. Мухин про ребенка и думать забыл. А потом он явился, этот ребенок. Двадцать семь лет спустя. Я не знаю, чем он Мухину пригрозил…

– Как чем? – спросил у нее за спиной ее собственный помощник Юра, который час назад метался по тесной прихожей в семейных трусах и с сеткой на голове. – Маньяком, конечно! Это же я писал про маньяка!

Инна через плечо посмотрела на него. Он стоял у двери, привалившись плечом к косяку, отглаженный, наманикюренный, усмехающийся красавец, и она вдруг подумала со стремительным ужасом, что ошиблась.

Этого не может быть. Это не он.

Юра повернул в двери ключ и двинулся к тому месту, где сидела Инна. Дошел и присел перед ней на корточки.

– Я писал в газете про маньяка из сумасшедшего дома и посылал Мухину письма, что этот маньяк и есть его сын, только и всего!

Тут Юра улыбнулся доброй улыбкой. Он смотрел Инне прямо в глаза, и от его взгляда у нее медленно и противно закружилась голова.

– Старый козел верил! Он верил, мать его! Сначала мне было весело просто брать у него деньги – он давал, он все время платил, потому что я угрожал рассказать всем, что полоумный маньяк в Заболоцке – сынуля нашего бати-губернатора, да еще незаконный, да еще брошенный им, злыднем! А он верил! Он даже ни разу не позвонил в эту психушку, чтобы проверить! Кретин, пень старый! Он вину чувствовал, мать его! Да я чуть не сдох, когда узнал, что этот слизняк – мой отец!

– А рассказал вам об этом, конечно, Сергей Ильич, – протянула Инна, бесстрашно глядя в яростные пылающие глаза. – Поделился.

– Конечно. Я долго думал. Очень. А потом придумал. Я плаваю хорошо, Инна Васильна, душа моя. Ну, и нырнул. А когда этот хрен за мной кинулся, я его утопил, разумеется. Он долго не захлебывался, все наверх рвался! Удивился, наверное, сильно – он же меня спасать полез! – Юра радостно засмеялся. – Я появился с его документами, а сведения из Заболоцка, что Юшин погиб, Сергей Ильич уничтожил. А уж потом Сергей Ильич меня на работу пристроил, новую фамилию дал, паспорт, новую квартиру. Я ведь умный, Инна Васильна, драгоценная вы моя. Это меня в психи закатали, потому что боялись, что лишнее начну болтать, что настоящий наследник-то я!

– Юра, – спросила Инна, – что вы несете? Какой наследник? Чего?

– А всего, – безмятежно ответил Юра. – Я, а не те ублюдки! И я убил его, как у Шекспира! На мне кровь отца!..

Он явно был безумен – нервное напряжение, что ли, сказывалось? – и Инна вдруг испугалась, что не сможет понять все до конца.

– Вы написали, что маньяк сбежал из сумасшедшего дома. Мухин прочел это в газете. Вы прислали ему записку, где уже не просили денег, а говорили, что его сын хочет его увидеть, и назначили время, когда Мухин должен быть в своем кабинете. Что было назначено на это время?

– Телефонный звонок, – весело сказал Юра. – Его сын должен был ему позвонить! Господи, как это было смешно, когда старый козел сидел, и ждал, и трясся, а потом я пришел и убил его! Но я, конечно, сказал ему, что я и есть его сын и именно мою мать он утопил в реке!

– Я сразу знала, что убил его кто-то из своих, – задумчиво произнесла Инна. – Не могло быть чужих ночью в кабинете губернатора! Вы выстрелили ему в висок, спустились в кабинет Сергея Ильича, заперлись в нем и, когда приехала милиция и все остальные, просто-напросто вышли из кабинета и присоединились к ним, правильно?

– Йес, – бодро ответил Юра. – Знаете, вы мне даже нравитесь, Инна Васильевна. Я бы на вас женился, если бы мне не нужно было вас убить.

– Вы выросли в детском доме? – вдруг спросила она.

– Боже избави, – пожал плечами ее помощник, – в каком еще детском доме! Меня взяли чудесные люди. Подобрали, как щенка, которого собирались утопить, а потом сжалились! Профессор и его супруга. Они были старыми, когда я родился, а когда я вырос, стали уже совсем дряхлыми. Да ну их, они померли давно.

– А где вы жили?

– В Томске. Да какое вам дело?

– Такое, что я никак не могла понять, почему вы Шекспира цитируете и на Черчилля ссылаетесь. Не должны ведь, будь вы из детдома. А вы, оказывается, из профессорской семьи.

– Ну да. Я сделаю хорошую карьеру на вашем месте, Инна Васильна. Вы за меня не волнуйтесь.

– Как вы из Томска попали в Заболоцк?

Юра вдруг дернулся, словно от внезапного ожога, покраснел, вскочил и изо всех сил двинул стул. Стул загрохотал.

– В Заболоцк меня упрятали те гады, которые знали, что я наследник, только я, один я!..

– Юра!

– Только мне положено было все то, что они имели вместо меня, а я в это время…

– Юра!

– Мне было десять лет, когда я узнал, что мои родители мне не родители, что это чужие люди, совсем, совсем чужие, и я их возненавидел! Уроды, интеллигентишки проклятые!.. Все учеников водили, не дом, а проходной двор! Учись, учись, только выучившись, выйдешь в люди! Читай, читай, в книгах есть все, что нужно человеку! А мне ничего этого было не нужно! Я хотел, чтобы у меня были мать и отец, а они оказались чужие! Они меня подобрали просто так, чтобы все знали, какие они благородные, сволочи!..

Инне было страшно и неприятно, но она взяла его за руку и сильно сжала – как будто надеялась, что сможет привести его в чувство!

– Вас… обижали? Били?

– Если бы они хоть пальцем до меня дотронулись… я бы убил их. Я всегда был сильнее. Я был самым сильным. И умным. Гораздо умнее, чем эти старые, трухлявые пни!

– Как вы попали в Заболоцк, Юра? Он дернул плечом, стряхивая ее руку.

– После университета я приехал сюда, в Белоярск. Конечно, я поступил в университет, как они хотели! Это оказалось так просто – поступить и учиться, потому что все остальные ничтожества были гораздо хуже и глупее меня! Я был лучшим студентом в Томском университете, на социологическом факультете! Можете хоть сейчас позвонить туда и узнать! Да вам кто хочешь скажет!..

– Вас тогда звали Георгий Мурзин? – осторожно спросила Инна.

– Конечно! – Тут Юра неожиданно захохотал. – Я взял фамилию матери, когда получал паспорт, они же мне были не родные. Это меня потом дядя Сережа переименовал, а тогда!..

«Дядя Сережа» упорно молчал, и его молчание не нравилось Инне. Она мельком посмотрела на него и поняла – он до смерти боится этого человека, все правильно она угадала.

– Вы… заболели здесь, в Белоярске?

– Я не болел! Я здоров! Я всегда был здоровее всех, и умнее! Меня упрятали в психушку, а я сбежал! Потому что был умнее и здоровее всех!..

– Юра, как вы оказались в больнице?

Он вдруг снова двинул стул, перегнулся, схватился руками за спинку и наклонился к ней так близко, что ей пришлось откинуться назад.

– Я хотел умереть, и тебе не понять этого! Я несколько раз хотел умереть, потому что я всегда знал, что не такой, как все! И меня каждый раз… останавливали! Только потом я понял, что сам бог не хочет, чтобы я умер! Для него важно, чтобы я был здесь!

– Для кого? – не поняла Инна.

– Для бога, – жарко выдохнул Юра. – Он специально оставляет меня здесь, чтобы я мстил сволочам! Но об этом никто не знал, кроме бога и меня, и они отправили меня в больницу. Они отправляют в больницу всех, кто хочет убить себя!

– Ваши родители к тому времени уже умерли?

– Я сам прикончил своего отца!

– Нет, ваши приемные родители?

Тут он вдруг успокоился – шторма как не бывало.

– Черт их знает. По-моему, да. Они перестали меня интересовать с тех пор, как я узнал о том, что они не настоящие. Они присылали мне деньги, письма… я не помню.

– Где вы работали? Юра захохотал.

– В мэрии. В социологическом отделе. Я подсчитывал, сколько пенсионеров живет в крае, сколько рождается младенцев, сколько из них передохнет до одного года, а потом до пяти, а потом до пятнадцати! Какая глупость, вы даже представить себе не можете, Инна Васильевна! Я хотел умереть больше всего на свете.

– Да, – согласилась Инна. – Лучше бы вы умерли.

– Я не умер, – энергично возразил Юра. – Но я оказался в больнице с психами и уродами. Дядя Сережа меня спас. Он однажды приехал и все мне рассказал – кто я и откуда. Он потом часто приезжал. Он говорил, что на моем месте непременно бы отомстил. И я понял, что должен мстить, а не умирать!.. Что я должен раздавить своего настоящего отца, как ядовитую гадину, и я раздавил! Я был совершенно нормален, а этого никто не понимал, даже он! – И Юра кивнул подбородком в сторону совсем притихшего Якушева. – Я утопил санитара, чтобы доказать ему, что я сильный, что я умнее всех, что я могу просчитывать на сто ходов вперед! Видели бы вы его лицо, когда я пришел к нему в общественную приемную! Он взял меня на работу и… помог, но это мой план, и я горжусь, горжусь!..

– Мухин догадывался, – сказала Инна и посмотрела в окно. – Он догадывался, что это вы, потому что именно для меня он приготовил газеты и… что там было еще, Юра? Ну, что вы взяли из дома Мити Мухина, когда убили Любовь Ивановну?

– А-а… Письма. Мои письма к нему. Ну, где сначала деньги, а потом свидание с давно потерянным ребенком, то есть со мной! – Юра закинул голову и захохотал. – Старый стервец. И бабку пришлось уложить из-за него. Столько народу из-за него передохло!

– А газеты вы почему не взяли? Письма взяли, а газеты оставили?

Юра вдруг сморщился, как от зубной боли.

– Я не подумал про газеты! – захныкал он. – Правда не подумал! Ну, лежит и лежит себе какой-то там мусор! Я и оставил. Я был занят, – вдруг добавил он важно. – Мне надо было убить бабку. И мне не хотелось делать это до того, как вы пришли! Мне хотелось, чтобы вы знали – я рядом! Вот он, этот теплый трупик, который сделал я, лично я сделал трупик из живого человека! Я зна-ал, что вы перепугаетесь до смерти, и это хорошо! Это славно.

– Вы, конечно, знали, что он убил Любовь Ивановну. Вы его за это ругали, наверное. А потом испугались, потому что он уже начал убивать и теперь делал это с удовольствием и радостью, а вас от вида пистолета просто дрожь пробирала, да, Сергей Ильич? Несмотря на то что пистолет ему добыли вы. И тот, из которого Мухин как будто застрелился, тоже вы добыли, правильно?

– Юра, – озабоченно проговорил Якушев, – с ней что-то надо делать. Только не здесь.

Юра деловито распахнул пиджак и вытащил из-под полы пистолет. Очень важный пистолет с глушителем.

Лихо, как в кино, крутанул на пальце и предложил:

– Сейчас прикладом в висок, до вечера, а там вывезем тихонечко, прикончим и закопаем. А? – И он опять лихо прокрутил пистолет.

– Вы испугались смерти вдовы и решили, что ее вполне можно спихнуть на дочь. Вы знали, что дочь не в себе, и приготовили легенду – она в припадке безумия убивает мать, а потом прыгает с обрыва или с крыши, что вы там придумали? Вы ей даже рассказали, как Любовь Ивановна погибла, да? Когда она спала. Чтобы она всем объявила, что видела, как убивают ее мать. Потом вы ее выпустили из дома, дали ей уйти, хотя она была совсем не в себе, и Юра пошел за ней, но тут случай помог – мужик выезжал на машине, и она к нему прямо за забор упала. И он привез ее ко мне. И она, между прочим, поведала мне, что ночью, когда мать не вернулась, звонила вам.

– Ну и что? – спросил Якушев. Он вообще держался с поразительным хладнокровием.

– Ничего. Но потом при мне вы сделали вид, что узнали о смерти Любови Ивановны по телефону. Утром. Зачем?! Зачем?! Вы друг семьи, и в первую очередь Катя должна была позвонить именно вам, и, следовательно, вы давно должны все знать! И мой водитель сказал, что все считают, что мать прикончила полоумная дочь! Так сказал ему ваш водитель, а ему могли сообщить только вы, потому что в Белоярске Катя не живет и никто ничего про нее не знает, полоумная она или какая там!

– А Юрку? Ты как вычислила, Инна Васильна? Якушев поднялся, подошел к шкафу, достал стакан и налил себе воды из большого графина.

– Тебе не предлагаю, чтобы ты лишних отпечатков тут у нас не оставляла, – объяснил он спокойно. – Давай говори, и будем решать, что нам дальше с тобой… Пока в здании народу мало, все на конференции в соседнем районе.

Инна поменяла местом – перебросила одну на другую – ноги. И стряхнула невидимую пушинку с безупречной юбки.

– О том, что нет никакого маньяка, я узнала случайно. Позвонила в Заболоцк, Иван Адамович Егоров мне рассказал…

– Старая крыса, – прокомментировал Юра, – тюремщик, палач, гнида.

– …что Георгий Мурзин утонул и Захар Юшин утонул, а я знала, что Захар Юшин и написал статью про маньяка, хотя этого Захара в лицо никто не видел. И дальше все просто. Кто знал, что Любовь Ивановна перенесла встречу со мной в квартиру сына? Катя, которая мне об этом сказала, сама Любовь Ивановна, я и Юра, который оказался рядом. У меня из дому утащили те самые газеты – Юра зашел ко мне, увидел их и решил, что должен немедленно от них избавиться. Пока я не наделала дел. Он выпустил меня вперед, вернулся в дом – все знают, где у меня ключи – и забрал газеты. Нас Ястребов загнал в снег, я хотела с Юрой на эфир поехать, а его все не было и не было. Где он был? Вчера, когда я шла к вам, Сергей Ильич, он вышел из вашего коридора. Ни помощника, ни секретаря на месте не было, тогда что он мог тут делать? Губернатор никогда не принял бы помощника начальника управления, это смешно! Тем не менее вы его приняли, потому что больше тут нет никаких дверей и идти ему было некуда.

– Как вы наблюдательны, миледи, – восхитился Юра.

– В квартире Захара я нашла вот это, – и она выложила из кармана тоненький лоскуток, похожий на паутину. – Знаете, что это такое, Сергей Ильич? Это сетка для волос. Наш Юра очень любит свою прическу, бережет ее и сохраняет сеточкой, я сегодня сама видела. Да, и девушка! Горничная Наташа, которая явилась ко мне в день похорон! Вы решили на всякий случай проверить, нет ли у меня какого-то компромата, не сплавил ли мне Мухин каких-нибудь бумаг. Пришла милая девочка и обыскала мой кабинет. Потом Юра посадил ее в машину и увез в метель и снег без пальто и шапки. Сегодня я ее тоже почти что видела, эту девушку. Да главное даже не она, а фартук. Фартук на вешалке висел. Голубой, как у всех в хозяйственном управлении.

– Просто, как все гениальное, – задумчиво сказал Якушев, допил воду и сунул стакан в шкаф таким окончательным движением, что Инна поняла, что сейчас ее непременно будут убивать.

– Вы мне только скажите, Юра, почему у вашего Захара все псевдонимы на "Г", а фамилия Юшин?

– Потому что моя фамилия Захарчук! – радостно ответил Юра, – А зовут меня Георгий! Вот как Сергей Ильич постарался в смысле документиков – чтобы все было красиво. Мне мое имя очень нравится. Так что «ЗГ» – это я. Георгий Захарчук.

Он посмотрел на Якушева, и тот кивнул, и Юра вдруг прыгнул прямо на Инну и повалил ее, широко замахиваясь рукой, а она стала бешено сопротивляться, крутить головой и подтягивать ноги, и громкий хлопок двери и топот вдруг накрыли ее с головой, оглушили, словно выбили барабанные перепонки, и Юра куда-то исчез, и она растерянно села на ковре.

Их было много, человек восемь, – в одинаковых дешевых костюмах и галстуках. Бритые головы, равнодушные лица профессионалов. Инне вдруг показалось, что она никогда не видела таких красивых лиц.

Юра, распластавшись, лежал лицом на ковре, придавленный мощным коленом. Якушев стоял у стены, распяленный, как мотылек на булавках. Двое обыскивали его.

В распахнутые двери вошел еще один, постарше, и волосы на голове у него были несколько длиннее.

Он огляделся и сказал невеселой скороговоркой:

– Никому не двигаться, ФСБ России.

Потом увидел Инну, улыбнулся медвежьей улыбкой, протянул руку и поднял ее с ковра. Она встала на ноги, всем свои видом давая понять, что с ней все в порядке, помощь не требуется, и вдруг чуть не упала – сломанный каблук валялся отдельно, под стулом.

Глаза налились слезами.

– Вы что, Инна Васильевна? – поразился тот, который вошел последним.

– Жалко туфли, – сказала она и заплакала навзрыд.

Он не стал ее утешать, потому что знал – все равно не утешит.

* * *

Весна ворвалась в скованный морозом город, постояла в недоумении, а потом развеселилась – похоже, что здесь ее никто не ждал и на ее приход не надеялся.

За одну ночь потеплело – было минус двадцать, стало голос десять. Иннина свекровь жаловалась на голову, сердце и сосуды, которые «прямо лопаются», и еще на то, что климат нынче изменился, а когда она была девчонкой, на Пасху снега отродясь не бывало.

В канун главного в году воскресенья Инна прилетела из Германии и привезла ей формочки для пасхального печенья, шоколадную коврижку в виде толстого зайца и еще белый жилет, простеганный пунцовым шелком. Свекровь от счастья зарумянилась, все рассматривала гостинцы, исподтишка, как маленькая девочка, поглаживала жилетку, а потом нарядилась и долго любовалась на себя перед зеркалом. Коврижка, формочки и жилет сделали свое дело. Свекровь перестала «помирать», как она это называла, и принялась печь куличи и красить яйца – дело непростое, хлопотное, но светлое, приятное.

С Инной они договорились, что в воскресенье с утра Осип заедет за свекровью и вместе с куличами, окороком, пирожками с мясом и творогом и всем остальным сказочным пасхальным угощением отвезет ее к Инне, где она и останется до понедельника. Потом Осип заберет Инну с работы, и они попразднуют. «На свободе», как выразилась свекровь.

На свободе, то есть без сына – бывшего Инниного мужа, который никаких таких праздников не любил, ныл, стонал, требовал внимания, каких-то особых развлечений, а когда не удавалось их получить, надувался, уходил в другую комнату, валился там на диван и лежал. Надо было идти к нему, умолять о прощении, выпрашивать индульгенцию, клятвенно обещать нечто невыполнимое, заранее страшась того, что выполнить все равно не удастся.

С крыш лило, на тротуарах стояли лужи, которые ночью замерзали, а днем превращались в озера, машины словно плыли в месиве из грязного, стремительно тающего снега и воды, пешеходы скакали через ручьи, но всем было весело – будто и впрямь не чаяли дождаться весны, а она все-таки пришла.

Новости из Белоярска Инна старательно не слушала и не смотрела – она ничего не хотела знать, но все-таки знала.

Александр Петрович принялся за дело без шуток, как обычно. Он моментально скрутил в бараний рог сомнительный бизнес – не истребил, естественно, а заставил работать на себя. Приструнил законодательное собрание. Местной прессе велел заткнуться, перестать копаться в навозе и месить одну и ту же грязь. Мухина не вернешь, его жену тоже, жизнь, однако, продолжается, поговорили – и хватит! После чего пресса, разумеется, с утроенной силой принялась месить эту самую грязь, столь ненавистную Александру Петровичу, и Инна подумала, что он так и не научился общаться с журналистами.

Криминальные авторитеты вступили с ним в борьбу, и одного из них Ястребов сгоряча посадил, что было большой ошибкой, ибо авторитет моментально вознесся в мученики, радетели и спасители. Его пришлось освободить «за недоказанностью», после чего он прямым рейсом дунул в Монако, откуда давал теперь пространные и скорбные интервью – все о том, как коррумпирован, жаден и неуемен нынешний губернатор.

Не плюй в колодец, слышалось Инне в его выступлениях, вылетит – не поймаешь!..

Ястребов хранил надменное молчание – уж это он умел, зато журналисты, которым он давеча велел заткнуться, старались изо всех сил. Президент пригрозил, что к концу лета посетит регион с визитом. Ястребов оттуда ответил ему: мол, ждем, ждем – и опять залег на дно – ни сам в Москву не поехал, ни к себе из московских чиновников никого не позвал. Это было на него похоже – независим, как братская Украина, упрям, как сто тысяч ослов, деятелен, как термит, и себе на уме, как рыночная торговка.

Пока было совершенно непонятно, что выйдет из его управления краем, но зато стало очевидно – придется Александру Петровичу несладко, трудно, и впереди у него масса «открытий чудных», когда ближайшие союзники вдруг оказываются противниками, когда окружение сдает со всеми потрохами врагу, когда решения принимаются через голову, а отвечать за них тебе – некому больше отвечать!

Когда все недовольны – верхи не могут, низы не хотят, в полном соответствии с известной революционной теорией.

Когда одна половина страны, благодаря средствам массовой информации, считает тебя тупым самодуром, а вторая половина – неплохим мужиком, по глупости взявшимся не за свое дело.

Когда центральная газета на первой полосе «по ошибке» три раза назовет губернатором края твоего злейшего врага, а тебе не останется ничего, только беситься в своем кабинете, звонить в Москву, требовать опровержений, и получить их – через три номера, на последней странице, мелким шрифтом.

Когда длинноволосая и сладкоголосая ведущая в сотый раз намекнет на твою «нетрадиционную сексуальную ориентацию» – раз столько лет не женат, значит, голубой, – а ты станешь делать вид, что тебе наплевать, что ты не оскорбился, что все мужское, что только есть в тебе, не корчится от унижения и страха, вдруг сын прочтет, увидит, услышит, перепугается, перестанет доверять.

И все это еще только начало развеселой губернаторской жизни.

В киоске на первом этаже Думы Инна обнаружила новую книгу любимой Марининой и воспрянула духом – перспектива провести вечер с Марининой была гораздо лучше, чем с Джиной, Тоником и телевизором, из которого ее ухо только и делало, что вылавливало новости о Ястребове, хоть она в этом себе и не признавалась.

На улице все было таким неправдоподобно ярким, что Инна, едва шагнув на крыльцо, нацепила на нос темные очки, о которых Осип так заботился еще в Белоярске.

Ее машина стояла довольно далеко – она приехала в Думу после обеда, когда никаких свободных мест уже не оказалось и в помине, и Осип втиснул «Вольво» на единственный пятачок возле Большого театра.

На вечер она получила несколько приглашений – от Юдашкина, из «Новой оперы», еще откуда-то. Были билеты в «Современник» – два, – и Инна так расстроилась, увидав эти два билета, что решила ни за что не ходить. Ну не с кем ей идти, ну и что?! Пошла бы с Ариной, но у той на работе созвали срочное совещание, и вообще ее муж не любил, когда она задерживалась слишком уж допоздна.

У Арины есть муж, а у Инны нет.

Как быстро и необратимо все изменилось. Прошло около пяти месяцев, а ей кажется, что целая жизнь. Даже если бы бывший муж немедленно, прямо сейчас, вот прямо на стоянку перед Большим театром приполз на коленях, умоляя о прощении и заодно посыпая голову пеплом, Инна, ласково улыбаясь, отправила бы его обратно в новую – теперь уже старую – «счастливую семейную» жизнь.

Оказывается, муж так же мало значил в ее жизни, как вон тот воробей, что весело купается в искристой луже – сейчас бодро зачирикает, встопорщит крылья и махнет на лавочку, драться с сородичами за раскрошенную булку из «Макдоналдса». Какое ей, Инне, дело до этого воробья? Если бы он подлетел к ней, а у нее была бы булка, она бы ему покрошила, а раз нет – извини, пожалуйста.

Оказывается, единственный человек, до которого ей по-настоящему есть дело, – это нынешний губернатор Белоярского края. Который не делает никаких предложений дважды. Который спас ей жизнь и, пожалуй, карьеру. Который ничего не боится, и рядом с ним она на самом деле чувствовала себя защищенной.

Которого никогда больше не будет в ее жизни.

Инна шла по оттаявшему асфальту. Он искрился так, словно ночью в него закатали все существующие в мире бриллианты. Цокали каблучки, развевалась пола легкой шубы, и Маринина под мышкой придавала ей уверенности в себе.

«Как же так, – цокали каблуки, – как же так»…

Осип издалека помахал ей рукой – бдительный, верный, славный Осип, которого она чуть было не заподозрила в измене.

– Ты чего печальная такая, Инна Васильна? Смотри, какой день чудесный!

– Чудесный, – согласилась Инна.

– А чего печальная?..

– Нет, ничего, Осип Савельич.

– Я тебе газет купил. Вон, сзади. «Коммерсант», «Комсомолец», «Деньги», все как просила.

– Спасибо.

– Свекровь твоя звонила – Тебе?!

– Ну да, – невозмутимо согласился Осип, выруливая со стоянки, – у тебя телефон чего-то там не отвечал. Сказала, во сколько в воскресенье приезжать.

Инна промолчала.

– А я так рад, что мы в Москву вернулись, – признался Осип и посмотрел на нее в зеркало заднего вида. – Так рад.

Инна улыбнулась.

– Ну что, Осип Савельич? Есть в жизни справедливость?

Осип немного посопел – согласно. В данный момент в его жизни были гармония и справедливость.

– Не поедем больше в Белоярск? Он еще посопел немного.

– Ну, если ты поедешь, так и я тоже, куда ж я без тебя… А в Москве все равно лучше.

Кому как, подумала Инна.

Конечно, это очень глупо, слишком похоже на большую литературу и слишком по-девчоночьи, но она вдруг моментально решила, что, если бы Ястребов Александр Петрович решил стать губернатором побережья моря Лаптевых и позвал бы ее с собой, она сию же минуту поехала бы в аэропорт и улетела на море Лаптевых.

Если бы позвал. Но ведь ни за что не позовет – чертов гордец и упрямец.

Или она просто ему не нужна. Так ведь тоже бывает, очень часто.

Машина пролетела набережную, повернула, ласточкой вспорхнула на мост и влилась в бурный поток Садового кольца.

В кармане Инниной шубы завозился и задрожал мобильный телефон, настроенный на режим вибрации. Инна вытащила его из кармана и посмотрела в окошечко. Номер не определился, и это показалось ей странным.

– Да.

«Нокия» пискнула и разразилась короткими гудками.

Инна отняла ее от уха и большим пальцем погладила теплый пластик. Впереди замаячил тоннель. Осип коротко взглянул на нее в зеркало.

«Нокия» опять затряслась. Инна посмотрела на нее, подождала и нажала кнопку.

– Да.

Тишина. Тоннель был уже совсем рядом. Машины рядами уходили в его пасть, как в преисподнюю.

– Да! Кто это?..

– Инна?..

Она чуть не уронила трубку.

Он не стал бы звонить ей. Он не знает номера ее мобильного телефона. Если она понадобилась ему, ее разыскал бы помощник.

– Инна, ты слышишь меня?..

До тоннеля оставалось чуть-чуть. В тоннеле связь оборвется, так уж она устроена. Связь оборвется, и он не перезвонит, и Инна больше никогда его не услышит, и не узнает, зачем он ей звонит, и решит, что просто ослышалась, просто ей так показалось, потому что она думает о нем день и ночь!

Ни свернуть, ни отъехать, ни остановиться.

Как остановишься в потоке?!

Наверное, что-то отразилось на ее лице, потому что Осип вдруг нажал на тормоз так, что она повалилась лицом вперед, в обшивку переднего кресла, и, нашарив рукой, включил аварийную сигнализацию.

Сзади завопили машины, но Осип и ухом не повел.

До тоннеля не осталось почти ничего.

– Инна, ты слышишь меня?..

– Да.

– Ты… не узнаешь меня?

– Узнаю.

Господи, разве она может его не узнать!..

– Инна Васильна, что с тобой? – негромко спросил Осип. Она затрясла головой, стараясь медленно дышать, и руки вдруг сильно замерзли в теплой машине, полной весеннего агрессивного солнца и запаха нагретой синтетики.

С другой стороны огромной и бестолковой державы Александр Ястребов, один на пустой вечерней дороге, тоже пошарил рукой, включил аварийную сигнализацию и съехал на обочину, утонув колесами в снегу.

Он не думал, что будет так трудно.

– Инна, мне нужно с тобой поговорить. Ты можешь?

– Могу.

Что он станет ей говорить? Что замучился без нее?

Что «больше так продолжаться не может» или еще какие-нибудь идиотские книжные фразы? Что жизнь не удалась? Что он не справится дальше один – ни с собой, ни с работой, ни с чем?..

Он нажал кнопку, и стекло с тихим скрипом поехало вниз, и мороз дохнул в горящее лицо.

– Инка, я хочу, чтобы ты вернулась в Белоярск.

Молчание в несколько тысяч километров представилось ему, как в кино, – сначала тайга, тайга и снег, потом горы, потом города, потом равнины, потом поля и деревни, потом леса, и опять города и поля, только уже без снега, и огромный город, распираемый людьми и машинами, ревущее шоссе, грохочущее метро, город, закатанный в асфальт и камень, и среди всего этого – она с телефонной трубкой в руках.

Сейчас от этой чертовой трубки зависит все.

– Инна, ты слышишь меня? – Да.

– Возвращайся.

– Зачем?..

Что-то затрещало, словно порвалось, связь почти сорвалась на хрип, и он перепугался, что не договорит:

– Инна! – Да!

Она тоже перепугалась, выскочила из «Вольво», чуть не угодив под проходящую мимо машину, которая неистово засигналила и облила ее водой из-под колеса, а Осип закричал страшным голосом:

– Инна Васильевна, вернись!..

– Инна, ты слышишь меня?! Я прошу тебя, приезжай! У меня ничего без тебя не получается!

– Что у тебя не получается?

Машины уже не сигналили, а выли так, что Ястребов слышал этот вой на своей стороне державы, но она не обращала на них внимания.

Он сказал первое, что пришло в голову:

– Работа. Ты же специалист, ты во всех делах разбираешься в сто раз лучше, чем я. Помоги мне, пожалуйста, а?

Она выдохнула и посмотрела на темные потеки, залившие светлую шубу.

Вот оно в чем дело. В делах.

– В качестве кого? – Что?..

– В качестве кого я буду тебе помогать?

Он не ожидал ничего подобного. О чем она спрашивает? О должности?.. О ранге?..

– В качестве… первого зама, – пробормотал он растерянно. – Моего. Моего первого зама.

И опять в трубке что-то затрещало, как будто засмеялось ехидно.

Нет. Она все поняла неправильно – и про него, и про себя. Еще утром она ни за что не поверила бы, если кто-нибудь бы сказал ей, что сегодня днем перед въездом в тоннель Ястребов предложит ей должность первого заместителя губернатора.

А сейчас она никак не могла поверить в то, что собиралась сделать – отказаться.

– Инна?

– Да. Я здесь.

– Таких предложений не делают дважды, – вдруг сказал он, и она словно увидела, как он улыбнулся, – а я почему-то делаю, и уже во второй раз. Помнишь, однажды я уже предлагал тебе… себя и свою команду.

– Ты не предлагал себя. – Что?!..

– Ничего, – проскрежетала она.

– Соглашайся, – попросил он, – давай. Пожалуйста.

– Почему?..

– Что – почему?

– Почему ты мне опять предлагаешь, если таких предложений не делают дважды?

Он помолчал. Все-таки она заставит его это сказать, чертова баба, без которой у него никак не получалось жить!..

– Потому что я тебя люблю, черт тебя побери, – выговорил он отчетливо. – Это я тоже должен повторить дважды?

– Ты меня…что?..

– Я тебя люблю, – повторил он очень громко. – Черт тебя побери.

– Тебя побери! – крикнула она в отчаянии.

– Прилетай. Пожалуйста. Ты… прилетишь?

– Ну, конечно. Как только… как только куплю билет.

– Я закажу тебе билет, – тоже закричал он. – Сегодня же! Поняла?!

– Поняла. Только мне нужно три.

– Что… три?

– Три билета. Мне нужно три билета на самолет. Со мной еще свекровь и водитель. Не могу же я их тут одних бросить!

Он помолчал. Соображать у него получалось плохо. Какая свекровь?! Какой водитель?!

– Инна, ты… точно вернешься?

– Точно, – сказала она и вытерла слезы. – Совершенно точно. Заказывай билеты. Почему ты не звонил так долго?!

– Потому что я тебя боюсь, – признался он, до смерти.

– Я тоже тебя люблю, – быстро сказала она, у нее больше не осталось сил. – Ты… подожди меня еще совсем немножко.

И отключила телефон.

Вокруг шумело, ревело и брызгалось. Она стояла в центре Садового кольца, в водовороте машин, перед взъездом в тоннель. Над тоннелем сияло желтое солнце, попадало в глаза.

Она распахнула дверь и плюхнулась на переднее сиденье.

Осип был бледен.

– Что случилось, Инна Васильевна?

Она посмотрела на него, прицелилась и крепко поцеловала его в щеку. Потом взялась обеими руками за щиток. Руки немного дрожали.

– Ничего. Мы возвращаемся в Белоярск.

– Когда?! – испуганно вскрикнул Осип.

– Сегодня. Или завтра. В общем, сейчас. Осип помолчал.

– Он звонил, что ли?

– Он.

– Чего сказал?

– Сказал, что он меня любит.

– Ясненько, – подытожил Осип, – так и запишем, значит. Любит, значит.

Она засмеялась и покрепче ухватилась за щиток – на всякий случай.

– Он хороший мужик, – негромко сказал Осип, – отличный. Трудный, как все нормальные мужики, но отличный…

Он выключил аварийную сигнализацию, нажал на газ, машина тронулась потихоньку, и Осип пробормотал себе под нос с задумчивой досадой:

– Угораздило же меня, елки-палки, перед этим тоннелем остановиться! Может, не остановился бы, и не было бы ничего, в Москве бы остались… Пасха завтра, куличи, все такое… А ты, Инна Васильна, говоришь – справедливость жизни! Где она, эта справедливость? А?! Где?!