Татьяна УСТИНОВА

ОТ ПЕРВОГО ДО ПОСЛЕДНЕГО СЛОВА

Все совпадения имен, фамилий и событий являются случайными

Питеру фон Теобальду,

блестящему хирургу

Каждый выбирает по себе

Женщину, религию, дорогу,

Дьяволу служить или пророку,

Каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает для себя

Слово для любви и для молитвы.

Шпагу для дуэли, меч для битвы

Каждый выбирает для себя.

Каждый выбирает для себя

Щит и латы, посох и заплаты.

Меру окончательной расплаты

Каждый выбирает для себя.

Ю. Левитанский

Машины постепенно стали притормаживать, из ручейков собираться в потоки, а впереди, под горкой, маячило целое озеро тормозных огней – все шесть полос, все ручейки и потоки сливались воедино, и конца– краю им не было.

Страждущие заслуженного отдыха москвичи и гости столицы возвращались домой с работы, и было понятно, что до этого самого отдыха далеко, как до Луны, и сейчас начнется маета: многочасовые барахтанья в автомобильном море, сигареты одна от другой, в мобильном садятся батарейки, приемник орет дурным голосом дурную песню, и очень хочется есть и спать, и люди в железных коробках потихоньку звереют, и в виске начинает стучать, и хочется, чтоб весь мир поскорее провалился бы куда-нибудь – вместе с пробками, гудящими автомобилями, воняющими дымным перегаром, вместе с ломотой в висках и отчетливым сознанием того, что утром все повторится снова!..

Долгов от безнадеги перестроился сначала в крайний левый ряд, но тот вскоре встал намертво. Тогда он вильнул в средний, который еще кое-как ехал, но и здесь не было ничего хорошего. Поволочившись за каким-то фыркающим и эпилептически трясущимся «волгарем», Долгов изнемог окончательно.

Он был выносливым мужиком, но кое-что давалось ему с трудом. Он ненавидел бессмысленную потерю времени, которого ему вечно не хватало, а что может быть бессмысленнее стояния в пробке!

«Волгарь» впереди фыркал и испускал клубы черного дыма, и в мутных стеклах виднелась кепка, тужурка и две клешни, вцепившиеся в руль. Казалось, машина не сама едет, а этот, в кепке, кое-как подталкивает ее вперед.

Долгов какое-то время сочувственно ехал за дядечкой и его помирающей машиной, а потом перестроился еще правее. Здесь уж были сплошные фуры, здоровенные грязные колеса крутились почти на уровне крыши долговского джипа, и ему вдруг почудилось, что он случайно въехал на ишаке в стадо бредущих слонов. Слоны перестраивались, переходили с шага на медленную тяжеловесную рысь, фыркали, и Долгову казалось, что его вот-вот затопчут.

Или по обочине, что ли, рвануть?..

Иногда Долгову невмоготу было соблюдать правила, да и на джипе своем он ездил, как джигит на коне, – уверенно и бесшабашно. За каким-то очередным слоном обнаружился просвет, и Долгов кинулся в него, прошмыгнул под носом у другого слона, принял еще правее и выскочил на обочину. Впереди маячили машины таких же джигитов, которые, не жалея «скакунов», неслись по канавам и выбоинам, но до них было метров четыреста. Четыреста метров ехать, а не стоять – вот самое большое счастье, которое только может настигнуть человека в пробке!

Долгов нажал на газ, джип ринулся вперед, угодил колесом в канаву, будто ногу подвернул, и обиженно зарычал от боли.

– Ничего, – сказал ему Долгов. – Терпи, ты железный!..

Он любил свою машину и разговаривал с ней на равных. Впрочем, не с «ней», а с «ним». У него был автомобиль-мальчик.

В два счета, приседая и подпрыгивая, он долетел до машин, которые трепыхались впереди, и пристроился в хвост последней. Многополосное шоссе впереди взлетало на горку и отсюда хорошо просматривалось, и тут выяснилось, что там, на горке, пусто, машины идут шустро, и пробка начинается и заканчивается где-то совсем рядом. Долгов немного приободрился и прибавил звук в приемнике.

Второй концерт Рахманинова – самый волнующий и самый любимый – грянул в салоне, и Долгов вдруг подумал, что все это ерунда – и пробка, и усталость, и опустошенность после рабочего дня.

Ерунда и рутина.

Они быстро пройдут, зато есть нечто вечное. Второй концерт Рахманинова, к примеру.

Машины сбивались в стаю, и на обочине сделалось совсем тесно, и Долгов стал осторожно пробираться обратно в середину. Ему сигналили и не пускали, но он все равно пробирался.

Теперь ехал только крайний левый ряд, и Долгов пытался всунуть джип в медленную вереницу машин, и все у него никак не получалось. Вокруг сигналили и неслышно бранились из-за закрытых стекол. Впереди опять оказался тот самый «волгарь», и приплюснутый картузик виднелся в мутных стеклах, и Долгов вдруг развеселился. Он метался, перестраивался, по обочине чесал, а «волгарь» так и трюхал себе потихонечку – и вот вам результат! Все как было, так и осталось – картузик впереди, Долгов за ним.

Машины ползли еле-еле, и тут стало ясно, из-за чего весь сыр-бор.

Ну, конечно. И как это он сразу не догадался?..

Фура стояла, перегородив три ряда, и кабина у нее была странно вывернута. Какая-то машина, изуродованная до такой степени, что невозможно было определить марку, валялась на боку. Третья, кажется, «восьмерка» или «девятка», была смята, как сигаретная пачка, на которую наступили, и развернута навстречу движению. Возле нее на асфальте лицом вниз лежал человек в расхристанном пиджаке и задранной вверх грязной рубахе. Еще какой-то человек ходил вокруг, его качало, как пьяного. Водитель грузовика сидел на подножке кабины, и у него был такой вид, будто он никак не мог взять в толк, что происходит. Несколько машин стояли в разных рядах, и возле них растерянные люди звонили по мобильным телефонам.

– А, черт возьми, – пробормотал Долгов, выкручивая руль. Сзади с возмущением засигналили, он принял еще чуть-чуть левее, освобождая единственный еле ползущий ряд, и приткнул джип к бамперу фуры.

– Черт бы вас побрал всех до одного!..

Он выскочил из машины, сорвал с себя пиджак и кинул его в салон.

Тот, что лежал лицом вниз, дернулся и захрипел, когда Долгов присел перед ним на корточки. Подсунув левую руку под шею, Долгов нашарил пульс, правой – ощупал позвоночник лежащего. Его нужно было перевернуть, и, став на колени, Долгов осторожно перевалил его на спину.

Дыхание было угнетено, и Долгов посмотрел зрачки. Гипоксия, тахикардия, все как по учебнику. Он уложил пострадавшего ровнее и проверил грудную клетку и переднюю поверхность шеи. Ребра были явно сломаны, а на шее нет никаких видимых повреждений. Крови много, но не слишком темной. На бедре рана, и на боку с правой стороны повреждены ткани, но не слишком глубоко. Долгов стал осторожно щупать живот, пристально глядя в лицо потерпевшего.

Мужчина опять захрипел, дернулся и открыл мутные, желтые от муки глаза.

– Ничего, – сказал ему Долгов, – ничего, все будет нормально. Как тебя зовут?

– Андрей.

– Сколько тебе лет?

Человек силился что-то сказать и не мог. Тоненькая струйка крови показалась из запекшегося рта. Долгов исследовал его раны и говорил, не останавливаясь.

– Вот так нажимаю – больно?

– Да.

– А так?

– И так.

– Ты куда ехал-то? К теще на блины?

Откуда в голове взялась эта теща?.. Впрочем, совершенно неважно, что говорить, самое главное говорить, и чтобы пострадавший слышал!

– К теще на блины нужно медленно ехать, нехотя, а ты небось спешил, да?

Вокруг стал собираться народ – Долгов не поднимал головы, но видел многочисленные ноги. Рычали и сигналили машины.

Под лопатки лежащего он подсунул руку, так, что голова у того немного запрокинулась назад, как у неживого, но взгляд сфокусировался, и губы сложились, и мужчина просипел с усилием:

– Больно.

– Это даже хорошо, что больно. Это значит, что ты жив!.. Все будет нормально.

Долгов понятия не имел, нормально будет или нет, но точно знал, что прежде всего нужно успокоить пострадавшего, а потом разберемся!..

– Принесите аптечку, – громко приказал он в сторону каких-то лакированных ботинок.

Ботинки переступили, потому что кровь, очень темная на асфальте, подбиралась уже близко.

– Аптечку из машины мне! – повторил Долгов ровным голосом. – И какую-нибудь одежду!

– А… какую одежду-то? – спросили со стороны лакированных ботинок.

– Любую. И «Скорую» вызвать!

– Вызвали уже.

– Он умирает, да?..

– Удар-то какой был! Машину в лепешку смяло!

– Одежду ему надо! Этот вроде одет! Зачем одежда?!

– Вот возьмите подушку! Подходит?

– А «Скорая»-то как проедет?! Вон тачек сколько!

– Подушка не подходит, – громко сказал Долгов. – Пиджак, пальто, что-нибудь! И аптечку!

Он посматривал на пострадавшего, контролируя его дыхание. Нужно остановить кровотечение и уложить мужика так, чтобы ему было легче дышать.

– Голову-то ему зачем повернул?! Положи его ровно, слышь, парень? Я в авиации служил, знаю, что говорю!

И чьи-то уверенные руки вдруг взяли лежащего за плечи.

– Всем отойти на два шага назад! Я врач! – рявкнул Долгов. – Отойти от больного!

Руки исчезли, зато рядом с Долговым очутился пиджак. Он быстро скатал его в твердый валик и подсунул под лопатки пострадавшего. Стерильного бинта в автомобильной пластмассовой аптечке с красным крестом на крышке не оказалось, и Долгов велел принести другую.

Пока он бинтовал бедро, пострадавший тяжело дышал и время от времени постанывал, а потом прохрипел, будто вдруг осознав что-то:

– Я умираю, да?

– Нет, – отрезал Долгов.

Он затянул узел, заглянул в аптечку, порылся в ней, нашел шприц и посмотрел на свет ампулу с обезболивающим. Оно оказалось безнадежно просроченным.

– Есть еще у кого-нибудь аптечка?! Только купленная не десять лет назад!

– Больно, – пожаловался пострадавший.

– Ты кем работаешь?

– Ме… менеджером.

– Никогда не понимал, что это такое, – быстро сказал Долгов, раскрывая следующую аптечку. Вокруг него на асфальте валялось штук пять этих самых аптечек. В последней наконец было все, что нужно, он разорвал упаковку шприца и набрал прозрачную жидкость. – Всегда мечтал быть менеджером, но до сих пор не знаю, кто это такие. Хорошо, что тебя встретил, хоть понял, как они выглядят!

Он быстро ввел препарат. Повязка подмокала, но не слишком, значит, кровотечение ослабевает.

Надо ждать «Скорую», на месте больше ничем не поможешь. Хорошо, что пострадавший сам дышит, но Долгов оценивал состояние как тяжелое. Нужна интенсивная терапия, а какая на дороге может быть интенсивная терапия!

– Сейчас тебе станет легче, – сказал он раненому, доставая мобильный телефон. – Ты в каком институте учился?

– В университе… те… я…

– А я в медицинском. Поступал в физтех, но меня не приняли. Трояк по физике получил. Расстроился ужасно.

Человек на асфальте вновь разлепил мученические глаза и скосил их на Долгова, стоящего перед ним на коленях с телефоном возле уха.

– Мне повезло, – выговорил он с усилием и даже улыбнулся. – Если бы тебя приняли, кто бы меня… спасал?..

Долгов, по своей вечной привычке ни с того ни с сего восхищаться людьми, пришел в восторг. Человек лежит на МКАДе с разорванным бедром, залитый кровью и засыпанный стеклянной крошкой, и больно ему везде, и невыносимо, и страшно, и он еще находит в себе силы… шутить?! Это дорогого стоит!

– Все будет нормально, – пообещал он пострадавшему, – нужно потерпеть немножко, и все.

Телефон возле уха гудел длинными гудками, а зеленая и желтая бледность понемногу стала покрывать лицо лежащего, и оно в одну секунду залилось потом, и Долгов снова нащупал пульс у него на шее.

– Халлоу, – на иностранный манер протянули в трубке.

– Пал Сергеевич, – быстро сказал Долгов, считая пульс, – это Дмитрий Евгеньевич. У вас сегодня по «Скорой» кто дежурит?

– У на-ас? – тянул голос в трубке. – Вроде Ованесов, а что такое?

– Да авария рядом с вами, на МКАДе, как раз напротив вашего поворота! Отправьте прямо сейчас реанимацию! Наверняка вам уже звонили, но на всякий случай отправьте.

– Тяжелые есть?

– Один есть, других я пока не смотрел.

– Сделаю. А вы сами?

– Что?

– Ну… не того? Не пострадали?

– Нет, все в порядке. Если можно, побыстрее, Пал Сергеевич!

– А что? Не дышит?

– Пока все в порядке, но динамика мне не нравится.

В трубке вздохнули.

Вечно вы куда-нибудь влезете, уважаемый Дмитрий Евгеньевич, а нам «давай быстрей!» – вот что означал этот вздох. Вечно вас на подвиги тянет, а нам реанимацию отправляй! Вечно вы спасать кидаетесь, а нам хорошо известно, что всех не спасешь!..

Долгов знал совершенно точно, что, несмотря на вздохи, на иностранное и вальяжное «халлоу!» в трубке, невзирая на все свои ужимки и прыжки, Павел Сергеевич Ландышев реанимацию пришлет и пропасть больному не даст. Он служил главврачом много лет, и его больница была одной из лучших «скоропомощных» в Москве!

Долгов сунул трубку в задний карман, посмотрел на лежащего и поднял глаза на людей, столпившихся вокруг.

– Еще пострадавшие есть?

– Там женщина… у нее лицо разбито, порезы… и… рука, кажется.

– И мужик из фуры ударился сильно. Небось сотрясение мозга у него.

– И еще парень какой-то, весь в крови.

Пульс под пальцами Долгова все учащался, и дыхание стало поверхностным. Где, черт бы ее побрал, реанимация?!

– А парень, который в крови, идти может или нет? И женщина?.. – спокойно спросил Долгов.

– Да, вроде они на ногах.

– Тогда пусть ко мне подойдут, я посмотрю.

Вдали завыла сирена, и Долгов оглянулся, но ничего не увидел. По закону подлости, это наверняка ГАИ, а не «Скорая»! Так всегда бывает, когда очень чего-нибудь ждешь.

Лежащий снова застонал, и Долгов сказал ему, чтобы тот, когда поправится, изложил на бумаге краткий курс менеджмента и прислал ему, Долгову, по электронной почте.

На третьем курсе на лекциях по общей хирургии профессор Потемин любил цитировать Бехтерева, который утверждал, что если больному после разговора с врачом не стало легче, то это не врач.

Долгов помнил об этом всю жизнь.

Завывания сирены приближались, но машины все еще не было видно.

– Вот он, который в крови! Вы его позвать велели!

Долгов быстро посмотрел. Широкоплечий человек в кожаной куртке и кожаных же штанах стоял, держась рукой за лоб. Крови было не слишком много, но все же подкапывало, и он все время морщился и пытался отряхнуть куртку.

– Голова болит?

– Все болит! – плачущим голосом сказал кожаный. – Где эта «Скорая», мать ее! И куртку всю изгадил, а я ее только купил! Во всем этот придурок виноват! Машину раскурочил, а она новая, я ее только купил!..

И кожаный сделал движение, будто собирался пнуть лежащего на асфальте в бок.

– Ногу убери, – сказал Долгов совершенно спокойно, но как-то так, что кожаный моментально съежился и пожух, снова забухтел что-то про свою куртку и про то, что везде болит.

Из крайнего правого ряда, освещая вечереющее шоссе всполохами мигалки, протиснулась желтая реанимационная машина и стала рядом с долговским джипом.

Долгов поднялся с коленей, давая место врачам со «Скорой».

– Что тут у вас?

– Разрыв тканей на бедре и, похоже, перелом. А может, просто ушиб. Двусторонние переломы ребер, может быть, легкое задето, во рту была кровь, хотя пока нарушений дыхания нет.

– Харкал? – живо спросила женщина в желтой куртке, присела и раскрыла чемоданчик.

– Нет. Возможно, внутрибрюшное кровотечение. Притупление везде.

– Вы кто? – спросила женщина.

– Хирург.

– Поня-атно, – протянула она, пристраивая на иглу ампулу. Санитары раздвигали носилки. – Кололи что-нибудь?

Долгов усмехнулся.

– Обезболивающее из автомобильной аптечки.

– Ребята, давайте осторожненько переложим! Терпи, парень, уже немножко осталось! И там еще одна «Скорая» на подходе из сороковой сейчас будет. А вы сами-то живы-здоровы, хирург?

– Да я просто мимо ехал.

– Поня-атно, – снова протянула женщина.

Санитары покатили носилки к распахнутым дверям реанимационной машины, люди расступились и снова вяло сомкнулись.

– В той машине еще кто-нибудь есть?

– Я не смотрел.

На ходу женщина заглянула в перевернутую машину, посмотрела на Долгова и отрицательно покачала головой.

– Ну все! – прокричала она сквозь автомобильный гул.

– С богом! – прокричал в ответ Долгов.

Желтые двери закрылись, «Скорая» тронулась и вдруг изо всех сил завыла сиреной, как будто в грудь воздуху набрала.

До приезда гаишников и еще одной «Скорой» Долгов врачевал мелкие порезы, ушибы и переломы. Собственно, перелом был только один, у маленькой плачущей женщины из машины, которая стояла поперек дороги, а водитель фуры почти не пострадал, только говорил невнятно, и Долгов все не мог понять – то ли от шока, то ли у него такая речь, то ли он просто с бодуна.

Приехавшие гаишники первым делом осведомились, есть ли трупы, и, узнав, что нет, а самого тяжелого увезла «Скорая», совершенно расслабились. А и в самом деле, куда спешить-то?.. Подумаешь, авария! Таких аварий в день десяток бывает! А тут все обошлось – вон как их переколбасило, но трупов нет! Считай, дешево отделались!

Пока замеряли расстояние, перекрыв МКАД совсем, пока ходили вокруг фуры, пока фотографировали повреждения, Долгов все бинтовал какие-то раны и объяснял фельдшеру со «Скорой», что плачущую женщину надо бы на рентген, а тому, что в кожаной куртке, хорошо бы томограф, потому как бровь у него рассечена довольно сильно, так что, скорее всего, головой он приложился изрядно.

Фельдшер слушал совершенно равнодушно.

– Вы кто?

– Хирург, – повторил Долгов, и фельдшер вдруг взглянул с интересом.

– А я вас знаю, – объявил он радостно, совершенно позабыв и про женщину с переломом, и про парня с рассеченной бровью. – Вот, ей-богу, знаю!.. Вы по повышению квалификации лекции читали! Читали, да?

– По… какому повышению?

– Ну как же! В институте усовершенствования врачей. Читали?

Долгов, который только и делал, что где-то читал какие-нибудь лекции, признался, что читал.

– Ну вот, я же говорю! – радостно сказал фельдшер. – А у нас в то время семинарчик был в том же институте, и меня послали! Тоже вроде по повышению! Все хорошо, только заставили экзамен сдавать, а кто не сдал, тому, значит, зарплату не прибавили! Какая-то комиссия это называется! А! Квалификационная, вот какая!

Высоченный Долгов смотрел на него сверху вниз.

– Вот там я вас и засек! К вам еще народ ломился, в коридоре стоял! Да?

Долгов пожал плечами.

– Может, вы поедете уже? – негромко спросил он у разговорчивого фельдшера. – Больные ждут. И перелом сложный.

– Да тут каждый день аварии! Видите, поворот какой! Мы сюда как на работу ездим, хоть время засекай, ё-моё! Или утром, значит, или вечером обязательно здесь кто-нибудь или перевернется, или вообще до смерти убьется! – Он еще посмотрел на Долгова, сияя улыбкой, показывая желтые прокуренные зубы. – Ну как же я вас узнал!.. Вот не ожидал!

– Я тоже не ожидал, – согласился Долгов таким тоном, что фельдшер перестал улыбаться, посмотрел на него испуганно и подался в сторону «Скорой».

Долгов умел совершенно обыкновенные слова говорить как-то так, что даже самые бестолковые собеседники слышали не слова, а тон и именно этому тону беспрекословно подчинялись.

– Не забудьте рентген сделать! Слышите, уважаемый?!

– А?!

Долгов стремительно подошел к машине «Скорой помощи».

– Рентген, говорю, – повторил он, глядя фельдшеру в глаза. – С этой женщиной есть кто-нибудь?

– А?! С какой?!

– С пострадавшей, – выговорил Долгов сквозь зубы. – Одна она была в машине или с ней кто-нибудь был?

– Да откуда ж мне!..

– Я еще была, – прозвучал у него за спиной тоненький голосок. – Меня тоже ударило!

Долгов повернулся.

Девушка, хорошенькая до невозможности, в джинсиках и кургузой курточке, стояла у него за плечом и таращила глаза. На щеке у нее был порез, и джинсы выпачканы чем-то темным. Долгов поначалу решил, что это кровь, а потом понял, что нет, не кровь. Масло, может, или что-то похожее.

Пока он рассматривал ее джинсы, а потом порез на щеке, девушка стояла смирно и только мелко дрожала, а потом, когда он стал щупать ей голову и заглядывать в глаза, неожиданным и странным образом переполошилась.

– Вас как зовут? – спросил Долгов, глядя ей в зрачки.

– А вам зачем?

Долгов развеселился.

– Ну, просто чтобы знать, как вас зовут!

Девушка вдруг попыталась вскинуть голову, которую он крепко держал обеими руками, и сказала абсолютно светским тоном:

– Послушайте! Ну, может быть, не сейчас?!

– Что не сейчас? – не понял Долгов.

– Ну, знакомиться будем не сейчас?!

– Так чего? – выдвинулся фельдшер, который было уселся на переднее сиденье «Скорой». – Мы едем, что ли?.. Там у меня полна коробочка, трое их!..

Теперь, после воспоминаний об институте усовершенствования врачей, он признал полное долговское превосходство над собой и почитал его начальником.

Долгов отпустил девицыну голову, нагнулся и пощупал ее джинсы с той стороны, где было особенно грязно – просто чтобы убедиться, что это не кровь.

– А женщина с травмой головы вам кто?

– Сестра. И перестаньте хватать меня за ноги, это неприлично, в конце концов!

– Поезжайте с ней, – велел Долгов. – У нее может быть серьезная травма, и нужно проследить, чтобы ей сразу же сделали рентген. Сможете?

– А?..

– Сможете поехать и проследить, чтобы ей сразу же сделали рентген?

Девушка посмотрела по сторонам, словно в поисках ответа на этот чрезвычайно сложный вопрос. Долгов понимал, что она в шоке, но ему хотелось, чтобы соображала она чуть побыстрее.

– Как же я поеду? – плачущим голосом спросила девушка. – А машина?

– Какая машина?

– Моя! Это сестра за рулем была! Она! Я рядом сидела, а она была за рулем и разбила мою машину!

Глаза у нее налились слезами, и стало понятно, что сейчас она начнет рыдать. Долгову некогда было с ней возиться.

– Вы должны поехать в больницу с вашей сестрой, – тихо и отчетливо сказал он. – Прямо сейчас. Вы меня поняли?

Не только фельдшер со «Скорой», но и девушка, услыхав его тон, моментально внутренне признала его превосходство над собой, перестала всхлипывать и покорно полезла в машину.

– Хорошо, – сказал Долгов и крикнул фельдшеру: – Поезжайте с богом!

– Доктор, доктор, – забормотали рядом, – у меня кровь не останавливается! Что делать, доктор? Ведь… того… истеку, ей-богу, истеку! От потери крови, говорят, Пушкин умер!

Долгов оглянулся посмотреть, кто это такой образованный и знает, от чего умер Пушкин. В этот момент телефон, который словно знал, что раньше звонить никак нельзя, затрещал у него в кармане. Долгов полез за мобильником, одновременно краем глаза изучая смирного перепуганного дядьку, который держался рукой за грудь. Вся полотняная курточка спереди у него была в крови, и пальцы, которыми он прижимал курточку, тоже были очень красными.

– Дима, – позвала в телефоне Алиса. На заднем плане, за ее голосом, слышался приглушенный мирный, вкусный ресторанный шум. – Ты где? Я тебя жду.

– На МКАДе.

– Ты еще так далеко?! – ужаснулась Алиса. – А я уже в ресторане. Михаил Ефимович только что подъехал. Он еще не зашел, но мне в окно видно его машину!

– Очень хорошо, что видно машину, – проскрежетал Долгов. – Я задержусь, а ты его займи чем-нибудь?

– Чем мне его занять?! Он же хотел с тобой увидеться, а не со мной!

– Он увидится, но попозже.

Тут ее натренированное ухо уловило наконец, что что-то неладно.

– Дим, что происходит? С тобой все в порядке?

– Со мной все в порядке, – уверил ее Долгов. – Я сейчас не могу разговаривать, после перезвоню.

И сунул телефон в карман.

– Давайте посмотрим, что там у вас, – сказал он смирному дядечке и аккуратно, но властно оторвал от груди его руку. Рука была липкой от крови, дяденька следил за ним испуганными глазами.

– Да ничего особенного нету, доктор, но того… кровит сильно.

– Давайте посмотрим, – повторил Долгов. – Чем вас ударило?

– Да я и не видал, чем там меня… Как будто в стенку с разгону… тридцать лет за рулем и никогда…

Долгов развел в стороны полотняные полы его курточки и задрал на тощем животе темную от крови майку.

Ничего особенного под майкой не обнаружилось, только глубокий порез, на самом деле глубокий, с краями.

– Что ж вы раньше не сказали? – тихо спросил Долгов. На первый взгляд ничего страшного, но в ране вполне могли остаться осколки стекла.

– Так… когда же раньше, доктор? Вы же того… заняты были. Пострадавших много, а у меня просто порез.

Долгов быстро взглянул ему в лицо.

– Нужно рентген сделать, а по большому счету хорошо бы ультразвук. И швы наложить!

– А так-то не заживет, доктор? – улыбаясь бравой насильной улыбкой, спросил дядечка. – Чего там, швы, рентген!.. На мне все как на собаке заживает, вот ей-богу! Я в авиации служил.

– Это хорошо, – похвалил его Долгов. – Авиация – это прекрасно. Рентген, а потом швы. Обязательно!

Дядька совсем затосковал и стал отводить глаза.

– Да и «Скорая» уж уехала, – забормотал он. – И машину я здесь не оставлю!.. Как я потом ее отсюда забирать-то буду! Еще на стоянку уволокут, плати за нее, потом и не найдешь! А если она здесь будет стоять, так ее всю раскурочат к Аллаху!.. А перевязочку мне нельзя, доктор? – вдруг спросил он с надеждой. – Перевязать, да и дело с концом! Подумаешь, порезался! Лишь бы кровью не истечь, как этот самый Пушкин!

Долгов еще раз посмотрел на дядечку, а тот на него.

Долгов смотрел сурово, хотя, пожалуй, сочувственно. Дядечка – искательно и виновато.

Долгов понял, что из номера с рентгеном все равно ничего не выйдет – это было совершенно очевидно. Не поедет дядька на рентген. Он в авиации служил, и вообще непонятно, где потом искать машину! Какой уж тут рентген!..

– Повязку я наложу. – Он присел на корточки и стал шарить по аптечкам, которые валялись на асфальте. – Только вам все равно в больницу придется ехать! Такие порезы – не шутка, и рану нужно обрабатывать! А я ее сейчас ничем не обработаю.

– А может, того… зеленочкой?

– Зеленочкой? – под нос себе переспросил Долгов, нашел в аптечке перекись водорода и твердый пакетик стерильного бинта. – Присядьте где-нибудь! Ну, вот хоть сюда присядьте!

Он согнал с подножки грузовика водителя, который все продолжал раскачиваться, взявшись за голову, и усадил дядечку, и еще раз осмотрел рану. Вроде бы осколков в ней не было, но автомобильное стекло – коварная штука! Только на иностранных машинах оно вываливается целиком, так сказать, единым монолитом. Сотворенное же в отечестве, как нарочно, крошится в мелкую пыль, и бог знает, сколько этой стеклянной пыли может попасть в рану!..

Телефон опять зазвонил. Долгов прижал край бинта подбородком и кое-как вытащил трубку.

Звонил тот самый Ландышев, который на иностранный манер произносил «халлоу!».

– Ованесов сейчас отзвонил, – неторопливо произнес Павел Сергеевич, словно продолжая разговор. – Сказал, что вашего тяжелого как раз к нам и привезли.

– Что там у него?

– Да не успели еще посмотреть! – язвительно сообщил Павел Сергеевич. – Я вам только хотел сказать, что он у нас и им сейчас занимаются!

– Я понял, – Долгов прижал трубку плечом и стал бинтовать. Смирный дядечка морщился, но даже не охал. – Спасибо вам, Павел Сергеевич.

– То-то же, – пробормотал Ландышев. – Занимайся тут для тебя благотворительностью, а в ответ ни доброго слова, ничего!..

– Спасибо! – еще раз громко повторил Долгов, продолжая бинтовать. – На вас одна надежда!

– Вот именно, – согласился Ландышев, и в телефоне воцарилась тишина. Долгову некуда было деть мобильник, руки заняты, и он прижимал его к плечу, пока бинтовал, и только затянув узел, перехватил трубку и сунул в карман.

– Спасибо, доктор, – прочувствованно сказал дядечка и стал осторожно, пытаясь не запачкать белоснежный бинт, опускать окровавленную майку. – Выручили. Дай вам бог здоровья.

– Рентген сделайте, – велел Долгов докторским голосом. Дядька ему нравился. – Только именно сегодня. Вы поняли?

– Да понял, понял, доктор!..

– Если не хотите заражения крови, – добавил Долгов, и дядька испуганно закивал.

Гаишники растаскивали машины, и поток теперь двигался в два ряда, и молоденький мальчишка махал полосатой палкой, а гаишник постарше что-то писал в блокноте возле искореженной и перевернутой машины. Люди стояли вокруг него полукругом, и тот, который был в кожаной куртке и все переживал из-за того, что она новая, размахивал руками и бил ребром ладони о другую ладонь, видимо показывая, как все было.

Все наврет, подумал Долгов неожиданно для себя. Есть такие. Они врут всегда, даже когда в этом вранье для них нет никакой личной выгоды. И этот врет.

Он вдруг почувствовал, что устал. Даже не то чтобы устал – он уставал очень редко, а во время работы никогда, – просто хочет спать и домой. Выспаться у него в последнее время никак не получалось. Операций было много, и еще добавилась одна больница, в которую приходилось путешествовать через весь город.

Он зевнул, вяло потряс брючками на коленях, которые оказались сильно вымазанными, и полез в свою машину.

Телефон опять зазвонил, он ответил и какое-то время разговаривал со своим аспирантом, который спрашивал, когда Долгов сможет посмотреть его диссертацию.

Дмитрий Евгеньевич отвечал, что ни сегодня, ни завтра никак не сможет, аспирант настаивал, а Долгов все не соглашался. Аспирант был так себе, даже не средненький, а вовсе никакой, и возиться с ним Долгову не хотелось, но он знал, что придется.

Этот самый, даже не то что средненький, а вовсе никакой ради своей диссертации у профессора всю душу вымотает, когтями вытянет, каленым железом выжжет! Ему нужна не просто диссертация, а хорошая диссертация. Он себе и местечко давно присмотрел в чистенькой, ухоженной клиничке, где на окнах занавески, а в коридорах раскидистые фикусы, где сидят хорошие, чистенькие, ухоженные врачи, берущие за прием по сто долларов, где всегда внимательны к пациентам и где так удобно и приятно работать!.. За этого аспиранта и похлопотать есть кому, и профессору Долгову уже звонили и многозначительным голосом поздравляли с тем, что он вырастил «достойную смену», все в лице этого никакого!..

Долгов ничего не имел против подобного рода лечебных учреждений, почитая их чем-то средним между профилакторием и клубом по интересам – вылечить там, конечно, не вылечат, но, может, вовремя направят туда, где вылечат. И против подобного рода врачей он тоже ничего не имел – по крайней мере, они вполне безвредны, пока не берутся всерьез пользовать пациентов и ставить диагнозы, а в качестве собеседников для заполошных мамаш, озабоченных тем, что у чадушки на заднице выскочил подозрительный прыщик, они вполне пригодны. Но сейчас, после крови, грязи и автомобильной вони, диссертация никак не шла ему в голову.

– Позвоните мне в среду, – не дослушав, велел он в трубку и нажал кнопку.

Телефон немедленно зазвонил снова.

– Да, – сказал Долгов. Он никак не мог попасть ключом в зажигание и наклонился, чтобы посмотреть.

– Димуль, ты занят?

– Я?! – удивился Долгов. – С чего ты взяла? Я всегда свободен!

– Димуль, можешь поговорить?

– Смотря о чем, – ответил хитрый и изворотливый Долгов, попав наконец в зажигание. – О чем ты хочешь со мной поговорить, Белик?

– Да я все про ту женщину, которую сегодня привезли! Мне звонили из больницы и сказали, что она от операции отказывается!

– Как отказывается, когда там без вариантов? – Долгов завел мотор и потер глаза. Спать хотелось невыносимо. И Алиса одна в ресторане в меру своих сил развлекает Михаила Ефимовича!.. – Да она специально из своего Хреново-Тучинска приехала, чтобы операцию сделать! И муж ее ко мне вчера ломился, весь на нервах!

– А сегодня ей какие-то… – тут Бэлла изящно выматерилась, – специалисты в нашей больнице сказали, что оперативное вмешательство ей не показано, а показано консервативное лечение.

– Бэл, там все тянется уже год! Они ко мне осенью приезжали, и я еще тогда сказал, что нужна операция, но дама все тянула и вот наконец собралась! Что за новости?!

– Дима, я не знаю. Ты когда будешь в триста одиннадцатой? Завтра?

В триста одиннадцатой больнице у них была база, где они в основном и оперировали.

– Завтра, но у меня три большие операции, и я освобожусь только часов в пять. Ну, в четыре, если бог даст и все пойдет хорошо. Но не раньше. Я позвоню заведующему отделением, попрошу, чтобы ее не трогали, эту нашу нервную!

Бэлла Львовна помолчала. Она была женщиной решительной во всех отношениях и хирургом отличным, и ей хотелось, чтобы Долгов все вопросы решал немедленно, прямо сейчас, а не когда-то там!

– Бэл, ты меня слышишь? Скинь номер и перестань нервничать. Все будет в порядке. Я все решу.

Бэлла длинно вздохнула в трубке.

– Во сколько мне завтра приехать?

– Решай сама. Можешь приехать к восьми, я ее уже посмотрю и поговорю с ней, а потом мы с тобой все обсудим, но в половине девятого у меня первая операция и я уйду. А можешь приехать часам к пяти, но уже не в триста одиннадцатую, а в медицинский центр, у меня там прием. Мы как раз поговорим.

– У тебя три операции и еще прием?!

Долгов вздохнул.

Ну и что? Да, у него три операции, а потом прием. А эта самая дама, о которой хлопотала Бэлла, не просто больная, а жена какого-то большого чиновника то ли из Ростова, то ли из Таганрога, а всем хорошо известно, что начальник департамента по ремонту железнодорожного полотна из Таганрога или Ростова гораздо круче, чем президент России или, скажем, канцлер Германии, и хлопот с ним и с его супругой будет вдесятеро больше, чем с этими двумя, даже если они в одночасье надумают лечь в триста одиннадцатую клиническую больницу!

Ну и что?.. У него, у Долгова, такая жизнь, и Бэлле об этом известно лучше, чем кому бы то ни было.

Вот выспаться бы, и все будет отлично.

Бэлла Львовна еще помолчала в трубке, потом велела Долгову меньше работать и больше отдыхать, а также не забыть позвонить заведующему отделением, в котором больной заморочили голову.

Долгов сунул телефон в карман и стал прицеливаться, как бы втиснуться в плотный поток, обтекавший фуру, и тут гаишник, который что-то записывал в блокнот, замахал ему рукой, загримасничал и двинулся в его сторону.

– Чего тебе надо? – себе под нос спросил Долгов. – Ну, чего тебе надо?!

Телефон опять зазвонил. Долгов посмотрел в окошко, нажал кнопку и поднес трубку к уху.

– Мария Георгиевна, я вам перезвоню.

– Да у меня пустяковый вопрос, Дмитрий Евгеньевич. Или совсем не можете?

– Секунду, – покорившись, сказал Долгов, опустил стекло и, держа руку с телефоном на отлете, крикнул подходившему гаишнику: – Я уехать хочу! Аварию я не видел!

– Что?!

Долгов выскочил из машины.

– Я говорю, аварию не видел! Я тороплюсь, мне ехать нужно!

– Как не видел?! – тягостно поразился гаишник.

– Да так. Не видел, и все. Я подъехал, когда уже один на асфальте лежал, его реанимация забрала, а остальные были на ногах.

Гаишник почесал за ухом.

– А этот, который на асфальте лежал, он из какой машины?

– Да не видел я! – с тоской повторил Долгов. – И разбираться мне некогда было!

– То есть совсем не видели?!

– То есть решительно не видел.

– А как вы здесь оказались?

– Я ехал, – выговорил Долгов отчетливо, уставясь гаишнику в глаза и взглядом не отпуская его взгляда. Иногда это помогало. – Увидел последствия аварии. Остановился. Вышел. Помог пострадавшему. А сейчас можно мне уехать? Я тороплюсь очень.

Гаишник отвел глаза и спросил:

– А кто вас на место происшествия вызвал?

– Никто.

– А как вы здесь оказались?

– Мария Георгиевна, – простонал Долгов в трубку, – я вам все-таки перезвоню. Это надолго.

– С вами все в порядке, Дмитрий Евгеньевич?

– Со мной все в порядке, – уверил ее Долгов тихим голосом. – Я сейчас быстро решу вопрос с ГАИ, и… мы поговорим. Хорошо?

– Я лучше подожду, – весело сказала анестезиолог. – Заодно послушаю, как вы решаете такие вопросы!

Машины ревели, над дорогой вечерело, небо на западе над многополосным шоссе плавилось и истекало жидким золотом, и Долгов вдруг подумал, как давно не был в отпуске.

И еще он подумал, что жизнь прекрасна. Пострадавшего довезли, и теперь им занимается Павел Сергеевич Ландышев или кто-то из его службы, а это значит, что все, что можно сделать, будет сделано!..

– Ну чего? – повеселев, спросил он гаишника. – Можно ехать-то?!

– То есть вас никто не вызвал, а вы просто так, чисто мимо проезжали?!

– Ну, наконец-то, – похвалил его Долгов, – все в точности так и было. Чисто мимо ехал, чисто с работы.

– А вы кто?!

– Я врач, – в сто первый раз отрекомендовался Долгов и извлек из кармана визитку. – Вот все мои телефоны, если я вам понадоблюсь, можете звонить.

– А «д.м.н.» – это что такое означает? – спросил гаишник, уставившись в визитку.

– Доктор медицинских наук. Я поеду, ладно? Вот прямо сейчас!

– А тут написано, что вы профессор! – вдруг радостно сказал гаишник, словно уличил Долгова в чем-то постыдном, но довольно смешном.

– Я поеду, да? – повторил Долгов с нажимом и открыл дверь джипа.

Гаишник молча наблюдал за ним, а когда Долгов уселся и уже ногу на газ ставил, вдруг снова махнул своей палкой.

Профессор озверел.

– Да что ты будешь делать!.. – И в телефон: – Мария Георгиевна, еще секунду. Ну, чего тебе?!

Гаишник, не торопясь, подошел, взялся обеими руками за дверь, нагнулся и просунул голову внутрь.

– Чего надо-то?!

– А вы профессор… чего?

– Медицины, ты не поверишь!

– Не, я верю! Те, – и он мотнул головой в сторону людей, которые все еще топтались посреди шоссе рядом с гаишной машиной, – вон те сказали, что вы тому, который лежал, жизнь спасли!

– Ничего я не спасал, – перебил Долгов, – его реанимация сейчас спасает!.. Говори быстрей, чего ты хочешь?!

– Мама болеет, – погрустнев, сказал гаишник. – Может, посмотрели бы?

– Хорошо! – Долгов воткнул передачу, ему очень хотелось уехать. – Позвони, и мы обо всем договоримся! Понял?

– Понял, спасибо, – просиял гаишник, еще немного подумал, повисел у Долгова на окне, потом отступил, опять почесал за ухом и спросил: – Может, вас проводить? Вы же вроде торопитесь! Машинка бы проводила, ласточкой долетели бы!

Долгов очень красочно представил себе, как подруливает к ресторану, где Алиса все еще развлекает Михаила Ефимовича, в сопровождении милицейской машины, как сине-красные всполохи мигалки зажигательно и несколько даже по-дискотечному озаряют мирную Маросейку. Еще он представил, как Алиса непременно хлопнется в обморок, а Михаил Ефимович начнет хохотать и интересоваться, за что именно Долгова наконец-то «повязали»!

– Провожать не надо! – сказал профессор громко, стараясь не смеяться. – А маму я посмотрю, конечно! Ты звони!

И тронулся наконец-то с места.

– Але, Мария Георгиевна!

– Я здесь, Дмитрий Евгеньевич.

– Простите, что так долго, я же говорил, что перезвоню!

– А я говорила, что вопрос пустяковый!

– Все равно мне… неудобно, – пробормотал Долгов, встраиваясь в поток. – Вы про завтрашний день?

– Зря вы от сопровождения отказались, – помолчав, все-таки съехидничала анестезиолог, – ох, зря, Дмитрий Евгеньевич, дорогой вы мой! И почетно, и приятно!

Долгов молчал.

Он умел так молчать, что все, даже самые неосведомленные, сразу понимали, что тему лучше не развивать, а переключиться на какую-нибудь другую, и побыстрее!.. Мария Георгиевна как раз была осведомленной.

– Я хотела спросить, во сколько вы завтра планируете начать и кого первого подавать.

– Мне чем раньше, тем лучше, Мария Георгиевна. Давайте в полдевятого начнем, только точно, без опозданий. Чтобы человек уже лежал и… все такое.

– Это значит, мне на работу нужно приехать к семи, что ли, я не поняла?

– Мария Георгиевна, ну вы же знаете!

– Знаю, – сказала она, и в голосе у нее звучали какие-то странные, то ли уважительные, то ли, наоборот, насмешливые нотки. – И вот клянусь вам, если бы не вы, Дмитрий Евгеньевич, а кто другой мне сказал, чтоб я к семи на работу приперлась, я бы!..

И совершенно изменив тон:

– Кого первого берем?

– А вы кого предлагаете?

– Я предлагаю желудок.

Долгов подумал немного.

– Ну хорошо, давайте желудок, потом желчный пузырь, а следом девушку. Да?

– Думаю, да.

– Или нет. Давайте девушку сначала, а потом уже этих. С ними по крайней мере все понятно, а у нее могут быть осложнения.

– А если у нас с ней все затянется? У нее же там проблемы какие-то?

– В клинике у нее не все сходится с данными обследования, – сказал Долгов и еще немного подумал. Трубка ждала. – Ну, хорошо, Мария Георгиевна, тогда давайте, как вы предлагаете, сначала желудок, потом пузырь, а потом уже ее!

– А все-таки зря вы, Дмитрий Евгеньевич, от милицейского сопровождения отказались!

И они попрощались до завтра, вполне довольные друг другом.

Мария Георгиевна заведовала отделением реанимации в триста одиннадцатой клинической больнице, и лучшего анестезиолога еще свет не рождал. Долгов старался оперировать только с ней, даже когда это было не слишком удобно, даже когда остальные обижались, даже когда приходилось оперировать в других больницах, где, разумеется, никаких пришлых анестезиологов не жаловали.

Телефон опять зазвонил, когда он съезжал со МКАДа в город.

– Дима, – сказала Алиса приглушенно, явно закрыв трубку рукой, – я ему уже рассказала все, что знала!

– Переходи к тому, чего не знаешь.

– Дим, ты где?!

– Уже недалеко, – лихо соврал Долгов. – Тебе осталось продержаться совсем недолго.

– Да я уже не знаю, о чем с ним говорить!

– Расскажи ему биографию Христиана Теодора Альберта Бильрота. [1]

– Зачем?!

– Ну, чтоб вам было о чем поговорить. Вдруг она его увлечет? В смысле, биография Бильрота увлечет Михаила Ефимовича.

– Дим, у тебя точно ничего не случилось?

По голосу и по вопросу было абсолютно понятно, что отвечать нужно правду, только правду и ничего, кроме правды.

– Алисочка, – сказал он специальным подхалимским тоном, – я ехал по МКАДу, и там, где поворот, знаешь, от сороковой больницы…

– Знаю, там всегда аварии!

– Вот именно.

– Дима, ты попал в аварию?!

– Нет, я не попал в аварию. В аварию попали другие люди, и я довольно долго с ними возился.

– И… что? – спросила она тихо. – Всех спас?

– Ты как гаишник! – рассердился Долгов. – Он тоже спрашивал какие-то глупости в этом духе!

– Понятно.

– Да все нормально, правда! Я тебе потом расскажу. – И тут он подумал, что нужно обязательно позвонить в сороковую или даже съездить, узнать, как там тот самый, с кровотечением и «острым животом», Андрей или Сергей, он уже и не помнил точно!..

Профессор Потемин часто повторял, что хороший врач обязан заниматься пациентом – от начала и до конца лечения. Плох тот хирург, который умеет лечить только «ножиком». «Ножик» – великая штука, но больного нужно еще уметь выхаживать и, как это ни банально, заботиться о нем.

Долгову нравилось слово «выхаживать» – что-то старомодное было в нем, старомодное и очень надежное!..

– Я скоро буду, – сказал он в мобильник, где уже пиликал параллельный вызов. Профессор быстро оторвал трубку от уха, чтобы посмотреть, чей именно вызов, и не узнал номер. Значит, какой-нибудь новый или только что поступивший больной. – Жди меня и налегай на биографию Дюбуа-Реймона.

– Ты же сказал: Бильрота!

– Реймон тоже великий врач, ничуть не хуже твоего Бильрота, – быстро выговорил он. – Ну все. Пока.

– Я тебя жду, – сказала Алиса очень тихо.

Она могла бы сказать – я тебя люблю, я все время по тебе скучаю, несмотря на то, что мы много лет вместе и уж должны бы привыкнуть друг к другу! Еще она могла бы сказать – приезжай скорей, я замучилась без тебя, ты очень долго не едешь, а завтра у тебя тяжелый день, и мы опять ни о чем не поговорим, и когда наконец доберемся до дома, ни у тебя, ни у меня уже не будет сил на беседы.

Я волнуюсь за тебя, могла бы сказать она. Беспокоюсь. Я схожу с ума, когда ты будничным тоном говоришь про аварию на МКАДе. Я знаю, как ты устал, и знаю про три твои завтрашние операции, одна другой тяжелее, и про больную, которая теперь будет морочить тебе голову, и про ее нервного мужа, и про заведующего отделением, который хочет доказать главврачу, что Дмитрий Евгеньевич – не бог отец и бог сын в одном лице, мол, мы тоже не лыком шиты, кое-что понимаем и в институтах обучались! Он-то хочет доказать и докажет, а тебе придется все это выслушивать, принимать умный вид – ах, как я хорошо знаю это твое выражение, когда внешне ты спокоен и внимателен, а внутренне напряженно считаешь минуты, когда уже можно будет уйти от нелепых, дурацких, забирающих драгоценное время разговоров к своим операциям, к своим больным!

Я понимаю, что ты занят – именно потому ты не спросил меня ни о чем, хотя знаешь, что утром я была у врача. Я пользуюсь «Миреной» – вот уже пять лет, с тех пор, как она появилась на рынке, – и именно поэтому у нас с тобой нет никаких проблем с незапланированной беременностью, я не покупаю ежесекундно тесты и не мучаюсь подозрениями, что все сроки прошли, а ничего не происходит! Ты не спросил не потому, что тебе наплевать на меня и на мои проблемы, а потому что у тебя полно своих!..

Я так тебе сочувствую, могла бы сказать она, и изо всех сил стараюсь помогать – вот Михаила Ефимовича развлекаю, например! – но что моя помощь в сравнении с трудностями твоей жизни!

Так мало я могу. Почти ничего.

Наверное, если бы у Долгова было пять минут, или даже две, он тоже подумал бы о чем-нибудь романтическом и любовном, но у него не было ни двух, ни пяти. Вызов все пиликал, он еще раз взглянул на номер и ответил.

– Хочешь, анекдот расскажу? – весело спросили из трубки. – Или ты на заседании Британского хирургического общества в Британской королевской медицинской академии?

Долгов, который начал улыбаться, едва заслышав этот голос, сообщил, что он в машине, а не на заседании.

– Домой, что ль, едешь?! – удивились в трубке. – Да быть такого не может! У тебя, по моим подсчетам, сейчас самый разгар рабочего дня!

– Я на встречу еду, Эдик.

– С девушкой встречаешься, конечно?

– С девушкой и с юношей, – сообщил Долгов.

– Как?! – поразилась трубка. – Сразу с обоими?! Это что-то новое в твоей жизни, Дмитрий Евгеньевич! На эксперименты потянуло? А девушка хорошенькая?

– Очень, – сказал Долгов с удовольствием. – Зовут Алиса. Имя тоже красивое, правда?

– Так у тебя с Алисой свидание или с девушкой?!

– С девушкой Алисой. И с Михал Ефимовичем из Минздрава. И давай анекдот, ты же хотел анекдот рассказать!

– Это даже не анекдот. Это народная примета такая. Если чайка летит жопой вперед, значит, сильный ветер! Понял?

Долгов засмеялся и сказал, что понял.

– Слушай, Дим, мне бы к тебе человечка пристроить в триста одиннадцатую. Возьмешь?

– А что у него?

– А хрен его знает. Но он какой-то большой начальник, бывший депутат, и всякое такое. Мне его тоже через третьи руки пристроили, но он уж совсем не по моей части! У него желудок, а я, ты ж понимаешь, все больше носы и задницы делаю!

Эдуард Абельман был знаменитым на всю Москву пластическим хирургом.

– Я бы ему, конечно, пришил желудок к заднице, – продолжал развлекаться Эдик, – но нехорошо так с большими начальниками поступать, как ты думаешь? Зато ко мне знаешь кто на прием сегодня приходил?

– Не знаю, – признался Долгов.

– Таня Краснова.

Долгов понятия не имел, кто такая Таня Краснова.

– Ты чего?! – поразился Абельман. – Сдурел совсем?! Татьяна Краснова, ведущая с Первого канала! Ну, самая красивая баба в телике! Самая грудастая! «Поговорим!» называется!

– Что значит – поговорим?.. – не понял Долгов. – Мы и так говорим!

– Ток-шоу так называется, – как слабоумному, почти по слогам объяснил Абельман. – «Поговорим!» Она его ведущая. Сегодня приходила ко мне.

– Очень хорошо, – Долгова решительно не интересовала грудастая ведущая с Первого канала. – А этот дядька все-таки откуда?

– От верблюда, – сказал Абельман необидно. – Он позвонит, скажет, что от меня, и ты его примешь! Договорились, гений отечественной медицины?

– Ну, конечно, – Долгов мельком глянул на часы. Опоздание из просто неприличного становилось уже свинским. – Дай ему мой мобильный, и пусть он звонит.

– Возьми с него денег побольше, – жалобно попросил Абельман. – Он заплатит, сколько скажешь. Раз уж мне ничего не перепало, хоть ты возьми, да побольше!.. Но ты же у нас убогий, что ты там с него возьмешь!.. По тарифу!

– Да я вообще всех обираю, – не согласился выжига и плут Долгов, – до нитки практически.

– Пока, – попрощался Абельман. – Так он тебе завтра или послезавтра позвонит.

– Пока, – и Долгов переключил линии. В трубке давно пиликал параллельный вызов.

Глебов собрал со стола бумаги и посмотрел на своего потенциального подзащитного.

Подзащитный ему решительно не нравился, и Глебов досадовал на себя за это. Всем известно – в теории, конечно! – что врачи и адвокаты должны быть беспристрастны и одинаковы со всеми, кого берутся лечить или защищать. Американская формула «ничего личного» в данном случае была абсолютно уместна, но Глебов ничего не мог с собой поделать.

Отвернувшись от стола и запихивая в портфель бумаги, Глебов даже сквозь зубы пробормотал магическую формулу вслух:

– Ничего личного!

Заклинание ничуть не помогло, зато подзащитный встрепенулся и уставился на адвоката.

– Это вы мне?

– Что?

– Ну, вы сейчас что-то сказали!

– Это вам послышалось, – стараясь быть любезным, выговорил Глебов. Как всегда, когда очень стараешься получить одно, выходит совсем другое – вот и у Глебова получилось грубо, и подзащитный в ответ на его грубость улыбнулся тонкой и грустной улыбкой.

– А ведь я вам не нравлюсь, Михаил Алексеевич, – сказал он печально.

Глебов мрачно подумал, что почему-то людей подобного рода все время тянет демонстрировать эдакую прозорливость, эдакое знание жизни, в глубину их все тянет-потягивает, на достоевщину!..

Я, мол, насквозь тебя вижу, и все твои бесы для меня открыты, и ты должен знать, что они для меня как на ладони, – вот такой я тонкий человек, и смотрю я тебе прямо в печенку и селезенку, и ничего ты от меня не скроешь!..

Впрочем, адвокаты и врачи должны быть беспристрастны! Ничего личного, ничего личного, чтоб ты провалился совсем!..

– Евгений Иванович, – начал Глебов обычным голосом, не сдобренным кленовым сиропом, – я ваш адвокат и сделаю все для того, чтобы у вас и издательства не возникло… ненужных проблем.

– Да уж, от проблем вы меня увольте, господин адвокат!

– Я постараюсь, – повторил Глебов с нажимом и улыбнулся. Расстегнутый портфель он держал за ручку, бумаги выехали из него, угрожая вот-вот вывалиться на ковер. Глебов не обращал на это никакого внимания. – Но это не так просто, как, может быть, вам кажется. На нас подали в суд сразу несколько…

– На нас – это на кого? – спросил прозорливец с прежней тонкой улыбкой.

– Лично на вас, как я уже сегодня вам сообщал. И ваше издательство обеспокоено…

– Ну, проблемы издательства меня не касаются! – вспылил прозорливец. – И если бы вы только знали, молодой человек, куда бы я засунул и издательство, и вас, и этих, что в суд подали, мало бы никому не показалось! Была б на то моя власть и воля!..

Это означает, быстро подумал Глебов, что сейчас у тебя нет ни воли, ни власти, ведь так? И если ты весь из себя такой умный, сильный и тертый калач, как же у тебя выходит – что на уме, то и на языке?!

Подумав так, он развеселился.

Ничего личного, как же!..

– Да мне только рукой махнуть, и я буду на Багамах, и в гробу я видал суды всякие! – гневался клиент.

– Ну, пока вы не можете улететь даже в Тамбов, Евгений Иванович.

– Это вы на подписку о невыезде, что ли, намекаете, господин адвокат?! Да я чихать хотел на эту подписку! Десять и еще один раз! Что мне эта филькина грамота?! Да вы хоть знаете, какие у меня связи?!

О связях Глебов был отлично осведомлен.

– А если знаете, так чего вы мне про подписку толкуете?! Я остаюсь, только чтобы весь цирк до конца доглядеть, вдруг еще что-нибудь интересное покажут!

Глебов поглубже затолкал в портфель бумаги и наконец застегнул его.

Ты здесь остаешься, потому что деваться тебе некуда, опять подумал он со ржавым мысленным скрежетом. Никто из «старых друзей» не ринулся тебя спасать, никому ты не нужен, и прекрасно знаешь об этом!

Потенциальный подзащитный пристально посмотрел Глебову в лицо и вдруг сказал плачущим голосом:

– А если вы не хотите меня защищать, то я скажу, чтоб адвоката мне поменяли! Что это такое?! Я еще должен перед мальчишкой оправдываться!

Сорокалетний Глебов, выигравший десяток очень громких процессов и не один десяток менее громких, длинно вздохнул.

Можно, конечно, сказать Ярославу, чтобы нашел для своего автора какого-нибудь другого адвоката, но… отступать не хотелось, да и дело казалось не слишком сложным. Подзащитный, конечно, не очень приятный человек, но не бросать же из-за этого дело, которое еще даже не началось!

– Евгений Иванович, – Глебов присел на стул возле громадного стола на четырех стеклянных квадратных ногах, подсвеченных изнутри. И кто это придумал поставить в рабочем кабинете такой стол?! Наверняка дизайнерша, изучавшая ремесло в столице мира городе Париже, и наверняка зовут ее Изольда! – Вы напрасно рассердились на меня. У нас с вами пока нет никакого контакта, а мне необходимо, чтобы он был. Ну по крайней мере желательно! Я не смогу вас защищать, если так и не пойму, зачем вы написали эту книгу, да еще вписали туда людей под настоящими фамилиями! И не последних людей!

Глаза у Евгения Ивановича сделались непроницаемыми. Эту науку, как изменять взгляд, он тоже усвоил отлично. Глаза у него то искрились весельем, то горели озорным огоньком, то вспыхивали гневом, то становились непроницаемыми. Глебов так и видел, как Евгений Иванович репетирует перед зеркалом, заложив руку за лацкан пиджака.

А теперь давай гнев, говорит он себе, и послушно гневается по собственному заказу!

– Эта книга – пророчество, – сообщил Евгений Иванович значительно и из взора непроницаемого быстренько сотворил взор проникновенный. Руками он все время шарил по столу, и это отвлекало Глебова, мешало сосредоточиться.

– В каком смысле? – уточнил адвокат, стараясь не раздражаться. – То есть в этой книге вы говорите о будущем? О реальном будущем?

– Пророчество, – повторил Евгений Иванович еще более значительно.

– Так. – Глебов снова открыл портфель и извлек на свет божий тяжелую холодную книгу в солидном неброском классическом переплете, пестрящую закладками. Портфель он бросил на пол. Застежка открылась, и теперь портфель напоминал замученную собаку с высунутым языком. – Вот здесь, страница тридцать четыре, написано, что президент «Омега-банка» Сикорский в девяносто восьмом году лично организовал дефолт путем подкупа должностных лиц и устранения тогдашнего генерального прокурора Синяева, который, как всем известно, был найден возле своего подъезда с несколькими огнестрельными ранениями. Синяев чудом выжил, а его водитель погиб. Дело так и не было раскрыто.

Евгений Иванович монотонно и недовольно кивал.

Должно быть, в данный момент он изображал Льва Николаевича Толстого в момент зачитывания Софьей Андреевной вслух счетов за сено и шинельки для старших сыновей.

– На странице сто семнадцатой речь идет о первой чеченской кампании и о том, что генерал Ворон вместе с олигархом Сосницким, который тогда еще проживал не в Лондоне, а в Москве, ездили в Грозный к Дудаеву и привезли ему наличными три миллиона долларов для вооружения чеченских ополченцев и оплаты арабских наемников. – Глебов мельком взглянул на недовольного пророка. – Сто сорок седьмая страница. Здесь действующий президент дает указание расстрелять другого олигарха, Дмитрия Белоключевского, и его расстреливают на даче вместе с женой, причем в расстреле принимает участие министр обороны Сергей Петрович Петров.

– Ну да, да, я же сам это писал! Я все отлично помню, зачем вы мне это цитируете?!

– Генерал Ворон на нас подать в суд не может, потому что разбился на вертолете. Дудаев тоже не может, его убили. – Глебов аккуратно закрыл злополучную книгу. – Сосницкий жив и здоров, хоть и в Лондоне. Белоключевский тоже жив и в Москве по-прежнему. И президент вроде бы в добром здравии и на своем посту. Синяев – министр юстиции, а Петров – министр обороны. Ну, президента можно исключить, ему до нас с вами, Евгений Иванович, никакого дела нет. На нашу долю Белоключевского, Синяева и Петрова хватит за глаза. Если все, что написано в вашей книге, имеет под собой реальную почву, значит, мы с вами будем добывать документы, свидетельские показания и упирать на то, что вы разоблачили заговор, да еще какой!.. В этот заговор были вовлечены не только армейские генералы, но и самые богатые люди страны, чиновники и даже президент! – Глебов приостановился и посмотрел в окно. – Такого заговора со времен убийства Цезаря мир еще не видал, да и про тот заговор мало что известно!

При упоминании Цезаря Евгений Иванович чрезвычайно оживился.

– Вы думаете, есть аналогия с убийством Цезаря?!

– У вас в книге я насчитал тридцать шесть убийств, – сообщил Глебов. – В каком именно вы хотите проследить аналогию?

Евгений Иванович открыл рот, чтобы сказать что-то, но тут же захлопнул. Было слышно, как лязгнули зубы.

Глебов, стараясь быть очень убедительным, перегнулся к нему через стол:

– Евгений Иванович! Может, бог с ним, с Цезарем, заговором и пророчествами? Если все написанное – ваша авторская фантазия, вы должны сообщить мне об этом, чтобы я мог выстроить какую-то более или менее адекватную линию защиты. А мы с вами все никак не можем договориться!

– Защищать – ваше дело. Мое дело писать.

– Вы ведь и так пишете. Это не первая ваша книга! Вы всю жизнь проработали во власти, у вас бизнес, вы богатый человек! Вы же не можете не понимать последствий! Если вы будете настаивать на том, что события, описанные в книге, подлинные, но ничем этого не подтвердите, вы угодите в тюрьму за клевету и оскорбление чести и достоинства вполне уважаемых людей!

– Какие это люди уважаемые?! Сосницкий с Белоключевским?! Сопляки, мальчишки! – Евгений Иванович вдруг сделал страшное лицо, вскочил на ноги, стиснул кулаки и приготовился со всего размаху стукнуть по столу. Однако в последний момент вспомнил, что стол стеклянный, и стукнул потихонечку, вполсилы. – Или этот ваш Синяев уважаемый?! Или Петров?! Да кто они такие?! И покажите мне хоть одного человека, который их уважает! Если и найдется в стране такой, то только сумасшедший! – Желваки заходили у него на скулах, физиономия покраснела, и даже шея налилась краснотой – вот какого страху нагнал на себя Евгений Иванович! – Чего вы меня уговариваете?! Вы хотите, чтоб я отступился?! Так я не отступлюсь, ни за что не отступлюсь!

– От чего не отступитесь, Евгений Иванович?

– От своей позиции!

– А какая у вас позиция?

– А такая, что страна наша – дерьмо, и люди в ней – дерьмо, и руководители – дерьмо, только замаскировались! И если все боятся, как этот ваш иудейский издатель, значит, я один останусь и все равно вперед пойду! Один, знаете ли, господин адвокат, тоже в поле воин! – Евгений Иванович в отдалении, позади огромного стола, потряс в направлении Глебова пальцем. – И вы меня не запугаете!

– Да я вас не запугиваю, – сказал Глебов задумчиво.

В данный момент «молодой писатель» и не слишком молодой человек Грицук Евгений Иванович сильно переигрывал, и его адвокату хотелось бы знать почему. Вроде бы Евгений Иванович вовсе не был дураком, несмотря на то, что тиснул разоблачительную книжицу странного, невероятно фантастического содержания, но людей обозначил подлинных, поименовал их, как в жизни, и скроил каждому из них по кошмарному и ужасному преступлению!

Ярослав Чермак, издатель, которого Евгений Иванович в запальчивости обозвал иудеем, печатать сомнительный роман отказался, и Грицук триумфально издал его где-то в глубоком тылу, то ли в Гречишкинске, то ли в Епифани. Роман на столичные полки пробрался не сразу, ибо до своего крестового похода Евгений Иванович в разоблачителях не числился, а мирно пописывал повести в стиле фэнтези под псевдонимом Фридрих Б. Ар-Баросса. Глебов по долгу службы одну такую повесть даже прочитал и нашел ее занимательной – в той части, где автор Грицук – Б. Ар-Баросса не описывал любовную страсть героев. Там, где описывал, Глебов пропускал, ибо сводилось все к одному и тому же – бабы сволочи, а что делать?..

И что интересно – для людей, подобных Евгению Ивановичу, нет худшего ругательства, чем «иудей», вот и Ярослав Чермак удостоился со всего размаху этого звания, хотя никакого отношения к народу Израилеву никогда не имел. В чем тут дело?! И как это объяснить?! Вот почему, если человек плохой и за народ не бьется, – значит, он еврей?! Хотя Чермак-то как раз за народ, то есть за Евгения Ивановича, бился, да еще как! Адвоката ему дал, хотя за книжку не отвечал, и, по большому счету, иск издательству никто предъявить не мог, это уж Глебов интересы издательства просто так поминал, для важности, да еще чтобы проверить, сожрет это Евгений Иванович или не сожрет. То есть вслушивается он в то, что говорит ему адвокат, или не вслушивается.

Выходило, что Евгений Иванович не вслушивался, и вообще данное дело, грозившее ему огромными штрафами, а то и вовсе запрещением заниматься писательской деятельностью, его мало интересует.

Только что он вдруг выдумал какую-то теорию заговоров, о которой до сего момента адвокат не слыхивал, – просто так выдумал, для интересу, или для какой-то непонятной Глебову игры!

– Я пойду до конца, – словно обессилев, тихим голосом произнес Евгений Иванович, опустился в кресло и прикрыл глаза пухлой рукой. – И никто меня не остановит. Я знаю, что за такие вещи, – и он кивнул на книгу, – у нас в стране принято убивать. Но если не я, то кто же?! Кто тогда?!

– Если не вы… что? – уточнил Глебов.

…Или поговорить, что ли, с Ярославом? Пусть Грицук Евгений Иванович ищет себе другого адвоката и рассказывает ему о том, как министр обороны расстрелял одного богатого человека, а президент с небольшим контейнером полония-19, припрятанным на груди, подползал под столом в ресторане к другому человеку, чтобы этот самый полоний опрокинуть ему в суп!

– Если я не смогу, то никто не сможет! Только мне это под силу!

– Не сможет… что? – не отставал противный Глебов.

– Разоблачить!

– Разоблачить – это значит предать гласности некие компрометирующие факты, которые были скрыты от общественности. У нас есть эти факты?

– Вот они! – И Евгений Иванович указал дланью на книгу. – Все здесь.

– Это не факты. Пока что это поклеп и клевета на честных людей.

– Да как вы смеете, господин адвокат!..

Глебов, которому надоело все это, даже головой замотал.

– Все, Евгений Иванович, все! Вы прекрасно понимаете, о чем идет речь, и я понимаю, что вы понимаете! Или вы мне рассказываете, в чем тут дело, или я отказываюсь вас защищать. Больше того, я и Чермаку посоветую не вмешиваться. Книга издана в другом издательстве, к Чермаку никаких претензий быть не может, поэтому помогает он вам просто так, потому что человек хороший.

– Он видит выгоду, господин адвокатик! Свою прямую выгоду, и больше ничего! Он же ростовщик! И вы видите только выгоду! Но ничего! Ничего!.. Когда мой труд будет переправлен на Запад, о нем узнают и заговорят…

– Вы перепутали времена, – перебил его Глебов и поднялся. – То время, когда книги нужно было переправлять на Запад, минуло лет… тридцать назад. Вы прекрасно об этом знаете и все равно ваньку валяете. Зачем?..

Евгений Иванович смотрел на адвоката задумчиво, кажется, прикидывал что-то, подсчитывал, анализировал.

– Пока я не пойму, зачем вы это написали, я не смогу вам помочь. Об этом я уведомлю господина Чермака.

– То есть вы отказываетесь меня защищать?

– В данный момент я не понимаю, как мы с вами можем сотрудничать.

Евгений Иванович проворно поднялся, обежал стол, взял Глебова за плечо – тот даже немного назад подался, – надавил и заставил адвоката сесть. Глебов покорился и сел.

– Это шифр, – шепнул ему на ухо Евгений Иванович и тревожно оглянулся по сторонам.

– Какой шифр?

– Книга – шифр, – сунув губы почти ему в ухо, просвистел писатель. – Но если кто-нибудь об этом узнает, мне хана! Крышка! Я пропал!

Может, он с приветом, вяло подумал Глебов. Ну, бывают же ненормальные люди! И псевдоним у него Б. Ар-Баросса, вполне подходящий для палаты номер шесть.

Широкая ореховая дверь вдруг распахнулась, и в нее, не переступая порога, заглянул Ярослав Чермак, издатель. Заглянул, увидел сидящего адвоката и Евгения Ивановича, вставившего губы ему в ухо, и костяшками пальцев легко постучал в дерево.

– Можно? Или вы еще не закончили?

– Можно!

– Нельзя, мы заняты!

Эти совершенно противоречащие друг другу ответы Глебов и его клиент произнесли хором и уставились на Чермака. Тот подумал немного и зашел в кабинет.

– Просто вы уже давно совещаетесь, – сказал он весело, повернулся и крикнул в сторону приемной: – Свет, принесите нам всем по рюмке кофе и по шоколадной конфете! А мне еще можно сигарет! Евгений Иванович, дорогой вы мой, простите бога ради, но мне работать надо! Я и так вон директора Рыбинского полиграфкомбината в зимнем саду принимал!

Чермак говорил, переводя взгляд с одного на другого, и продвигался к своему креслу, на ходу подбирая с полок какие-то бумаги. Обошел стол, уселся и сложил на стеклянной поверхности загорелые ухоженные руки.

– А Рыбинск, между прочим, нам весь план выпуска продукции завалил, – сказал он, очевидно, первое, что пришло в голову, – и директор в зимнем саду как начал на кактусы с горя кидаться! Еле оттащили! Можно мне немножечко в своем кабинете поработать? Тут и кактусов нету, и спокойней как-то!

Вошла красавица секретарша, внесла поднос, уставленный крохотными чашками, серебряными сахарницами со щипчиками и вкусно запотевшими бутылочками с минеральной водой.

Глебову она нравилась – давно! – и поэтому он старался на нее не смотреть.

Чермак знал, что Глебову она нравится, поэтому пытался занять ее чем-нибудь в непосредственной близости от Глебова.

– Вам с сахаром, Михаил Алексеевич?

– Спасибо, я сам положу.

– Свет, налей ему воды.

– Спасибо, я сам налью.

– Свет, тогда разверни ему конфету и засунь в рот.

– Спасибо, я сам… засуну.

Тут Глебов вдруг понял, что именно сказал, и покраснел до ушей. Света засуетилась, уронила серебряную ложечку, они вместе нагнулись, чтобы поднять, и получилась мизансцена – как в кино.

Чермак качался в кресле и наблюдал, совершенно позабыв про писателя Грицука.

Эта игра и издателя, и адвоката, и даже секретаршу увлекала гораздо больше, чем книга-бомба-шифр, и это было всем понятно.

– Ну, я пошел, – сообщил Евгений Иванович мрачно.

– До свидания.

– Я вам позвоню.

– Всего хорошего, Евгений Иванович.

Вот молодежь, подумал писатель мрачно. Ничего святого!.. Даже на рабочем месте, и то!..

– Мне на какое-то время нужно спрятаться. – Он выпустил последнюю стрелу. – Я опасаюсь мести.

– Конечно.

– Да-да, Евгений Иванович.

– До свидания, Евгений Иванович.

Писатель помолчал.

– Я решил лечь в больницу. Что-то желудок пошаливает и… О месте своего пребывания я вам сообщу.

Он пошел к двери, взяв под мышку свой экземпляр «бомбы», но остановился и спросил у Глебова:

– А почему, по-вашему, я не могу улететь в Тамбов?

Глебов обернулся, глаза у него блестели.

– А? А, в Тамбов!.. Да туда никто улететь не может, Евгений Иванович. Там просто нет аэропорта!

Таня проснулась поздно и некоторое время пыталась сообразить, отчего настроение такое гадкое. Обычно она всегда просыпалась в хорошем настроении, и предстоящий день ее радовал, и на работу хотелось, и казалось, что сегодня-то уж точно все получится.

Как правило, ничего особенного не получалось, но, ложась спать, она всегда говорила себе, что завтра-то уж точно все будет замечательно – и просыпалась в хорошем настроении.

Она повозилась под одеялом, так и сяк потянула шелковую пижаму, которая за ночь закрутилась вокруг нее, как кокон, руку не вытянуть! Кокон не распутывался, хоть тресни! Было время, когда она спала без всякой пижамы, и вообще без всего, страшно вспомнить – голая она спала, вот какое было время! И относительно недавно!.. Как это получилось, что она теперь спит в пижаме?

Зацепившись за эту мысль, она стала думать про пижаму, чтобы не анализировать свое плохое настроение, и вспомнила – два года назад в ее жизни появился герой-мужчина, любовь до гроба, наконец-то, наконец-то!.. И она стала спать в пижаме.

Мужчина ее жизни не любил, когда она таскалась с утра по спальне голая. Ему это казалось не то что непристойным, а просто… ну, неуместным, что ли!

Всему свое время, так он считал. Утром время собираться на работу, а не отвлекаться на всякие глупости. А может, вид голой Тани просто его расстраивал – с эстетической точки зрения. Совершенством она никогда не была.

Ну, точно. Вот в чем дело! Конечно, именно в этом!..

Таня замычала хриплым утренним мычанием – хрип происходил от неумеренного количества сигарет, выкуренных на ночь, – и по-турецки села на кровати.

Ни один лучик света не пробивался сквозь плотно задернутые шторы – а ведь было время, когда она вообще не задергивала штор! Страшно подумать, так и спала у всех на виду, а по утрам еще и голая ходила!

– Утро же сейчас, – сказала она громким хриплым жалобным басом. – Утром должно быть солнышко!

Все дело в том, что у нее сегодня день рождения. Совершенно неприличная дата, во всех отношениях неприличная!.. Сорок лет ей сегодня – какой ужас!

Вроде же только что было двадцать пять, и это праздновали на родительской даче, и напились вдребезги, потому что Паше Прохорову, собкору в Иерусалиме, и Андрюше Галкину, корреспонденту РИА, пришла в голову фантазия варить водку с кофе! Они утверждали, что так пьют в Европе. Им все поверили, потому что в Европе, кроме них, никто отродясь не бывал, вот и вышло, что напились!.. И мама еще страшно огорчалась, что приличные мальчики и девочки так неприлично себя ведут, и несколько лет поминала Тане этот самый день рождения!..

– Колечка! – позвала Таня и прислушалась. – Колечка, ты дома?

Никто не отозвался. Одно из двух – или Колечки дома нету, или он смотрит телевизор. Когда он сидит у телевизора, хоть тайфун, хоть цунами, хоть землетрясение – ничего не заметит!..

Боже мой, сорок лет! Быть такого не может!

Таня неловко слезла с кровати. Дурацкая пижама так запуталась, что поначалу невозможно было пошевелить ни ногой, ни рукой, и пришлось трясти всеми конечностями по очереди, чтобы ее расправить. Расправив, Таня с тоской посмотрела на себя в зеркало. И красоты никакой нет в этой пижаме! За ночь шелк мялся так сильно, что казалось, его жевала корова – или несколько коров сразу!

– Колечка-а! Ты уехал?

Волосы торчали в разные стороны, причем с одного боку гораздо сильнее, чем с другого, как-то на редкость несимметрично они торчали, и Таня несколько раз с силой попыталась их пригладить. Ничего не помогло. На ладонь, что ли, поплевать?..

Из-за этих самых сорока лет они вчера и поругались. Да еще как поругались!..

Коля считал – должно быть, совершенно справедливо, – что такую красивую дату они должны отмечать вдвоем.

Господи, что за словосочетание – красивая дата?! Что за ужас такой?!

Свечи, легкий изысканный ужин с белой рыбой, легкий аромат белых роз, легкое белое вино, легкие поцелуи – хорошо хоть не белые! – легкое головокружение от любви и от выпитого, а потом легкая романтическая ночь и утро в пижаме! Ну, что поделать, положено встречать сорокалетие в обществе любимого мужчины!

Таня знала совершенно точно, что она будет встречать это самое сорокалетие только и исключительно на работе – у нее сегодня прямой эфир, и после эфира всей бригадой они поедут в ресторан, а потом еще куда-нибудь догуливать, ну, как обычно! И Андрюха Малахов должен подъехать, и Володя Соловьев, и Катя Стриженова, и даже Катин муж Саша, может быть, приедет, если освободится, хотя он «в производстве», снимает кино, и у него как раз съемочные дни! Таня знала, что «девочки и мальчики», редакторы, режиссеры, ассистенты, корреспонденты от двадцати и до шестидесяти лет, все, кто работал на ее программе, уже месяц «ждут праздника». Все шушукаются с заговорщицким видом, перебегают из кабинета в кабинет, замолкают, когда она входит, и оглядываются на нее с видом немецких генералов, неожиданно обнаруживших у себя в штабе Штирлица, склонившегося над картой укрепрайонов!

Какой там романтический ужин и белое вино, когда все «Останкино» уже месяц жаждет накатить водки как следует, зачесть стишата собственного сочинения, рассказать всем собравшимся, что было, когда Танечка Краснова «вот в таких очках и вот в таких ботах» первый раз пришла в редакцию на работу, а тогдашний начальник Сережа Иваницкий – «Сереж, покажись, где ты есть-то?!» – ее видеть не мог и взял в штат только потому, что у нее был диплом «с отличием», а на то, что диплом авиационного института, он почему-то не посмотрел! Как Олег Бабенко, тогдашний редактор новостей, орал не своим голосом, когда она принесла свой первый материал: «Здесь вам не авиационный институт, милая моя, отправляйтесь обратно в авиаторы, раз вы писать не умеете!» Как в прошлом году, когда вручали «ТЭФИ», вся группа держала за нее кулачки, и когда со сцены невозможно красивый Валдис Пельш объявил «Ток-шоу «Поговорим!» и его ведущая Татьяна Краснова!!!», все пустились в пляс прямо в проходе Кремлевского дворца, и потом по очереди держали тяжеленного «Орфея», и как наутро у всех болели головы и руки. Головы от водки, а руки из-за «Орфея»!

Таня Краснова никак, ну никак не могла подвести родной коллектив, объявив, что у нее романтический ужин и на распитие водки и вручение нелепых подарков она явиться не может. Пришлось объявить Колечке, что она не может явиться как раз на ужин. Ужин переносится на субботу, если, конечно, до субботы ничего не случится в державе – президент не уйдет в отставку, премьер не введет новые налоги, Минфин не увеличит (уменьшит) стабилизационный фонд и всякая прочая ерунда.

Вышел страшный скандал. Такой, что Тане даже не хотелось об этом вспоминать.

Впрочем, еще в прошлом году Колечка намекал, что Таня уделяет ему мало внимания, но он надеется, что со временем она поймет, как его это огорчает, и станет ему уделять гораздо, гора-аздо больше этого самого внимания.

Таня согласилась «уделять». Она тогда была сильно в него влюблена и согласилась бы на что угодно. Дура.

– Коля! – опять позвала она, и опять никто не отозвался.

Тогда она решила его поискать, только предварительно следовало вычистить зубы. Вдруг от нее пахнет, а Колечке захочется ее поцеловать?.. И вообще по утрам с нечищеными зубами – ужасно!

Таня побрела в ванную, порассматривала себя в зеркало и решила, что с такой головой показываться любимому никак нельзя, поэтому стоит и голову быстренько помыть. Она уже влезла под душ, когда услышала отдаленное треньканье телефона и еще услышала, как Колечка что-то пробасил в ответ.

Значит, он дома, но решил с ней не разговаривать. Обиделся. Придется уламывать, уговаривать, каяться, просить прощения, обещать сто тридцать тысяч романтических ужинов, но только не сегодня, когда у нее пьянка с коллегами. А он, в полном соответствии с классикой жанра, будет упрекать ее в том, что коллеги для нее важнее, чем он, Колечка, и она на все готова ради своей драгоценной работы и ни на что ради него, и не зря он всегда считал, что они слишком разные, чтобы жить вместе. Таня начнет пугаться, уверять его в любви, умолять не бросать ее – все в том же самом полном соответствии.

Таня сделала воду погорячее, налила на ладошку шампунь и стала с силой тереть голову. Через три секунды на голове у нее выросла пенная шапка, как у Деда Мороза.

Ее сын Макс, когда был маленький, очень любил сооружать у себя на голове пенную шапку, а к подбородку пристраивал пенную бороду. Он сидел в страшной старой ванне с черными пятнами облупившейся эмали, глаза у него сияли, и щеки были очень красными от горячей воды. Он сидел, держался рукой за бороду, чтобы пена не отвалилась, и кричал:

– Ма-ам!! Ма-ам! Посмотри, я похож на Деда Мороза?

Таня всегда говорила, что похож, и тогда сын немедленно осведомлялся, когда же Новый год, даже если на дворе было Первое мая!

Макс, конечно, давно уехал в школу, и некому поздравить ее с этой ужасной датой – сорокалетием, и никто не станет пить чай со сливками, который она очень любила, говорить ей, что нынче она уже «совсем старушка» и до пенсии рукой подать, и ныть, что его не берут в ресторан и все почитают младенцем!

На Колечку – в смысле поздравлений – нет никакой надежды. Он, если уж обижался, обижался всерьез и надолго.

Таня вылезла из ванны, закрутила голову полотенцем, смутно чувствуя вину перед гримершей Аллочкой. Гримерша категорически не разрешала закручивать мокрые волосы полотенцем и говорила, что их потом «не уложить», а сегодня на Аллочку вся надежда.

Сегодня Таня должна быть особенно юна, свежа и прекрасна – сорок лет, черт побери все на свете!..

За раздвижной зеркальной стеной в гардеробной висели два халата – один розовый, в бантиках, а другой темно-синий, теплый, с застежкой до горла и с капюшоном. Халаты были сказочной красоты, и Таня их видеть не могла.

Когда-то давным-давно она жила другой жизнью. Когда-то она не только ходила по утрам голой, не только спала с открытыми шторами, но и не носила никаких халатов, ни розовых, ни темно-синих. От ванной до спальни она доходила в полотенце, а в спальне сразу напяливала джинсы.

Колечка, ее единственная любовь, ее герой, мужчина ее жизни, все изменил. Теперь она к завтраку всегда выходит в халате, как и положено нормальной семейной женщине.

А может, ну их к черту, эти халаты?.. Все равно он уже сердит, и от того, что она выйдет, как ненормальная и не семейная, в штанах, ничего не изменится.

В спальне зазвонил ее мобильный, и, прыгая на одной ноге и волоча за собой штанину, в которую она не успела засунуть ногу, Таня поскакала в спальню.

Звонил сын.

– Здорово, мам, – скороговоркой выпалил он. – Ты встала?

– Встала. Здорово, мартышка!

– А я с урока отпросился, сказал, что мне срочно нужно в сортир.

– Зачем? – удивилась Таня, придерживая трубку ухом и натягивая джинсы. Шторы, что ли, открыть поскорее, солнышко впустить?

– Как зачем?! У тебя день рождения, а ты всегда в пол-одиннадцатого встаешь! Я же должен тебя поздравить!

Таня так растрогалась, что даже перестала натягивать штаны.

– Макс, спасибо тебе большое!

– Мам, подожди, я же тебя еще не поздравил!

– Ну, зато ты звонишь, и это уже счастье!

– Да ладно тебе, мам! Слушай, ну, в общем я тебя поздравляю! Я тебя люблю. Ты самая лучшая на свете. Самая красивая, самая умная, самая прекрасная мать! Всем матерям мать! Это ты, в смысле, мать! Я тобой горжусь!

Таня поняла, что сейчас зарыдает, а рыдать нельзя. Пятнадцатилетний Макс по-прежнему, как в детстве, до смерти боялся ее слез и никогда не понимал, почему люди плачут от радости. От радости нужно смеяться и хохотать, а не рыдать!

– Мальчик мой, спасибо тебе боль…

– Мам, да уймись ты!.. Короче, я сегодня после школы в «Останкино» приеду.

– Как?!

– Меня дед привезет, я с ним договорился. Ирина Михайловна, – так звали шеф-редактора Таниной программы, – мне сказала, чтоб я к трем подваливал. Ты уже будешь на работе, тебя все начнут поздравлять, и я ничего не пропущу! А потом я, мамочка, с тобой пойду в ресторан, чтоб ты знала! Это я тебе все заранее говорю, чтоб ты ни на кого не ругалась! Мы все уже договорились. И подарок мы с дедом тебе купили – зашибись! Ну, короче, все, пока, меня сейчас завуч засечет, я же тебе из сортира звоню! Я тебя люблю, мам!

Таня аккуратно положила трубку на кровать, кулаком быстро отерла глаза, как будто сделала что-то постыдное, и широким жестом размахнула в разные стороны занавески. Солнце ударило в лицо, и она радостно зажмурилась.

У нее есть сын – самый замечательный сын на свете! Он отпросился с урока, чтобы позвонить ей именно в ту минуту, когда она встанет, и он точно знает, что встает она в пол-одиннадцатого! Может, наплевать на все остальное? На пижаму, занавески, сорок лет, мужчину ее жизни и на то, что ей все кажется, будто она попалась в капкан, и единственный выход, как у волка, – это только отгрызть себе ногу, оставить ее в капкане, чтобы самой спастись?!

Таня потянула на себя створку окна, легла грудью на подоконник, свесила голову и подставила солнышку щеку. Щеке сразу стало тепло и щекотно.

Пролежать бы так до самого отъезда на работу! И с Колечкой не объясняться, и не чувствовать себя виноватой, и не оправдываться ни в чем! В конце концов, это у нее сегодня так называемый праздник!..

Сосны, с одного боку освещенные летним солнцем, стояли не шелохнувшись, и пахло летом – смолой, разогретыми стволами, сиренью и чуть-чуть дымком. На соседнем участке жгли обрезанные с весны яблоневые ветки. В жасмине дрались воробьи, ругались, пищали, и время от времени оттуда выскакивал один из участников побоища, вспархивал на забор и с него сердито орал, выкатывал грудь, поскакивал туда-сюда, а потом камнем кидался обратно в куст, чтобы продолжить драку. Почему-то воробьи дрались всегда в жасмине.

Красота.

– Танюш, ты встала?

– А?!

– Господи, что это ты такая красная?!

Домработница Ритуся с клубничной грядки смотрела вверх, приставив ладонь козырьком ко лбу.

– Я говорю, с днем рождения, Танюшенька!

– Чтоб он провалился, этот день рождения!

– Да ладно тебе! Сейчас я завтрак тебе подам. Яичницу сделать или кашу сварить?

– Не хочу я кашу!

– Кашу по утрам есть полезно!

– Пойдите в задницу, – под нос себе пробормотала Таня.

Домработница верой и правдой служила у нее лет десять, и они нежно обожали друг друга.

– Я тебе подарочек приготовила!

– А Колечка дома?

– Дома, – ответила Ритуся, как показалось Тане, с неохотой. – Он уже позавтракал.

Ну да, все правильно. Сердит и неприступен, как скала. Врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает!

Таня как раз желала пощады.

За ее спиной зазвонил мобильный телефон, и она с неохотой стащила себя с подоконника и взяла трубку.

– Танечка, деточка моя, с днем рождения, золотая, яхонтовая, бриллиантовая!.. – затараторила редакторша и сама засмеялась.

– Спасибо тебе, Ирина Михайловна!

– Да погоди ты, за что спасибо, я еще и не начинала даже!

Таня тоже засмеялась, дернула балконную дверь и вышла на теплую плитку, изо всех сил оттягивая время, когда нужно будет идти объясняться с Колечкой.

– Слушай, все поздравления на потом, ладненько? А звоню я тебе, чтоб сказать, что у нас тут шум на весь мир! Какой-то писатель книжку издал, а там и про президента, и про Сосницкого, и про Белоключевского та-акое написано! И про дефолт, и про заказные убийства!.. И все фамилии настоящие, и события подлинные!..

Таня, которая начала внимательно слушать, как только редакторша стала перечислять фамилии, перебила ее:

– Постой, Ирин! А что за писатель-то? Какой-нибудь бывший помощник депутата?

– Да я его и не знаю! Какой-то Грицук! Или Грищук, что ли! Танюш, давай его на программу позовем, а? Я справки наведу, откуда он и что собой представляет, и ты с ним поговоришь! Кстати сказать, отличная тема – правда и ложь в книгах!

Таня подумала немного.

– Ну давай, – согласилась она. – Зови. Только справки обязательно нужно навести.

– Не первый день замужем, – фыркнула редакторша. – Ну давай, давай, пей свой кофе и приезжай скорей! Мы все от нетерпения замучились!

Таня сунула телефон в задний карман джинсов и пропела фальшиво на мотив из «Карнавальной ночи»:

– Сорок лет, сорок лет! Сорок лет – совсем не страшно!..

Страшно, что сейчас нужно выйти из спальни – в джинсах, а не в халате, как положено! – и начать объясняться с любимым! Ох, вот это страшно!

Телефон опять зазвонил, и Таня, обрадовавшись тому, что еще можно потянуть время, схватила трубку.

Номер был незнакомый.

– Татьяна? – И голос незнакомый.

– Да?

– Это Эдуард Абельман. Вы приходили ко мне на прием дней… десять назад.

Некоторое время Таня соображала, кто такой этот Абельман и на какой именно прием она приходила.

Министр?.. Вице-премьер? Спикер Госдумы?

Ах, да!.. Он врач!

– Да, да, здравствуйте, Эдуард! Рада вас слышать. – Это уж она просто так добавила, голос уж больно красивый. Завораживающий такой голос. А имя ужасное – Э-ду-ард!..

– Я поздравляю вас с днем рождения. Желаю вам…

– Подождите, а откуда вы знаете, что у меня день рождения?

– По радио услышал, когда ехал на работу. В рубрике «Знаменитости, родившиеся в этот день».

Таня смутилась. Она всегда смущалась, когда ей напоминали о том, что она – знаменитость.

– Ну да, – весело продолжал Абельман. – Так что я вас поздравляю. Из операционной на секунду выбежал, чтобы вам позвонить.

– В сортир? – уточнила Таня. – Выбежали в сортир?

– Почему? – удивились в трубке.

– Да мой сын тоже на секунду выбежал из класса в сортир, чтобы меня поздравить.

– Да нет, я не из туалета, – ничуть не смутившись, сказал Абельман. – Я так, из предбанника.

Таня переступала босыми ногами по шершавой и теплой плитке, поджимала большие пальцы и улыбалась.

Он молчал в телефоне, который прижимала к его уху операционная сестра – перчатки стерильные, рукой трубку не возьмешь!..

– А вы когда ко мне опять на прием придете? – наконец спросил он. – Или все? Больше не хотите?

Вот того, о чем ты сейчас спрашиваешь, я точно не хочу, стремительно подумала Таня. И больше никогда не захочу. Потому что хочу обратно в свою жизнь, где можно делать то, что нравится мне, – вволю работать, ходить в джинсах, спать голой и не задергивать штор!.. Где можно говорить все, что взбредет в голову, сколько угодно думать, ездить в командировки, приглашать сомнительных писателей на эфир и ни перед кем ни в чем не оправдываться.

Балконная дверь стукнула, Таня оглянулась и обнаружила у себя за спиной Колечку. Он был мрачен и надут.

Все пропало.

– Знаете что, Эдуард Владимирович? – Она приняла решение только из-за Колечкиной физиономии. – Приезжайте сегодня часам к восьми в «Баварию», это такой пивняк на Триумфальной. Знаете?

– Знаю.

– У нас там пьянка и гулянка по поводу моего дня рождения. Приедете?

– Ну, конечно, – сказал Абельман. – Что за вопрос?..

Таня сунула телефон в задний карман, еще раз посмотрела на любимого, хотела что-то сказать, но губы у нее вдруг повело, и она поняла, что заплачет. Плакать ей было никак нельзя – впереди прямой эфир, работа, что скажет гримерша Аллочка, если она явится с заплаканными глазами!..

Таня мрачно посмотрела на Колечку, обошла его, как неодушевленный предмет, и стремительно удалилась в глубину дома.

– Да потому что он меня замучил, этот Грищук! Или Грицук, что ли! Ей-богу, своими руками его придушу!

– Да что ты так разошелся-то, Константин Дмитриевич?

– Да я не разошелся, Дмитрий Евгеньевич! Я все понимаю, конечно, он с министром здравоохранения за ручку здоровается и деньги хорошие платит, но я-то тут при чем?! Он же не мне платит!

Долгов пристально посмотрел на заведующего отделением, который в запальчивости сказал явно не то, что нужно, а заведующий посмотрел на него.

Зря ты это сказал, подумал Долгов.

Зря я это сказал, подумал заведующий.

– Если ты думаешь, что я получаю за него деньги, а ты не получаешь, возьми и делай операцию сам.

Костя Хромов, заведующий хирургическим отделением, сорвал с головы невесомую операционную шапочку и кинул на стол Дмитрия Евгеньевича, заваленный бумагами и такими же шапочками.

– Ну да, делай!.. Он же у тебя хочет оперироваться, а не у меня.

– Тогда ко мне-то какие претензии, Кость?

Как всегда, когда Долгов начинал всерьез сердиться, окружающие пугались и моментально признавали его превосходство. Заведующий отделением немедленно дал «задний ход».

– Да нет у меня к тебе претензий! Просто он замучил всех, этот Грицук! Сестры от него плачут, а Марья Ивановна вчера мне сказала, что, пока он лежит, она на работу не выйдет.

– Это какая Марья Ивановна? Сестра-хозяйка, что ли?

– Какая же еще, Дим?

– Я с ней поговорю. Ей просто нужно денежек немножко дать, и все будет в порядке. А Грицук этот, ну… он просто больной человек, и еще истерик, по-моему! С больными вообще непросто, ты же знаешь.

– Я знаю, но границ-то не надо переходить! Это ты со всеми носишься, как с писаной торбой, вот они и привыкли, что мы тут перед ними расстилаться должны!..

В кармане у Долгова зазвонил мобильный, и на столе замигала красным и запищала трубка больничного телефона, но он все-таки договорил:

– Кость, вот это неправильно ты говоришь! Мы лечим людей, а не собираем машины. И то, что они всего боятся – боли, операции, диагноза и нас с тобой, это нормально. Понимаешь, нормально! Ну, он неприятный человек, конечно, но ведь больной!..

– Он больной, а ты святой, – под нос себе пробормотал Хромов. – Кофе хочешь сварю?

– Свари. Але! Да, зайду. Посмотрю. Хорошо. Хорошо. Минут через пятнадцать. В кабинете. Если хотите, но только быстро, потому что я потом на операцию уйду. – Он оторвал от уха одну трубку и приложил другую. – Але! Да, здравствуйте. Конечно, можно. Приезжайте в триста одиннадцатую клиническую больницу. Да можно прямо сегодня, часам к трем. Это дело лучше не затягивать, вы же понимаете. На Ленинградском шоссе. Вам рассказать, как доехать, или вы сами найдете?.. Я буду здесь, на вахте нужно сказать, что вы к Долгову, и вас пропустят.

– Можно, Дмитрий Евгеньевич?

Хромов выглянул из-за шкафа, где он стоял над чайником, и опять скрылся, а Долгов посмотрел на просунувшуюся голову и кивнул.

Больничный телефон на столе перед ним зазвонил снова.

– Секундочку. Да, але! Можно подавать минут через двадцать. Уже буду. Хорошо. А какая у нас сегодня операционная? Первая? Да, я понял. Что у вас?

– Дмитрий Евгеньевич, – очень вежливо выговорила всунувшаяся голова. – Я вам хотел показать презентацию моей апробации. Посмотрите?

– Посмотрю, давайте.

– Кофе с сахаром сделать? – спросил Хромов.

– С сахаром.

– А йогурт будете?

Долгову хотелось и йогурта, и сыра, и кофе – дома он никогда не успевал позавтракать, – но есть и смотреть презентацию он не мог. Как это, профессор будет есть, а аспирант не будет, что ли?!

– Я потом.

Компьютер мигнул, открывая нужный файл, и появилась сказочной красоты картинка – какие-то заголовки, выделенные красным, подзаголовки, выделенные синим, пункты, помеченные квадратиками, и подпункты, помеченные кружочками. И все это почему-то на фоне зимнего пейзажа города Санкт-Петербурга.

Пункты, подпункты, заголовки и подзаголовки Долгов читать не стал, двинулся дальше, чтобы посмотреть суть. Суть была изложена довольно толково, но только опять почему-то на фоне Питера. Фотографии операций тоже были помещены на этом же историческом фоне.

– А… это тут к чему?

– Что, Дмитрий Евгеньевич?

– Ну, вот, к примеру, Исаакиевский собор? Он имеет какое-то отношение к гнойной хирургии?..

Аспирант, с тревогой следивший за профессорским лицом, весь посветлел, улыбнулся, так что волосы даже шевельнулись у него на лбу, и сказал:

– Нет, просто мне город очень нравится!

Хромов за шкафом довольно отчетливо фыркнул.

– А вы что, из Санкт-Петербурга, что ли?

– Да нет, но просто я подумал… Красиво! А вам что, не нравится?

Долгов посмотрел на аспиранта, а тот на него.

– Да нет, – сказал Дмитрий Евгеньевич, раздумывая, как бы объяснить попонятней, но так, чтоб не обидеть. – Мне нравится, но эти виды, по-моему, будут отвлекать.

– Да? А мне кажется, красиво!

– И вот эту методику упоминать не надо. Я, между прочим, всем своим курсантам говорил об этом. Мы рассматриваем ее только в исторической части. Так больше никто не делает, после того как в Бельгии стали делать по-другому. А вы еще фотографию зачем-то поместили! Константин Дмитриевич, посмотрите!

Хромов выбрался из-за шкафа, пролез за кресло Долгова и уставился на монитор. Некоторое время трое врачей рассматривали фотографию.

– Вы же объясняли, – сказал Хромов и кружкой показал на монитор. – Помните, Дмитрий Евгеньевич?

В присутствии посторонних и больных они всегда были друг с другом на «вы» и по имени-отчеству.

– А где вы это взяли? В Интернете?

Аспирант расстроенно кивнул. Профессору не нравилось, и это было ужасно! Какая разница, так или эдак делать! Самое главное результат, а результат тут представлен. Подумаешь, технологии! И там технологии, и здесь технологии! И если они устарели, то не так, чтобы очень, всего, может, на год!

– Сейчас делают гораздо менее травматично. Я вам покажу, где это можно посмотреть, а вообще нужно было слушать внимательно и делать правильные выводы, – не удержался профессор.

Дверь приоткрылась, и заглянула сестра.

– Дмитрий Евгеньевич, можно к вам?

– Да, заходите.

– Здравствуйте, Константин Дмитриевич. Вы просили вам напомнить, Дмитрий Евгеньевич!

Долгов, поспешно листая файлы в своем компьютере, поднял глаза.

– Ну… напоминайте, Екатерина Львовна!

Сестра покраснела и стрельнула глазами в аспиранта. Аспирант был так себе, замученный и какой-то неухоженный, как будто немытый, зато профессор так хорош, что весь старший, средний и младший медперсонал женского полу старшего, среднего и младшего возраста в его присутствии немедленно приходил в экстаз.

Ну и подумаешь, лысый немножко!.. Зато глаза какие голубые! А плечищи, а стать богатырская, а руки, руки-то! Слепки с таких рук нужно делать и помещать в музей хирургии! А еще улыбка, преображавшая все лицо, и тихий голос, от которого молоденькие девчонки просто в обморок падали и сами собой в штабеля укладывались! Да все вокруг шепчутся: «Гений, гений!», и еще: «Светило и надежда!» А светиле тридцать восемь, и в зеленом хирургическом костюме, в просторечье именуемом «пижамой», от него вообще глаз не оторвать, куда там бедолаге Джорджу Клуни из сериала «Скорая помощь»!

Джордж Клуни там, в сериале, как раз и изображал такого, как Дмитрий Евгеньевич, – молодого, решительного, все понимающего, думающего, упорного.

Спаситель. Последний оплот. Первый после бога.

Если он берется за дело, значит, еще не все потеряно. Значит, надежда есть. Сделано будет все и немножко больше.

Екатерина Львовна, рдеющая и несколько отвлекшаяся на свои возвышенные мысли, все продолжала умильно дивиться на профессора, а тот вдруг усмехнулся необидно и Екатерину Львовну поторопил:

– О чем вы хотели напомнить?

И аспирант, и Хромов смотрели на нее, и она засуетилась, отвела взор, опять уткнулась в голубые профессорские глазищи, покраснела еще пуще и насилу выдавила из себя, что Дмитрий Евгеньевич хотел до операции зайти в четырнадцатую палату, посмотреть больного, прооперированного по поводу язвы, и сделать какие-то новые назначения.

– Спасибо, – поблагодарил Долгов, и Екатерина Львовна пулей вылетела из кабинетика.

– Значит, фотографии поменяйте и весь этот раздел, хорошо? И… Роман Николаевич… – Долгов даже вспомнил, как зовут аспиранта! – Я бы вам посоветовал открытки все же убрать.

– Какие открытки?

– Ну, виды Санкт-Петербурга. Конечно, это красиво, ничего не скажешь, но на научной работе как-то странно.

Тут он вдруг вспомнил, как Алиса на первом экземпляре его докторской диссертации, распечатанном и переплетенном в красивый переплет, на который они тогда угрохали кучу денег, написала «I love you!» и нарисовала цветок ромашку.

Вспомнив, он страшно смутился и пробормотал:

– А впрочем, как хотите, – закрыл ноутбук и поднялся.

До операции оставалось пятнадцать минут.

– Зайдите к Грицуку, Дмитрий Евгеньевич, – пробухтел из-за шкафа Хромов. – Я вас умоляю.

– Давайте вместе зайдем.

Телефон в кармане халата опять зазвонил, и Долгов выхватил трубку.

– Дмитрий Евгеньевич Долгов?

– Да. – И Хромову, шепотом: – Пошли, пошли!..

– Вы меня не помните, наверное. Меня зовут Андрей Кравченко, вы меня спасли, и я хотел…

– Вы сын Петра Леонидовича?

– Да нет, нет, – заторопились в трубке, – я не сын!.. То есть я сын, но не Петра Леонидовича!

Долгов вышел из кабинета, старательно запер его на ключ и быстро пошел по коридору в сторону больничного холла. Хромов поспешал за ним.

Лифта ждать было некогда, и Долгов побежал по лестнице вверх – подумаешь, всего три этажа!..

– Дмитрий Евгеньевич, вы меня на МКАДе спасли, помните?

Долгов не помнил никакого спасения на МКАДе.

– Ну, две недели назад, авария была! Вы меня тогда…

Тут он вспомнил. Раскуроченная машина, смешной гаишник, какой-то ублюдок в кожаной куртке и этот, лежащий на асфальте. Менеджер, точно!

Навстречу попался рентгенолог, схватил Долгова за рукав и стал что-то настойчиво говорить.

– Потом, потом, – улыбкой смягчая свою спешку, попросил Долгов. – Я к вам потом зайду, Василий Иванович!

– А вы вчерашний панкреатит будете сегодня смотреть?

– Буду, Василий Иванович, часов после двух, ладно?

– Идет, Дмитрий Евгеньевич, я вас дождусь тогда.

– Я хотел с вами увидеться, – умоляюще сказал менеджер. – Можно?

Долгов, толкнув дверь во вторую хирургию, пожал плечами:

– Можно, наверное. Только не сию минуту. Давайте завтра или послезавтра. А что, у вас какие-то проблемы?

– Да нет, я вам спасибо хотел сказать!

– Я очень рад, что у вас все нормально, – скороговоркой произнес Долгов. – Я просто сейчас немного занят.

Сестра выскочила из-за своей стеклянной выгородки и уставилась на него.

– Пойдемте язву посмотрим! – И снова в телефон: – Извините меня, Андрей, если сможете мне перезвонить…

– Да я у вас в больнице.

– В какой вы больнице… у меня?

– В триста одиннадцатой! Я вас подожду, Дмитрий Евгеньевич! Мне на пару минут только! Можно я вас дождусь?

Долгову некогда было разбираться, где именно и зачем этот человек собирается его ждать, и он сказал, что освободится не скоро, но – ради бога! – его можно подождать. Он сделает операцию, пару исследований, раздаст указания и часам к трем освободится.

– Спасибо, Дмитрий Евгеньевич!

Он посмотрел прооперированную больную, которая передвигалась еще с трудом, но уже радостно ему улыбалась, сделал назначения, зашел к больному, которого просил посмотреть заведующий отделением, пощупал его живот и согласился с Хромовым, что нужно бы сделать томографию надпочечников.

У него оставалось ровно четыре минуты на больного Грицука, которого за три дня, что он лежал, возненавидела вся больница.

Больной был в ужасном расположении духа и тут же сообщил Дмитрию Евгеньевичу, что в триста одиннадцатой клинической больнице его решили окончательно заморить, а у него, Грицука, большие связи.

– У вас небольшая пупочная грыжа, – сообщил ему Долгов, просматривая историю болезни, поданную сестрой. – И урологи еще должны посмотреть, возможно, есть что-то по их части. И анализ крови нужно переделать. Операцию мы вам проведем плановую, в начале следующей недели. Вы не волнуйтесь так!..

– А как мне не волноваться, если в этой вашей больнице мной никто не занимается! Вообще никто! Приходит раз в день какая-то девка, а больше никто не чешется! Главврач один раз зашел!

Долгов смотрел живот больного Грицука и напоминал себе о христианском смирении и врачебном долге.

– У вас нет ничего экстренного, – он заглянул в карту, чтобы узнать, как его зовут, – Евгений Иванович! А плановые мероприятия все выполняются!

– Вы этими плановыми мероприятиями меня в могилу загоните!

– Ну, будем надеяться, что все обойдется, Евгений Иванович!

– Я к вам сюда ложился, занятых людей от дела отрывал, министру кланялся, и мне сказали, что уж Долгов-то врач стоящий!.. А что на практике оказалось?

Долгов посмотрел лимфатические узлы и белки глаз.

Смирение. Смирение христианское!..

– Евгений Иванович, я не настаиваю, чтоб вы лечились именно у нас, – сказал он тихо. – В вашей власти выбрать любую клинику и любого врача. Сейчас это не проблема.

– Да уж точно, с эскулапами у нас проблем нету, – брюзгливо сказал Грицук, косясь на Долгова. – Только больных платежеспособных маловато, а, доктор? Маловато же? А жить-то всем надо, в том числе и эскулапам! Хлебушка с маслом каждый небось желает! Пустой чаек хлебать неинтересно! А у вас, доктор, как я погляжу, и ботиночки недешевые, и запонки золотые!..

– Анализ крови переделайте, – велел Долгов сестре, поднимаясь.

– Хорошо на страждущих зарабатываете? – не унимался Грицук. – Не жалуетесь небось! А лечить как следует не хотите!

– Евгений Иванович, – ровным голосом сказал Долгов, – я считаю, что вам нужно найти другую клинику. Чтобы вас там спокойно пролечили люди, которым вы доверяете. Лечиться у врача, которому вы не доверяете, – бессмысленно.

– А вы меня не учите, молодой человек, что осмысленно, а что бессмысленно! Вас еще на свете не было, а я уже в Госплане не последний пост занимал! И потом тоже!.. И книжки мои народ читает! И знает меня! Вам ваш министр приказал меня лечить, так и лечите, а не выдумывайте ничего! Или на запонки заработали, а лечить не научились?

В кармане у Долгова зазвонил телефон, он вытащил трубку, и больной совершенно взъерепенился.

– Вот-вот, – раздувая ноздри, выговорил он, – на пациентов у вас времени нету, а как по телефону болтать, так всегда пожалуйста!..

– Дмитрий Евгеньевич, – сказала в трубке анестезиолог Мария Георгиевна, – больного подали, вас ждем.

– Иду.

– Идите-идите, – продолжал больной, – а я тут помру не сегодня-завтра, и наплевать вам на меня! А я, между прочим, не с улицы пришел, а по протекции! Что ж вы с людьми-то делаете, которые просто так приходят?! И ничего у вас в душе не шевельнется?! Говорили мне, что врачи не люди, а я все не верил, все не верил, а теперь вот…

– Да как вы можете, – не выдержала сестра, и Долгов посмотрел на нее, – да что вы такое говорите?! Дмитрий Евгеньевич возле своих больных днюет и ночует! Да вы хоть знаете, какой он врач?!

– Вижу я, какой он врач! Человек умирает, а он на него ноль внимания! В больнице умрет без всякой помощи, как собака подзаборная!.. Только с сестрами небось спать и умеет!.. А вы его защищайте, защищайте лучше!.. Я на него еще в суд подам за неоказание врачебной помощи! Вот вы все где у меня будете!..

– До свидания, – попрощался Долгов. – Пока вашей жизни ничего не угрожает. По крайней мере, об этом свидетельствуют результаты обследования. Уролог вас сегодня посмотрит. И про другую больницу вы все-таки подумайте. Может быть, так будет лучше.

Абельмана убью, мрачно подумал он. У меня операция большая через пять минут, а мне тут рассказывают про запонки, про медсестер и про то, что я ничего не смыслю в медицине! Теперь стану об этом думать, хоть и не надо бы, и весь день насмарку!

Хромов лицом изображал что-то вроде – ну, я же тебе говорил!.. Сестра стояла вся красная, руку в кармане зеленой робы сжимала в кулачок. Долгов ей улыбнулся.

И не денешься теперь от него никуда, от этого Грицука!.. За него ведь не только Абельман, но и еще какие-то большие люди просили! Министр не министр, но кто-то сверху звонил, и главврач по этому поводу нервничал.

Долгов пошел к выходу из палаты, сестра кинулась за ним, а Евгений Иванович все продолжал разоряться про свою неминуемую скорую кончину, которая должна наступить исключительно из-за невнимательности и некомпетентности Дмитрия Евгеньевича.

– Я в газету напишу про ваши порядки и про то, как вы деньги вымогаете! У меня большие связи! Вы еще попляшете у меня!..

– В газету он напишет, – пробормотал Долгов уже в коридоре. – Вера Ивановна, сегодня должна приехать Бэлла Львовна, посмотреть больную из двадцать четвертой палаты.

– Я знаю, вы говорили, Дмитрий Евгеньевич.

– Константин Дмитриевич, что вы на меня так смотрите? Ну, он неприятный человек, да еще из бывших начальников, да еще какой-то там писатель! Не обращайте внимания, и точка.

– А вы сами-то обращаете, Дмитрий Евгеньевич?..

Долгов пожал плечами. Его ждала операционная бригада, и человек – по-настоящему больной! – нуждался в его помощи. И это было самое главное.

– Может, завтра урологам его отдадим, – сказал Долгов, – если они найдут у него что-нибудь! Ну, чего вы такие кислые? Ничего же не происходит!..

– Да, не происходит, – пробормотала сестра, и Долгов с удивлением обнаружил, что она чуть не плачет, – а когда про вас всякие прохиндеи гадости говорят, это как?

– Да никак, – он пожал широченными плечами. – Наплевать. Все, я ушел на операцию!

День был тяжелый, домой он приехал поздно, даже есть не мог – так устал, – пристроился посмотреть телевизор и в ту же секунду, как пристроился, заснул мертвым сном.

Его разбудил телефонный звонок.

Звонили из больницы. Дежурный врач странным голосом сообщил, что в своей палате неожиданно умер больной Грицук.

Дней через пять явился деловой до невозможности человек в полосатом костюме и тонких очках, объявил, что он адвокат, представляющий интересы покойного Евгения Ивановича Грицука. То есть не то чтобы его самого, потому что он покойный, а его близких. Что это за близкие, Долгов хорошенько не разобрал, должно быть, в этот момент адвокат стал выражаться наиболее туманно, – то ли семья, то ли издательство, которое печатало произведения Евгения Ивановича. Эти самые близкие хотели бы получить бумаги покойного, которые, как известно, находились при нем в триста одиннадцатой клинической больнице. Все необходимые документы, подтверждающие законность изъятия бумаг, адвокат готов немедленно предоставить главврачу.

Дмитрий Евгеньевич все пять дней пребывал в отвратительном настроении. Настолько отвратительном, что как раз сегодня утром, после очередной ссоры, Алиса объявила ему, что жить так больше невозможно и они должны расстаться.

Долгов, которому было совершенно не до Алисы и не до расставания с ней, сказал, что у каждого человека должен быть выбор, и жить или не жить вместе – как раз и есть вопрос этого самого выбора, и уехал в свою больницу.

Больной Грицук умер от остановки сердца – ничего особенного не случилось, и вскрытие лишь подтвердило диагноз, поставленный и дежурным врачом, и главным, и Долговым, который после ночного звонка дежурного примчался в клинику.

Ничего из ряда вон не случилось – бывает, что люди умирают, и врачам об этом известно лучше, чем кому бы то ни было, – но Дмитрий Евгеньевич чувствовал себя виноватым, словно это он уморил больного.

Ничего особенного не произошло – умер и умер, ни предсказать, ни поправить этого нельзя, и кардиолог, смотревший сердце на самом лучшем, самом современном, самом точном аппарате, про который говорили, что следующая стадия обследования – это только открыть грудную клетку и посмотреть сердечную мышцу глазами, уверял, что беды ничто не предвещало!.. И все-таки Дмитрий Евгеньевич чувствовал, что в смерти Грицука виноват он – и только он!

Больной был неприятным человеком, извел врачей, сестер и весь остальной персонал, брюзжал, ругался, обещал всех отдать под суд, говорил, что вот-вот умрет, – и его никто не слушал, так он всем мешал!

Нужно было слушать, говорил себе Долгов. Ты же врач, ей-богу! Что это за врач, который не слушает жалобы больного?! Тебе противно было его слушать, потому что он говорил неприятные вещи, а он взял и помер!

А еще ты не слушал, желчно говорил себе Долгов, потому что тебе вечно некогда, и ты уже почти уверовал в то, что ты на самом деле «первый после бога», и потихоньку забываешь тот главный принцип, о котором когда-то толковал начинающим докторам профессор Потемин на кафедре факультетской хирургии, – главное, сомневаться, сомневаться во всем! Врач должен и может сомневаться! Если он не сомневается, если уверен в каждом своем слове – значит, сапожник он, а не врач! Это у сапожников все просто – вот каблук, вот подошва, а вот, скажем прямо, и голенище! Перепутать невозможно! А врачу должно сомневаться!

Не уверен – посоветуйся с кем-нибудь! Не знаешь – спроси у того, кто знает. Не понимаешь – изучи вопрос со всех сторон, не решай ничего кавалерийским наскоком. Кавалерийский наскок врача может дорого обойтись больному!

А вышло так, что Дмитрий Евгеньевич ни в чем не сомневался, больного не слушал, когда тот жаловался, призывал себя к христианскому смирению и мечтал сбыть его урологам!

Теперь, в присутствии адвоката в дорогом полосатом костюме, который говорил очень круглыми фразами и смотрел Долгову в глаза очень внимательно, Дмитрий Евгеньевич чувствовал себя ужасно. Можно было сто раз сослаться на занятость и отправить его сразу к главврачу, но именно из-за чувства вины Долгов решил, что доведет дело до конца – хоть это сделает, раз уж он упустил больного!

А он на самом деле считал, что упустил.

Другой его учитель, хирург Матушкин, отличный врач и просто хороший человек, учивший его в клиническом городке Екатеринбурга вырезать аппендициты, говорил, что во всем и всегда виноват врач. Больной не может быть ни в чем виноват. Он не виноват в том, что заболел, и тем более не виноват в том, что умер!

– Дмитрий Евгеньевич, мне не хотелось бы терять время. Его и без того потеряно немало. Есть обстоятельства, которые заставляют меня торопиться.

– Да, – сказал Долгов, с усилием возвращая себя к реальности. – Что я должен сделать?

Адвокат пожал плечами.

– Да, собственно, ничего особенного. Я надеюсь, что проблем с главным врачом не будет, и вы просто дадите распоряжение своему персоналу, чтобы мне выдали бумаги. И я освобожу вас от своего присутствия.

– Хорошо. – Телефон у Долгова в кармане, поставленный на виброзвонок, не переставая трясся, и профессор подумал, что места на автоответчике может не хватить. – А… что там за бумаги?.. Он же писал книжки, насколько я понял?

Адвокат посмотрел на Долгова, как тому показалось, с сожалением.

– Евгений Иванович Грицук в свое время был руководителем одного из подразделений Госплана, еще в советские времена. Потом, в перестройку, довольно… удачно поучаствовал в приватизации, получил небольшую текстильную фабрику, которая работала по госзаказу, никогда не бедствовала и приносила хорошую прибыль. Лет пять назад он отошел от дел и сделался литератором. Он писал фэнтези, знаете такой жанр?

Долгов кивнул.

– Его издавали, и достаточно успешно. Корифеем он не стал, но у него были свои читатели.

Почитать, что ли, этот самый фэнтези, подумал Долгов с тоской. Или эту самую?..

– А здесь, в больнице, у него рукопись, что ли, была? Я ни разу не видел, чтобы Грицук писал, хотя он у нас пробыл довольно долго!

На предположение о рукописи адвокат ничего не ответил. Он вообще держался довольно высокомерно, и в другое время Долгов такой тон ни за что бы не принял, но сейчас он слишком не любил себя, чтобы обращать внимание на тон.

Сообщив, что вернется, как только подпишет у главврача разрешение на изъятие бумаг, полосатый костюм с достоинством удалился, а Долгов схватился за телефон.

Больную с вырезанным желчным пузырем нужно обязательно проконсультировать у эндокринолога.

Вчера привезли парня после тяжелой аварии – перелом височной кости, тяжелейшее сотрясение, раздробленные кости таза, переломы обеих рук. Все бы ничего, но его долго лечили в районной больнице, куда привезли сразу после аварии, и чуть не залечили до смерти. Уж и операцию назначили, герои, местные районные врачи!.. Хорошо, его жена в последний момент позвонила Алисе, с которой когда-то училась в институте, плакала и умоляла, чтобы посмотрел Долгов. Долгов ничего не понимал в травмах, но вмешался, и больного перевезли в триста одиннадцатую, где неврологи, реаниматологи и травматологи в один голос сказали, что об операции не может быть и речи – нельзя давать наркоз! Долгов вызвал давнего приятеля Степу Андреева из ЦИТО. Степа задумчиво посмотрел на больного и сказал, что раздробленные кости могут подождать еще недели три, а после этого начнутся необратимые изменения. Но три недели на то, чтобы восстановить кровообращение мозга, у них есть. Долгов должен сегодня обязательно переговорить с Марией Георгиевной и по этому поводу тоже, а потом созвониться с женой больного. Препараты, которые ему вводят, все новые и очень дорогие, а есть ли у него такие мелочи, как медицинская страховка, к примеру, Долгов даже не поинтересовался.

И на следующей неделе заседание хирургического общества, где он делает доклад, а у него еще конь не валялся, к докладу он даже не приступал! И хорошо бы рукопись по гнойной хирургии сдать – из «Медицинской книги» еще не торопят, но уже вежливо осведомляются, когда же все будет готово.

И Алиса сегодня утром объявила, что так жить она больше не может, и ни разу за день не позвонила.

Значит, все серьезно. Значит, на самом деле не может.

– Ты ужасный человек, Долгов, – говорил ему давний приятель Миша Савичев. – Тебя никто и ничто не интересует, кроме твоей драгоценной медицины. Если бы я был твоей женой, я бы тебя отравил толченым стеклом во вторую брачную ночь. Потому что первую брачную ночь ты бы, как пить дать, провел в больнице, а не в койке с дорогой супругой!

Долгов на это обычно отвечал, что вот именно поэтому Миша Савичев и не его дорогая супруга, и дискуссия о семейной жизни на этом сама собой увядала.

И Грицук помер, и адвокат – как его фамилия? – разговаривал с ним невыносимо высокомерным тоном. И Долгов никак не мог отделаться от мысли, что где-то он этого адвоката уже видел, только вот где?..

– Можно, Дмитрий Евгеньевич?..

Договаривая по телефону, Долгов посмотрел на дверь. Человек, топтавшийся на пороге, был ему совершенно незнаком.

– Вы по какому вопросу?

– Да я… это… к вам.

– Сейчас, секундочку, – скороговоркой сказал Долгов в телефон. – Вы больной?

– Я? – удивился незнакомец. – Я здоровый! Но все равно это… я к вам по вопросу жизни и смерти.

Елки-палки, подумал Долгов.

– Тогда заходите. Я сейчас освобожусь.

В крохотном кабинетике, где ему и одному было тесно с его бумагами, компьютерами, папками и книгами, наваленными на столе, где переодеваться приходилось за дверью, и здоровенный Долгов там решительно не умещался, и вешалка, на которую он пристраивал костюм, обязательно обрушивалась с грохотом, а для того, чтобы натянуть хирургические штаны, приходилось присаживаться на узкую кушетку так, что голова оказывалась почти в раковине, а ноги доставали до стола, сразу стало еще теснее и запахло чем-то, то ли рыбой, то ли бензином.

– Вы кто?

– Да вы не знаете меня. – Человек переступил с ноги на ногу и исподлобья посмотрел на Долгова. – Я работаю тут. На автосервисе.

– На каком автосервисе? – тягостно поразился Долгов. Под столом он посмотрел на часы и обругал себя за это. Только что поедом себя ел, что невнимателен к людям, и вот опять считает свои драгоценные минуты!

– На том, – человек кивнул на окно, видимо, таким образом объясняя, что где-то там, за окном, есть автосервис, на котором он работает. – Мы ваш джип в прошлом году открывали. Помните, когда в морозы у вас замок заело?

Замок и морозы Долгов помнил, а этого человека нет.

Видимо, никакого воспоминания не отразилось у Долгова на лице, потому что мужик вдруг смешался, и надежда, с которой он смотрел на профессора, сменилась крайним замешательством.

– А вы что хотели?

– Да нет, раз вы меня не помните…

Телефон опять зазвонил.

– Да, – сказал Долгов в трубку.

– Дмитрий Евгеньевич, это Мария Георгиевна. Зайдите к нам. Мы хотели больного Воропаева сегодня в отделение переводить, и вы должны на него взглянуть.

– А какие сегодня сутки?

– Третьи после операции.

– Ну, так у него все в порядке?

– По нашим показателям, да. Стабилен, и динамика приличная.

– Вы считаете, что можно переводить?..

– Я пойду, – сказал мужик из автосервиса и сделал движение, чтобы идти. – Извиняюсь!

– Мария Георгиевна, я зайду, но только не сию минуту. А палата для него готова, можно отправлять, да?

– Да, да, все в порядке.

– Но я все-таки посмотрю, – сказал Долгов.

– Тогда я вас дождусь.

– Подождите, – велел Дмитрий Евгеньевич мужику, который уже взялся за ручку двери. – Вы о чем со мной хотели поговорить? О моей машине? Или о чем?

– Мать болеет, – выговорил тот с усилием. – Я думал, вы помните, что я вам машину открывал!.. Я думал, может, вспомните, если забыли. А так… Извиняюсь, короче…

– Чем болеет ваша мать?

– Да непонятно, – сказал мужик и посмотрел на Долгова с тоской. – Никто ж не понимает ничего! Ну, никто не понимает, доктор!.. А человек того… пропадает человек совсем!

– Это вы зря так говорите, – строго сказал Долгов из соображений корпоративной, цеховой и черт знает какой этики. – Понимающих врачей очень много.

– Да, может, их и много. Только матери моей все хуже и хуже, а она… веселая такая! Молодая еще. А они говорят, диагноз нельзя поставить.

– А симптомы какие?

Мужик мигнул.

– Как болезнь проявляется? – Телефон на столе у Долгова опять зазвонил, он посмотрел номер и не стал отвечать.

Звонила Алиса, которая утром объявила ему, что жить так больше не может, а Долгов ей ответил, что это – свободный выбор каждого.

Он все равно не стал бы разговаривать о жизни и любви. Он терпеть не мог таких разговоров, а сейчас было особенно невмоготу!..

– Ну, температура у нее. Слабость. Раньше еще ничего, а теперь она почти не встает.

– Какая температура?

– Высокая, доктор. Когда тридцать девять, а когда тридцать девять и пять. – Мужик вдруг с размаху сел на стул и посмотрел на Долгова горестно. – Что делать?!

– А давно такая температура?

– Да уж с месяц.

– Месяц температура тридцать девять и пять?! Каждый день?!

– Ну да.

– А она в больнице? В какой?

Номер больницы ему ни о чем не говорил.

– А давно она лежит?

– Недели три как лежит! Нет, три с лишним! Доктор, – вместе со стулом парень подался к нему, налег грудью на стол, – про вас тут все говорят, что вы понимающий!.. Наш хозяин так сказал! Вы его оперировали, так он говорит, что вы все можете! Вылечите мать, доктор! Христом богом вас прошу! Хотите, на колени встану?!

– Не надо, – быстро ответил Долгов. – Вы сможете ее привезти?

– Конечно, смогу! Конечно, доктор, вы только ее посмотрите! Она же не болела никогда, а тут вдруг ни с того ни с сего!.. Раньше хоть вставала, а вчера я приехал, так она меня даже не сразу узнала! А она молодая, доктор, веселая! Пятьдесят два года всего! Она еще и не жила совсем! На курорте никогда не была, а ей все в Ялту охота! Так я ей и сказал – мамань, ты того, давай собирайся летом в Ялту. Я теперь зарабатываю хорошо. Она обрадовалась, платье какое-то пошила, специальное, курортное, а тут напасть такая!.. Вылечите ее, доктор!

Посетитель еще приналег на стол, бумаги поехали и обрушились на пол, и он стал подбирать их – большими, неловкими, не умеющими обращаться с бумагами руками, – и Долгов начал подбирать, и какое-то время они вместе ползали на крохотном пятачке между столом и окошком.

– Я же не знаю, чем она больна, – объяснил Долгов, вылезая из-под стола. Парень веером держал в руке помятые бумаги и не отводил от него глаз. – Привозите ее, мы посмотрим, что можно сделать.

– Я заплачу, вы не думайте, – заявил парень твердо. – Сколько нужно, столько я и заплачу.

Долгов взял у него из руки бумаги и положил на стол.

Он не мог сказать этому просителю, что вряд ли его денег хватит на то, чтобы оплатить услуги доктора медицинских наук и профессора. И госпитализацию на коммерческой основе он тоже вряд ли потянет. И дело не в запредельной дороговизне, а в том, что страна устроена так погано – обычный работающий человек не может себе позволить коммерческую медицину, ну, за исключением нескольких вполне коммерческих пломб в зубах!

Он не мог сказать этого мужику, который тревожно и искательно смотрел ему в глаза, даже дышать старался тише – из уважения! – и весь взмок со страху, что ему сейчас откажут, рухнет последняя надежда, и мать останется помирать от неизвестной болезни. А она молодая, веселая, в Ялту собралась!..

Долгов быстро прикинул, как ему пристроить больную на общих основаниях и по обязательной страховке. Главврач разрешит, он отличный, все понимающий мужик. Только бы место нашлось.

– Сможете завтра ее привезти? Только не с утра, я буду в другом месте. Часам к трем. Вы мне позвоните и приходите с ней прямо в приемный покой, я предупрежу. И завтра же мы ее посмотрим.

– Доктор, спасибо вам…

– Подождите, – перебил Долгов. – В какой она больнице, скажите еще раз!

Нужно будет позвонить, попросить анамнез, просить, чтоб отпустили и чтоб не обижались.

Кто тут первый после бога?.. Должно быть, никого нет!..

Пятясь и не отводя от Долгова глаз, парень вышел из кабинета, и дверь сильно хлопнула за ним. Долгов потер лицо.

Что-то было неприятное, он пытался вспомнить и вспомнил не сразу.

Алиса звонила, а он не ответил. Она утром от него ушла.

Он посмотрел на трубку.

Выяснять отношения он не умел и не любил и искренне не понимал, почему женщин так тянет их выяснять!.. Впрочем, сказал себе справедливый и объективный Дмитрий Евгеньевич, Алису как раз не особенно тянуло. Она редко досаждала ему специфическими дамскими выступлениями. Но, черт возьми, неужели непонятно, что сейчас ему вообще не до нее?! Она все знала про больного Грицука и про чувство вины, замучившее Долгова, и про хирургическое общество, и про то, что рукопись нужно сдавать в «Медицинскую книгу»! Все знала и тем не менее утром сказала ему, что больше так жить не может! А он не может жить по-другому. И что выходит?..

Тренькнул больничный телефон, и Долгов схватился за него радостно – работать ему всегда было легче и приятнее, чем мучительно раздумывать о жизни и любви! На работе, по крайней мере, все было ясно и понятно, и проблемы можно было так или иначе решить. Как решать проблему жизни и любви, Долгов никогда не знал.

– Дмитрий Евгеньевич, – сказал в трубке главврач, – вы можете подойти ко мне на минутку?

– Могу, Василий Петрович. Что-то случилось?

– Ничего особенного, но мне хотелось бы, чтоб вы взглянули.

В кабинете главврача был давешний «полосатый» адвокат. Глебов его фамилия, неожиданно вспомнил Долгов. На столе аккуратно разложены какие-то бумаги, а на стуле пристроен раздутый, как бегемот после кормежки, пакет, видимо, с одеждой. Глебов сидел несколько в сторонке со скромно-торжествующим, как показалось Долгову, лицом, и на коленях у него была толстая записная книжка, в которой он что-то, не отрываясь, строчил. Он лишь мельком взглянул на Долгова и продолжал строчить.

Позер, мрачно подумал про него Дмитрий Евгеньевич.

– Вы не в курсе, что это такое?..

В пальцах у главного врача, красных от постоянного мытья, с коротко остриженными, крепкими ногтями, оказалась какая-то крохотная трубочка, которую он осторожно взял со стола и держал очень аккуратно за торцы, как будто боялся испачкать.

Долгов посмотрел на трубочку, а потом на главного.

– Это нитроглицерин, – сказал он бесцветным тоном, – ну, по крайней мере, так написано на флаконе!..

– Больной Грицук страдал какими-то формами сердечной болезни? – тут же осведомился адвокат. – Я правильно понял?..

Но врачи не обратили на него никакого внимания.

– Да вы взгляните, взгляните, Дмитрий Евгеньевич! – И главный тряхнул стеклянную трубочку, так что таблетки внутри ссыпались на одну сторону. – Какой это, к богу, нитроглицерин!..

– Дайте посмотреть, – попросил Долгов.

– Открывать нельзя! – тревожно свистнул адвокат. – Ни в коем случае нельзя, по крайней мере до приезда компетентных органов!..

Василий Петрович неуклюжим красным пальцем подцепил крохотную крышечку.

– Господа, господа, – зачастил адвокат, – я же вас предупредил, этого ни в коем случае нельзя делать!..

Долгов подставил ладонь, и на нее выпала таблетка, довольно крупная, белая и плотная.

Адвокат в сильнейшем волнении поднялся со стула, позабыв про свой блокнот, который тут же свалился на пол.

– Господа, как уполномоченный представлять волю покойного, я должен уведомить вас, что вещественные доказательства…

– Н-да, – сказал Долгов, рассматривая таблетку.

– Вот и я про то же, – согласился главный. – Да заберите вы ваши вещественные доказательства! – с досадой бросил он в сторону адвоката. – Ничего им не станется! Вон их сколько, доказательств! Целый пузырек!..

– Грицук страдал сердечными заболеваниями?

– Евгений Иванович Грицук страдал манией величия и еще немного манией преследования, – отрезал главный.

– Однако в его вещах мы видим именно сердечный препарат!

– В его вещах мы видим нечто странное, – перебил главный врач, и Долгов вдруг развеселился.

Василия Петровича импозантный Глебов раздражал точно так же, как и его самого, и в этом была некая корпоративная общность, взаимопонимание не на уровне слов, а на уровне инстинкта.

Долгов понюхал таблетку на своей ладони.

– Это, – сказал он Глебову, – абсолютно не похоже на нитроглицерин! Его не принимают такими… слоновьими дозами! И структура вещества совсем другая! Видите?

– Поэтому и нужно милицию вызывать, – пробурчал главный врач. На столе у него зазвонил желтый пластмассовый телефон, и он сердито сказал в трубку, что занят. – Вот его анамнез, этого вашего Грицука!.. Исследование сердечной мышцы в нашей больнице было проведено со всей тщательностью, и никаких отклонений не обнаружено! Даже возрастных. С такой сердечной мышцей можно в космос лететь, не то что романы писать!

– Тем не менее он принимал сердечные препараты!

– Да это никакой не сердечный препарат! Это некое таблетированное вещество в пузырьке с надписью «нитроглицерин»!

– Милицию нужно вызвать, – повторил главврач и, насупившись, глянул на Долгова. – Только этого нам не хватало! А все из-за твоих высокопоставленных больных, Дмитрий Евгеньевич!

Долгов молчал.

Десять лет назад

Позевывая, он сел за шкаф, где было его всегдашнее место, сорвал с головы зеленую хирургическую шапочку, вытянул длинные ноги и наобум открыл какую-то книгу, которая валялась в ординаторской на столе.

– Устали, Дмитрий Евгеньевич? – спросила молодая врачиха Тамара Павловна. – Может, кофейку?

Тон был такой участливый, что Долгов немного поежился за шкафом. Тамара Павловна и разговаривала, и смотрела как-то так, что он все время чувствовал себя неловко.

– Да нет, спасибо, – пробормотал он, не глядя на нее.

– А то выпили бы!.. Я только что заварила!

Он бы и кофе выпил, и съел бы, пожалуй, чего-нибудь, но… Тамара Павловна его пугала.

Он даже подумал было, не сбежать ли от нее в курилку, но ноги не несли, ей-богу! Операция, которую он только что закончил, продолжалась шесть часов и была не из легких.

Поэтому он пробормотал, что кофе категорически не хочет, и уткнулся в книгу.

Книга была «художественная», то есть не по медицине, и он, прочтя три предложения, немедленно начал над ней засыпать и, пожалуй, заснул бы, если бы не Тамара Павловна.

– Что-то вы скучный такой, Дмитрий Евгеньевич! – Она подошла, все-таки сунула ему в руки кружку с кофе, села напротив и красиво закурила. – Или устали?

– Устал, – согласился Долгов. Хирургическая роба не вполне сходилась у нее на груди, и он взглядом все время натыкался на белую пышность в развале зеленой ткани, и не знал, куда девать глаза, и мрачнел с каждой секундой.

– А что за больной? – красиво стряхивая пепел, спросила Тамара Павловна. – Ваш?

– Да… обыкновенный больной.

– Значит, не ваш, – констатировала она с сочувственной печалью. – Ох, Дмитрий Евгеньевич, Дмитрий Евгеньевич, что ж вы никак жить не научитесь!..

В ее сочувствии Долгов тоже видел подвох, а потому просто пожал плечами и отхлебнул из кружки. Кофе был скверный. Одно спасение, горячий, и то хорошо.

– Вот вы, – продолжала Тамара Павловна, щурясь на дым от своей сигареты, – молодой, подающий надежды врач, и хирург вроде неплохой, и кандидатскую защитили, и на кафедре работаете, а все без толку!

Долгов поболтал кружку, чтобы было послаще. Он не любил несладкий кофе.

– В каком смысле – без толку, Тамара Павловна?

– Да ведь не зарабатываете ничего! – в сердцах сказала врачиха. – Или вы думаете, я не вижу? День и ночь на работе, а получаете сколько?

– Как все, – ответил Долгов неохотно. – Только я не понимаю, почему это вас волнует.

Тамара Павловна посмотрела на него долгим взглядом, наклонилась вперед, почти легла грудью на стол, так что в зеленом развале открылось еще немного белоснежной пышности, и Долгов уставился в стенку шкафа, где висел календарь за апрель, хотя на дворе давно стоял август. На календаре был изображен благообразный человек в костюме, сложивший руки «домиком» то ли в молитве, то ли в какой-то непонятной игре, и написано – «Наш дом Россия».

– А вы, Дмитрий Евгеньевич, думаете, что мы ничего не замечаем? Думаете, нам дела никакого нет? А мы, между прочим, все про вас знаем и очень даже вам сочувствуем!

– Да не нужно мне сочувствовать, что вы, ей-богу, – пробормотал Долгов, изучая благообразного человека на календаре и мечтая о том, чтоб кто-нибудь зашел или телефон бы зазвонил, на худой конец!

– Вы день и ночь работаете, и все бесплатно! Вы заведующему отделением диссертацию написали, и тоже бесплатно, а за это умные люди неплохие денежки получают! Вам больных каких оставляют?! Ну, каких?!

– Обыкновенных больных. Я, пожалуй, пойду, покурю. Извините меня. – Долгов поставил на стол кружку с недопитым кофе и сделал попытку встать, но Тамара Павловна его не пустила.

Глаза у нее сверкали, грудь вздымалась, зеленые складки ходили ходуном. Теперь они располагались очень неудобно: Долгов возвышался над ней, стоя почти вплотную, а она продолжала сидеть, не двигаясь с места, преграждая ему путь к спасению.

– А вам таких больных оставляют, которых по «Скорой» привезли или из поликлиники прислали! Вот каких! Никаких доходов от них нету! А вы все соглашаетесь, все никак кулаком по столу стукнуть не можете! Вот вы почку сейчас оперировали! Это чья почка была?! Кто ее должен был делать?!

– Тамар, разрешите, я выйду, – тихим грозным голосом попросил Долгов.

Она отмахнулась от него.

– Заведующий отделением ее должен был делать! И все об этом знают! – торжествующе заключила врачиха. – И он ее как будто сделал! Вы пришли, больной спал. Вы операцию провели и ушли до того, как больного разбудили! И больной-то не какой-нибудь простой, а со значением больной, из министерства! И завтра супруга его будет заведующему ручку целовать за то, что он ее муженька из беды выручил! А доктор Долгов в это самое время как раз дежурство закончит и на автобусе на кафедру поедет, какому-нибудь следующему ослу диссертацию писать!

– Да почему ослу, никакому не ослу… Можно мне выйти, Тамара Павловна?

Она с грохотом отодвинула стул и поднялась, вся пылая праведным гневом.

– Вот если бы я была ваша жена, – выговорила она с отвращением, – я бы вас на порог не пустила, дикаря такого! Человек может великие тыщи зарабатывать, а ходит в дырявых носках!

Долгов быстро посмотрел на свои ноги в шлепанцах. Он оперировал в самых обыкновенных шлепанцах, – трудно шесть часов выстоять в ботинках! – и никаких дырок не обнаружил.

– На пятке, – подсказала Тамара Павловна.

– Что?

– Дырка на пятке, – повторила она и отвела глаза.

Долгов покраснел. Не так, как краснеют взрослые, почти тридцатилетние дяденьки, сдержанно, с достоинством, скулами и немного шеей, а так, как краснеют пацаны, – и лбом, и щеками, и ушами, и даже нос, кажется, зардел немного, и загривку стало жарко.

Он выскочил за дверь в бесконечный больничный коридор, прошмыгнул на площадку, прикрыл за собой дверь и натянул носок так, чтоб не видно было дырки. Потопал ногой в шлепанце и посмотрел. Носок теперь сбился гармошкой, и было неудобно. И не поделаешь ничего. Запасных носков у него не было, придется дежурство так доживать, в рваных. И как это он не уследил!..

Он закурил и стал смотреть в окно, на больничный двор. Он знал этот двор наизусть. Вон заколоченная будка, в ней раньше была проходная, а потом проходную перенесли, когда добавился еще один лечебный корпус. Вон «Газель», которая привозит продукты в больничную столовку. Вон облупленная дверь прачечной, и возле нее курит санитар по кличке Ильич, и с ним какие-то толстые тетки, которых Долгов отсюда не узнавал, должно быть, столовские. Машин на стоянке было мало, почти все врачи разъехались – как правило, только дежурные задерживались в больнице после часу дня, – однако огромный полированный джип главного врача все еще был на месте.

Некоторое время Долгов уныло раздумывал о том, что, должно быть, такие машины, как этот самый джип, бывают только у необыкновенных людей с каким-то необыкновенным умением жить. Сам Долгов так жить не умел. Его собственная раздолбанная «пятерка» уже который день не ездила, что-то с ней случилось – то ли стартер, то ли свечи, в этом он тоже не разбирался, – и дочь в детский сад приходилось возить на двух троллейбусах и метро.

И зачем эта дура Тамара испортила ему настроение?.. Дежурство еще только начинается, и бог знает, что впереди, а он стоит у окна, глядя на пыльный августовский больничный двор, и так себя не любит, что хоть волком вой!

Дернуло сквозняком, стукнула оконная рама, Долгов оглянулся. На площадку выскочил анестезиолог Андрей Петрович – в зубах сигарета, рукава закатаны так, что видны волосатые страшные ручищи, на шее золотая цепь шириной в большой палец.

– Разбудил? – негромко спросил Долгов.

– А то! – невнятно из-за сигареты пробасил анестезиолог. – Все окейно, Дмитрий Евгеньевич! А ты чего? Дежуришь сегодня?

– Дежурю.

– Может, того?..

– Чего?

– Накатим по поводу твоего дежурства? По маленькой!

Накатывать Долгов отказался, чувствуя себя кем-то средним между святым и недоумком. Анестезиолог смотрел на него с насмешливой жалостью.

Долгов никогда не пил на работе – никогда, и точка. Слишком часто и слишком близко он видел врачей, погибающих от фатального, непреодолимого, неконтролируемого желания «накатить по маленькой». С тех пор как в первый раз, на шестом курсе, он сделал аппендэктомию вместо дежурного хирурга, который к тому времени, когда поступил больной, уже не мог не то что оперировать, а просто держаться на ногах.

– Ну что, коллега, – с отвращением сказала ему тогда операционная сестра, – валяйте! Ваш звездный час пробил. Все остальные все равно в коме!

И он сделал операцию – сам, один! – и еще долго потом таскался к дядьке, которого он оперировал, в глубине души удивляясь, что дядька после его вмешательства не только не помер, но даже поправляется!..

…Зачем эта самая Тамара испортила ему настроение?!

Он вернулся в ординаторскую, опять сел за шкаф и взялся за книгу. Анестезиолог притащился за ним и вовсю флиртовал с Тамарой, и Долгов был рад, что они заняты друг другом.

«И в этот ужасный день, еще утром, Шарика кольнуло предчувствие», – вдруг прочитал он в книге и засмеялся.

– Ты чего, Дмитрий Евгеньевич?

– Это я читаю, – объяснил Долгов и опять засмеялся. Андрей залез к нему за шкаф, стал тянуть книгу из рук и бросил, когда понял, что это не анекдоты, а вполне серьезный автор – Михаил Булгаков!..

И тут зазвонил телефон.

– Это вас, – кислым голосом сказала ответившая Тамара Павловна и сунула ему за шкаф трубку. Они очень гордились тем, что у них в ординаторской такой современный аппарат, с переносной трубкой!..

– Дмитрий Евгеньевич?..

И никакое предчувствие не кольнуло тогда Долгова, как Шарика, и гром не грянул, и затмения не сделалось!..

– Да?

– Меня зовут Алиса Порошина, – сказал голос в трубке. – Вы рецензировали мою диссертацию, помните?

– Смутно, – признался Дмитрий Евгеньевич.

– Я понимаю, – сказал голос в трубке. – Вы их, наверное, миллион написали, этих рецензий!.. Вы знакомы с моей подругой, Ирой Мерцаловой.

Дмитрий Евгеньевич согласился, что с Ирой Мерцаловой знаком.

– Она за меня хлопотала, просила вас об отзыве. Я, собственно, звоню поблагодарить вас, – продолжала девушка сердечно. – Огромное вам спасибо, вы очень мне помогли.

Долгов вытянул ногу в шлепанце и посмотрел, не видно ли дырки. Вроде не видно.

– Дмитрий Евгеньевич?

– Да.

– Вы… слушаете меня?

– Да.

– Я хотела бы пригласить вас на обед, чтобы поблагодарить лично. – Тут Долгов перестал рассматривать свой носок. – Ну, или на кофе, если у вас нет времени! Когда вы можете?

В приглашении «на обед или на кофе» было некое неправдоподобие, как в том самом джипе, который Долгов рассматривал из больничного окна. Какие-то другие люди, живущие другой, возвышенной и таинственной жизнью, могли ни с того ни с сего приглашать друг друга «на кофе», но к нему, Долгову, это вряд ли имеет отношение!.. Он только что сделал большую операцию, его «жигуленок», считай, развалился на составные части, жена не устает напоминать, что «семья голодает», – это неправда, но она все равно напоминает! – перспективных больных у него нет и не предвидится, и Тамара Павловна полчаса назад с пеной у рта доказывала ему, что он неудачник!..

– Простите, – сказал Долгов весело, – Алиса, да?.. Алиса, вы уверены, что нам с вами надо пить кофе?

Из телефонной трубки прямо ему в ухо ощутимо повеяло холодком, и Долгов вдруг устыдился. А все Тамара виновата, наседавшая на него со своим бюстом и сочувствием!..

– То есть, – пробормотал он, – я хотел спросить, вы на самом деле хотите пить со мной кофе?!

Девушка в трубке – Алиса, да?.. – старательно, сердечным голосом повторила, что хотела бы лично поблагодарить многоуважаемого доцента Долгова Дмитрия Евгеньевича за то, что он потратил на нее и ее диссертацию свое драгоценное время.

Эту старательную сердечность тона Долгов оценил.

Кофе?.. А, черт возьми, пусть будет кофе! Летнее кафе, плотная тень полосатого зонта, подтаивающее в вазочке мороженое, незнакомка, осчастливленная его отзывом, – хоть кого-то он смог осчастливить!..

Они договорились на послезавтра, и встречу она назначила где-то в центре, и Долгов еще некоторое время раздумывал, чем именно – в финансовом смысле! – ему может угрожать кофе на двоих в центре Москвы. Ничего хорошего не получалось, но послезавтра вроде бы на кафедре должны дать зарплату. Эта самая зарплата в иностранном эквиваленте равнялась пятидесяти долларам, но на две чашки кофе должно хватить, провались оно все пропадом!..

А потом про неведомую диссертантку Алису он позабыл, потому что явился заведующий отделением вместе с одним из ведущих хирургов, и стали «делить больных».

Эта процедура повторялась из раза в раз. Все поступившие истории болезней приносили на сестринский пост, откуда их забирали в ординаторскую – ну, чтоб уж не совсем на глазах у больных! – и «делили». Самых «перспективных», то есть тех, кто потенциально мог что-то заплатить за операцию и лечение, забирал заведующий. Менее перспективные, но все же чего-то стоящие, доставались ведущему хирургу. Остальных делили между Долговым и парочкой таких же недотеп. Долгов в «дележе» никогда не участвовал – во-первых, ему было не по чину, а во-вторых, брезговал сильно.

Он совершенно точно знал, что если работать, как одержимому, если не отказываться ни от чего, оперировать много и регулярно, и при этом еще все время учиться – медицина ведь не стоит на месте, и то, что вчера казалось невозможным, сегодня вполне может сойти за рядовой случай! – вот тогда ему, может быть, и не понадобится никакая «дележка»!

Как там говорится?.. Не покупается доброе имя, талант и любовь? Про любовь Долгов был не слишком осведомлен, но в свой талант и упорство верил, а доброе имя нужно заработать. Вот Долгов и зарабатывал его изо всех сил.

Иногда устройство медицинского мира его ужасало, иногда веселило, иногда, как и большинство врачей, он сетовал на развал медицинской школы, на отсутствие денег, на то, что сколько-нибудь стоящие врачи разбегаются кто куда – кто в представительства иностранных фармацевтических компаний, кто в частные клиники, кто в аптеки! Анестезиолог Андрей Петрович Курков, к примеру, в те времена, когда совсем ничего не платили, подрабатывал на «развозе», развозил на запаленном маленьком грузовичке бинт и вату по аптечным пунктам в разных концах Москвы. Иногда, когда уставал особенно сильно, Долгов ненадолго переставал верить в то, что все как-нибудь переменится, наладится, устроится, и будущее представлялось ему уродливым и темным, как на картинах Босха, и он понимал, что эта вязкая гуща не провернется никогда, и он утонет, погибнет, задохнется в болоте, – и остальные, кто на самом деле немного понимает в том, как лечить людей, и искренне хочет это делать, утонут и задохнутся тоже!..

Но ему даже в голову не приходило бросить медицину! Он знал совершенно точно, что не приспособлен ни для чего другого. Из него не выйдет бизнесмена, банкира или ловкого торговца недвижимостью. Вряд ли он также преуспеет на ниве продажи бензина, алюминия, вторсырья и подержанных автомобилей. А впрочем, если и преуспеет, это будет уже какой-то совсем другой Долгов, может быть, даже лучше прежнего, но все равно, не тот, не тот!..

Его жена, как-то моментально превратившаяся из смирной провинциальной врачишки в столичную уверенную в себе даму от медицины, была убеждена, что он просто «не хочет». Не хочет зарабатывать деньги, не хочет «водиться» с нужными людьми, не хочет заботиться о семье и, соответственно, о благосостоянии этой самой семьи, не хочет переходить в престижную и богатую больницу! Маму с поезда встречать и то не хочет, все отговаривается тем, что у него какое-то заседание на кафедре, вот и выходит, что заседание ему важнее мамы!..

– Ты человек без амбиций, – любила говорить она. – Боже мой, если бы я раньше поняла, что у тебя настолько нет амбиций!..

Долгов, который совершенно точно знал, что у него куча амбиций, только немножко других, каких-то не таких… прямолинейных и однозначных, отвечал неприятным голосом, что даже если ему придется голодать, он все равно не бросит хирургию, и с мрачным, напряженным, грозным лицом выслушивал истории об однокурсниках, которые уже так преуспели, что рукой не достать! Толик возглавляет представительство «Бритиш-Фарма», Сергей давно уехал в Мюнхен и там оперирует, и успешно оперирует, Леша вообще занялся продажей компьютеров и недавно купил себе иномарку!..

Он выслушивал все это и уезжал на работу, к своим больным, которые без него никак не могли обойтись и которым было решительно наплевать на то, какая именно у него машина.

Когда все истории болезней поделили и Долгов уже приготовился перелистать те, что достались на его долю, неожиданно позвонил Эдик Абельман.

– Хочешь, анекдот расскажу? – начал он с ходу. – Умирает старый армянин. «Берегите евреев», – завещает он детям и внукам. «Зачем?!» – «С ними покончат, за нас возьмутся!»

– Эдик, ты чего звонишь?

– Слышь, Долгов, ты в Бельгию не хочешь?

– Я хочу в Лондон и в Екатеринбург на Новый год, – сказал Долгов и потянулся. – К родителям.

– Да чего ты там не видал, в Екатеринбурге этом?!

– В Екатеринбурге, пожалуй, все видал, и в Лондон меня тянет, на могилку Роберта Бернса. Вот тянет, и все тут! А ты чего звонишь-то, Эдик?

С Абельманом они когда-то учились в одном институте, и Долгов был «мальчик из хорошей семьи», а Абельман хулиган, пройдоха и «неподходящее знакомство». Должно быть, поэтому они дружили много лет.

– Да я звоню спросить, поедешь ты в Бельгию или нет!

Тут вдруг Долгов понял, что Абельман не шутит.

– А… зачем?

– Учиться. В Европейский хирургический центр. На четыре месяца. Поедешь?

Долгов решительно не знал, как следует отвечать на этот вопрос.

– Но это же… дорого очень, – сказал он наивно.

– Ты чего, Долгов? Обалдел? Ну, ясное дело, не за свои кровные три рубля ты поедешь! У нас грант на обучение. Каких-то гавриков набрали, и еще места остались, там условий много – нужно, чтоб научная работа велась, чтоб на кафедре рекомендацию написали, чтоб диссертация была, ну, и так далее! В общем, ты подходишь, а я нет. Ну чего? Поедешь?..

Долгов растерянно сказал, что поедет, и два дня думал только о том, что будет учиться в Бельгии, в Европейском хирургическом центре!

Он почти позабыл про девушку и кофе, на который она его приглашала, и вспомнил только в самый последний момент, и опоздал именно потому, что позабыл, а не потому, что играл в какие-то игры.

Он приехал в это самое летнее кафе на Тверской и тут только сообразил, что не знает ее в лицо, и непонятно, как теперь ее искать среди множества самых разнообразных девушек в темных очках, которые пили кофе, тыкали ложечками в раскисающее мороженое, щебетали, порхали… И теплый ветер трепал их волосы, и белоснежные льняные скатерти, летевшие по ветру, то закрывали, то открывали загорелые глянцевые колени!

– Здравствуйте, Дмитрий Евгеньевич.

Он оглянулся.

Она подходила к нему, подняв на лоб свои темные очки, и улыбалась чудной улыбкой.

– Как вы меня узнали? – тихо спросил Долгов.

– Я видела вас на конференции в Хирургическом обществе.

– Я прошу прощения за опоздание, – пробормотал Долгов, – я просто… знаете… дел очень много…

И покраснел.

Говорят, что самый легкий способ узнать характер женщины – это заставить ее ждать в общественном месте в обеденный час!

Девушка опять улыбнулась:

– Спасибо, что пришли, – сказала она без всякой обиды. – Я же знаю, как вы заняты! Но ведь мы все-таки выпьем кофе?

И в этот ужасный день, еще утром, Шарика кольнуло предчувствие, вспомнилось Долгову.

– У нас в программе еще один гость. Это Анатолий Семенович Грицук, племянник писателя Евгения Ивановича Грицука, недавно скончавшегося в больнице при странных, до сих пор не выясненных обстоятельствах.

Таня быстро перебежала площадку. В ухе у нее режиссер отчетливо сказал: «Крайний левый», и Таня присела на ступеньку рядом с перепуганным молодым человеком, сидевшим в первом ряду.

– Здравствуйте, Анатолий, – сказала она сердечно.

– Здрассти, – просвистел молодой человек и покосился на невесть откуда появившийся у него перед носом ручной микрофон.

Оператор, держа камеру на плече, приблизился и стал на колени перед Таней.

«Работаешь на крупном», – подсказал в наушнике режиссер.

– Анатолий, – начала Таня очень серьезно. – Ваш дядя Евгений Грицук был известным писателем. Однако все свои книги он написал под псевдонимом, если я не ошибаюсь Б. Ар-Баросса, и только на одной, самой скандальной, поставил свою настоящую фамилию! С чем это связано, как вы думаете?

– Я не знаю, – быстро сказал молодой человек и облизнул пересохшие губы. – Я ее не читал.

«Скажи, что ты читала!» – приказали в ухе.

– А вот я читала, – доверительно сообщила Таня. – На меня эта книга произвела сильнейшее впечатление. Даже не как литературное произведение, а как… некое разоблачительное послание! Как вы думаете, почему ваш дядя написал ее?

«Не дави на него, но не давай молчать», – велело всемогущее ухо.

Огромная студия – человек сто пятьдесят! – слушала с напряженным вниманием.

– Ведь, как нам всем хорошо известно, время разоблачительных статей и компрометирующих книг давно прошло! Этот жанр был очень популярен в конце девяностых, а потом как-то сам по себе пошел на убыль. И тем не менее ваш дядя публикует книгу, где речь идет о страшных преступлениях вполне реальных и ныне здравствующих лиц! Причем подчас лиц, облеченных властью! Он не боялся мести? Ему не угрожали?

Племянник Анатолий пожал плечами. Оператор взял его крупным планом. На всех студийных мониторах появилось его несчастное лицо с мелкими капельками пота над верхней губой.

«В переживания ударился, – сказали у Тани в ухе. – Это хорошо. Драматургия. Давай, дожимай его!»

– Да я не знаю, – с тоской протянул племянник. – Толком дядя Женя ничего не говорил, но мы… иногда… то есть я точно не знаю, но он даже в больницу лег… того… специально, потому что боялся, что ему отомстят!

«Оч-чень хорошо! – удовлетворенно сказали в ухе. – Давай, давай, Танечка! Пусть он тебе все выложит!»

– Чьей именно мести боялся ваш дядя? Генерального прокурора? Или, может быть, министра обороны? И тот, и другой упомянуты в его книге.

Тут племянник опять испугался и скосил глаза на микрофон. Таня, будучи профессионалом, поняла, что конкретных вопросов задавать нельзя. Всякий раз при упоминании любого имени племянник будет пугаться и замыкаться в себе. Нужно задавать общие вопросы и ждать, когда он разговорится сам.

– Ну, хорошо, – сказала Таня. – Значит, вы считаете, что у него было какое-то предчувствие?

– Ну, вроде того.

– Конечно, было, – ласково произнесла Таня, глядя на племянника почти в упор, – если он даже решил на какое-то время лечь в больницу! Кстати, он сам выбрал именно эту, триста одиннадцатую клиническую больницу?

Племянник опять приободрился.

– Сам, сам, – сказал он и улыбнулся Тане. – Он у нас всегда все сам делал, ни с кем не советовался! И больницу сам выбрал! И просил кого-то из своих друзей, чтобы за него похлопотали!

«Не пропусти!» – свистнули в наушнике.

– Вот так, – сказала Таня в камеру. – В нашей стране ничего не меняется. Для того, чтобы даже такому известному человеку, как Евгений Грицук, попасть в хорошую клинику, нужно, чтоб за него кто-нибудь обязательно похлопотал! Просто так, без протекции, наша система здравоохранения решительно не работает.

– Да! – вдруг громко сказала бабуся, которая сидела прямо за племянником. Все микрофоны услышали ее, и камера моментально взяла крупным планом нездоровое морщинистое лицо. – Он, бедный, хлопотал, чтоб туда, стало быть, пристроиться, а его там до смерти залечили! И вся недолга!

– А потому что медицина развалилась! – поддали жару откуда-то сбоку. – Врачи не лечат, а калечат!

«Сворачивай на тему больницы», – приказал наушник.

– Скажите, пожалуйста, отчего умер ваш дядя? Какой именно диагноз ему поставили врачи? Ведь он умер в больнице! – И Таня дружеским, очень искренним, многократно отработанным жестом, который увидели в прямом эфире «миллионы телезрителей», как принято говорить на летучках, положила руку на стиснутый кулак племянника.

– Да в том-то все и дело, – приободрился племянник и покосился на оператора. – В том-то все и дело, что дядя… Евгений Иванович Грицук, то есть мой дядя… он никогда и ничем не болел… вообще отличался завидным здоровьем…

Таня сделала удивленное и внимательное лицо.

– Да залечили его в больнице! – громко повторила бабуся сверху, и вся студия зашумела.

– Но ведь он оказался в клинике, насколько я поняла, именно в связи со своей последней книгой, в которой были не просто громкие разоблачения, не просто знаменитые имена! Эта книга стала бы самой настоящей бомбой, если бы автор рассказал, откуда у него сведения, которым он дал такую широкую огласку, и если бы он смог доказать их подлинность!

– Танечка, можно я скажу?

«Это Шарашкин, из КПРФ, – суфлировали в наушнике. – Правая трибуна. Дай ему слово, а потом вернись к племяннику!»

– Конечно, Василий Иванович. – Таня проворно поднялась и перебежала на соседнюю трибуну, где сидел бритый наголо, плечистый и набычившийся депутат Шарашкин.

– А у нас в обществе вообще наблюдается странная картина, – начал Шарашкин сразу на повышенных тонах, будто включив в розетку и себя и аудиторию. Аудитория послушно зашумела, а Шарашкин стал наливаться багрянцем. – У нас как кто ни напишет супротив нынешнего режима, так сразу и отправляется к праотцам!

Депутат был «почвенник», потому и выражался соответственно, «почвенно».

– Нынешний режим еще почище расправляется с неугодными, чем тот самый, который теперь проклинать модно и который разные-всякие щелкоперы да писаки называют сталинским! Тогда-то хоть врагов душили да всякую контру истребляли, а теперича что? А теперича, ежели найдется честный человек, да на всю державу крикнет, что отечество разворовали и продали, да назовет подлеца подлецом, убийцу убийцей, а мошенника мошенником, так на него обязательно найдется какой-нибудь эскулап, который его в больнице и прикончит! И Евгения нашего Ивановича таким макаром прикончили!

– Все правильно он говорит! – закричали с трибун.

– Врачи нынче все убийцы!

– А когда льготы отменили, кто на этом нажился?! Они и нажились, доктора эти, которые рецепты бесплатные выписывать перестали, а стали только платные!

– Все они одним миром мазаны!

– Граждане, да при чем тут рецепты?!

– Опять дело врачей-убийц?! Так это уже было! Придумайте что-нибудь поновее!

«Хорошо! – счастливым шепотом сказал у Тани в наушнике режиссер. – Скандал!»

– Вот я и говорю! – повысил голос депутат Шарашкин и повел бычьей, налитой шеей. – Вот я и говорю, что власть с неугодными расправляется! И сегодня наша фракция сделала запрос в Генеральную прокуратуру, чтоб там по совести разобрались, кто и в чем виноват и отчего Евгений Иванович скончался! Здоровый человек, понимаешь ли, в больнице в одночасье помер!

– Откуда вы знаете, что он был здоровый? – встряла Таня, которую раздражал депутат Шарашкин. – Вы видели его историю болезни?

Депутат засопел.

– Да я книгу его видел! – гаркнул он так, что в аппаратной, у звукорежиссера на пульте, звук ушел в красный сектор. Звукорежиссер фыркнул, помотал головой и передвинул рычажки. – А в книге все-о, все-о сказано, и про режим, и про власть, и про так называемого президента вашего!

– Я попрошу вас быть осмотрительней в заявлениях, – быстро сказала Таня. – Президент был избран большинством населения нашей страны, и власть у нас абсолютно легитимная!

– Вот она какая, власть ваша! – и депутат сложил из пальцев здоровенный красный кукиш. Оператор затряс плечами от хохота и немедленно взял кукиш крупным планом. – Это власть ваша да врачи-убийцы и прикончили народного трибуна и борца Евгения Ивановича!

«Уходи на рекламу! – приказал режиссер в наушнике. – Пятнадцать секунд!»

Таня стремительно поднялась и нашла взглядом свою стационарную камеру.

– Остается невыясненным вопрос о загадочной смерти в больнице писателя Грицука, разоблачившего в своей книге целый ряд общественных и политических деятелей нашей страны. Мы продолжим наше расследование после рекламы. Оставайтесь с нами!

И застыла, неотрывно глядя в черный глазок камеры, как в прицел.

Она смотрела и считала про себя – раз, два, три, четыре, пять…

Потом вдруг разом погас «большой» свет, который включался, только когда шла съемка, и по громкой связи режиссер сказал на всю студию:

– Отлично!

– Да что же мне договорить-то не дали?! – закричал депутат Шарашкин. Его голос, не усиленный микрофоном, который тоже выключался в рекламной паузе, прозвучал странно, как будто издалека. – Танечка, ты что ж меня перебила?!

– А что это вас понесло президента разоблачать?! – не оглядываясь, огрызнулась Таня. Из-за декорации к ней бежали гримерша Аллочка с кистью за ухом и пудреницей в руках, шеф-редактор и ассистенты. – Или вы хотите, чтобы нас завтра закрыли?!

– Вот тебе и свобода слова! Какая ж это свобода?!

– А такая, что президент у нас законно избранный, а вы его чуть ли не разбойником с большой дороги называете! Да еще в прямом эфире!

– Я не знаю, какие разбойники, – опять завелась бабуся с нездоровым лицом, – а вот кто есть разбойники, так это все до единого медицинские врачи! У нас в поликлинике одна сидит, как сыч, не обойти ее, не объехать!

Размалеванная девчонка в декольте сильно дернула бабусю за рукав, и та посмотрела на нее с возмущением.

Студия опять зашумела на все лады, и какой-то дядька поднялся со своего места и стал кричать, обращаясь к депутату:

– Василий Иванович, а, Василий Иванович!

– Все по местам! – гаркнули по громкой связи, и дядька в испуге плюхнулся на скамейку. – Ти-ха!

– Танюш, все хорошо, – говорила редактор Ирина Михайловна, пока Аллочка обмахивала кисточкой безупречное Танино лицо. – Все замечательно, ты только не давай Шарашкину углубляться, а то он тебя уведет от темы. И племянника нужно расшевелить. Спроси у него, кто наследует права на дядины книги, там вопрос тоже очень мутный, потому что Грицук фэнтези свою, никому не нужную, издавал у Ярослава Чермака, издательство «Чело», а вот этот, последний роман Чермак издавать не стал, то ли испугался, то ли решил, что это просто ахинея!

– А это ахинея? – быстро спросила Таня и облизала губы. Она терпеть не могла, когда пудра сыпалась на губы.

– Ну, скорее всего, конечно, ахинея! – уверенно сказала шеф-редактор. – А может, он просто спятил, этот Грицук! Ты упирай на то, что его в больнице залечили до смерти и что в этом есть некая детективная подоплека! Только сама ничего не говори, пусть герои говорят!

– Не первый день замужем, – пробормотала Таня.

– Танечка, стой смирненько, мне только губки подвести, и все!

– Минута, – объявил режиссер по громкой связи на всю студию. А потом в наушник, только ей одной: – Начнешь с племянника, а затем перейдешь к студии. Все сведешь к медицине. Шарашкину больше слова не давай. Пусть с места орет. Если будет очень орать, я его петлю закрою, и все!

«Закрыть петлю» означало выключить петличный микрофон, прицепленный к депутатскому пиджаку из негнущейся ткани.

Таня улыбнулась и кивнула в камеру.

Ровно за десять секунд до эфира с площадки всех как ветром сдуло, и режиссер скомандовал:

– На исходную!

Таня забралась на третью ступеньку в центральном проходе, где ковролин был сильно вытерт ее туфлями, даже дырки от каблуков виднелись! Сколько раз за три года она становилась на это самое место, занимала «исходную позицию»!

Таня стала, расправила плечи, нашла «свою» камеру, перевернула страницы в большом блокноте на пружинах, который все время держала в руках. Там были «подсказки». Она неотрывно и пристально смотрела в камеру.

Несколько секунд абсолютной тишины, а потом откуда-то с небес вдруг упала музыка и казавшаяся темной студия озарилась неземным светом и словно заиграла новыми красками, и ведущая сказала сердечно и дружелюбно, и как-то очень по-свойски, словно за черным глазком камеры не было «миллионов телезрителей», абсолютно ей незнакомых, а были все свои, милые, почти домашние люди:

– В эфире ток-шоу «Поговорим!» и его ведущая Татьяна Краснова! Сегодня мы обсуждаем событие, которое по праву можно считать одним из главных на этой неделе. Совершенно неожиданно ушел из жизни писатель Евгений Грицук, написавший одну из самых громких разоблачительных книг последнего десятилетия «Девять жизней». Он скончался в больнице при странных обстоятельствах, которые до сих пор остаются невыясненными. Нам неизвестно, возбудила ли Генеральная прокуратура дело по факту смерти писателя. Мы можем лишь сообщить вам, что профессор Дмитрий Долгов, лечивший Евгения Грицука, от участия в нашей программе отказался.

Где-то далеко, за трибунами, громко захлопала Женя Перепелкина, гостевой редактор, и следом за ней неистово зааплодировала вся аудитория, как будто Таня сказала что-то на редкость умное.

«Подведись к племяннику», – просуфлировал наушник.

– Сегодня у нас в студии присутствует племянник Евгения Ивановича Грицука. Анатолий, здравствуйте еще раз!

Племянник вытаращил глаза. Таня ослепительно ему улыбнулась.

– Поздоровайтесь с нашими телезрителями!

– Здравствуйте, – пропищал племянник, незнакомый с законами телевидения. Он наивно полагал, что если поздоровался один раз, то во второй здороваться не имеет никакого смысла!..

Таня сбежала со своей третьей ступеньки и подсела к племяннику.

– В первой части нашей программы мы говорили о том, что ваш дядя, опасаясь мести, даже вынужден был лечь в больницу. Вы не знаете, чьей именно мести он опасался?

– Не знаю, – тоскливо сказал племянник.

– А сколько он пробыл в больнице?

Анатолий посмотрел на Таню, повел плечом и понурился.

– Дядя… он такой… он самостоятельный очень… с нами не советовался… мы и не знали, что он в больнице… Только когда помер, нам позвонили, чтобы сообщить, значит, эту трагическую новость.

– А кто позвонил?

– Я не знаю. Сестра, что ли, позвонила, а может, и врач. Это папа разговаривал, то есть дяди моего брат, то есть мой папа…

– Вы не волнуйтесь, – тепло сказала Таня. – А кто наследует права на книги вашего дяди?

Племянник вдруг насторожился, и бабуся из верхнего ряда вытянула шею, и вообще по студии прошел короткий гул.

Вот интересно. Когда говорили, что генеральный прокурор подлец, и министр обороны подлец, и вообще все подлецы, так сказать, гуртом, никто особенно не волновался. Но как только заговорили про врачей, бесплатные лекарства и наследство, все моментально оживились.

– Да какая разница, кто наследник?! – загудел опять депутат Шарашкин. – Тут дело вовсе не в том, кто кому наследует! Тайна, которую Евгений Иванович наш в могилу забрал, всем нам наследством осталась, вот и весь сказ!

Депутат по-прежнему выражался сколько мог «почвенно». Таня отвернулась от него.

– Для нас важно все выяснить, – сказала она значительно. – Загадочная гибель писателя, странные обстоятельства, книга с разоблачениями! Все это очень похоже на детектив. Мы пытаемся разобраться в этих самых обстоятельствах. Итак, Анатолий, вам неизвестно, кто является правопреемником Евгения Ивановича?

– Да мне и дела нет, – возмутился племянник и расправил плечи и вытянул вперед шейку, так что стал похож на черепаху в ожидании порции одуванчиков. – Вот как здорового человека в больнице до смерти залечили, это вопрос! И не ко мне вопрос, а к нашей системе здравоохранения!

И он посмотрел на Таню победителем-молодцом. А ловко это у него получилось про систему-то! Ловко и очень по-телевизионному!..

– Кстати, вы разговаривали с врачом, который лечил Евгения Ивановича? – Таня заглянула в свои бумаги. – Профессором Долговым? Встречались?

– Как же, – племянник даже немного фыркнул носом, вот до чего приободрился. – Станет он со мной встречаться, профессор! Конечно, нет!

– А вы делали такую попытку?

– Я?! Да нет… вообще-то не делал, но все равно, вы же знаете, как у них, у врачей! Рука руку моет, и все такое!

– Цеховая солидарность, – поддал жару депутат Шарашкин. – При советской власти, когда и лечили, и учили бесплатно, да еще путевки давали в здравницы…

Таня не стала слушать.

– Анатолий, книгу вашего дяди «Девять жизней» читали представители власти? Ну, тот же генеральный прокурор? Или, может быть, бизнесмены, чьи имена упомянуты в романе?

– Я не знаю…

– То есть реакции на публикацию нет никакой? Мы первая программа, которая заинтересовалась этой книгой?

– Нет правды! – грянул Шарашкин. – И ваша программа тоже…

– А врачи совсем распустились! – закричали с левой трибуны. Таня нашла глазами кричавшего и быстро посмотрела на огромный студийный монитор, висевший под потолком, чтобы убедиться, что камера его тоже нашла. – Не лечат, а калечат, и управы на них нет никакой! Ни-ка-кой! Только деньги из больных тянут!

– И «Скорую» не дождешься! – поддержали с центральной трибуны.

– Вымирает народ! Русский народ на грани вымирания, и врачи-убийцы тому только способствуют! – Шарашкин приподнялся с места и опять стал наливаться краснотой. – Никакого ядерного оружия не надо, нас с вами и так всех изведут, врачи постараются! Уже почти извели! Мутанты всякие появились, уроды, а они все одно талдычат: врачебная ошибка, врачебная ошибка!.. Это Запад на нас накинулся, происки всякие…

– Василий Иванович, угомонитесь, – попросила Таня.

«Я его вывожу, – деловито сказал в наушнике режиссер. – Продолжай про наследство и про медицину. Скажи, что на следующую программу ты пригласишь этого профессора и главврача больницы, где писатель помер!»

Депутат вдруг умолк, хотя продолжал говорить, но в огромной студии без микрофона голоса совсем не слышно, только некое отдаленное кваканье.

– Уровень здравоохранения в нашей стране, конечно же, очень низкий, – продолжала Таня, – и мы не раз в нашей программе об этом говорили, но, пожалуй, впервые у нас есть возможность разобраться в таком… своеобразном «деле врачей» до конца. Кто виноват в гибели писателя Грицука? Какие-то темные силы, которые он разоблачает в своей книге? Олигархи, которых он называет бандитами и шпионами? Или, может быть, речь снова идет о врачебной ошибке? Банальной врачебной ошибке, которая стоила жизни абсолютно здоровому человеку?

– Дайте сказать! Дайте мне сказать! – неслось с трибун.

«Очень живенько, – прокомментировал режиссер в наушнике. – Закругляйся!»

Таня виртуозно закруглилась, закончив как раз тем, чем и должно было закончиться, – обещанием призвать к ответу врачей, – грянула музыка, потом упала тишина, и свет погас.

Таня неотрывно смотрела в камеру.

– Всем спасибо, – на всю студию сказал радостный голос. – Съемка окончена, вы свободны!

Таня кубарем скатилась со ступенек и ринулась за декорацию. Как правило, после программы к ней выстраивалась очередь за автографами, а нынче у нее не было сил их давать.

Она вбежала в гримерку, плотно прикрыла за собой дверь, поискала глазами бутылку с водой, не нашла и попила прямо из чайника. Противная теплая вода тоненькой струйкой полилась на костюм.

– А, чтоб тебя!..

И в это время зазвонил ее мобильный.

– А, чтоб тебя! – огрызнулась Таня еще раз и схватила трубку. За телефоном поволочился шнур зарядки, который она не видела, снес со стола какие-то бумаги, и она присела, чтобы их собрать. В дверь в это время протискивалась гримерша Аллочка и сильно стукнула Таню по голове.

– Але! – простонала Таня в телефон.

– Ой, Танечка, прости меня, прости, я тебя не видела!

– Срочно зайдите ко мне, – ледяным тоном приказал в трубке генеральный продюсер Первого канала. – Что это еще за фокусы с генеральными прокурорами и министрами?! Вы что, обалдели там все?! И книга!.. Вы ее хоть читали?!

– Но… генеральный…

– Срочно, Таня. Прямо сейчас. И продюсер пусть зайдет. И режиссер.

На границе ему пришлось простоять почти час. Долгов никогда не понимал, почему так выходит?..

В Париж можно въехать и выехать из него за пять минут – пограничник смотрит в паспорт, потом смотрит на тебя, ставит фиолетовый штамп, и готово! За те же самые пять минут можно въехать в Барселону, Мадрид, Франкфурт, Женеву и на Мадагаскар! Видимо, там всех ждут, на этом чертовом Мадагаскаре! И пограничные окошки все работают, а если народу много, так еще и дополнительные открываются, а на родине, на этой самой границе, можно жизнь положить, и не для того, чтобы выехать, а для того, чтобы въехать! Как будто гражданин великой страны, только вступая на ее территорию, уже должен погрузиться в ожидающие его трудности, непреодолимые препятствия, непроходимые дебри, проникнуться, так сказать, духом!..

Долгов проникался духом, вздыхал, переминался с ноги на ногу – новые ботинки, купленные в Берлине от тоски, жали невыносимо. Он попробовал даже почитать, но не смог. Очередь двигалась неравномерно, скачками, уставшие после перелета люди нервничали и перебрехивались с «сильно уставшими», которые едва держались на ногах после принятого на грудь спиртного, заваливались на других и норовили или прилечь на пол, или пролезть без очереди. Приходилось все время бдеть, чтоб тебя не обошли, во все стороны крутить головой, чтобы не пропустить момент, если вдруг откроется дополнительное пограничное окно, ринуться туда и оказаться в очереди если не первым, то хотя бы в первых рядах, присматривать за портфелем, чтобы его не уволокли по ошибке или чтоб никого из «особо уставших» на него не стошнило! Где уж тут читать!..

И еще Долгов решительно не знал, что станет делать, когда все же возьмет штурмом неприступную цитадель, заберет со стоянки машину и поедет… куда?

Куда вы поедете, многоуважаемый профессор Долгов?

Ответа на этот вопрос многоуважаемый профессор не знал.

Дома пусто.

Алиса ушла от него, потому что он «невозможный человек», очень тяжелый и для семейной жизни непригодный. Пару раз они поговорили по телефону – как чужие, и это было ужасно. Он «поставил ее в известность», что на днях улетает на конференцию в Берлин. Она сообщила ему, что некоторое время поживет у подруги, которая «плохо себя чувствует».

Поначалу Долгов был уверен, что вся эта канитель быстро закончится – у них и прежде были размолвки, и Алиса, максималистка чертова, всегда была убеждена, что жить вместе в состоянии холодной войны невозможно, и порывалась «выяснить отношения». Он терпеть не мог этих самых выяснений, и тогда она от него уходила.

– Меня, знаешь, тоже не на помойке нашли! – говорила она в таких случаях и напоминала ему, что она «тоже человек». Долгов и не сомневался в том, что она человек, но ему некогда тратить жизнь на бессмыслицу вроде разговоров о жизни и любви!..

Дома пусто. Вернее, нет, не так.

Дома нет Алисы, и Долгов решительно не знал, что ему без нее там делать.

Есть? Спать? Смотреть хоккей по шестому каналу? Все это имело смысл, когда она была рядом, и, задремывая, – а он немедленно начинал дремать, как только садился на диван перед телевизором, что бы там ни показывали, – он слышал ее шаги, и приглушенные трели ее телефона, и как она почти шепчет в трубку, чтобы не мешать ему спать. Все звуки его дома были связаны с ней, и он знал их, и это были родные, привычные и успокоительные звуки!.. Вот загудела кофеварка, чмокнула дверца холодильника, скрипнули половицы – она вышла на веранду покурить и поболтать по телефону. Он не выносил в доме табачного духа, и курила она всегда на улице, даже если там было сорок градусов мороза. Вот зашелестели страницы, и ложечка тоненько стукнула о фарфор – это она уселась за стол пить кофе и читать журнал. Вот опять прозвучали осторожные шаги, уже совсем близко, и что-то шерстяное, пушистое обнимает его со всех сторон – она принесла плед и накрыла его, чтоб ему «уютнее дремалось».

Он никогда не думал, что все эти мелочи – а Долгов на самом деле был уверен, что все это просто житейские мелочи! – занимают такое огромное пространство. Без них в его жизни получилась дыра размером во Вселенную, и ее нечем было подлатать, и он, хирург с многолетним стажем, с особенным, присущим только классным хирургам «чувством тканей», не знал, как сшить именно эту, порвавшуюся в таком трудном месте, жизненную ткань!..

По всегдашней привычке после всех своих отлучек привозить ей букетик Долгов даже притормозил возле бабки на Ленинградском шоссе, у которой в ведре было пышное многоцветье, и бабка, воодушевившись, поднялась было со стульчика, на котором лузгала семечки. Поднялась и тут же плюхнулась обратно, потому что Долгов, вспомнив: букет везти некому, так врезал по газам, что за его джипом взметнулась пыль и полетели какие-то ветки. Бабка ему вслед погрозила кулаком и что-то неслышно прокричала.

Он ехал и мрачно думал: ехать некуда, а время еще только семь часов, и телефон, как назло, не звонит – никто еще не понял, что профессор вернулся из странствий и готов ринуться спасать и утешать страждущих.

…Зачем она от него ушла? Так хорошо все было!.. И он ни в чем не виноват!..

Самое главное, говорил ей Долгов на заре их совместной жизни, – это со мной не спорить. Потому что все равно я всегда прав.

Это я тебе говорю как ученый!..

Она честно старалась не спорить и утешала его, когда он требовал утешения, и ненавидела его врагов, и любила его друзей, и прощала ему слабости, и ценила его мужество. Впрочем, Долгов никогда не думал такими словами «прощала» и «ценила»!.. В какой-то момент он перестал относиться к ней как к подарку судьбы и начал относиться как к чему-то само собой разумеющемуся, постоянному, незыблемому, и ему даже в голову не приходило, что он может, к примеру, ее потерять!

Куда она денется?! Он ее любит, она его тоже любит, ну и дело с концом! Все хорошо. Вот же и букетик он покупает, говорят, что женщинам нравится, когда им привозят цветы. И – ладно! – Долгов готов их привозить, а она ушла, потому что он «невыносимый»!

Замычав, как будто у него вдруг заболели зубы, он нашарил на панели кнопку и включил Второй концерт Рахманинова, который всегда ему помогал, если жизнь шла наперекосяк.

Во всех динамиках грянул рояль, и музыка, тревожная и стремительная, как ход его машины, заполнила все пространство. Второй концерт холодил сердце, и в груди начинал кататься ледяной шарик. Он все увеличивался, нарастал вместе со звуками, занимал все больше места в груди, так что становилось трудно дышать.

Однажды Второй концерт спас ему жизнь – Долгов знал это совершенно точно.

Скорость тогда была большая, и концерт гремел во всех динамиках, и в зеркале заднего вида Долгов вдруг увидел, как прямо позади него и чуть левее начинает закручиваться воронка из машин, которые сталкивались, крутились и улетали куда-то, и воронка эта все расширялась, и Второй концерт гремел, и Долгов, вцепившись в руль, видел, как одна из подхваченных смертельным ураганом машин летит прямо в его левый борт.

У него не было секунды, чтобы принять решение – тормозить или нажимать на газ. У него не было секунды, чтобы сообразить – вперед или назад, успеет или не успеет. Но он точно знал, что от этого решения зависит его собственная жизнь или смерть. Смерть отвратительная, несвоевременная, глупая, грязная, ржавая, воняющая бензином и кровью, которая фонтаном ударит из всех разорванных в клочья артерий.

Вместо него решение принял Рахманинов.

Ну, просто так получилось.

Рояль гремел тревожно и грозно, и только один миг оставался до катастрофы, и в этот миг музыка стремительно понеслась вперед, и Долгов, следом за ней, утопил в пол педаль газа, и прямо позади него та самая машина, что нацелилась ему в борт, ударилась в отбойник, ее закрутило и понесло через несколько рядов, и вой тормозов и сирен почти утонул в музыке Рахманинова!..

Перелетев катастрофу, Долгов остановился, побежал назад и спасал тех, кого можно было спасти, и руки у него были в крови и грязи, и из его машины над дорогой, как над полем битвы, летел Второй концерт в исполнении Лондонского королевского филармонического оркестра!..

…Зачем она ушла от него! Все было так хорошо, и он на самом деле ни в чем не виноват!

…Или виноват?

Долгов старательно подумал. Выходило – нет, не виноват! На него навалилось все сразу – и смерть писателя, и доклад в Берлине, и недовольство собой, и та больная из Набережных Челнов, или откуда она там была, с ее сумасшедшим мужем! Впрочем, все это было всегда – пожалуй, кроме смерти писателя и загадочных таблеток в пузырьке с надписью «нитроглицерин»!

На него «навалилось», а Алиса ничего не поняла, приставала с расспросами и утешениями, лезла с какими-то своими проблемами, которые нужно было срочно решить, а он не мог заниматься ее проблемами!.. Он и всегда-то искренне полагал их пустяковыми, а уж нынче ему и вовсе было не до того! Ну, что ей стоило как-то… потерпеть немного, что ли!

Впрочем, Долгов всегда старался быть справедливым и готов признать, что в последнее время с ним было трудно, но не настолько же, чтобы от него уходить!..

Может, в больницу поехать?.. Там все ясно и понятно, там его всегда ждут и он всем нужен.

Вздыхая, он свернул направо, проехал под мостом и вырулил на привычную дорогу. В больницу так в больницу!

Потом он подумал, что нужно сообщить Алисе, что он в Москве, – она ненавидела самолеты и всегда переживала, когда он улетал в командировки! – вытащил телефон и нажал кнопку.

– Привет, – холодно сказал он, когда она ответила. – Я прилетел.

Она помолчала.

– Хорошо.

– Еду домой.

Она еще помолчала, а потом сказала, что это тоже хорошо.

Сейчас завою, подумал Долгов, но не завыл.

Ровным голосом он пожелал ей доброго вечера, хотел было швырнуть телефон на щиток, но не швырнул, аккуратно засунул в карман и прибавил газу. Джип рычал и подпрыгивал, перелетая через ухабы и лужи.

Дождь, что ли, вчера был? Вон сколько воды налило!..

В Берлине не было дождя, стояла липкая европейская жара, а он по этой жаре еще таскался в музеи – он любил картинные галереи и всегда старательно их посещал. Берлинские музеи не доставили ему никакого удовольствия, и он даже хорошенько не понял, из-за чего – то ли из-за этой самой жары, то ли из-за того, что он был невнимателен и думал все время о другом, то ли из-за того, что Алиса от него ушла!

В больнице его никто не ждал.

– О!.. – сказал дежурный анестезиолог, которого Дмитрий Евгеньевич не любил. – А вы откуда!?

Анестезиолог что-то жевал и с усилием проглотил, когда Долгов заглянул к нему. От этого глотательного движения в пищеводе у него что-то пискнуло.

– Ну, как у вас – все нормально? – тихо спросил Долгов.

– Да все хорошо вроде. Тихо-спокойно. Семеро всего. Только один плохой, а остальные ничего.

– А этот плохой с чем?

Анестезиолог подумал, словно не сразу вспомнил, а может, и не сразу.

– Панреанекроз. Терентьева больной, главврача, – добавил как будто со злорадством. Некоторое противостояние и ревность «титанов» друг к другу были всем хорошо известны.

Пока ты по заграницам раскатывал, сложного и интересного больного главврач оперировал, вот что имел в виду анестезиолог, и Дмитрия Евгеньевича это должно было задеть.

– А еще с телевидения приезжали, – заговорщицки сообщил он и придвинулся к Дмитрию Евгеньевичу поближе. От него пахло едой, и Долгову было неприятно. – Все о вас расспрашивали. Вынюхивали что-то.

Долгов ничего не понял.

– Зачем?

Анестезиолог пожал плечами, вид у него был торжествующий.

– Вас расспрашивали?!

– Да не меня! Всех расспрашивали – и главного, и Марию Георгиевну, и медсестриц наших.

Долгов немного подумал.

– А… чего хотели-то?

– Да все из-за того писателя, который богу душу отдал у вас в отделении, помните?

И весь этот разговор дурацкий, и вопрос «помните?» – как будто он мог забыть! – и тон свидетельствовали о том, что анестезиолог чрезвычайно счастлив, что «телевизионщики вынюхивали» и что авторитет безупречного Дмитрия Евгеньевича вдруг взял да и пошатнулся, да еще и скандальчиком запахло, ох, запахло!..

Смирение, напомнил себе Долгов. Смирение христианское!..

– Они к Терентьеву просились, но он отказал. Мол, до вашего приезда ничего сказать не может, и вообще интервью не дает. У нас, говорит, одна звезда, Долгов Дмитрий Евгеньевич, вот он пусть и дает, а мы простые врачи, какие к нам вопросы!..

Долгов посмотрел анестезиологу прямо в лицо.

И тот вдруг засбоил, смешался, стал отводить глаза и без надобности трогать на столе какие-то предметы.

Дмитрий Евгеньевич ничего не сказал, решительными шагами ушел из кабинета в сторону второй хирургии, и тут у него наконец-то зазвонил телефон.

Взглянув на номер, Долгов улыбнулся.

– Здравствуйте, Мария Георгиевна! Вам уже доложили, что я в больнице?

– С приездом, Дмитрий Евгеньевич! Конечно, доложили!.. Вы когда прилетели?

– Часа три назад.

– Дмитрий Евгеньевич, Парфенова с резекцией желудка я вчера перевела в палату, как мы договаривались. Динамика нормальная, Константин Дмитриевич его смотрел.

– Спасибо.

– Завтра все в силе?

Долгов подтвердил, что в силе. На завтрашнее утро были намечены три операции, ничего особенного.

Мария Георгиевна помолчала.

Долгов опять улыбнулся.

– Что вы молчите так странно, Мария Георгиевна? Или что-то случилось?

– Да ничего особенного не случилось, – сказала заведующая реанимацией, – но…

– Что – но?

– По Первому каналу программа вышла про покойного Грицука. Все вроде бы ничего, но из программы выходит, что он по нашей вине скончался. И во вчерашнем «Комсомольце» огромный разворот на эту же тему. Называется «Дело врачей».

Долгов остановился посреди длинного больничного коридора.

– Дело врачей?

– Да вот так, Дмитрий Евгеньевич! Ни больше ни меньше. Но в газете-то вообще все в одну кучу свалили – и льготников, и пенсионеров, и страховую медицину, и врачебные ошибки… Ну, и нас, конечно, не забыли.

– Нас, Мария Георгиевна?

– Вас, Дмитрий Евгеньевич. Вас и больницу. Терентьев вчера с утра как прочитал, так ему… плохо стало. Капельницу ставили.

Долгов помолчал. В голове у него вдруг зашумело, как будто он залпом принял стакан водки.

– Так скверно?

– Хуже не придумаешь, Дмитрий Евгеньевич. Вы бы позвонили Василию Петровичу. Или, может, съездили. Он очень расстроен. Да и вас, как на грех, все эти дни в стране не было, а звонить он не велел…

– Я понял, – сказал Долгов. – Спасибо. А как программа называлась, которую по телевизору показывали?

– Да я понятия не имею, как они называются, программы эти! Знаю, что Краснова ведет. Татьяна Краснова, красивая такая деваха, смуглая и с большим бюстом. Да вы вспомните, если увидите!

Долгов согласился, что непременно вспомнит, словно это имело хоть какое-нибудь значение, и они попрощались.

Итак, телевизионщики, статья в газете с миллионным тиражом под названием «Дело врачей», главный под капельницей, а сам Долгов докладывает в Берлине.

Лучше не придумаешь.

Какая-то из дежурных врачих, кажется, из терапии, попалась ему по дороге и посмотрела не так, как всегда, а «со значением». Или даже с осуждением. Дмитрий Евгеньевич поздоровался, как обычно, она кивнула и тут же свернула куда-то в сторону лаборатории переливания крови, и Долгов подумал, что она не просто свернула, а потому что боялась, что он с ней заговорит.

Что за глупости лезут ему в голову!..

Сейчас он дойдет до своего кабинетика, позвонит Косте Хромову, найдет в Интернете этот самый вчерашний «Комсомолец», прочитает там про врачей-убийц.

В главной роли врача-убийцы выступает он, Дмитрий Евгеньевич Долгов.

Впрочем, в последнее время стало очень модным сердиться на врачей, подавать на них в суд и обвинять их во всех смертных грехах. Но как будто смертных было недостаточно, журналисты и общественность выдумывали еще дополнительные грехи – халатность, непрофессионализм, черствое отношение.

Вот это самое «черствое отношение» Долгов ненавидел. Из того, что «черствое» – это плохо, следовало, что «мягкое», должно быть, хорошо. Он никогда не понимал, какими именно в таком случае должны быть отношения врача и пациента?! Врач должен целовать пациента при каждой встрече?! Осведомляться о здоровье его батюшки?! Спрашивать, как дела на даче и воздвигнут ли уже погреб на заднем дворе?! Быть может, они должны разгадывать вместе кроссворды и так, между делом, решать некие медицинские проблемы, с которыми, собственно, пациент и пришел?!

Долгов, проработав в медицине полтора десятилетия, точно знал, что никакого панибратства и поцелуев между врачом и пациентом в принципе быть не может! То есть не может быть, и точка. Когда человек напуган, когда ему больно, страшно и он уже приготовился отправляться на тот свет – а люди склонны драматизировать и преувеличивать свои поблемы! – ему нужен не собеседник и не исповедник, а руководитель.

Некто, кто скажет: все будет так-то и так-то. Не в том смысле, что ты будешь жить вечно и здоровье твое вне опасности, а в том смысле, что вот в эту минуту мы начинаем жить по другим правилам. И только врач знает, по каким именно. Он может быть жестким, неприятным, не слишком добрым, но в данный момент именно врач – единственный, кто знает, что можно сделать. Как помочь. Как спасти. Как избавиться от страха.

Долгов никогда не сентиментальничал с больными, и не панибратствовал никогда, и по именам их частенько не знал, только по фамилии, занесенной в историю болезни!.. Но если ночью звонили из больницы, он вскакивал и мчался спасать и утром не мог вспомнить, как звали этого самого больного – кажется, Николай Иванович. А может быть, напротив, Федор Владимирович.

Должно быть, это были как раз «черствые отношения», осуждавшиеся прессой и общественностью, но как сделать их «мягкими», Долгов не знал. Ему вечно было некогда, он все время спешил, метался между больницами, делал по три операции в день, все время чему-то учился и «участвовать в жизни больного» решительно не мог.

Тут уж или «участие в жизни», или хирургия!..

Размышляя таким образом и ругая себя за подобные размышления – смирение, смирение христианское, всепрощение и постоянное самосовершенствование! – Долгов дошел до своего кабинета.

«Дело врачей», надо же такое придумать!..

Он нашарил в кармане ключи, которые были у него на связке вместе с ключами от дома, вставил в замок маленький, ничего не означающий ключик, который не запирал, а делал вид, что запирает, и очень удивился, когда дверь подалась и тихонько приоткрылась.

Никто не мог оставить дверь открытой. Ключик был всего у троих – у самого Долгова, у Кости Хромова и у медсестры Екатерины Львовны, которая приходила мыть чашки и поливать единственный чахлый цветок, тихо загибавшийся на окне за разъехавшимися жалюзи. Ну, и уборщица тоже, конечно, имела свой, отдельный ключ в кабинет.

Должно быть, Хромов не закрыл. Вызвали его срочно, вот он и забыл.

Долгов широко распахнул дверь, которая открывалась так, что занимала полкабинета и упиралась в раковину с левой стороны, другой рукой нашаривая в кармане телефон, чтобы позвонить Хромову и отчитать его как следует, чтоб не забывал в другой раз закрывать!.. В конце концов, в кабинете есть материальные ценности – компьютер, несколько монографий на полке, красочный плакат, иллюстрирующий преимущества шовного материала такой-то фирмы, электрический чайник и пяток разномастных чашек, навезенных Дмитрием Евгеньевичем из иностранных командировок. Одну, швейцарскую чашку с коровой, особенно любила Алиса. Иногда она заезжала за ним в триста одиннадцатую больницу, подолгу ждала и пила чай из этой самой чашки.

Нашарить телефон он не успел.

Дверь, отлетев в сторону от долговского натиска, как будто увязла в чем-то. Образовавшаяся щель была недостаточной для огромного Долгова, и он кое-как протиснулся, нажимая дверью на нечто мягкое – тряпку там, что ли, забыли?! Протиснулся, кинул на стул портфель, прихваченный из машины, и только тогда посмотрел налево и вниз.

На полу в его кабинете лежал человек. Он лежал, скрючившись, и его бок как раз и был тем мягким, во что упиралась дверь. Долгов нажимал на нее, а она все не открывалась, потому что упиралась в лежащую на полу женщину.

Долгов какое-то время смотрел, соображая, кто это.

– Эй! – сказал Дмитрий Евгеньевич и присел на корточки возле лежащей. – Вы меня слышите?

Было совершенно очевидно, что она ничего не слышит. Долгов взял ее за плечо, за ткань халата, и перевалил на спину. Черная кровь заливала совершенно белое неживое лицо, и Долгов с силой вдохнул и выдохнул. Он узнал ее.

Телефонная трубка валялась на столе, он схватил ее, стал нажимать на кнопки, одновременно другой рукой пытаясь нащупать пульс, и не сразу сообразил, что телефон не работает.

Больничный телефон не мог не работать, он работал всегда , но Долгову некогда было думать, почему он вышел из строя!.. По мобильному профессор вызвал реанимационную бригаду и до прихода врачей делал все, что положено делать в таких случаях.

Таня Краснова тоскливым взором обвела своих сотрудников. Никто не смотрел ей в лицо, все прятали глаза. Особенно старательно их прятала Ирина Михайловна, шеф-редактор.

– Ну что? Все поняли, что наша песенка спета?

– Танюш, так не бывает, – после непродолжительной паузы сказал режиссер Саша Халтурин. Он работал на телевидении без году неделю, из-за своих способностей был взят сразу на Первый канал, в ведущую программу, а потому некоторых тонкостей вообще не понимал. Саша считал, что самое главное – попасть в рейтинг, а дальше дело десятое.

Рейтинг – как война! – все спишет.

– Чего не бывает, Саша?!

Режиссер пожал плечами. Его никто не поддерживал, все похоронно молчали, и он никак не мог понять почему.

– Ну разве можно вот так взять и закрыть программу только потому, что мы там что-то не то сказали?!

– Не мы, а я, – поправила Таня. – Сказала именно я, и вышел скандал. Генеральный прокурор звонил министру обороны, или, наоборот, министр, что ли, звонил папе римскому, а потом они все вместе звонили президенту, и президент велел нашему генеральному разобраться.

– Ну… так надо разбираться!..

Кто-то из операторов довольно отчетливо хмыкнул. Таня только подняла глаза, и хмыканье моментально прекратилось. Иногда она умела быть грозной.

– Тьфу на тебя, Сашка, – сердито сказала Ирина Михайловна. – Генеральный уже разобрался, ты что, не понял?! Он сказал, что снимет нас с эфира, если мы не докажем всему миру, что этот писатель, черт бы его побрал, на самом деле помер из-за врачебной ошибки, а не потому, что от него избавились сильные мира сего, на которых он возвел хулу!..

– Но мы-то тут при чем!? Мы просто осветили смерть писателя как событие, а не как…

– Да наплевать генеральному, как мы осветили! – вступил кто-то из редакторов. – Ну ты даешь, ей-богу! Ему неприятности не нужны, не хочет он неприятностей, вот такой он странный мужик, этот наш генеральный!

Таня смотрела в окно, на залитую дождем стоянку и башню на той стороне улицы Академика Королева. Тучи висели низко, и было видно только полбашни, как будто из мокрого парного облака высунулся крокодил и откусил башне голову.

Вот так и мне, тоскливо думала Таня, башку генеральный откусит. Высунется сверху, из своего облака, прицелится поточнее – ам! – и нету у меня головы!..

– …Прости, бога ради, – говорила тем временем Ирина Михайловна дрожащим голосом. – Это я во всем виновата. Надо было проверить лишний раз, а я ничего проверять не стала! Думаю, раз скандал с этой книжкой, значит, наша тема! А вышло, что мы кому-то на мозоль наступили…

– А ты, можно подумать, первый день работаешь, Ирина Михайловна, – пробурчал Василий Павлович, самый старший из всей редакторской бригады, и подбородком указал на Сашу Халтурина, как бы сравнивая ее с ним. – Я такие скандалы за версту чую, и тебе пора бы уж!

– А раз ты чуял, что ж ты меня не предупредил?!

– Да не моя бригада в тот день работала!

– Но мы все на одном деле сидим, какая тебе разница, твоя бригада, не твоя бригада!.. Подошел бы и сказал: так, мол, и так, из этого дела скандал может выйти!

– А я, между прочим, предупреждала, что писатель Грицук – человек со странностями, – подала голос Леночка, гостевой редактор. – Про него все говорили, что он неадекватный…

– Да какая разница, адекватный он или неадекватный, если он к тому времени помер уже!

– К какому – к тому?!

– Да когда программа вышла!

– Ну и что?

– А вы, Василий Павлович, лучше бы не выступали! Задним умом все крепки!

– Да у вас, у баб, и переднего ума никакого нету!..

– Василий Павлович!..

– И декорация в прошлый раз чуть не упала! Монтажники с бодуна все были! Как только ведущую не придавило!..

Таня смотрела в окно.

Почему всегда все так?.. Почему никогда не бывает проблем, которые можно решать постепенно, как написано во всех умных книгах – по мере их поступления?! Почему они всегда «поступают» исключительно оптом и никогда в розницу?!

Генеральный обещал прикрыть программу, если скандал не удастся замять. В глаза он ей не смотрел, хмуро перелистывал какие-то бумаги, кучей лежавшие на громадном, как футбольное поле, столе. Таня знала его много лет, знала и то, что если он не смотрит в глаза, а листает бумаги, значит, дело плохо, по-настоящему плохо.

«Ты же все понимаешь, – сказал он под конец и вот тут только посмотрел ей в лицо, – и работаешь давно! На меня очень давят сверху. Говорят, что из-за книги какого-то ненормального честные люди чувствуют себя… неуютно. А они не просто честные, они еще и посты занимают! А ты на всю страну сказала, что от писателя этого вполне могли избавиться! Давай ищи компромат на больницу, в которой он помер, и на врача, который его упустил. На тормозах съехать не получится. Придется до конца играть!»

Генеральный обещал прикрыть программу, а Колечка, с которым они едва-едва помирились после феерического празднования Таниного сорокалетия, решил сделать ей «сюрприз». Колечка вообще был мастером сюрпризов. Два дня назад, заехав зачем-то в городскую квартиру, Таня обнаружила там абсолютный, полный и окончательный хаос и человек семь «иностранных рабочих», сидящих на корточках вдоль коридора. Они сидели на корточках, курили какую-то махру и не понимали ни слова по-русски. Таня поначалу решила было, что это налет и налетчикам почему-то вздумалось покурить в ее разгромленной квартире. В ужасе и панике она не сразу поняла, что это никакой не налет, а… ремонт. Колечка затеял ремонт в ее квартире.

«Давно пора, – сказал он весело, когда она ему позвонила. – Там у тебя грязь такая! Вот я и решил сделать тебе подарок!»

«Да, но там все равно никто не живет, – пролепетала Таня, которой больше всего на свете хотелось пинками выгнать за дверь всех «иностранных рабочих», растоптать на полу их махру, немного покидать в стену какие-нибудь тяжелые, желательно бьющиеся предметы, а потом послать по матери Колечку, да так, чтобы он пошел туда, куда его послали, и больше никогда не вернулся. – И ремонт я делала всего три года назад! И все было вполне прилично, Коля! А сейчас здесь даже переночевать нельзя, а мне иногда нужно, особенно когда я веду какие-нибудь ночные эфиры, ты же знаешь…»

«Ты что, не рада?! – грозно спросил Колечка, и Таня поняла – это конец. Он опять обиделся, и все опять пропало, теперь уже окончательно, бесповоротно! – Я хотел тебе сюрприз сделать, а ты?! Эфиры ночные вообще нужно прекращать! Так жить нельзя, неужели ты не понимаешь?!»

«Я понимаю, – Таня обвела взглядом рабочих, которые все продолжали сидеть на корточках в ее коридоре и смотреть на нее с живым и горячим интересом, – я понимаю, что мне теперь ночевать негде, а эфиры я все равно буду вести, потому что я так деньги зарабатываю, Коля. И если я перестану их зарабатывать, нам с тобой не на что будет жить. В прямом смысле слова. Нам не на что будет есть, пить, спать и ехать в отпуск!»

Колечка высказался в том духе, что, если она станет попрекать его своими деньгами, он уйдет и больше никогда не вернется, и вот уже два дня с ней почти не разговаривал.

Она извинялась, маялась, просила понять ее, говорила, что устала, что у нее на работе проблемы, но ничего не помогало. Колечка – кремень, скала! – на уговоры не поддавался.

Тем временем скандал в ее кабинете набирал обороты, и операторы уже припомнили гостевым редакторам, как те в прошлый раз насажали в первый ряд теток в белых кофтах, и все эти кофты «фонили» в камерах так, что индикаторы зашкаливало, и контровой свет стоял ужасно, и они об этом говорили еще тогда, но никто их не слушал! Их никогда никто не слушает! Редакторы ругались, что разные бригады сманивают друг у друга гостей, а новеньким не дают телефонную базу. Макс, к примеру, на прошлой неделе звонил Майе Плисецкой, а к телефону подошел Щедрин, и Макс радостно пригласил его в программу. На резонный вопрос композитора и пианиста Щедрина, что именно он будет делать на разговорной программе, Макс объявил ему, что он вполне может поиграть на скрипке. Щедрин спросил удивленно, почему на скрипке, и Макс охотно объяснил – потому что он скрипач!..

– Тихо, – приказала Таня. – Заткнитесь все немедленно.

– Да я не сказал, что скрипач, я просто его пригласил поиграть!

– Конечно! Родион Щедрин, мировая знаменитость, а ты его зовешь в программу, чтобы он здесь играл?!

– Заткнитесь все немедленно!

– И он, между прочим, на меня совсем не обиделся! Он сказал, что когда будет тема современной музыки, он с удовольствием придет и поиграет!..

– А телефонными номерами все равно надо делиться! На прошлой неделе хотели Дарью Донцову пригласить, а ее мобильный только у первой бригады, но они его не дают!

– Наташ, почему вы не даете телефоны?!

– Потому что это наши номера, наши базы и наши связи!

– Так не годится! Мы все работаем в одном коллективе!

– Я уж и в издательство звонила, но они тоже мобильный номер не дают! Еле нашли! А не нашли бы, и не пришла б Донцова!

– Ти-хо!!! – гаркнула Таня во все горло. – Всем молчать!!!

Очень удивленные сотрудники обернулись к ней и посмотрели непонимающими взорами. Они уже позабыли, зачем, собственно говоря, Таня их собрала. Подобного рода сборища всегда заканчивались перепалками, скандалами и слезами отдельных, тонко чувствующих натур. До слез еще не дошло, а начальница уже орет!.. В чем дело?!

– Значит, так, – начала Таня. – Щедрина, Плисецкую и Донцову вы оставляете в покое. Сейчас все занимаемся только писателем Грицуком и его кончиной. Ира, соберите все сведения об этой триста одиннадцатой больнице и о враче, который его лечил. Как его?..

– Профессор Долгов, – заглянув в ежедневник, отрапортовала Ирина Михайловна.

– Василий Павлович, ты раскопай какую-нибудь подноготную. Ну, в смысле, писателя этого!

– Какую… подноготную, Танюш?

– Ну, кто он, что он, кем был в прошлой жизни! Поговори с Глебовым, который, кажется, собирался защищать его в суде!

– Глебов – это тот самый знаменитый адвокат?.. Ну, в «Новостях» его все время показывают, он мэра одного областного города защищает, которого посадили!..

– Он самый.

Василий Павлович фыркнул и покрутил головой.

– Неплохо, должно быть, писака жил! Глебов, по моим сведениям, стоит сто тысяч в час!

– Долларов?! – ахнул кто-то из девчонок.

– Да ладно! Рублей, конечно!

– Все равно неплохо! Это сколько в долларах-то выходит?!

И пошла писать губерния! Бригада принялась увлеченно считать глебовские гонорары.

Таня смотрела в окно.

Первой очухалась Ирина Михайловна, за ней Василий Павлович, а потом и остальные замолчали, как будто волна сошла.

– Значит, если мы будем продолжать в том же духе, нам никакие гонорары вообще не светят, – ровным голосом сказала Таня. – Мы все можем смело искать себе другую работу. На кабельных каналах, говорят, есть места. Если есть желающие работать в «Бибирево-ТВ», подавайте заявления. Прямо сейчас.

– Зачем ты так, Тань?..

– Затем, – отрезала Краснова. – Все бригады работают в дежурном режиме. Делаем программы про отпуска, единый государственный экзамен и Олимпиаду в Сочи. Все подаем исключительно с положительной точки зрения. Ирина Михайловна, найди телефон этого гребаного профессора, я с ним поговорю сама. И запиши мне на бумажке, как его зовут, может, я быстрее номер найду. Все, совещание окончено.

Дождь все лил, никак не прекращался, и Таня, пережидая, пока выйдут сотрудники, встала и подошла к окну.

– Ты… не расстраивайся так, Танюш, – сказала Ирина Михайловна уже от двери. – Как-нибудь обойдется. В первый раз нас, что ли, закрывают?

Таня кивнула. Проклятый дождь.

Во что превратилась моя жизнь?.. Вернее, нет, не так. Во что я превратила свою жизнь?..

Права шеф-редакторша, абсолютно права!.. И закрывают не первый раз, и генеральный в истерике тоже не первый раз и не последний, бог даст! И ничего в этом нет такого ужасного, все привыкли, что телевидение – особое место, где все время что-то происходит: то бури, то революции, то скандалы. То денег не платят, то начальников меняют, то рейтинги падают, то сотрудники увольняются!

Но я не хочу ехать домой – вот это со мной, пожалуй, первый раз в жизни.

Я просто мечтаю, чтобы Макс уже уехал на лето в свой спортивный теннисный лагерь, а ведь я никогда раньше об этом не мечтала. Наоборот, мы всегда ждали лета, каникул, чтобы побыть вдвоем, поваляться на пляже хоть недельку, хоть дней пять, какая разница! И мы всегда так весело ругались из-за его дурацкого компьютера, где он стреляет в дурацких космических солдат и ржет по-дурацки, когда попадает! Он теперь почти не ржет. Он теперь почти всегда закрывается в своей комнате на замок, и мне нужно стучать, и он спрашивает: «Кто там?» – прежде чем открывает!

Я не могу попасть в собственную квартиру, потому что там, видите ли, идет ремонт, который мне совершенно не нужен, просто до ломоты в затылке не нужен – и у меня действительно начинает ломить в затылке, когда я думаю, что там на полу сидят «иностранные рабочие», и я понятия не имею, кто и как упаковывал и убирал бабушкин фарфоровый сервиз, дедушкины книжки по аэродинамике и семейные фотографии, расставленные на буфете из карельской березы, который привезли из эвакуации в сорок четвертом году!..

Я не хочу домой, потому что там… Колечка, мужчина моей мечты, и я его уже видеть не могу, а должна! Почему я все всем всегда должна и как получилось, что я должна и ему тоже?!

Зазвонил телефон, которым она играла, – открывала и закрывала крышку. Она даже не посмотрела на номер.

– Да.

– Татьяна?..

Ох, этот голос!.. Фантастика, а не голос. Французский кинематограф пятидесятых – много сигарет, абсента и кофе.

– Здравствуйте, Эдуард Владимирович.

А вот имя подкачало!

Она любила статных мужчин, пирог с яблоками и имя Роланд, вспомнилось ей моментально, и она засмеялась.

– Я еще не поразил ваше воображение ни одним анекдотом, – сказал Абельман в трубке, – а вы уже смеетесь!.. Это хороший знак.

– Никаких знаков, Эдуард Владимирович, – ответила Таня весело. – Мы с вами просто дружески болтаем по телефону, и точка.

Абельман помолчал. Он не хотел никаких точек, и дружески болтать тоже не хотел.

Он собирался пригласить ее на свидание и не знал, как это сделать. Он собирался уже давно, с ее дня рождения, на который попал просто потому, что она поссорилась с мужем – или с кем-то, исполняющим роль мужа. Это было совершенно очевидно, и Абельман нисколько не обиделся, ибо был взрослым и умным, и только удивлялся – неужели она так и не поняла, что он сразу обо всем догадался: и о ссоре, и о муже, и о том, что он тогда просто подвернулся ей под руку?!

– Я все мечтаю заполучить вас на прием, – сообщил Абельман, решив, что играть по ее правилам он точно не станет. – Вам не нужно срочно со мной проконсультироваться по какому-нибудь важному поводу?

– Нет, – сказала Таня Краснова, отвечая сразу на два вопроса – и на тот, который он задал, и на тот, которого не задавал. – Мне ничего не нужно, Эдуард Владимирович.

– Если вас так раздражает мое имя, можете называть меня Петей. Или Николаем.

– Николаем? – переспросила Таня.

– Вы должны мне вечер, – заявил Абельман, и ей почудилось, что он улыбается. – Вам так не кажется?

– Как, я и вам должна?! Вы не поверите, но в ту минуту, когда вы позвонили, я думала, почему так вышло, что я всегда, все и всем должна! Вы не знаете, почему?

– Ну, про все, всем и всегда я не знаю, а мне должны уж точно.

Таня пришла в раздражение.

– Эдуард Владимирович…

– Вы позвали меня на день рождения, чтобы позлить вашего супруга, правильно? Я приехал, вы не сказали мне ни слова, вы меня даже не познакомили ни с кем! Вы не помните?

– Помню, – пробормотала Таня мрачно.

– А я вас потом на дачу отвез. Вот этого вы помнить не можете, потому что, когда я грузил вас в машину, вы спали, как младенец. Проснулись уже на участке и спросили меня: «Боже, зачем я так напилась?»

Таня покраснела до ушей. Хорошо, что этот чужой настырный человек ее не видит! Хотя что это изменит?! Она напилась и спала в его машине, а это гораздо хуже!..

– Вы хотите компенсации?

– Какую компенсацию? – не понял Абельман.

– Ну, за то, что возились со мной, домой везли, да еще за город! Если хотите, я могу вам за труды заплатить, и дело с концом!

Она сказала это специально, чтобы его задеть, и у нее получилось. Голос его замерз, стал похожим на мартовскую сосульку – острым и шершавым. И еще более сексуальным.

– Я не водитель, Таня! И тружусь совершенно в другой области. Я просто хочу с вами увидеться, а вы почему-то ломаетесь.

– Потому что мне это совсем не ко времени, Эдуард, – искренне сказала она. – Понимаете?

– Понимаю, – согласился он. – Но в жизни никогда и ничего не бывает ко времени. Все наваливается сразу, и почему-то именно тогда, когда мы абсолютно к этому не готовы. Понимаете?

Таня промолчала. Бумажка с именем профессора, который уморил писателя, попалась ей на глаза, и она спросила:

– А вы не знаете такого хирурга, Долгова Дмитрия Евгеньевича?

– Конечно, знаю. Это мой друг.

В Тане моментально проснулись журналистка и телеведущая – обе сразу. И не просто журналистка и телеведущая, а обе на грани провала!

Она была на грани провала – это что-то из кино про разведчика, который забыл пересчитать количество горшков с геранью на окне!..

– Эдик, а вы дадите мне его телефон?

– Зачем? У вас проблемы в той области, которой он занимается?

– А чем он занимается?

– Здрасти! – весело сказал Абельман. – Вы же про него передачу сделали, и не знаете?! Он хирург, и не какой-нибудь, а совершенно замечательный хирург! Он онколог, доктор наук, профессор, и мы с ним учились в одном институте. Да зачем он вам?!

– Как раз из-за передачи. Мне нужно срочно разобраться, что там не так с вашим профессором и писателем. Или меня уволят с работы.

– Ну вот, – удивился Абельман. – Уволят!.. Про писателя я ничего не знаю, а с профессором точно все в порядке! Ну хотите, я вас с ним познакомлю?

– Хочу.

– Ну, тогда вы будете должны мне два вечера. За ресторан, в котором я сидел, как дурак, и за Долгова.

Таня вдруг засмеялась. Настроение стремительно улучшалось, и дождь ни с того ни с сего перестал.

Тяжелые капли, падавшие с клена, бухались о жестяной подоконник с сочным, летним звуком. Машины сияли вымытыми крышами под вечерним солнцем. Башня на той стороне улицы Академика Королева проявилась вдруг в полный рост, и никакой крокодил не откусывал ей голову!..

– Татьяна?.. Вы сейчас прикидываете, послать меня сразу или после того, как я дам вам телефон Долгова?..

Таня Краснова оттолкнулась ногами и сделала в кресле полный оборот. Сначала перед глазами у нее был пустой кабинет, где на полу лежали стопки видеокассет, которые никуда не помещались, потом белая стена, а потом опять кабинет.

– У меня есть сын, ему пятнадцать лет, – сказала она и схватилась рукой за стол, чтобы больше не крутиться. Кресло остановилось. – Еще есть мужчина. У меня с ним любовь до гроба, Эдик.

– Любовь – чувство, достойное уважения, – выдал Абельман, помолчав.

– При нем нельзя ругаться матом, потому что он считает, что женщина не должна материться и курить. У нас в доме не курят, Эдик! Еще он считает, что лучше всего я выгляжу в юбках и что мне нужно отрастить волосы. Да, и еще я должна спать в пижаме или ночной рубашке, потому что голой спать неприлично.

Вот тут она его по-настоящему смутила, этого самоуверенного хирурга с голосом из французского кино пятидесятых.

– Почему?

– Что – почему? Почему неприлично спать голой?

– Нет, – произнес он с некоторым усилием, которое доставило ей первобытную женскую радость. – Почему вы должны отрастить волосы?.. Вы, по-моему, и так отлично выглядите. В смысле, без волос.

У Тани на самом деле была очень короткая стрижка, почти ежик. Короткий темный ежик на голове и договор с Первым каналом, что она не может на свое усмотрение менять длину и цвет волос, а также стиль одежды. А что поделаешь – звезда!..

– Мужчина моей жизни считает, что у женщины должны быть длинные прекрасные волосы. Лучше всего белые.

– Эк вас угораздило, – сказал Абельман с сочувствием.

– Вот угораздило.

– А, собственно, зачем вы мне все это излагаете? Мне нет никакого дела до мужчины вашей жизни! Все равно мне придется вас у него отбить.

Таня взялась рукой за лоб.

– Я хочу вас напугать, – сказала она искренне. – Я – человек с проблемами.

– Не бывает людей без проблем, – возразил Абельман. – Особенно если они чего-то стоят! И потом, я ничего не боюсь.

– Совсем ничего? – жалобно спросила Таня Краснова, знаменитая телеведущая.

– И не надейтесь даже, – ответил Эдуард Абельман, знаменитый пластический хирург.

И положил трубку.

Таня закрыла сотовый и постучала им себя по лбу.

Глебов дочитал до конца, аккуратно сложил всю пачку документов, с которыми работал, немного подумал и широким жестом закинул их себе за спину.

Бумаги с тихим шелестом разлетелись по кабинету.

– Все это не имеет никого смысла, – громко сказал Михаил Алексеевич. – Вообще никакого!.. Зачем я этим занимаюсь?!

Он знал зачем, и от осознания этого ему было страшно.

Он не хотел проблем, особенно таких, на ровном месте, а получалось, что у него проблемы, да еще какие! Проблемы там, где он их вовсе не ждал, и появились они совершенно внезапно!

Он уж и забыл про писателя Грицука и про то, что тот написал некое разоблачительное эссе – или что это было, роман, что ли? – и мнил себя Юлием Цезарем!

А может, Григорием Распутиным, сокрушителем трехсотлетних монархий!

Глебов встал и походил по кабинету, наступая на бумаги.

– Все это чепуха, – повторил он бодро и не поверил себе сам. – Какая-то ерунда просто!..

Дня три назад на его электронную почту пришло послание, адресованное лично ему. Как правило, такого рода послания всегда читал его помощник, отвечал или сразу удалял, на свое усмотрение, в зависимости от их важности. Таких посланий Глебов получал в день штук по сорок и почти никогда их не читал. У него была некоторая склонность к благотворительности и спасению мира, поэтому время от времени, когда совершалось явное беззаконие и несправедливость, он вступал в игру, наказывал виноватых и вызволял из переделок невиновных, и помощник, осведомленный об этой склонности Михаила Алексеевича, иногда предлагал ему на выбор несколько дел как раз из серии спасения мира.

Послание не имело к такого рода делам никакого отношения. Помощник, так и не решив, что с ним сделать, показал его Глебову.

Глебов прочитал и вот уже три дня занимается невесть чем.

Его подзащитного, мэра одного областного города, вот-вот должны отпустить за недоказанностью, а он, Глебов, сидит в кабинете и читает какие-то столетней давности бумаги!..

Из документов, которые Глебову удалось раздобыть, следовало, что все написанное в письме, пришедшем по электронной почте, – правда, а он не мог и не хотел в это верить.

Нужна была проверка, а как ее сделать так, чтобы ни в ком не возбудить подозрений, Глебов пока не знал.

Пожалуй, первый раз за всю свою практику он оказался в таком странном, беспомощном положении.

Находиться в беспомощных положениях он не привык.

Глебов еще походил по кабинету, и это собственное хождение его раздражало. Было в этом что-то от писателя Грицука – нарочитое, как в кино или книге! Человек размышляет и ходит по кабинету, ковер глотает его шаги, стены не пропускают звуков, а далеко внизу шумит весь мир, вернее, его уменьшенная копия, ибо отсюда, с последнего этажа, мир кажется незначительным и мелким!..

На столе пискнул телефон, Глебов посмотрел на него, помедлил, подошел и нажал кнопку.

– Михаил Алексеевич, – сказал селектор голосом секретарши, – Таранов просил напомнить, что вы обещали в среду быть на коллегии.

– Я буду, – пообещал Глебов. – Только распечатайте мне повестку дня, чтобы я был в курсе.

– Хорошо, Михаил Алексеевич. Чермак звонил, когда вы разговаривали по межгороду. Он обещал перезвонить, но не перезванивал. Может, соединить вас с ним сейчас?

– Не нужно, я сам позвоню.

Адвокат Глебов заработал себе имя и репутацию тем, что всегда был осмотрителен и не бежал впереди паровоза. Кроме того, он старался не связываться с людьми, которые выдавали себя не за тех, кем были на самом деле. Глебов предпочитал все знать с самого начала – где может быть подвох, где опасная глубина, а где и скелет в шкафу!.. И вдруг получилось так, что он нарушил все свои заповеди – и не по собственной воле, словно со всего размаху угодил в Гримпенскую трясину, которая на первый взгляд была похожа на безопасную зеленую лужайку.

Случайность?.. Ошибка?.. Или за всем этим стоял некий невидимый режиссер, о существовании которого Глебов не подозревал?

Он еще походил по кабинету.

В конце концов, он мужик, нормальный мужик тридцати пяти лет от роду, и он терпеть не может неопределенных положений! Он даже развелся за три дня – именно потому, что неопределенность положения, в котором он жил последний год перед разводом, замучила его, и он был счастлив, когда все наконец-то закончилось! Жена с восторгом объявила ему, что «уже давно любит другого», и все.

Глебов покосился на бумаги, валявшиеся на полу за креслом.

Это дело посложнее развода. Пожалуй, сложнее всего, с чем ему приходилось сталкиваться.

Он вернулся к столу, переложил на нем папки, потрогал ручки и еще раз напомнил себе, что терпеть не может неопределенных положений.

И позвонил Чермаку. Тот ответил сразу:

– Миш, я тебе звонил, спасибо, что перезваниваешь! Нам бы с тобой поговорить надо про авторские права на…

– Подожди, – перебил его Глебов. – У меня к тебе вопрос. Только я не хочу задавать его по телефону.

– Та-акой секретный?! – весело удивился Чермак, но Глебов его тона не принял.

– Ничего особо секретного, но я бы лучше куда-нибудь подъехал.

– В издательство хочешь? Я как раз собирался допоздна работать!

Глебов подумал немного.

– В принципе, можно и в издательство.

– Ну, тогда я тебя жду.

Он ехал долго, пробираясь по пятничным московским пробкам и проклиная движение, гаишников, мэрию, самого мэра, с которым дружил, и отлично понимал, что ни один мэр на свете, как бы он ни был хорош, не может по мановению волшебной палочки навести порядок в таком громадном, бестолковом и перенаселенном городе!.. Помнится, еще Петр Первый переживал, что город этот устроен так скверно, и все его тянуло в Немецкую слободу, которая была устроена хорошо! Но даже великий император не справился с этим городом, с его азиатским духом, Богородицей Троеручицей, с его вялым и упорным сопротивлением любой упорядоченности!.. Император не справился, плюнул и решил, что он построит себе новый город, который сразу будет похож на Немецкую слободу, и перенес туда столицу, и жил там, и умер в страшных мучениях, презираемый и ненавидимый народом, не умеющим и не могущим жить по каким-то глупым иноземным правилам!

В приемной Чермака была только охрана. Света – адвокат заглянул в ее закуток – отсутствовала. Глебов не знал, хорошо это или плохо. В его нынешнем неопределенном положении он ничего не знал.

Чермак без пиджака, в рубахе с закатанными рукавами, сидел за столом и читал какие-то бумаги. Прочитав очередную, он или откладывал ее в сторону, или бросал на пол.

– Представляешь, – сказал он Глебову жалобно, – мне завтра в Женеву лететь на выставку, а в хозяйстве полный аллес капут! Ты, когда улетаешь, на кого хозяйство оставляешь?

– Да у меня и хозяйства никакого нету, – ответил Глебов. – Помощник да секретарша!

Чермак вдруг как будто вспомнил:

– Да, секретарша! Сейчас Светку позову, и она сделает нам кофейку. Она тоже где-то носится. Ты ее в приемной не видел?

Глебов его остановил:

– Не нужно никого звать, Ярослав. Давай сначала поговорим.

Чермак пожал плечами:

– Да, у тебя какой-то вопрос был важный! Что за вопрос?

– Ты с какого года издавал Евгения Грицука?

Чермак бросил на пол очередную бумагу, сцепил руки на животе и уставился на Глебова:

– Вспомнила бабушка первую ночь!.. Это нужно архивы смотреть, у меня их много, авторов-то, да и он был так себе, средненький, не топовый!

– Не… какой? – не понял Глебов.

– Ну, не из первой тройки, то есть. – Чермак засмеялся, рассматривая удивленную физиономию адвоката. – Вот смотри. Если ты надумаешь заделаться писателем, расклад у нас в державе такой. Есть десять человек, которые издаются и продаются хорошо. Из них есть пять, которые продаются очень хорошо. Из этих пяти есть трое, которые называются «топовые авторы» – они издаются и продаются блестяще. Но их всего трое!.. Иногда откуда-нибудь выскакивает четвертый и вдруг начинает продаваться как из пушки. Это продолжается месяц, редко два, очень редко сезон. Потом его никто не покупает, он никому не нужен. А эти трое как продавались, так и продаются. Годами. Если повезет и автор будет продолжать писать, то есть не запьет, не помрет и не зазвездит, то и десятилетиями. Покойный Грицук не был даже в десятке топовых авторов. Вот в фэнтези он в десятку входил. А зачем тебе он нужен, Миша?

Глебов к этому вопросу был готов.

– Помнишь, по Первому каналу показали программу про него? Ну, сразу после его смерти?

– Помню, конечно.

– Там был его племянник или кто-то из родственников, и на вопрос, что теперь будет с правами, он тогда так и не ответил. Вот я и хочу договоры поднять и посмотреть, кто его правопреемник. Ты же собираешься его издавать, да?

– Собираюсь, – сказал Чермак. – Он как помер, так стал продаваться лучше! Оно и понятно, в Интернете столько слухов о его смерти, да еще Первый канал масла в огонь подлил, и эта разоблачительная книга тоже! Я даже расстроился, что не я ее издал. Говорят, тираж весь смели после той программы!

– По судам бы нас затаскали, если бы ты ее издал! Не издал, и молодец! А договоры придется поднимать. Ты отчисления кому будешь платить?..

Издатель изучающе смотрел на адвоката. Глебов кивнул:

– Вот то-то и оно. Хорошо бы знать, что там написано, в этих договорах, и есть ли, к примеру, у этого Грицука завещание. Наверняка есть! Он все время приготовлялся к собственной героической смерти и говорил нам, что не сегодня-завтра его отправят на тот свет.

– Говорил, – согласился Чермак, подумал и добавил бабьим тоном: – О-ох, грехи наши тяжкие!.. Договоры тебе, значит?.. Хорошо, я найду. Было бы замечательно, если бы отчислений вообще никаких платить не пришлось. Так может быть, Михаил Алексеевич?

– Нужно посмотреть бумаги и завещание. Но особенно не обольщайся, Ярослав. Все уже давно грамотные, программу «Час суда» смотрят, все знают, что любые финансовые дела необходимо оформлять. Тем более что этот твой Евгений Иванович был не малограмотный тульский самородок, а чиновник! Он ведь был чиновник?

– А хрен его знает, кто он был. – Чермак выбрался из-за стола, потянулся, так что затрещала в швах белая рубаха, распахнул дверь в коридор и заорал: – Света!!

Никто не отозвался.

– Вроде бы в прошлом какой-то чиновник, но он уже много лет пописывал романчики и никакими делами больше не занимался.

– А откуда у него такой странный псевдоним – Б. Ар-Баросса?

– Я не помню, честно, Миш! Или Светка, что ли, придумала!.. У нас тогда работали три человека, и Светка в том числе. Она и придумала, точно! Ты можешь у нее спросить, она все помнит, она в издательстве с первого дня.

Чермак дошел было до своего кресла, примерился усесться, но не стал, вернулся к двери, распахнул ее и опять заорал:

– Света!!

Никто не отозвался.

– Куда девалась, непонятно!

– Ярослав, – быстро сказал Глебов, – если она сейчас найдется, я с ней прямо и поговорю. Может быть, она сразу найдет договоры. Наверняка они есть у нее в компьютере.

– Нет у нее никаких договоров в компьютере. Все договоры с авторами в редакциях. Грицук был во второй редакции, значит, и договоры там же! Но она завтра проконтролирует, и редактор тебе все перешлет. А говорить – говори, сколько хочешь! Хотя на твоем месте я от разговоров давно перешел бы…

В дверь осторожно поскреблись:

– Ярослав, ты меня звал?

– Пять раз звал! Где тебя носит?!

– Я никогда не ухожу без телефона. Если я тебе нужна, ты просто набери номер и скажи мне, в чем дело. Ты же знаешь!

– Кофе свари, – произнес Чермак тоном сварливой свекрови, которая учит невестку жизни. – Видишь, Глебов приехал! Поздоровайся с ним, вежливая ты моя!

Глебов поднялся. Он вообще всегда был исключительно галантен, только вот в присутствии этой самой секретарши все напрочь вылетало у него из головы.

Это не может так продолжаться. Он ненавидит неопределенные положения. Он должен как можно быстрее во всем разобраться.

– Здравствуйте, Михаил Алексеевич.

– Здравствуйте, Света. Я бы хотел с вами… поговорить.

Она посмотрела на него с таким удивлением, как будто он сообщил ей, что с завтрашнего дня издательство – исключительно в юридических целях! – переезжает на остров Маврикий!

– Свет, ступай побеседуй с ним! Что ты так смотришь?

– Нет, ничего, все в порядке. А как же кофе? Может быть, все-таки сварить?

– Да не съест он тебя, что ты так перепугалась?! Михаил Алексеевич, запугали вы мою боевую подругу до смерти! У господина Глебова несколько вопросов, чисто технических!

Чермак веселился, потому что знал, что Света нравится Глебову, и был совершенно уверен, что дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки. Разумеется, адвокат просто придумал повод для того, чтобы «поговорить» со Светой, и теперь нужно довести его до конца. Света – человек проверенный, свой, много лет прослуживший верой и правдой. Глебов – адвокат с именем и репутацией, кажется, давно в разводе. Если у них все сложится, ему, Ярославу Чермаку, от этого одна радость! И «боевая подруга» пристроена, и денежки «из семьи» уходить не будут. Всегда приятней платить «своему», а не чужому, а Глебов – ну, если все сложится, конечно! – как раз практически по-родственному вольется в дружный издательский коллектив!

Вот как все хорошо устроится, и писатель Грицук вовсе ни при чем, что ж мы не понимаем, что ли!..

Глебов пропустил Свету вперед, и Чермак вслед еще крикнул, чтобы они закрыли дверь, и возле двери произошла некоторая толчея и давка, потому что Света ринулась закрывать, и Глебов ринулся закрывать, и они взялись за ручку одновременно, и одновременно отдернули руки, взглянули друг на друга и отвели глаза. Охранник из-за стойки наблюдал за ними с интересом.

В конце концов дверь все же удалось закрыть, Света за спиной у Глебова проскочила к своему столу, уселась и уставилась в компьютер.

– Света, вы можете со мной поговорить?

– Да, конечно, Михаил Алексеевич, я вас слушаю.

Зазвонил телефон, она улыбнулась извиняющейся улыбкой и взяла трубку.

Глебов подождал, пока она закончит говорить.

– Здесь, наверное, не слишком удобно, Света. Пойдемте на улицу. Можно в кафе. А можно в мою машину. Я потом вас подвезу, куда скажете.

– Михаил Алексеевич, я на работе, и Ярослав еще в офисе, так что…

– Ярослав вас отпустил, – сказал Глебов с досадой. – Только что, при мне!

Он терпеть не мог неопределенности, его как будто жгло изнутри, он должен был во всем разобраться, и немедленно. Ну, по крайней мере, хоть в чем-то!

Света старательно не смотрела ему в лицо.

– А что за вопрос, Михаил Алексеевич? Почему его нельзя задать здесь и сейчас?

Глебов разозлился.

– Отлично, давайте здесь и сейчас. Покойный Евгений Иванович Грицук пришел в издательство «Чело» восемь лет назад. Именно вы показали Чермаку его первую рукопись и практически заставили прочитать. Это так?

Секретарша Света, которая так нравилась адвокату Глебову, вдруг перестала быть собой. Глебов никогда такого не видел. Нет, в книгах он читал, что «героиня изменилась в лице», и еще «что-то как будто оборвалось в ее душе», и еще «сердце у нее остановилось, а потом снова пошло», и там, в книгах, было понятно, что автор пыжится изо всех сил, чтобы изобразить переживания героини. Разумеется, ничего у нее не оборвется, кроме разве что пуговиц, и сердце у нее работает отлично, и с лицом у нее все должно быть в порядке, иначе герой не сможет любить ее пылкой и чистой любовью на сеновале!..

– Света, что с вами? Вам плохо?

– Мне хорошо, – сказала Света, совершенно изменившись в лице. – Откуда вы знаете?! Про рукопись, которую я показала Ярославу?!

Глебов пристально смотрел на нее.

– А что за секретность?! От самого Ярослава и знаю. Когда он просил меня поучаствовать в этой канители с его разоблачительной книжкой! Ярослав сказал, что Грицук – Светкин протеже, то есть ваш. Именно вы принесли рукопись и клялись, что он будет писать регулярно, а Чермак утверждает, что для издателя это важно! – Он помолчал. – По-моему, вам все-таки нехорошо.

Она замотала головой.

– Мне просто отлично. Пойдемте отсюда, Михаил Алексеевич!

И оглянулась по сторонам.

Никого не было в громадной приемной на последнем этаже пустынного и громадного здания в центре Москвы, только охранник читал за конторкой свою книжку, и кактусы, которые почему-то обожал Чермак, со всех сторон таращили на них свои иголки.

Дело плохо, понял Глебов. Я оказался прав.

Телефон на столе опять зазвонил, и в этот раз «бывшая» Света не обратила на него никакого внимания. Кое-как она запихнула в сумочку какие-то немудреные вещички и закинула ее за плечо – не с первого раза. Глебову показалось, что она сейчас упадет.

Он шел за ней к лифтам, и всю дорогу они молчали.

Охранники на первом этаже проводили их глазами. Завтра все издательство будет говорить о том, что секретаршу генерального в десятом часу вечера с работы забирал адвокат Глебов, которого то и дело показывают по телевизору!..

На улице Света остановилась и спросила тихим и грозным голосом, есть ли у него сигареты.

Глебов ответил, что не курит.

– Нужно купить сигарет, – сказала Света. – Где ваша машина?

Глебов подбородком показал на свою машину. Света пошла вперед, сама открыла дверь и забралась на сиденье. Глебов подошел и сел рядом. Закрыл дверь и завел мотор.

– Света, я думаю, вам лучше мне все рассказать.

– А разве вы не знаете?..

– Знаю, – помедлив, сказал Глебов. – Но не все.

– Я его не убивала.

– А кто его убил?

– Желающих всегда было много. Когда-то я тоже хотела его убить, но потом все прошло. Я справилась.

Глебов глубоко вздохнул и посмотрел в окно.

Ничего интересного там не было – пустая стоянка, московская улица, солнце, валившееся за высотки и плескавшееся в раскаленных докрасна стеклах.

– Откуда вы узнали, Михаил Алексеевич?

– Это не так трудно. Если знать, где искать, все можно найти.

– А как вы узнали, где искать?

– Я получил письмо, в котором говорилось, что писателя Грицука убила Светлана Снегирева, бессменный секретарь издательства «Чело».

Она кивнула, будто соглашаясь.

– А… кем он вам приходился, этот самый Грицук?

– Мужем, Михаил Алексеевич.

Этого Глебов никак не ожидал. Настолько, что не смог совладать с собой. Он разинул рот и уставился на Свету.

– Давайте поедем куда-нибудь, – велела она. – Я больше не могу здесь находиться. Вы сказали Ярославу об этом письме?

– Нет, конечно. Подождите, каким мужем?! Он не мог быть вашим мужем! Он старый хрен и вообще… придурок, а вы!

Она печально на него взглянула.

– Адвокатам не положено так выражаться, Михаил Алексеевич.

– Я лучше вас знаю, что положено, а что не положено адвокатам! Он не мог быть вашим мужем!

– И тем не менее был. Если хотите поговорить, давайте поговорим, только не здесь и не сейчас. Я позвоню вам, и мы встретимся, только не в издательстве, а… в городе где-нибудь! Хорошо, Михаил Алексеевич? И отвезите меня домой. Пожалуйста!

Ночь была слишком длинной и слишком темной. Шел дождь, и Долгов все время слушал, как капли стучат в подоконник, и этот стук не давал ему заснуть. Он долго уговаривал себя, что дождь – это хорошо, что только неврастеники не могут заснуть под шум дождя, и вспоминал одну свою пациентку, которая все уверяла его, что скоро умрет, так ей казалось. Пациентка была здорова, как лошадь, Долгов назначил ей все исследования, которые только существовали в природе, и эти исследования показали, что ее можно хоть завтра отправлять в космос на американском челноке «Шаттл» или на российском корабле «Союз».

Быть может, «Прогресс».

Пациентка очень переживала, что такая дура и доставляет профессору столько хлопот, но все равно время от времени искренне начинала помирать, звонить Долгову и спрашивать, не остановится ли у нее сердце и не упадет ли она замертво посреди улицы. При этом она безостановочно курила, обожала крепкий черный кофе и итальянское красное вино под названием «Ламбруско», которое заедала украинским салом, купленным на Бессарабском рынке. Весила она килограммов сто семьдесят и очень этого стеснялась, как и сала с «Ламбруско». Профессор уверял ее, что с сердцем у нее точно все в порядке, просто нужно несколько похудеть и вести более здоровый образ жизни.

– Вы же знаете, что я не могу, – жалобно говорила пациентка, преданно глядя ему в глаза. – Я все время на работе, а когда приезжаю домой, мне уже все равно, что есть, лишь бы побольше! И курить я не могу бросить, потому что без сигареты сразу начинаю засыпать, а мне никак нельзя засыпать, я же статьи пишу!

Эта самая пациентка весом в сто семьдесят килограммов писала статьи для глянцевых журналов – исключительно про любовь и про то, как следует соблазнять мужчин, и у нее это очень ловко выходило. Как соблазнять в лимузине, на работе, на корпоративном тренинге – все она объясняла, про все знала и всем могла дать совет. Долгов, натыкаясь на ее статьи, подписанные разными псевдонимами, всегда диву давался: неужели их пишет тяжелая одышливая тетка с вечной сигаретой в зубах, предпочитающая раздолбанные кроссовки любой другой обуви и разношенные джинсы любой другой одежде, нежно обожающая свою мамашу и называющая ее «мамусик»?!

Пациентка еще страдала бессонницей и, когда по ночам у нее не выходило писать про то, как нужно закрутить любовь с шефом или загорелым теннисным тренером, звонила Дмитрию Евгеньевичу и осведомлялась тяжелым виноватым басом, не умрет ли она. У нее было только два состояния – когда она работала или когда она помирала. Третьего никакого не было.

В эту ночь Долгов первый раз в жизни почувствовал себя именно этой пациенткой. Он начал помирать примерно после часа ночи и перестал, только когда за окном забрезжил рассвет и его собака Джесс, выспавшаяся за ночь, стала брехать на ранних пташек, которые уже возились в листве за забором.

В эту тяжкую, невыносимую ночь Дмитрий Евгеньевич ненавидел и пташек, и свою собаку.

Ну, и самого себя по привычке!..

– Натворили вы дел, Дмитрий Евгеньевич, – сказал ему главврач после того, как медсестру Екатерину Львовну с проломленной головой свезли в реанимацию. – Вот и разбирайтесь теперь сами! Что хотите делайте, только разбирайтесь!.. Так невозможно дальше! А если журналюги пронюхают, что у нас не только пациенты мрут, но еще и персонал, что тогда с больницей станет?!

Он сидел на подоконнике, злой, взъерошенный, с желтым, перекошенным на одну сторону лицом. За щекой у него была таблетка валидола. Долгов никогда раньше не видел, чтобы Василий Петрович сосал валидол.

Врачи редко угощаются подобными препаратами.

Профессор Потемин, учивший Долгова медицинской премудрости на кафедре общей хирургии, говаривал своим студентам:

– Дорогие мои, если вам помогает валидол, поздравляю вас! Это означает только одно – у вас ничего не болит!

Долгов стоял перед Терентьевым, как школьник, которого собираются отчислять, а он и возразить-то ничего не может, потому что знает, что возражать нечего, только упорно молчит и про себя повторяет что-то вроде: «Все козлы!»

– Как она к вам туда попала, в кабинет?! Что она там делала на ночь глядя?! Смена не ее была, Татьяна Павловна мне сказала, что Катьку эту целый день в глаза не видала! – Терентьев перевел дух и погладил свой бок с левой стороны, должно быть, нехорошо ему было. – Не больница, а проходной двор, ей-богу! Вечно к вам сюда какие-то люди едут, а здесь место для приема неподходящее! Если ведете прием, ведите его у себя в медицинском центре, или где вы там практикуете?..

– Василий Петрович, – перебил его Долгов, изнемогая в этом дурацком положении отчитываемого школяра, – вы же знаете, что прием мне больше вести негде. Так все делают, не только я!..

– Но только у вас почему-то в кабинетах находятся медсестры с травмами черепной коробки! Вам все позволено, потому что врач вы отменный, и все про это знают, и я знаю! – Тут Терентьев повысил голос, потому что Долгов опять собрался возражать. – Но то, что у нас в больнице творится в последнее время, – по вашей милости творится! – совершенно недопустимо, Дмитрий Евгеньевич!

На площадке сильно дуло, рама глухо стучала, когда на нее налегал ветер, и на пятом этаже, в урологии, курили какие-то больные. Долгов слышал их голоса, обсуждавшие футбол. Время от времени дверь приоткрывалась, кто-нибудь заглядывал и, пробормотав извинение, убирался обратно в коридор. Долгов даже представить не мог, что будут завтра говорить в больнице!..

Не мог и не хотел.

– И не нужно мне никаких объяснений ваших, Дмитрий Евгеньевич! Придете, когда разберетесь во всей этой …! – И тут Терентьев произнес очень энергичное слово. – Пока не разберетесь, не приходите. Срочных больных возьму я, а остальных вон хоть Хромов.

– Я не понял, – медленно выговорил Долгов. – Вы увольняете меня?

– Идите в жопу, Дмитрий Евгеньевич, – ответил главврач, порылся в кармане, нашел старомодную алюминиевую трубочку валидола, отвинтил крышечку и кинул за щеку вторую таблетку. – Какого лешего мне вас увольнять с работы?! Вы не просто хирург, вы… а, черт побери вас совсем!.. вы на самом деле гений, и я об этом знаю. Но такие чудеса, что у нас в больнице происходят, еще раз говорю, по вашей милости происходят, мне не надобны! Разберитесь во всем. Лучше всего прямо завтра, тогда и больных никому брать не придется! Отчего писатель помер, хотя здоров был, как лошадь, и вы это подтверждаете! Отчего медсестра с проломленным черепом у вас в кабинете на полу валялась?!

– Он же принимал какие-то странные таблетки, – беспомощно сказал Дмитрий Евгеньевич. – Помните? Их забрал адвокат, Глебов, кажется.

– Ну так найдите адвоката, выясните, что это за таблетки! Ну, как это в кино делается, видели?

Долгов покачал головой.

– Я не смотрю кино, Василий Петрович. И не знаю, как там делается.

– Значит, посмотрите и узнайте!

– Я не милиционер и не сыщик.

– А мне плевать на это, – устало сказал Терентьев. – Мне важно, чтобы у меня в больнице все было тихо и спокойно! Чтоб больные выздоравливали, а персонал работал! А когда больные помирают, а персонал по башке получает, это не больница выходит, а публичный дом какой-то!..

Вот на этом самом «публичном доме» разговор у них и закончился, и Долгов поехал домой, совершенно не понимая, что делать дальше.

Разбирайся – сказал Терентьев. Разбираться, но как?! Как?!

Поначалу он еще хорохорился, бодрился, уговаривал себя – все в духе того школьника, который сжимает потный кулак и повторяет про себя: «Все козлы!»

Нужно придумать какой-то план действий, говорил он себе. Ну, хотя бы найти, в самом деле, того полосатого адвоката, который источал приторную, ненатуральную любезность и был так невыносимо высокомерен. И кого-то с телевидения, кто сделал переполошившую всех передачу!.. Наверное, в милицию надо пойти, там точно занимаются этим делом! А может, и не занимаются.

Дмитрий Евгеньевич был бесконечно далек от каких бы то ни было детективных историй. Все его криминальное прошлое сводилось к тому, что однажды после госэкзамена по хирургии его и еще пяток однокурсников загребли в отделение, потому что они очень шумели в парке над речкой. В городе Екатеринбурге это было. Ему тогда здорово попало от родителей.

Они начали ездить в командировки, когда Долгову стукнуло четыре года, и ездили постоянно. Они очень много работали и объясняли мальчику, что плохо учиться и плохо себя вести стыдно как раз потому, что вся семья трудится в поте лица. Он старался хорошо себя вести и хорошо учиться, иногда у него это получалось, иногда не очень – как тогда, в парке! – но все же до детективов дело никогда не доходило.

Как он будет искать человека, который размозжил голову медсестре, да еще в его кабинете, ключей от которого не было ни у кого, кроме своих?!

Как он станет искать убийцу – если писателя действительно убили?!

Как он будет жить после того, как Терентьев сказал ему, что больных – его больных! – заберет он сам и Костя Хромов!?

Как он вернется в больницу – если вернется?! Что он скажет коллегам, доброжелателям, недоброжелателям, Марии Георгиевне, Бэлле Львовне, Абельману?!

Приехав домой, он решил было напиться, но позабыл об этом. Полночи он просидел в качалке на высоком балконе – этим балконом он особенно гордился, хотя строители говорили, что ничего не выйдет и такие балконы – по периметру всего дома! – уже давно не в моде, так никто не строит. Но Долгова было трудно сбить с толку. Он всегда точно знал, чего хочет, и добивался своего.

Балкон возвели, хотя под него пришлось подставлять сваи, и за тем, как их заколачивали, наблюдал отец, великий строитель, и страшно гордился тем, что, кроме него, никто не знает, как именно их нужно вколачивать, чтобы было правильно!..

– Технология, технология, дорогие мои, – говорил он Долгову. – Технология – великая штука!..

Вот с этим Долгов был абсолютно согласен.

Технологии раскрытия преступлений он не знает и изучить ее до завтра вряд ли сумеет.

Он сидел в качалке, отталкивался ногой. Слушал дождь. Собака Джесс пришла к нему, брякнулась в ноги и долго и призывно на него смотрела – мечтала, чтобы погладил. Он погладил, но совсем не так, как ей хотелось!

Ей хотелось, чтобы он гладил осязаемо и чтобы она сразу поняла, как он ее любит и как скучал по ней весь день – она-то ведь по нему скучала! А он гладил рассеянно и невнятно – то ли гладил, то ли просто водил рукой. Джесс не любила, когда ее так гладили. И пугалась, когда он бывал расстроен, этот единственный, самый важный человек в ее жизни, а в последнее время он постоянно был расстроен. Джесс утешала его как могла. Лезла лизаться, дышала в лицо, поддавала носом мячик, чтобы Долгов покидал ей, но ничего не помогало. И соперница куда-то делась! Джесс ужасно ревновала его к сопернице, иногда, страшно подумать, ей казалось, что хозяин любит соперницу больше, чем ее, Джесс! Но вот соперница подевалась куда-то, и он все время грустный, и гладит как-то невнятно, и мячик не кидает, и думает о своем, уж точно не о Джесс! Пусть бы лучше уж соперница вернулась, что ли, может, и он бы повеселел!

Однажды Джесс зашла в дом – просто чтобы убедиться, что с главным человеком ее жизни что-то не так. В дом заходить не разрешалось, а валяться на ковре перед камином вообще было запрещено. Она и не слишком стремилась, все же она нормальная уличная собака, свободная и независимая, а не какой-то там комнатный мопсик! Джесс зашла в дом – хозяин что-то делал возле странно гудящего и противно пахнущего аппарата, который, кажется, назывался «кофеварка», и даже не посмотрел на нее. Она постояла, выжидая, когда он начнет ее гнать. Раньше всегда так было. Если не он сам, то соперница ее выгоняла, кричала: «Иди на место! Куда ты пришла?!», и это было очень весело. Еще они ее хвалили, говорили: «Плохая собака! Ужасная собака!» А когда она не шла, упиралась лапами, тащили ее на улицу за ошейник, и она ехала по скользкому, чистому полу, и это тоже было очень весело.

А сейчас он даже не посмотрел, вот как!.. Джесс постояла-постояла, потом протрусила тяжелой рысью на ковер перед камином, брякнулась и стала валяться. Валялась она не просто так, а со смыслом, все косилась на него, с замиранием сердца ожидая, что будет, когда он увидит.

Он увидел и сказал вяло:

– Джесс, иди на улицу!

И отвернулся.

И тогда она встала, понурилась и пошла на улицу вне себя от горя. Ничего не помогло, даже ее валянье перед камином. Не иначе придется искать соперницу – куда она делась? – и вести ее обратно в дом.

Джесс просидела с ним полночи, а потом стала задремывать, Долгов слышал ее мерное дыхание. Время от времени она просыпалась и начинала зевать и сильно лязгать зубами. Долгов ей завидовал.

Устав страдать, он строго сказал себе, что утро вечера мудренее, ушел на второй этаж, в спальню, забрался в постель, лег животом на Алисину подушку, которая уже почти не пахла Алисой, и стал помирать.

Дышать было нечем, в голове сильно стучало и очень хотелось пососать валидол – может, помогло бы?!

Утром, когда Джесс выбежала из своего загона попугать птиц, Долгов встал, разбитый и почти больной, и пошел варить себе кофе, и опять долго сидел на веранде, придумывая, что именно он станет делать, если ему сегодня не надо ехать в больницу.

Или надо?..

Часов в семь он позвонил Абельману.

– Дмитрий Евгеньевич, – начал Абельман, не здороваясь, – хочешь, я тебе анекдот расскажу?

– Не хочу, Эдик.

– Приезжает еврей девяноста лет из Бостона в Иерусалим. Ну, у трапа его встречает вся семья, вперед выходит сын и спрашивает: «Папа! Чего вас принесло?! Чего вам в Бостоне не сиделось?!» Папа отвечает: «Сынок! Я прилетел, чтобы умереть на святой земле!», а сын ему: «Ну?!»

– Смешно, – оценил Долгов. – Эдик, помнишь, ты говорил, что к тебе на прием приходила Краснова? Ну, из телевизора которая!

– Помню. А что такое?

– У тебя есть ее координаты?

– Да боже ж мой, – жалобно выговорил Абельман, – да за кого меня принимают в этом доме?! Ты что, тоже мечтаешь с ней познакомиться?!

– А кто еще мечтает с ней познакомиться?

– Она! – провозгласил Абельман. – Она сама мечтает с тобой познакомиться! Мы только на днях договаривались, что я ее сведу с тобой!

Долгов, который плохо соображал этим утром, ничего не понял:

– Зачем она мечтает со мной познакомиться?

– Да откуда ж я знаю?! Мечтаю, говорит, с профессором Долговым познакомиться, а иначе, говорит, уволят меня с работы в два счета!.. Только ты запомни, Дмитрий Евгеньевич, если ты с ней намерен амуры крутить, я тебе морду набью. Ты мальчик из хорошей семьи, а я хулиган подзаборный, так что мне терять нечего!

– Подожди, – перебил Долгов. – Мне нужна ведущая, которая сделала программу про Грицука! Помнишь Грицука? Ну, ты мне его пристроил, говорил, что за него какие-то большие люди хлопочут, а он у нас помер!

– Да как же мне не помнить, когда такой шум был!

– Вот именно эта ведущая и подняла шум. Ты про нее сейчас говорил?

– Про нее, про кого же еще?! У нас, Долгов, в державе одна Татьяна Краснова, и я, Долгов, приложу все усилия для того, чтобы она стала моей личной собственностью. Так что если ты вздумал ее у меня отбить…

– Пошел ты, – сказал Долгов вяло. – Линейность твоих мозгов меня иногда просто из себя выводит!

– Линейность! Подумаешь, какой нелинейный выискался! Я ее хочу, и я ее получу.

– Да ради бога.

– Тогда говори, зачем она тебе нужна.

– Я хотел выяснить, как к ним попали сведения о том, что этот самый Грицук умер не своей смертью. Может, они что-то знают.

– Да что они могут знать, они же журналисты, Дим! Что видят, то и поют!

– Выходит, кто-то из них видел, что Грицука отравили?

– А его отравили?!

– Шут его знает, – признался Долгов. – Только у меня из-за него сплошные неприятности. Вчера кто-то прямо в больнице Екатерине Львовне дал по голове. Это медсестра из второй хирургии!

– Как… по голове? – моментально став серьезным, переспросил Абельман.

– Да так. Как в кино. Мне главврач велел кино смотреть. Там, говорит, всем постоянно дают по голове!

– Жива?

– В реанимации. Височная кость проломлена, гематомы, и… В общем, неясно.

– А Грицук тут при чем?

– Я не знаю, – сказал Долгов. – Только все началось с него, понимаешь? Он поступил к нам в больницу, сразу стал бузить, его все уговаривали, чтобы не бузил, а он твердил, что его обязательно убьют. Он какую-то книгу, что ли, написал, и из-за этой книги переполошились высшие эшелоны власти, да ну, в общем, чепуха!

– Но тем не менее он помер, если я все правильно понял.

– Помер. И при нем еще какие-то странные таблетки были. Написано, что нитроглицерин, но этого быть не может, потому что таблетки по полграмма, никак не меньше!

– Полграмма нитроглицерина?! – удивился Абельман. – Это сильно! Капля никотина убивает лошадь, а хомяка разрывает на куски! Полграмма нитроглицерина забабахать, и можно на метле летать!

– Таблетки забрал адвокат по фамилии Глебов, и что с ними, куда они делись, я так и не понял.

– А заключение какое? От чего Грицук помер? От нитроглицерина, что ли?!

– Остановка сердца, – нехотя сказал Долгов. – Но оно у него было здоровое!

– Ну, знаешь, здоровое!..

– Эдик, ты же врач. Ты все понимаешь.

– Понимаю, – согласился Абельман. – Я еще отлично понимаю, что ты своими муками совести кого хочешь в гроб загонишь! Алиска вернулась?

– Нет.

– Вот и Алиска не вернулась, – туманно заключил Абельман. – Я же тебя столько лет знаю, Долгов. Ты сейчас начнешь метаться, доказывать всем, что ты не плохой, а хороший, а оно не надо никому. Все и так знают, что ты хороший!

Долгову не хотелось говорить ему о том, что Терентьев практически выгнал его из больницы и что главврач считает, что смерть писателя и медсестра с проломленной головой имеют непосредственное отношение к нему, Долгову, а это значит, что он и должен со всем этим разбираться.

– Эдик, а кто тебя просил пристроить Грицука в хорошую больницу?

Абельман немного подумал:

– Да я так сразу и не скажу. Я помню, звонил кто-то, а я сразу заявил, что это не ко мне, в пластическую хирургию я его просто так не положу. Я сегодня оперирую, а потом на прием поеду, но Анна Ивановна найдет записи. Она всех, кто звонит, всегда записывает.

– Позвони мне тогда.

– Ну, когда с Красновой-то будешь встречаться?

– Да хоть сегодня. Я, правда, тоже с утра на операциях, а потом буду в городе, в центре. – Он сказал про операции и подумал, что не знает, будет сегодня оперировать или нет. От этой мысли ему стало немного страшно. – Сегодня она может?

– Да откуда я знаю, Долгов?! Я же с ней пока не живу! Говорят, у нее один муж уже есть. Или даже не один. Насколько я понял, ты ей тоже нужен срочно. Так что я ей позвоню, а потом тебе, а после еще Анна Иванова позвонит, вот и будем весь день при деле!..

Долгов вдруг ему позавидовал.

Абельман жил нормальной жизнью, в нормальном мире, где никто никого не травил странными таблетками и не давал по голове беззащитным женщинам! Он едет на работу, и ему радостно ехать на работу – медициной нельзя заниматься постольку-поскольку, можно или радостно, или никак. Долгов, не признававший никаких мистических поворотов, точно знал, что медицина – это наука точная и понятная, как физика, например. В то, что это искусство, колдовство, магия, он не верил и лицемерил немного, конечно.

Во врачи не идут просто так.

Конечно же, и в медицине есть ремесленники, честные труженики, хорошо делающие одно простое и понятное дело, и честь им и слава, и поклон от всех, кого они вылечили и еще вылечат! Не всем нужно и можно в гении, в спасители человечества, в избавители!..

А вот эти, которые «гении», которые идут сразу за всемогущим, и даже немного подстраховывают его, когда он не успевает или недосмотрит, – эти немного колдуны, конечно.

Ну, может, не колдуны, но уж точно не просто ремесленники и не просто ученые.

Абельман такой. И в данный момент Долгов завидовал ему, его причастности, его спокойствию, тому, что он едет на работу. И еще тому человеку, которого он будет сегодня оперировать, Долгов завидовал немного, потому что завтра тому станет легче жить.

– Я договорюсь с Татьяной и позвоню, – сказал в трубке Абельман. – Слышишь меня, Дим? Или ты со мной уже не разговариваешь?

– Разговариваю, – сообщил Долгов мрачно и положил трубку.

У него сегодня другие дела, которые он не умеет и не хочет делать. Но он будет их делать, а его больные будут ждать, и отступать им всем вместе некуда!

И он, Долгов, не отступит.

В конце концов, он никогда не сдается. Или почти никогда.

У Андрея болела спина. Она часто болела после аварии, и он почти привык к тому, что в самый неподходящий момент он не сможет ни согнуться, ни разогнуться.

«Повезло тебе, парень, что жив остался», – сказал ему в реанимации молодой веселый врач, которого Андрей после ни разу не видел.

И еще спросил: «Ты верующий?»

Андрей, разлепив сухие, намертво склеенные болью губы, из стороны в сторону помотал головой и промычал, что нет, неверующий.

«И все равно сходи в церковь, свечку поставь, – сказал молодой и веселый, – за того доктора, который тебя на дороге подобрал. Кабы не он да не «Скорая» наша, пел бы сейчас ты на небесах ангельским голосом!»

Лежа в реанимации, Андрей все силился вспомнить «того доктора», который подобрал его на дороге, и все не мог. Вспоминался только уверенный властный голос, и голос этот почему-то говорил, что никогда в жизни не мог понять, кто такие менеджеры. Андрей был уверен, что все это посттравматический бред.

Странные мысли приходили ему в голову – ни до, ни после реанимации похожие мысли ему в голову не приходили. Наркотики так действовали, что ли?..

Он думал о том, что неправильно жил все это время – все свои тридцать семь лет! Наверное, он и не жил почти, так только, ждал, когда начнется настоящая жизнь, а она все никак не начиналась.

У кого-то из мудрецов он прочитал однажды, что мало кто имеет смелость жить. Большинство людей существуют так, как будто стоят в передней и ждут, когда некто вышестоящий пригласит их пройти в парадные комнаты.

Лежа в реанимации, Андрей Кравченко удивлялся тому, как это верно.

Он тоже все время стоял в передней и тоже все время ждал, когда его пригласят, а приглашения все не получалось. Он никого не любил – только одного человека, и то очень недолго. Потом этого человека у него отняли, а он не стал бороться. Вернее, не умел бороться, а потому и не стал, и ему даже в голову не приходило, что есть чувства, которые нельзя пропускать мимо себя… просто так.

Вот, любовь, например.

Упустишь ее, и она никогда больше не вернется, и наказание за то, что упустил, будет жестоким и совершенно справедливым, только наказанным жить… трудно. Почти невозможно. Андрей силился вспомнить, как жил все эти годы, после того, как сдался без боя и все упустил, и выходило, что он никак не жил.

Если бы не катастрофа и не врач, своими руками вынувший его из небытия, он никогда бы этого не понял. Или понял бы как раз там, где поют ангельскими голосами, а было бы уже поздно, и не поправить ничего!..

Впрочем, должно быть, и сейчас ничего нельзя поправить, но все же бесконечно врать себе невозможно, а в реанимации Андрей вдруг понял, что вся его жизнь – сплошная ложь, ложь от первого до последнего слова, от первой до последней картинки, которые он все рисовал себе!

Нет хуже вранья, чем вранье самому себе.

А он-то надеялся как-то проскочить, незаметно пробраться в «настоящую жизнь», а оказалось, что и он тоже, в числе прочих, стоит в приемной, ждет приглашения!..

Он открывал глаза и видел все время одно и то же – желтые стены, белый потолок, тумбочка, а на ней стакан с ложкой. Были еще какие-то сложные конструкции, которые в разных местах присоединялись к его телу, и телу от них было больно, неудобно и никак не повернуться, и эта телесная боль как будто возвращала его обратно из небытия, была почти желанной, единственной, что связывало его с сознанием. Наверное, если бы не эта боль, он сошел бы с ума от невыносимо тяжких дум, которые не шли ни в какое сравнение с физической болью, и он радовался ей, как чему-то настоящему.

Потом он стал приходить в себя.

Это случилось как-то моментально, в одну секунду. Он проснулся утром и понял, что трубка в носу, на которую он совершенно не обращал внимания все последние дни, невыносимо ему мешает. Если бы не эта проклятая трубка, все было бы почти хорошо – и боль стала отступать, и сознание перестало мутиться, и мысли, выползающие из темной глубины мозга, прекратили терзать его. Он сел, стал выдергивать проклятую трубку, прибежала сестра, уложила его обратно и не позволила вынуть.

– Я больше не могу, – прошелестел Андрей еле слышно. Ему казалось, что он орет на всю палату. – Я больше не могу с этой трубкой! Выньте ее, прошу вас!

– Вот сейчас доктор придет, посмотрит, и вынем, – пообещала сестра. – Попить не хотите?..

Конечно, она его обманула! Доктор пришел, посмотрел, кажется, остался очень доволен, потому что лицо у него светлело по мере того, как он осматривал Андрея.

Он осмотрел его, потом пролистал какие-то бумаги, глянул на мониторы и тоже почему-то спросил, верующий ли он.

Андрей помотал головой.

– Ну, ангел-хранитель у тебя точно есть, – сказал доктор весело. – Я даже знаю, как его зовут! Он обещал сегодня заглянуть, проведать тебя! Ты ему хоть спасибо-то скажи!

– Кому? – не понял Андрей. – Ангелу?

– Ангелу, ангелу, – подтвердил доктор с удовольствием. – Когда он прилетит навестить тебя, ты ему так и скажи – спасибо, мол, вам большое, ангел вы мой хранитель! На всякий случай запомни, что зовут его профессор Долгов! Ангела, в смысле!..

Андрею не под силу было осознать, почему ангела зовут профессор Долгов, и как тот приехал, он тоже помнил смутно.

Он вдруг проснулся оттого, что узнал голос – властный и решительный голос – из его послеоперационных кошмаров, который почему-то говорил, что никогда не знал, кто такие менеджеры.

Голос что-то спрашивал так же властно и решительно, как тогда, в момент, когда остановилась жизнь, и ему кто-то отвечал!..

– Я рад, что вы попали в хорошие руки, – сказал голос, когда Андрей приоткрыл глаза. – Павел Сергеевич Ландышев – один из лучших врачей, нам с вами повезло!

– Мне трубка в носу очень мешает, – пожаловался Андрей. – Ее нельзя убрать, а?..

– Ее уберут, как только в ней отпадет необходимость, – объяснил голос весело. – Конечно, это не слишком удобно, я понимаю. Если бы это было удобно, мы все ходили бы с трубками в носу, а мы не ходим именно потому, что это неудобно. Но вам придется потерпеть. По сравнению с тем, что вы уже вытерпели, какая-то дурацкая трубка – это просто ерунда!..

И пропал. Больше Андрей его не слышал.

Потом, уже в палате, ему сказали, что Долгов заезжал специально, чтобы его проведать, и еще раз спросили, верующий он или нет.

А потом к нему пустили жену.

Она очень плакала, прямо убивалась, целовала ему руку, гладила по голове, как маленького, и Андрей все никак не мог понять, в чем дело! Из-за чего она так убивается, все же хорошо, просто отлично!

Шаткий мостик между тем и этим миром, который надломился было в момент катастрофы, выдержал – главным образом потому, что Дмитрий Долгов оказался на том мостике следом за ним, и, цепляясь и срывая ногти, они вдвоем перебрались обратно на эту сторону, и теперь уже все позади.

Жена не понимала, рыдала, говорила, что он чуть было не бросил ее одну и Дашку чуть было не сделал сиротой.

Андрей не сразу вспомнил, что Дашка – это его дочь.

Вернее, вспомнил, но как-то неправильно, не так, как думал о ней обычно.

Ах да, вспомнил он вяло, есть же еще Дашка!..

Дашку он очень любил. Если и была в его жизни любовь после той, которую он убил, вернее, позволил убить, то это дочь.

Он даже вспомнил, что ей шесть, и вспомнил, как она родилась – маленькая была, смешная и сразу стала держать голову и таращить глаза, и обе бабушки говорили, что это необыкновенный ребенок, таких не бывает! Ей всего два месяца, а она выглядит на год! Он не знал, как должны выглядеть дети в два месяца, а как в год, потому что своих до Дашки у него не было, а чужими он не интересовался, но верил бабушкам и знал, что его дочь – необыкновенный ребенок, и очень гордился ею.

Вспомнив о Даше, он уже больше не забывал о ней, но привычный восторг от мысли, что у него есть дочь и что она такая необыкновенная, почему-то поутих.

Андрей постоянно думал о другом – о том, что неправильно жил, все время врал и себе, и жене, и Дашке, и картинка мира, так красиво сложенная им самим до катастрофы, вдруг начала рассыпаться, и в конце концов от нее остались только кусочки, как детали перемешанной мозаики.

Ему предстояло все собрать заново, а он не знал как.

Раньше знал совершенно точно.

Он всегда просчитывал свою жизнь наперед и очень этим гордился.

Вот семья, вот работа, вот вожделенная зарплата – такая-то, и именно в долларах, а больше мне и не надо, больше я все равно не потяну, на приличную машину и отпуск на теплом море мне хватит, а больше – зачем?!

Вот Дашка, прогулка в парке по выходным, красный помпон на шапке, липкие поцелуи после шоколадной конфеты, закрывающиеся глаза, когда, набегавшись, она засыпала у него на руках, и сонный лепет: «Папочка, как я тебя люблю!..»

Вот жена, очень даже замечательная жена, симпатичная, уютная, с глупостями не лезет, любит его, и Дашку тоже любит, никаких номеров не откалывает, в дамские фанаберии не кидается, занимается своими делами и ему позволяет заниматься своими, и за десять – или сколько там уже выходит? – лет брака они даже не поссорились ни разу, а зачем?.. Это только дураки ссорятся, которые не знают, чего хотят, а он, Андрей, знает совершенно точно!

Он хочет Дашку, жену, и чтобы все «было хорошо».

Что значит «хорошо», он тоже представлял себе абсолютно четко – работа, зарплата, парк по выходным, красный помпон, поцелуи… м-м-м, кажется, все это уже шло в реестре под каким-то другим номером!..

После катастрофы, наркоза и шаткого мостика на ту сторону Андрей Кравченко, довольно успешный менеджер, хороший муж и отец необыкновенной Дашки, вдруг осознал, что все это… вранье.

Все, что он себе придумал после той катастрофы, которая случилась с ним десять лет назад.

Из этой, физической, его вытащил человек по фамилии Долгов, а может, это был ангел?.. Из той – душевной – Андрей тащил себя сам, и уж как смог, так и вытащил!..

Он придумал себе жизнь, и придумал, что хочет именно такую, и придумал, что у него «все хорошо», и даже то, что Дашка – необыкновенный ребенок, он придумал тоже. Ребенок как ребенок, ничего особенного. До сих пор не умеет читать и ревет, как только понимает, что сейчас придется выключить мультики и засесть за букварь!

Это было странное чувство, словно он просыпался после наркоза во второй раз.

Он просыпался, оглядывался по сторонам, узнавал и не узнавал предметы и вдруг начинал осознавать, что вокруг него… реанимация. Никакая не «хорошая жизнь», а просто реанимация, в которой нужно еще побороться за себя и собственный рассудок – тот, который был прежде, до катастрофы.

Андрей забыл себя, каким он был до той, первой, катастрофы !..

Кажется, он был очень веселый, и ему нравилось жить – просто жить, и все. Просыпаться по утрам, выходить на кухню в теннисных шортах, надетых кое-как, варить кофе и пить его, стоя у окна и думая о том, что сейчас он поедет на работу.

Тогда он любил свою работу.

Еще он играл в теннис, и хорошо играл, и у него была любимая ракетка с замотанной ручкой. Он много тренировался и ладонью протер ручку до дыр. На ладони были мозоли, как раз от ракетки, и ей это очень нравилось. Она целовала его в ладонь, смешно морщилась, облизывала губы и говорила, что больше никогда целовать не будет, потому что он «царапается»!

Вообще она была смешная.

Он любил заниматься с ней любовью и иногда едва мог дотерпеть до вечера. Он приезжал домой, единым духом взлетал на четвертый этаж, мечтая только о том, чтобы она была дома, и так получалось, что она всегда была! Он швырял портфель, пробегал длинный темный коридор громадной квартиры в «сталинской» высотке, находил ее , хватал и прижимал к себе. Сердце у него колотилось бешено, и затылку было жарко, и в глазах немножко плыло – так он ее хотел. Она всегда принимала его желание и всегда делила его с ним, и любовь получалась самозабвенной и бурной, каждый раз какой-то новой, и он этому по-новому поражался.

Он любил подолгу рассматривать ее , когда вожделение немного отступало, давало ему передышку. Он лежал рядом с ней и рассматривал ее локти, колени, зрачки. У нее была родинка на бедре, и родинку он рассматривал тоже.

Тогда он курил – бросил, только когда родилась необыкновенная Дашка, потому что жена и обе бабушки в один голос объявили ему, что запах табака «раздражает ребенка и может ему навредить». А тогда он любил докурить за ней сигарету, для него в этом было что-то особенно эротичное, свидетельствующее об их необыкновенной близости, и еще ему казалось, что ее губы касаются его, когда он берет ее сигарету.

Глупость, конечно, но тогда он не боялся выглядеть глупо.

Тогда у него были сумасшедшие карьерные амбиции. Говорят, любовь и карьеру совместить трудно, тут уж выбирают что-нибудь одно, ибо и то, и другое требует времени и вдумчивого подхода, но у него все получалось. Вернее, он делал карьеру не совсем для себя. Для нее тоже. Все ему хотелось ей доказать, что он чего-то стоит, по-настоящему стоит, чтоб она никогда не пожалела о том, что связалась с ним!

Тогда у него были длинные волосы, почти до плеч. В огромном судостроительном холдинге «Янтарь», где он работал, никто не смел так откровенно фрондерствовать – длинные нестриженые патлы, падающие на глаза, и итальянские костюмы, сшитые на заказ! Только он смел! Он любил ее и ничего на свете не боялся. Тогда он не ждал, что его пригласят в парадные комнаты, он смело заходил в них сам и чувствовал себя там отлично.

Говорили, что сам хозяин холдинга, великий и могучий Тимофей Кольцов, краса и гордость отечества, приказал помалкивать службе протокола, вязавшейся к нему с корпоративным стилем, в соответствии с которым ему следовало выглядеть. Кравченко не трогать, пусть хоть косу до пояса отрастит, будто бы сказал Тимофей Ильич, мне наплевать, специалист он уж больно ценный!.. Кроме того, по слухам, Кольцов терпеть не мог подхалимаж, зато очень уважал профессионализм и независимость, а этого у Андрея Кравченко хватало!

Тогда он и думать не думал о детях, ему не хотелось никаких детей!.. Он с трудом мог себе представить, что будет делить ее с кем-то еще, пусть бы и с ребенком, и она очень веселилась и говорила, что ей не нравятся его собственнические инстинкты. Он же не первобытный человек! Он отвечал, что у них будут два сына, непременно сыновья, и непременно похожие на нее , только не сейчас, попозже, когда он уже сможет немного отпустить ее от себя, перестанет бояться того, что придется «делиться»!..

Тогда ему было интересно жить.

Он зарабатывал не просто хорошие деньги, а по-настоящему большие деньги и стал зарабатывать еще больше, когда получил степень, и они могли себе позволить выходные в Лондоне и отпуск в Испании. Она вечно придумывала развлечения, и все, что она придумывала, было ему интересно.

В Париже она читала ему из путеводителя, и когда уставала и предлагала, чтоб он сам читал, он всегда хохотал, отбивался и говорил, что все равно читать не умеет! Да и не запомнит ничего. Он запоминает, только когда она читает, а он слушает!

Ему было интересно, что Одруэн Мансар придумал дома с квартирами под крышей, и теперь они называются мансарды, самое дорогое жилье, особенно в центре.

Ему было интересно, что великий Гауди строил соборы в Барселоне, и когда католические епископы упрекали его в том, что строит медленно, он всегда показывал на небо и отвечал: «Мой заказчик никуда не торопится!»

Мартышка на Гибралтаре утащила у нее очки – просто вскочила на плечо и утащила! Очень расстроенная, она рассказала ему, как именно мартышки попали на Гибралтар, а он не слушал, он все смотрел на ее расстроенную мордаху и ужасался тому, как сильно ее любит.

Тогда он умел любить.

Потом ее не стало в его жизни, и его не стало тоже – по крайней мере такого, каким он был.

Остался самый обычный, серый человечек, не плохой и не хороший, так себе, в общем. И работу он поменял, потому что на прежней нужно было творить, а ему расхотелось. И волосы он подстриг. Когда его патлы, выгоревшие на концах именно на Гибралтаре, бесшумно валились на покрывало, которым он был укутан до подбородка, он равнодушно смотрел на себя в зеркало. Желтое лицо в зеркале он совсем не узнавал. Потом ему пришло в голову, что это, должно быть, и есть пострижение в монахи, но он быстро об этом позабыл. Ему было все равно.

Потом он выбросил все драные джинсы, которые она так любила, черные майки и толстые свитера. Теперь он одевался, как старик, на два размера больше, желательно подлиннее, так чтоб нигде не обтягивало и ничего не было видно.

Чтобы не было видно его , который когда-то так сильно любил и так радовался жизни!

Он нашел работу, где неплохо платили – больше все равно не потянуть, – встретил будущую жену и, кажется, полюбил ее, что ли!.. Потом родилась необыкновенная Дашка. Он и ее полюбил. Он бросил курить и полюбил еще и красный помпон, пиццерию по выходным, липкие поцелуи и лепет: «Папочка, я тебя люблю!»

Реанимация, в которой он пробыл так долго, должно быть, помогла ему. По крайней мере, он остался жив и хвалил себя за это. Много раз с тех пор, как она исчезла, он думал исчезнуть тоже.

Кто-то из великих сказал: не умереть и не ж ить – это разные вещи.

Теперь, после катастрофы, которая все время напоминала о себе болями в спине, он вдруг понял, что и так не жил. Но зато и не умер, конечно.

Жена очень убивалась, когда он лежал неподвижно, потом очень радовалась, когда он начал вставать, а потом сказала ему, что он непременно должен отблагодарить того самого доктора Долгова, который спас его на МКАДе. Андрей вяло препирался в том смысле, что не знает, как благодарить, не деньги же ему платить, в самом деле!.. Но потом покорился, позвонил и был страшно удивлен тому, что ангел-хранитель его не узнал!..

Позвольте, а разве ангелы не знают спасенных по именам?! Разве не наслаждаются их благодарностью и слезами восторга?! Разве забывают об исцеленных, как только в их, ангельском, присутствии отпадает необходимость?!

Андрей напросился на встречу и поехал в триста одиннадцатую клиническую больницу.

Он долго плутал в каком-то лесу на окраине Химок и в конце концов выехал на кладбище. Его это насмешило. Вот больница – громадный комплекс за забором с охранниками, а вот и кладбище, все очень удобно устроено.

Так, как и должно быть.

Человеку в форме, сторожившему турникет при входе, он сказал, что идет к Долгову, и еще какое-то время плутал по коридорам, как по тому самому химкинскому лесу, натыкался на людей в зеленых операционных костюмах, и на медсестер в халатиках, и на больных в пижамах и тренировочных штанах.

Здесь не было никаких ангелов и демонов, была обычная земная жизнь, в которой страдали, спасались, выздоравливали или умирали люди.

А потом Андрей вдруг увидел того человека.

Он никогда не думал, что увидит его еще хоть раз в жизни.

Нет, конечно, он мечтал увидеть его, особенно поначалу. Он мечтал о том, как увидит его и убьет. Он так отчетливо представлял себе это – еще до первой, душевной реанимации, в которую он загремел. Он представлял, как станет его душить и жизнь будет постепенно уходить из тщедушного тельца, как он еще потом посмотрит сверху, чтобы удостовериться в том, что действительно задушил, перешагнет через него, возьмет ее за руку и уведет за собой. И там, куда он ее уведет, никто больше не посмеет им мешать.

Никогда.

Он мечтал об этом днями и ночами, и иногда ему казалось, что он уже убил его – это же так просто! И это решило бы все его проблемы и избавило бы его от всех навалившихся на него несчастий!..

Потом перестал мечтать.

Это было глупо – убивать человека просто так, потому что ты ненавидишь именно его. Он-то ведь не виноват в том, что ты так его ненавидишь! Скорее всего он ничего не знает о твоей ненависти, ему-то как раз хорошо и весело живется, это ты проиграл, проиграл все, что можно проиграть, и теперь малодушно мечтаешь не жить или прикончить того, кто отобрал у тебя все!

Андрей несколько раз прошел мимо него, чтобы удостовериться, что это действительно он.

Это был он с его отвратительной манерой разговора, с его захватанными очками, с его привычкой откидываться назад на стуле и желанием поразить собеседника чем-то особенно умным!..

Андрей Кравченко забыл, зачем приехал. Он забыл про своего ангела-хранителя и про то, что приехал «отблагодарить».

Вся его прежняя жизнь вдруг стянулась в одну точку, как стягивается в точку материя, когда погибает одна Вселенная и возникает другая. Андрей Кравченко был отлично осведомлен обо всем, что касалось Вселенных, потому что когда-то закончил физико-математический институт.

Одна Вселенная погибла, а другая на ее месте так и не возникла.

Вранье это все. Красный помпон, поцелуи и парк по выходным – все ложь, теперь он точно это знал.

Он точно знал, что убьет того человека, и ему вдруг стало весело и легко, как когда-то, когда у него были длинные патлы, теннисная ракетка с ручкой, протертой до дыр, и любовь.

Некоторое время он придумывал, как именно его убьет, и в конце концов придумал.

В этот миг ему стало наплевать на все, даже на необыкновенную Дашку, которую он, кажется, любил. Не стало никого вокруг, остался только он один, Андрей Кравченко, и его Вселенная, стянувшаяся в крохотную точку.

Как известно, после того, как материя стянулась в булавочную головку, происходит взрыв сокрушительной силы.

Взрыв произошел.

И уже который день Андрей мучается спиной и не знает, что делать дальше.

У него оставалась одна-единственная надежда – тот самый ангел-хранитель по фамилии Долгов, и Андрей уже знал, что без его вмешательства не обойтись.

В конце концов, он спас его один раз. Может быть, спасет и во второй.

Они договорились встретиться в кафе, хотя Глебов и сопротивлялся. Впрочем, достаточно вяло. Ему просто нужно было с ней поговорить, и то, что в кафе не очень удобно, его не слишком занимало. Ну, неудобно, и ладно. Подумаешь!.. Хотя потом он жалел, что не дожал Свету тогда, когда они вышли от Чермака.

Все в этой стране знали его в лицо. Как только он садился за столик в ресторане, к нему сразу же выстраивалась очередь за автографами. Впрочем, автографы – это полбеды. Очередь страждущих законности и справедливости – вот это было трудно выдержать. Глебов с его привычкой спасать мир всегда внимательно слушал этих самых страждущих, и пытался давать дельные советы, и оставлял свой телефон, за что его всегда ругал помощник.

– Что же вы, Михаил Алексеевич, без разбору всем свой номер суете, – говорил помощник, которому не было никакого дела до спасения мира. – А если она шизофреничка или идиотка?! Начнет вам на мобильный названивать, что вы тогда станете делать?!

– Тогда, – отвечал невозмутимый Глебов, – я, дорогой ты мой, телефон на тебя переключу, и тебе придется что-то с ней делать! А людям надо помогать, если мы уж выбрали себе такую работу!

Помощник все твердил, что так нельзя, всех, мол, все равно не спасешь, а Глебов продолжал всех выслушивать, давать советы и номера своей приемной.

Светлана сказала, что будет ждать его в кафе на Сретенке, и он приехал намного раньше, просто потому, что в офисе ему не сиделось.

Взглянув на часы, он понял, что времени у него еще слишком много, чтобы просто так провести его в машине за телефонными разговорами, которых в последнее время накопилось великое множество. Да ему и не хотелось разговаривать! Все основные дела были переделаны, мэр на свободе, и наплевать на все остальное!

Он поставил «Ягуар» под знаком «остановка запрещена», но так, чтобы его не уволокли эвакуаторы – в этом он был большой специалист.

Он поставил машину и зашел в первый попавшийся магазин, где его, конечно, сразу узнали и стали предлагать какие-то вещи.

Глебов рассеянно купил себе галстук.

Он все время думал о Светлане и о том, что будет с ними дальше, и все никак не мог придумать. Он знал, что решать проблемы можно только по мере их поступления и уж никак не заранее, но ничего не мог с собой поделать. Он еще ничего не знал толком, но уже заранее боялся, и это было на него не похоже. Совсем не похоже!..

Когда он был маленьким, мать часто ругала его за то, что он «вечно в себе и непонятно о чем думает!».

– А как же не думать, – оправдывался маленький Глебов, – если мне думается, и все тут!

В данный момент ему тоже просто думалось, и все тут, и он прикидывал, что станет делать, если вдруг окажется, что писателя Грицука отравила его бывшая жена.

Впрочем, какая бывшая! В разводе они никогда не были, следовательно, самая настоящая жена! Вернее, уже вдова.

Если все это выплывет наружу – а выплыть может, потому что в дело вмешались журналисты, – ей несдобровать. И он, Глебов, даже предположить пока не может, как именно будет ее защищать!

Он послонялся по Сретенке, поймал взгляды двух каких-то заполошенных девиц, которые сначала пробежали мимо него, потом вдруг вернулись к палатке с сосисками и снова побежали, оглядываясь.

– Видишь, видишь, – просвистела одна из них шепотом, который был слышен, должно быть, на Трубной, – я же тебе говорила, что это он!

Глебов мельком им улыбнулся. Про спасение мира и про страждущих он всегда помнил хорошо. Эти были не похожи на страждущих, но Глебову нравилась его собственная известность. Даже когда думал совсем о другом, он любил свою известность и ценил ее.

Еще какие-то люди, по виду «гости столицы», остановились прямо перед ним и разинули рты. Глебов их обошел.

– Да не он!..

– А я тебе говорю, он самый!

– Да станет он посреди бела дня по улице шататься! У него небось дел невпроворот и охранников целая куча! А этот, смотри, идет себе один!.. Точно не он!

– А может, и не он. Тот вроде постарше! А как фамилия его, я забыла?..

– Дура! Фамилия его Хренов! Нет, подожди ты, не Хренов!.. Но как-то похоже! А, Зернов, вот как!..

– Да не, не Зернов, еще как-то!.. А ловко он на прошлой программе того отбрил, который сказал, что бывшие жены права на собственность не имеют! А этот сказал, что все поровну надо делить и жены такие же люди, как и мужья!

– Ну, завела! Тебе бы только поделить чего! Карл Маркс недоделанный!

– Сам ты недоделанный, а только женские права надо уважать, потому женщина тоже человек!

– Это ты-то человек?! Тьфу! Тля ты, а не человек!..

Глебов поспешно свернул в какую-то лавку, и оказалось, что там продают пряности и благовония. Глебов купил немного и того и другого.

В соседней лавке – из «благовоний» он выходил, предусмотрительно поглядев по сторонам, нет ли на улице кого-то, впавшего в ступор из-за того, что навстречу попался известный адвокат по фамилии Хренов, – он купил цветы.

Он очень стеснялся, когда их покупал.

Он сто лет не покупал цветы и забыл, как это делается.

– Вы хотите розы или, может быть, герберы? Смотрите, какие свежие, только сегодня привезли!.. – Девушка за прилавком была приветлива до приторности. Конечно, она тоже его узнала, и из подсобки прибежала еще одна, после того как первая позвала:

– Анжела, помоги мне!

Вытирая руки и рот, из подсобки выдвинулась Анжела, уставилась на него и первым делом спросила:

– Вы для жены покупаете, да?..

Глебов хмуро ответил, что для дядюшки. У него сегодня юбилей. Семьдесят пять стукнуло старику.

Девиц это нисколько не смутило, и они продолжали приставать со всякими вопросами – сколько именно роз или же гербер он хочет, собрать их букетом или оставить так, и завернуть ли их в блестящую бумагу или в простую, вдруг дядюшка любит розы именно в блестящей бумаге!..

Глебов забрал свои розы и вышел на улицу, совершенно не зная, что с ними делать дальше, как их нести, как дарить, учитывая, что дядюшка ни при чем!..

Он вошел в кафе с этими глупыми розами и сразу увидел Светлану. Она сидела в углу и, не отрываясь, смотрела на дверь. Глебов издали кивнул ей.

Она мрачно посмотрела на него и не сделала ни единого движения, как будто не узнала.

– Это вам. – Глебов подошел и сунул ей букет.

– Зачем?..

Он пожал плечами:

– Наверное, чтобы утешить.

– Меня не нужно утешать, Михаил Алексеевич.

– И все-таки это вам.

Не глядя, она взяла букет, который дался ему с таким трудом, и сунула на какую-то стойку позади себя.

– Вы будете что-нибудь есть или пить?

– Я буду курить, – объявила она решительно, – и пить минеральную воду со льдом.

Официанты со всех сторон таращились на них, и Глебов опять пожалел, что выбрал для разговора такое неподходящее место.

– Ну, а я поем, – сказал он. – Я целый день не ел.

Он сделал какой-то невразумительный заказ, все время думая о том, что поговорить им не дадут.

Нужно было разговаривать тогда, в машине, когда встретился с ней в издательстве, а он не стал, решил все отложить, и, по всей видимости, напрасно. Сейчас она явно была готова к обороне, и какая-то папка лежала у нее под рукой. Она курила и все время трогала эту папку, будто проверяя ее наличие.

Интересно, что там может быть? Новая талантливая рукопись ее покойного мужа Евгения Ивановича Грицука?..

…И что он, Глебов, станет делать, если все-таки выяснится, что она каким-то образом причастна к смерти мужа? Он много лет служит закону, и вся его карьера держится только на репутации – профессионального и неподкупного юриста! Покрывать преступницу значит поставить крест на собственной жизни. Навсегда.

…Ты к этому готов? – мысленно спросил он себя.

– Михаил Алексеевич, вы… выслушаете меня?

– Да, конечно. Собственно, именно за этим я и пришел.

Она посмотрела на него.

– Это не вы пришли. Это я вас попросила прийти. Для меня очень важно, чтобы вы знали правду.

– Почему это для вас важно?

Она помолчала. Черные волосы вылезали из-за уха и мешали ей, и она досадливо заправляла их коротким нервным движением.

– Потому что мне важно то, что вы скажете Чермаку!.. Я не могу и не хочу втягивать его в неприятности. Я слишком многим ему обязана.

Глебов посмотрел на нее и не понял, искренне она говорит или пытается его запутать.

– Уверяю вас, Ярославу ничего не угрожает, – сказал он неторопливо. – Даже в том случае, если выяснится, что вы регулярно отправляли на тот свет всех авторов издательства «Чело», непосредственно к Чермаку это не имеет никакого отношения!

– Вы… шутите, Михаил Алексеевич?

– Пытаюсь.

И они помолчали.

Подбежал официант, якобы с целью поменять салфетки. Глебов его прогнал.

– Не дадут нам здесь поговорить, – тоскливо сказала Светлана. – Зря мы сюда пришли.

– Давайте попробуем, – предложил Глебов. – Ну, хотя бы начнем!..

– Здесь документы, – и она показал на свою папку. – Все, что мне удалось собрать за то время, что я была замужем за этим человеком. Их не слишком много, но все они очень любопытные. Вы… посмотрите их?

Глебов перестал ковырять вилкой салат, посмотрел сначала на папку, а потом на нее.

– Сейчас точно не буду. Вы мне лучше своими словами изложите. Чтобы я хотя бы приблизительно понимал, какого рода это документы и зачем вы их собирали.

Она исподлобья посмотрела на Глебова, и он не выдержал ее взгляда, уткнул глаза в салат. Ничего интересного в салате не было – какие-то листья, желтые зернышки кукурузы, черные кружочки маслин и, кажется, майонез.

Чтобы не смотреть на нее, он пересчитал зернышки. Их оказалось восемь.

Очень красивая женщина. Даже не просто красивая, а как-то по-журнальному, по-голливудски, неправдоподобно красивая. У нее были черные волосы до плеч, постриженные неровными прядями, разлетавшимися в разные стороны – очень сексуально. По крайней мере, Глебову так казалось. И еще очень темные глаза, наверное, именно про такие романс «Очи черные»! Лет шестьсот назад ее сожгли бы на костре только за эти глаза, вызывающие порчу и повышенное сердцебиение у простых людей. Еще у нее были длинные пальцы и одно-единственное кольцо с темным топазом в очень простой оправе. Насколько Глебов мог оценить, – а он знал толк в таких вещах! – кольцо это стоило целое состояние. Она носила только черное и белое – черные пиджаки и белые рубашки, и это очень ей шло.

Она работала у Чермака десять лет, следовательно, сейчас ей тридцать пять или тридцать шесть. Глебов посмотрел ее личное дело, где не было ни слова о муже Грицуке, зато была дата рождения. Когда-то она училась в престижнейшем институте, куда брали только своих, да, кажется, и сейчас берут только их! Она говорила по-английски и по-китайски, поступила в аспирантуру, но как раз десять лет назад из нее ушла. Хотелось бы знать, почему? И еще – почему так долго она довольствуется ролью секретарши, пусть и в очень крупном и процветающем издательстве? С ее образованием и внешностью давно можно было возглавлять представительство большой иностранной фирмы или, на худой конец, таблоид, где печатают фотографии знаменитостей. Она отлично смотрелась бы на сцене, в цветах и огнях, провозглашающая тост за десятилетие своего журнала!..

– Михаил Алексеевич, вы меня слышите?

– Слышу, – сказал Глебов и оторвался от созерцания салата. – Вы говорили что-то про документы, которые собирали всю жизнь.

– Я вышла замуж не по собственной воле, – отчеканила она. – Мой муж был человеком… страшным, Михаил Алексеевич. Я поняла, что смогу отделаться от него, только если соберу какие-то сведения о нем, которыми смогу его шантажировать.

Глебов ничего не понял:

– Шантажировать?!

Она опять посмотрела исподлобья, и он опять не выдержал, заморгал, повел глазами, чувствуя себя ужасно.

Нет, когда-то с ведьмами умели обращаться правильно. На костер, и дело с концом!..

– Да, Михаил Алексеевич. Если бы у меня было достаточно сведений о его жизни и я могла бы припугнуть его, что отнесу их в прокуратуру или хотя бы Чермаку, он отпустил бы меня.

– Послушайте, – начал адвокат Глебов, – вы говорите глупости, неужели вы сами не понимаете?! Какой-то шантаж, сведения, прокуратура!.. И все это для того, чтобы избавиться от мужа?!

– Да.

– Вы перепутали времена, дорогая, – сказал Глебов твердо. – Это в Вероне мужей травили и подсыпали им яд в суп! В Средние века это было. Нынче так никто не делает. Нынче идут в загс и разводятся. Или вы католичка?

– Я не католичка. Но я вышла замуж по принуждению, и этот человек, мой муж, поломал мне всю жизнь. Всю!..

Ее пальцы сжались на скатерти в остренький кулачок, и темным огнем полыхнул камень на побелевшем от напряжения суставе.

Глебову вдруг стало страшно.

Куда я лезу?.. Зачем?.. Еще не поздно отступить! Вон дверь, вон моя машина – путь свободен. Я выйду отсюда и заставлю себя обо всем позабыть, в том числе и о письме, пришедшем по электронной почте! Пусть эта ведьма разбирается со своей жизнью сама. Не в Вероне же мы, в самом-то деле!..

– Вам когда-нибудь кто-нибудь ломал жизнь?

– Светлан, простите меня, но я ничего не понимаю из того, что вы говорите.

– Мой отец всю жизнь проработал в Министерстве сельского хозяйства. Он был начальником управления и очень деловым человеком. Мы всегда жили хорошо, даже когда началась перестройка и все стали жить плохо. Однажды я прочитала про девяностые годы, что тогда была «зоологическая демократия», и это очень верно, Михаил Алексеевич.

– При чем здесь демократия?

– При том, что тогда все жили в соответствии с зоологическими законами.

– Законы всегда только законы, Светлана.

– Вам видней. Но все равно тогда они были зоологическими. Или ты сожрешь, или тебя сожрут и не подавятся.

– О, времена, – сказал Глебов по-латыни. – О, нравы!..

Он изо всех сил сопротивлялся ее рассказу, он уже не хотел его слушать, потому что боялся. За себя и за нее.

Что он станет делать, если она сейчас признается ему в убийстве?! Или еще в чем-то худшем?!

– Мой отец принял несколько очень рискованных решений. Как обычно, он принимал их не один, но люди, которые вместе с ним должны были бы отвечать, как это говорится, по всей строгости закона, оказались, видимо, умнее моего отца. Когда началось следствие, получилось так, что все бумаги подписаны только им и он виноват во всем.

– Какого рода решения?

– От имени министерства он продал несколько огромных земельных владений в Подмосковье каким-то сомнительным личностям. Конечно, он не имел права их продавать, это была государственная собственность, конечно, за нее заплатили миллионы. Не только моему отцу, но и всем остальным.

Глебов вдруг начал что-то вспоминать.

– Но вашего отца ведь так и не посадили, верно? Его фамилия Снегирев?

– Не посадили, – подтвердила она. – Потому что вмешался Евгений Иванович Грицук, его давний приятель. Он сказал, что все уладит, но в обмен на меня. Или он получает меня в личное и безраздельное пользование, или мой отец садится в тюрьму навсегда.

– Именно навсегда?

– Да. Мой дедушка был политическим заключенным. Его посадили в конце войны, и он отсидел до пятьдесят третьего года. Мой отец родился в Соликамске и всю жизнь очень хворал. Если бы не мама и бабушка, которые за ним ухаживали, как за ребенком, он бы давно умер. В тюрьме он умер бы сразу же.

Глебов помолчал. Ситуация прояснялась, но не слишком.

– И что было дальше?

Она посмотрела на него. Щекам его стало жарко, и почему-то зачесался глаз. Ведьминские чары, должно быть, подействовали.

– Я немедленно вышла замуж за Евгения Ивановича Грицука, и отца тихо и спокойно отправили на пенсию. Вот и все. Никакой тюрьмы и сумы.

– А если бы вы вышли, а отца вашего все-таки посадили? Он ведь вовсе не был всесильным, этот ваш Грицук!

– Михаил Алексеевич, не притворяйтесь! Мне и так очень трудно во всем вам признаваться.

– Нет, ну работал ваш муж какое-то время в администрации президента, но все же он ведь не генеральный прокурор!

– Он сказал, что уладит это дело, если я выйду за него замуж. Я согласилась, и с отца тут же сняли все обвинения. И я вышла замуж.

– Зачем?! – искренне поразился Глебов. – Если обвинения уже сняли, зачем вам было выходить за него?!

– Грицук пообещал, что делу не будет дан законный ход, пока я остаюсь с ним. Как только я сделаю попытку к бегству, следствие сразу же возобновляется. На дела, где речь идет о миллионах, срок давности не распространяется, как вы догадываетесь.

– По-разному, – сказал Глебов.

– Я все проверяла, Михаил Алексеевич. У меня были деньги и вполне осведомленные юристы. Но ни один юрист не может помочь, если человека решили… закопать. Нужно было закопать хоть кого-то, и выбор пал на моего отца. Только и всего.

Глебов посмотрел на нее. Алые пятнышки пылали у нее на щеках, и разлетавшиеся пряди подрагивали. Сейчас она была как-то особенно, неправдоподобно хороша собой.

Пожалуй, Евгения Ивановича Грицука, который мечтал ее заполучить, он, Глебов, вполне понимал.

– Столько лет я мечтала о его смерти, – сказала «ведьма» задумчиво. – Столько лет я придумывала, как именно его убью. Потом я стала мечтать о том, чтобы мой отец поскорее умер! И это было самое ужасное. Ничего ужаснее со мной никогда не было. Нет, пожалуй, было. – Она кивнула сама себе, словно позабыв о Глебове. – Конечно, было!

– Что… было?

– Был человек, которого я любила. – Она улыбнулась, и ведьминский блеск пропал из глаз, они стали похожими на обычные человеческие глаза. – Знаете, есть любовь, которая дается один раз. И все знают, что это именно она. И я знала, что тот человек – моя любовь. Может быть, будут какие-то другие, если вдруг что-то непоправимое случится с нами, но именно эта – самая главная. Ничто и никогда ее не заменит.

– Вы фаталистка?

– Я просто точно знаю, что такое любовь, – ответила она почти весело. – У меня она была. И в один прекрасный день я сказала любимому, что ухожу и больше не приду никогда. Что я встретила другого, и тот, другой, намного лучше его… Ну, и всякую такую чепуху. Я долго готовилась. Сочиняла речь. Придумывала, как я встречу его с работы, – а нам всегда было так весело, когда он приезжал домой! – как я накормлю его ужином и мы в последний раз обнимемся, понимаете? Как перед смертью. Ну, собственно, это и была смерть, потому что мы никогда больше не виделись. Я сказала ему, чтобы он больше не показывался мне на глаза. Я специально придумала много такого, что сильно оскорбило его. Я знала его, как себя, и это было легко. Он был сильным человеком, но в тот момент я была сильнее, потому что знала, что именно делаю. А он ничего не знал.

– И он вам… поверил? Несмотря на всю любовь?

– У него не было выбора. Говорю же, я все придумала! Все рассчитала, я вообще очень расчетливая. Но до сих пор я не могу, не могу об этом вспоминать!..

И тут она вдруг заплакала.

Должно быть, ведьмам не положено плакать, потому что когда слезы хлынули у нее из глаз, она совсем не пыталась их остановить. Она просто сидела, а слезы капали на стол, на ее сцепленные руки, на черный топаз. Когда они попадали на топаз, тот сверкал еще сильнее.

Глебов под столом протянул ей салфетку. Она взяла и положила ее перед собой. Теперь слезы капали на салфетку, часто, как дождь.

– Я не плакала много лет, – сказала она. – Не помню, когда плакала в последний раз. Мне было нельзя.

– Сейчас тоже нельзя. Если не хотите угодить в завтрашнюю «Светскую хронику»!..

Она не обратила на его слова никакого внимания.

– Я все рассчитала, – продолжала она, а слезы все лились. – И все у меня получилось. Я ушла от него и погубила всего две жизни, свою и его. Если бы я осталась с ним, я погубила бы всю семью. И отца, и маму, и брата, который тогда работал в папином министерстве, и у него дочка только родилась!..

Глебов помолчал.

– И что дальше?

Она пожала плечами.

– Ничего. Это конец истории. Я больше никогда не видела человека, которого предала. Зато вышла замуж за Евгения Ивановича. И стала придумывать, как мне его убить. И ничего не придумала. Тогда я стала мечтать, чтобы папа умер. Вы знаете, я так его люблю, своего папу! Он такой замечательный отец, лучше всех! Он всегда много работал, болел, но книжки нам с братом читал. Одну я помню особенно хорошо, про Ганса-чурбана. Он читал разными голосами, за короля и за Ганса, и это было лучше, чем спектакли по радио! Он нам елку всегда привозил, даже когда в Москве их было не достать, и мы под елкой всегда находили подарки. Он любил меня немножко больше, чем Димку, моего брата, и все об этом знали, и Димка тоже, и мы даже над ним посмеивались, когда выросли! И вот я стала мечтать, чтобы он умер, мой папа!.. Вы представляете себе, что это такое?

– Нет, – сказал Глебов, – не представляю.

– Я мечтала, что он умрет, я над ним поплачу и стану свободной, понимаете?! Совершенно свободной! Что я снова стану собой, как когда-то! Слава богу, он не умер! Мой муж, мерзавец, умер раньше.

– Но ведь он на самом деле спас вашего отца от тюрьмы, правильно я понял? Если вы все проверяли, или ваши юристы проверяли, значит, это так. Тогда, выходит, он не до конца мерзавец?

Тут она засмеялась. Слезы исчезли как по мановению волшебной палочки. Глебов посмотрел – нет и следа слез.

Вот что значит ведьма!

– О-о, – протянула она, глядя на Глебова. – Вот тут вы не правы! Он был первостатейный, стопроцентный мерзавец! И я до смерти рада, что он сгорит в аду! Что он уже горит в аду!

Она перегнулась через стол, и ее пальцы, вцепившиеся в скатерть, показались ему когтями, как у кошки.

– Поехали, – приказала она Глебову. – Поехали, я вам покажу!..

– Танюша-а! – прокричала домработница Ритуся. – Танюша, суп стынет!

– А?!

– Бэ! Суп стынет, иди быстрей, говорю!

Таня вышла из своей комнаты и побрела в сторону столовой, выходящей всеми окнами на террасу, где по летнему времени Ритуся всегда накрывала ей обед.

– Вы чего орете как резаная?

– Я не ору! Я говорю, что суп на столе и сейчас остынет! Садись и ешь.

Таня засунула руки в карманы джинсов, посмотрела на свои босые ноги и пошевелила большими пальцами. Ярко-алый лак на них уже порядочно облез.

– Ритуся, – начала она задушевно, – я вам тыщу раз говорила, что в середине дня я есть не могу! Говорила или нет?

– Говорила, – согласилась приготовившаяся держать оборону домработница.

То, что она собирается держать оборону, было видно по ее спине, ибо лицом она к Тане так и не повернулась. Половником зачерпнула из медной кастрюли щи, налила в мисочку и понесла на стол.

Таня все стояла и рассматривала свои голые ноги.

Надо бы педикюр сделать, только когда его делать?! И вообще нужно экономить, потому что ее скоро уволят с работы, а педикюр – это недешево!

– А если я вам говорила, что днем не ем, почему вы мне суете ваш дурацкий суп?

– Потому что надо есть первое, – ответствовала домработница уверенно, словно разговаривая с воспитанницей детского сада и разъясняя ей пользу манной каши. – Садись, садись, что ты стоишь!?

– Да не буду, я сказала!

– Щишки, как ты любишь, щавелевые, с укропчиком, с яичком, глянь, я положила!.. Ну, чего не поесть-то?! Поедешь опять по ресторанам шастать, чего ты там не видала, в ресторанах этих?

Таня уселась за стол и взяла ложку.

– Я не шастаю по ресторанам, – сказала она. Взяла здоровенный ломоть свежего черного хлеба, макнула его в соль и откусила. – Я в ресторанах работаю. Встречаюсь с нужными людьми, – продолжала она с набитым ртом и зачерпнула щи ложкой. Было так вкусно, что она даже застонала тихонечко.

– Вот и встречайся, – заключила победившая Ритуся, – сиди там себе, кури свои цигарки и попивай кофеек! А щишек дома похлебай! И сосисочку я тебе сейчас сварю.

– Нет! – закричала Таня. – Никаких сосисочек! Что вы, ей-богу! Вы же знаете, я не ем сосиски! Макс придет с тренировки, вот ему и варите!

– Да что я, ребенка без обеда, что ль, оставлю?! – обиделась Ритуся. – Ну, не хочешь, как хочешь. Тогда чаю с мяткой! Смотри, какая у нас мята выросла! Не мята, а кипарис прямо!

Таня оглянулась на Ритусю, которая держала в руке некий веник и нюхала его, закрыв в экстазе глаза.

– Действительно, – пробормотала Таня. – На мяту не похоже, а похоже как раз на кипарис!

– Что ты понимаешь!

Некоторое время хозяйка и домработница молчали, находясь в полной гармонии. Хозяйка хлебала щи и жмурилась от наслаждения, а домработница заваривала мяту в полосатом кувшине с крышкой. Укутав кувшин чистой салфеткой, Ритуся водрузила его на стол, прямо перед Таниным носом. Оттуда сразу остро запахло свежезаваренной мятой, летом, молодой травой, солнцем. В общем, счастьем. Затем Ритуся, как бы между прочим, выставила на стол огромное блюдо с малиновым пирогом и тут же приволокла любимую Танину чашку.

Эту чашку ей подарили на день рождения адвокат Павел Астахов и его жена Светлана. Чашка была не простая, а «со смыслом», и Таня каждый день из нее не пила, жалела.

– Когда у тебя работы много, – сказала Светлана, вручая ей синенькую коробочку с ленточкой, – нальешь в нее чаю, навалишь на блюдце вкусного и сиди работай! Я Паше точно такую же подарила, для вдохновения! У вас, у бедных, вечно работы много! Так вот ты пей, рассматривай ее и думай, что скоро отпуск!

На чашке и вправду были нарисованы море, пальмы, солнце, негритянский профиль и еще какие-то очень соблазнительные вещи.

Таня эту чашку обожала. Ей нравилось думать, что Павел Астахов решает свои жизненные головоломки и пишет свои книги с точно такой же чашкой, как у нее!

– Чашку уберите, – велела Таня, разгадавшая Ритусин маневр. – Пирог я все равно не буду.

– Да как ты не будешь, смотри, какой красавец!

– Не пирог, а кипарис? – осведомилась Таня.

– Сама ты кипарис! Клубника вся сошла, вот из первой малинки для тебя специально старалась! Для тебя и для Максимки!

– Я не буду пирог, – повторила Таня, косясь на «красавца». Она отодвинула пустую плошку, доела хлеб и дала себе слово, что до завтра есть не будет ни за что. – Вы знаете, где я работаю, Ритуся?

– Знаю! Это все знают!

– А там, где я работаю, нужно соблюдать форму!

– Так ты соблюдаешь! Не ешь ничего!

– Если б я могла не есть, – сказала Таня мечтательно и понюхала пирог, – я бы, знаете, какая была красавица?!

– Ты и так красавица!

– Да ладно вам, Ритуся! Я красавица, только когда не ем вообще! То есть совсем! Я даже от воды поправляюсь! Вот выпила стакан воды и килограмм набрала! Куда мне пироги есть!

– Ну ма-аленький кусочек! Ну просто так, Танюш, чтоб жить веселее было!

Они бы еще долго препирались, если бы Ритуся вдруг не стала прислушиваться к каким-то звукам, доносившимся с улицы через открытое окно. Лицо у нее сделалось озабоченным.

– Что такое? – лениво спросила Таня.

Она раздумывала, не съесть ли ей кусочек пирога. В конце концов, от одного кусочка ничего ведь не будет! Или будет?

– Ты тогда хоть чайку попей, – предложила Ритуся. – Давай я тебе чайку-то налью, свеженького, с мяткой! Ты пей, а я пока пойду у тебя в комнате приберу.

– Не нужно у меня ничего прибирать, – рассеянно отвечала Таня, раздумывая о пироге. – Вы же знаете, когда я работаю, у меня на столе трогать ничего нельзя!

Пожалуй, сейчас она его есть не станет. Она будет пирог есть вечером, вместе с Максом. Они усядутся на террасе, поставят на стол пирог, начнут есть его и запивать чаем!

А еще вчера она купила в крохотном продуктовом магазинчике, кажется единственном уцелевшем из советского прошлого, мешок астраханской воблы.

Они с Максом обожали воблу. Это называлось «пижамная вечеринка», черт его знает почему! Вечеринки с воблой происходили исключительно летом. Они расстилали на полу террасы большой лист бумаги, садились по-турецки, чистили воблу и ели ее, сколько захочется. Таня всегда нарезала огромную миску свежих огурцов и еще черного хлеба. Макс запивал воблу газированной водой, а Таня – пивом.

Рыбой по всему дому после такой «вечеринки» воняло еще дня два, но это никого не смущало.

Значит, так. Она поедет в город, повстречается с тем врачом, которого ей обещал Абельман, выяснит, отчего все-таки помер писатель Грицук, быстренько примчится домой, и они с Максом станут есть воблу, а потом пить чай с пирогом. Пирог на ночь, ясное дело, хуже не придумаешь, но должны же быть в жизни хоть какие-то радости!

Вот как все будет.

– Ритусь! – прокричала Таня вслед домработнице, которая поспешно удалялась из столовой. – Ритусь, а у нас есть черный хлеб и свежие огурцы? Если нет, придется вам сгонять в магазин!

– Да ничего не придется, – издалека отвечала Ритуся, – огурцы у нас свои, кто не знает, а хлеба я сегодня на станции две буханки взяла!

– А куда вы делись-то?! А?!

Таня прислушалась, но ответа не получила, пожала плечами, намереваясь отхлебнуть из кружки чаю с мятой, и тут в дверях, выходивших в сад и распахнутых по летнему времени, возник мужчина ее жизни.

Таня совершенно про него позабыла.

Она обожглась чаем, зашипела, поспешно вернула астаховскую чашку на блюдце и сказала неуверенно:

– Привет.

Колечка посмотрел на нее и ничего не ответил.

Он тяжело сопел и отдувался – на улице который день было жарко, а Колечка не выносил жару. Он был довольно толстый, еще когда она только с ним повстречалась, а за годы жизни с Таней превратился в бегемота средних размеров, так что одежду приходилось покупать в специальных магазинах, да и то она не всегда находилась.

Таня смотрела на него жалобно и все никак не могла придумать, что именно ему сказать!.. Он «ушел от нее» недели две назад, когда они поругались из-за ремонта, и с тех пор не появлялся ни разу.

Сначала она звонила – он не отвечал. Потом писала эсэмэски – как в пустоту. Потом она позвонила его маме, в надежде, что та доведет до его сознания, как она, Таня, страдает – мать ей посочувствовала, но заметила Тане, что ее сын всегда принимает решения исключительно сам.

А потом получилось так, что некий хирург с голосом из французского кинематографа пятидесятых и с дебильным именем Эдик сказал ей, что он ничего не боится.

Мне все равно придется вас у него отбить, сказал он ей. Зачем вы мне про него рассказываете?

И все изменилось.

Поначалу Таня уговаривала себя, что измениться ничего не может – в конце концов, она знать не знает этого Абельмана, и не нужны ей сейчас никакие романтические истории, ибо последняя из них летит под откос, так что жизнь трещит по швам, и Таня понятия не имеет, как это остановить! Еще она звезда, ее знают миллионы мужчин, и им кажется, что они ее хотят, но это ничего не означает, уж ей ли не знать!.. И у нее сын, который стал запираться в своей комнате, и с тех самых пор, как мужчина ее жизни поселился у них в доме, они ни разу не ели вместе воблу, сидя на полу на террасе!

Как из всего этого выбираться, Таня не знала, и никакие хирурги не могли бы ей в этом помочь.

Но в тот раз, когда Абельман сказал, что ничего не боится, ее оборона вдруг показалась ей смешной и жалкой.

В конце концов, чего она уж так боится?! Этот хирург приятный мужик, образованный и с чувством юмора, и у него хватает мозгов разговаривать с ней, а не повторять безостановочно пошлые комплименты и выспрашивать, правда ли, что Андрей Малахов женился на Дарье Донцовой!..

Таня сходила с хирургом в ресторан.

Она опоздала, и он смешно ругал ее за это, говорил, что отстоял сегодня три операции и хочет есть, как крокодил, но не ел специально, «нагуливал аппетит», приберегал его для ресторана с Таней.

Он заказал столько еды, что хватило бы человек на шесть, и всю ее съел. Он вовсе не был похож на Колечку с его брюхом, подпертым ремнем. Брюха у Абельмана не было вовсе, он был высоченный, широкий, со здоровенными ручищами.

– А что вы думаете? У меня работа физическая, – говорил он, доедая из ее тарелки какие-то мудреные макароны. – Это у вас умственная, а мы народ простой, все больше руками работаем!

Потом они еще сходили в кино, и там ее кавалер немедленно заснул, причем заранее предупредил, что в кино он спит всегда. Это тоже было смешно, и она оценила, что он все-таки пошел с ней и как-то сразу не стал ни во что играть – не брал ее за руку, не прижимался коленом в темноте, не улыбался плотоядно и со значением, когда на экране целовались. Он на самом деле заснул, подперев рукой небритую щеку, а когда кино закончилось, проснулся и попросил Таню рассказать вкратце, о чем шла речь.

– Фильм-то модный, – объяснил он жалобно, – и я на него вроде бы даже сходил! Мне же нужно всем рассказать, понравилось или нет!

Еще он объявил ей, что был женат два раза и обе его жены – прекрасные женщины! – не вынесли его работы и его образа жизни.

– Так что в данный момент, – заключил он, – я временно не женат и пользуюсь этим налево и направо!..

И как-то так вышло, что о Колечке она позабыла!.. То есть не то чтоб позабыла, а перестала по нему убиваться, что ли! Вдруг ей показалось, что жизнь не кончится завтра, даже если Колечка ее покинет, а, может быть, только начнется, и что фатальных ошибок, из-за которых не хочется жить, она никаких не совершила, и ни в чем она не виновата, и что все ее шелковые пижамы можно немедленно отдать Ритусе вместе с двумя халатами, голубым и розовым, которые Таня ненавидела!..

Можно все!

Можно спать с открытыми окнами, разгуливать по спальне голой, есть воблу, сидя на полу на террасе, запивать ее пивом и утирать рот рукавом, если вдруг захочется его утереть!

Можно до ночи сидеть за компьютером, а потом спать до одиннадцати. Можно до рассвета пробыть в монтажной и выйти из серого останкинского здания, когда уже начнет светать и солнце будет плескаться в пруду, словно это не грязная лужа, а самый настоящий пруд! И таксисты-частники, позевывая, будут зазывать ее к себе: «Садитесь, девушка милая, мигом доедем! А вам куда?» Можно поехать к маме на выходные, наесться до отвала пирога с малиной, можно читать Максу на ночь Вудхауза, не опасаясь Колечкиного гнева. Колечка всегда гневался, что она слишком обожает своего великовозрастного сыночка. Где это видано, читать на ночь книжки пятнадцатилетнему парню!

Так она уговаривала себя и почти поверила в это!

И когда Колечка возник на пороге гостиной, даже не сразу нашлась что сказать.

Поздороваться она поздоровалась, а что дальше говорить, не знала.

– Колечка, – жалобно позвала она, когда он не отозвался. – Ты со мной не разговариваешь?

Он молчал и сопел, снимая ботинки.

– Хочешь чаю? – предложила Таня. – Ритуся только что заварила! Очень вкусно, с мятой.

Колечка, не глядя на нее, буркнул, что не хочет.

Вообще-то он приехал мириться. В квартире на окраине Москвы, которую он делил с замужней сестрой и племянницей, было гораздо хуже, чем на даче у Тани Красновой, а он уже давно отвык от коммунального быта, тонких стен и кошачьей вони в подъезде. И денежки у него почти закончились, а он уже отвык считать деньги и жить от зарплаты до зарплаты. И машину нужно было починить, а он отвык от всяких проблем с машиной, ибо имя Красновой даже на сервисе творило чудесные чудеса.

Помириться было бы неплохо.

Да он и ехал, чтобы помириться!.. Но, увидев ее, звезду всех времен и народов, красавицу и умницу, чтоб ей пусто было, даму из Амстердама, всю такую-растакую, решил, что мириться просто так – глупо.

Нужно сначала повоспитывать ее. Помолчать. Повздыхать. Может быть, собрать вещи. Не обращать внимания на умоляющий тон и просьбы о прощении.

Ей, видите ли, ремонт не понравился, который он затеял специально для нее! Он так старался, а она что себе позволяет?! Если ей не надо, так и пожалуйста, он готов вообще ничего не делать!.. Ему-то это зачем?! У него все и так хорошо, без ремонта! Если она такая королева Шантеклера, пожалуйста, пусть сама делает свой ремонт! Ему-то что!

Он не понял, что случилось. Он сто раз применял к ней все эти приемы, и они действовали безотказно, а тут вдруг дали осечку!..

– Отлично, – сказала умница и красавица чужим телевизионным голосом после того, как он в пятый раз прошел мимо нее из спальни в столовую, храня ледяное молчание. – Я все поняла. Ритуся сейчас соберет твои вещи, и ты уедешь.

Колечка в это время стягивал носок. Он любил в конце дня полежать на диване в одних трусах. Он перестал стягивать, остановился и воззрился на нее.

– Нет, – Таня смотрела на него в упор, глаз не отводила, и ему это совсем не нравилось. Она редко решалась на такие открытые акции протеста. – За вещами ты заедешь завтра или послезавтра, когда я буду на работе. Я не хочу, чтобы ты здесь торчал. Сейчас приедет Макс, и у нас большие планы на вечер. Так что уезжай. Прямо сейчас.

Он не поверил. Он спросил, что это значит.

– Это значит, что я больше не могу тебя видеть, – четко выговорила она. – Спасибо тебе громадное за все, и поставим на этом точку.

Он все еще не верил, хотя уже испугался. С ним она никогда не говорила телевизионным голосом.

– Я больше не могу, Колечка, – сказала она, когда он стал растерянно бормотать, что ее любит. Очень сильно любит, и если делает ошибки, то только от любви. – Я больше не могу притворяться. Я хочу жить своей жизнью, а ты заставляешь меня жить твоей. Я слишком много сил ухлопала на эту свою жизнь, а ты ее почти разрушил. Давай уезжай. Машину можешь оставить себе. А ключи от дома верни мне.

Все еще не веря ей, он натянул обратно потный носок, высказал все, что думал о ней в данный момент, швырнул на стол ключи, так что попал в полосатый кувшин со свежезаваренной мятой. Кувшин дзинькнул и разбился. Крышка отлетела, по столу потекли зеленые ручьи.

Он еще и дверью хлопнул так, что из дальней комнаты прибежала Ритуся и осведомилась, в чем дело.

– Ни в чем, – сказала Таня мрачно. Тряпкой она вытирала со стола зеленые лужи. – Я выгнала Колечку.

– Как?!

– Взашей, – мрачно ответила Таня и поволокла тряпку в раковину. Чтобы не капало, она подставляла под нее другую ладошку ковшиком.

Ритуся посмотрела на нее, отобрала тряпку и сама стала вытирать. Таня вытащила хрусткое полотенчико и еще подтерла насухо. Руки у нее немного дрожали.

Где-то далеко, на участке, взревел мотор, потом взвизгнули шины, что-то стукнуло, как будто Колечка врезался в ворота. Таня с Ритусей переглянулись.

– Смотри-ка ты, – удивленно сказала Ритуся, – и впрямь отбыл!

– Говорю же, я его выгнала! – крикнула Таня. Ритуся была ни в чем не виновата, но Тане очень нужно было на кого-нибудь накричать. – Что здесь непонятного?!

– А то, что он отбыл! – Ритуся деловито полезла в ящичек, где они хранили лекарства. Достала склянку и стала капать в стакан. – Ты-то выгнала, а вот что он ушел – загадка!

Она разбавила содержимое стаканчика водой, понюхала, сморщилась и сунула Тане под нос:

– Пей!

– Не буду!

– Бу-удешь!

Таня махнула стаканчик и подышала открытым ртом.

Ритуся оперлась руками о стол и немного подумала.

– Значит, совсем выгнала?

Таня покивала. Лекарство плескалось у нее в горле, перемешивалось со слезами, и ей казалось, что ее сейчас вырвет.

– Точно назад не возьмешь? Ты же у нас добрая, порядочная! Честная такая!..

– Ритуся! – взревела Таня.

– Отлично, – заключила Рита. – Значит, вещи я соберу, а мой муж их к нему на квартиру отвезет. В дом он пусть не является, нечего ему здесь делать! И ты его сюда не вызывай и ни на какие разговоры душевные с ним не соглашайся! Лучше всего тебе сейчас в командировку поехать. Нету у тебя никаких срочных командировок?

Таня отрицательно покачала головой, глядя на домработницу во все глаза.

– Замки все поменяем, – продолжала Ритуся деловым тоном, как будто обсуждала план званого воскресного обеда. – И на воротах, и в доме. Ключи он швырнул, конечно, но кто его знает, может, он давно дубликатов понаделал!.. Завтра охранников вызову, и поменяем! Максима в это дело не втягивай. Нету его и нету, гоголя-то нашего!

Тут Ритуся взялась за голову и захохотала.

Глядя на нее, Таня тоже начала улыбаться, потом посмеиваться и вдруг захохотала громко, от души.

– Я ведь думала, – сквозь смех выговорила Ритуся и икнула, – что ты от него никогда не отделаешься, от кручинушки этой! Это же надо, сколько он тебе крови попортил, и все у меня на глазах! Поначалу, когда еще любовь была, я так радовалась, а потом как пошло!.. Это ему не то, то ему не это!.. А ты на работе вкалываешь, дома вкалываешь! С ребенком лишнюю минуту побыть не можешь, потому что все этого гоголя надо развлекать! А уж как он придет, как ляжет, так и не знаешь, как подступиться, чего сказать, кабы не обидеть! Обидчивый он у нас, гоголь-то!..

И она опять захохотала, а Таня, наоборот, заплакала.

– Поплачь, поплачь, – разрешила Ритуся, – это тебе сейчас полезно. Только убиваться не вздумай! Подумаешь, какое сокровище пропало, другого не обрящем!..

– Да не получается у меня ничего, – всхлипывая, выговорила Таня. – Вы же видите! Ну, ничего у меня не получается! Колечка появился, я думала – каменная стена, надежный, сильный! Я же все ему готова была простить, лишь бы он только… лишь бы он только…

– Стена! – фыркнула Ритуся. – То-то, что стена, сто пятьдесят килограммов весу, не сдвинешь! А какая из него стена-то? То он недоволен, то он спать хочет, то за компьютером до утра сидит, а потом полдня храпит, не выгонишь его на работу-то! И денег не получал ничего!

– Ритусь, деньги тут ни при чем! Кто это больше меня сможет зарабатывать? Абрамович если только!..

– Абрамович сам по себе, – отрезала Ритуся, – его денежки пусть жена считает! А гоголь наш уж себя-то содержать вполне мог бы! А ты ему не только машины, ты ему даже трусы покупала! На трусы он тоже заработать не умеет!.. Ребенок извелся весь, мать на себя не похожа!.. Насилу освободились, бог спас! А она ревет!

– Вы же сказали – можно, – всхлипывая, выдавила Таня.

– Можно, можно, – Ритуся погладила ее по голове. – Ну ты реви пока, а я пойду постели поменяю.

Таня утерла глаза кулаком и посмотрела на домработницу:

– Зачем?

– Зачем, зачем! Чтобы духу его тут не осталось! И белье все я Маше отдам, которая у соседей работает, имей в виду! А ты новое купишь, ничего, не разоришься!

И ушла. Таня еще поплакала немного, потом позвонила Абельману.

Трубку взял какой-то незнакомый человек и сказал, что Эдуард Владимирович ответить не может, потому что в данный момент оперирует. Таня попросила передать, что встреча сегодня не состоится, и стала ходить по гостиной и считать шаги, и все время у нее получалось разное количество шагов, и она начинала считать снова.

Вот и все, означали ее шаги. Вот и все. Как просто.

Часа через полтора перезвонил Абельман и спросил, в чем дело. Таня все еще ходила и считала шаги.

– Ни в чем, – ответила она, продолжая считать, – все в порядке.

Он помолчал.

– Ну, я же слышу, что ничего не в порядке, – неторопливо произнес он. – Что случилось, Таня?

– Я выгнала мужчину своей жизни, – объяснила она. – Только что. Отобрала у него ключи от дома. А моя домработница считает, что все замки нужно поменять! Ну, чтобы он не дай бог не вернулся.

– Познакомьте меня с этой прекрасной женщиной, – попросил Абельман, – я ее поцелую!

– Все нужно начинать сначала, – проговорила Таня. – А у меня нет больше сил. Никаких.

Он еще помолчал немного.

– Что касается сил, то они вернутся, – пообещал он. – А что касается начала… Так мы уже начали, Таня! Вы не заметили?

Она кивнула, как будто он мог ее видеть, и положила трубку.

Весь день она просидела дома, не отвечая на звонки.

На звонки она не отвечала, но в телефонное окошечко все же посматривала. Колечка не позвонил ни разу.

Потом с тренировки явился Макс и очень удивился:

– Мам, ты дома?! Ты заболела, что ли?

Не снимая кроссовок, он протопал к холодильнику, вытащил бутылку с водой и стал пить, закинув голову. Длинные волосы были мокрыми от пота, и с умильной бабьей жалостью Таня смотрела, как двигается при каждом глотке загорелое мальчишеское горло!..

– Ма-ам! – позвал он, отдуваясь, и опять стал пить. – Жара на улице, ужас! Ты чего такая?

– Какая?

Он пожал плечами, стянул с плеч майку и швырнул ее в кресло. Он всегда швырял свои вещи где попало, и Таня швыряла – такой у них был общий семейный недостаток! Колечка этого терпеть не мог.

– Ну, смурная какая-то! – Тут Макс, видимо, вспомнил, что майку швырять нельзя, подхватил ее из кресла и водрузил Тане на голову. – Мам, в шесть часов придет Филипп, мы с ним сгоняем партийку на компьютере, а?

Таня так и сидела с майкой на голове.

– Мам, да чего случилось-то?!

– Ничего не случилось, – сказала Таня и стащила с головы майку. – У нас сегодня будет пижамная вечеринка с воблой. Если хочешь, можешь позвать Филиппа!

Колечка не любил в доме посторонних, и гости Максу с некоторых пор были запрещены, по крайней мере тогда, когда Колечка приезжал с работы.

Макс посмотрел на нее внимательно.

– Точно можно Филиппа на вечеринку звать, мам? Мы сто лет воблы не ели! Как это ты хорошо придумала! Ты всегда все так хорошо придумываешь!

– Филиппа можно точно, – сказала Таня. – Отнеси майку в стиральную машину, она воняет!

– Машина воняет?! – поразился ее ребенок, согнулся в три погибели и смачно поцеловал мать в лоб, как маленькую.

– Майка воняет!

– А! Так я ж в ней играл! И вспотел! – Он подхватил майку и пошел в глубину дома.

– Дорогой! – провозгласил он оттуда писклявым голосом. – Где ты был? – И уже другим голосом, потолще: – Бегал! Странно, но футболка сухая и совсем не пахнет! Дура! Я бегал в другой футболке!

Хлопнула дверь, и все стихло.

Вечером, когда они втроем сидели по-турецки на теплых половицах террасы, а перед ними был разложен огромный лист бумаги и горкой навалены вобла и черный хлеб, Таня вдруг поняла, что все хорошо .

Это и есть жизнь. Ее настоящая жизнь.

Двое хохочущих мальчишек, запах астраханской воблы, свежих огурцов и еще немного лимонного воска, которым Ритуся натирала полы, пластиковые стаканы, которые они то и дело опрокидывали, – и полная свобода!..

Она была по уши в вобле, кроме того, Макс запулил в нее косточкой от черешни и попал в щеку. Она вытерлась рукавом, и Макс злорадно сообщил ей, что теперь у нее усы. Ей было жарко и очень весело.

И в этот момент на дорожке за жасмином вдруг послышались шаги, и голос из французского кинематографа пятидесятых – много абсента, сигарет и кофе – спросил негромко:

– Есть кто живой?

И из-за жасмина показался хирург Абельман, с портфелем и в льняном летнем костюме. Под мышкой у него была бутылка, а в руке он нес еще одну.

– Здрасти, – сказал он, увидев компанию на полу террасы, и остановился возле ступенек.

Компания вразнобой поздоровалась.

– Я вас знаю, – сказал Макс, хрустя огурцом. – Вы были у мамы на дне рождения!

– Меня зовут Эдик, – напомнил Абельман, не глядя на Таню. Она же, наоборот, смотрела на него, вытаращив глаза.

– Зачем вас принесло?!

Наконец-то он взглянул на нее.

– Хочу накатить, – сказал он и показал бутылку, торчавшую под мышкой. – Пока при памяти!..

– Что там у вас? – зачем-то спросила она. – Французское вино?

– Щас! – весело ответил он. – Конечно, водка!

И аккуратно выставил бутылку на ступеньку.

– А здесь тоник для тех, кто не пьет, или для тех, кто любит водку с тоником! – И аккуратно выставил вторую бутылку.

– Вы проходите, – сказал Макс, не понимая, почему мать не приглашает гостя. – Вы любите воблу? У нас это называется «пижамная вечеринка»!

Абельман поднялся по ступенькам, прислонил свой портфель к балясине и помедлил.

Они с Таней посмотрели друг на друга и разом отвели глаза.

Ну что? Момент истины? Лучше умереть свободной, чем жить на коленях, так, кажется?!

Я не встану, не пойду умываться и не поведу тебя в «парадные покои»! Ты пришел незваный, ты нам не очень-то и нужен, романтический вечер тебе не светит, и сейчас мы посмотрим, что именно ты станешь со всем этим делать!

Абельман постоял, стащил с широченных плеч льняной пиджак, потом один о другой стянул ботинки и пошвырял их с крыльца. Пиджак он пристроил на перила, уселся на пол, выудил из горы самую большую воблу и сосредоточенно постучал ею о пол.

Потом он поднял чей-то перевернутый пластиковый стакан, понюхал его, поморщился брезгливо и спросил:

– Чистые есть? Этот рыбой воняет!

И стал чистить воблу.

Долгов постоял над Екатериной Львовной, которая так и не приходила в себя, и заглянул к Марии Георгиевне.

– Вроде получше, – ответила она на его безмолвный вопрос. – Я думаю, сегодня или завтра она уже будет адекватна. Мы сейчас ее загружаем, вы же понимаете, Дмитрий Евгеньевич!

– Да, конечно.

Она оглянулась на второго анестезиолога, который что-то записывал в белый разграфленный лист, явно прислушиваясь к их разговору, и вышла к Долгову в коридор. Он посторонился, пропуская ее.

– Ничего нового?

Долгов пожал плечами.

– Да пока ничего.

– Вы не волнуйтесь, Дмитрий Евгеньевич! Как-нибудь все образуется!

– Как-нибудь не образуется, – сказал Долгов, улыбаясь. – Нужно что-то придумать, чтобы образовалось. Но я постараюсь.

– Да вы уж постарайтесь, – она улыбнулась в ответ. – Но я вам говорю совершенно точно: все будет хорошо!

Он ушел из реанимации в свой кабинет, где давно все привели в порядок.

Главврач тогда настойчиво объяснял приехавшим из дежурной части милицейским, что ничего особенного не происходит – ну, упала девушка, разбила голову, работает много или, может, эфиру нанюхалась!.. То, что никакого эфира у них и в помине не было и с ним сто лет никто не работает, милицейских не слишком интересовало. Заявление подавать было некому – родители медсестры жили в каком-то далеком городе и ничего о происшествии не знали, а главврач про заявление и слышать не хотел, твердил одно – упала, ударилась, нанюхалась, заработалась, а может, экзамены сдавала, ночку-другую посидела, и готово дело!..

Так и уехали милицейские ни с чем, остался один Долгов!.. Ей-богу, он предпочел бы, чтобы этим делом занималась милиция!

Он вернулся в кабинет, сел за стол и в который раз с тоской огляделся по сторонам. Весь кабинет – пять метров. Стол, а на столе компьютер. Три стула. Шкаф, в котором ничего не помещалось. Кушетка впритык к шкафу. На двери с обратной стороны несколько халатов и зеленая хирургическая «пижама». Когда Долгов сидел за столом, а дверь была закрыта, взглядом он все время упирался в эту «пижаму».

Смотреть на нее было приятно – она напоминала о работе и еще о том, как он первый раз поехал за границу, в Бельгию. Абельман спровадил его учиться. В московской больнице, где тогда работал Долгов, «пижам» этих не было, и вообще это был страшный дефицит и определенный шик – оперировать в такой «пижаме». У Долгова была одна, подходящая ему по размеру, ибо все другие, даже если их удавалось достать, были ему катастрофически малы. Прикрывали только грудь, а на спине уже не сходились. Шевелиться в них он не мог, а хирургу, как известно, нужна некоторая свобода действий. Ту самую, подходящую по размеру, он берег, как неимущий жених бережет свадебный костюм, таскал ее за собой из больницы в больницу, следил, чтоб никто не попер, в общем, был ею крайне озабочен.

Каково же было его изумление, когда выяснилось, что в медицинском центре в Брюсселе, где он учился, эти «пижамы» лежат просто так, в огромном, до потолка шкафу в предоперационном помещении! Их было до черта, всех размеров, они и сложены были по размерам, как в магазине – вот S, вот L, а вот XXXL, то, что нужно Долгову! Врачи выходили из операционной, снимали «пижамы» и швыряли их как попало, чтобы назавтра достать из шкафа стерильную и подходящую по размеру!..

И Долгов стал строить планы, как ему украсть хотя бы одну. Конечно, две было бы лучше, но хотя бы одну! Он все разрабатывал стратегию, как он пойдет «на дело», то есть воровать «пижаму». Можно ведь сделать вид, что он просто позабыл ее снять после операции, и переодеться в туалете, а «пижаму» затолкать в портфель! Он даже предпринимал некоторые маневры, и все ему было стыдно, неловко, и чувствовал он себя ужасно.

Украсть он не смог.

Когда пришло время улетать, он мрачно спросил миловидную даму-куратора, работавшую с ним, можно ли ему забрать «пижаму» с собой. Ну, как сувенир!..

К счастью, она не поняла его. Он сгорел бы со стыда, если бы она догадалась, что «русский доктор» хочет забрать «пижаму», потому что в русской больнице хирургических костюмов просто нет!.. Она поняла его по-своему. На кармашке «пижамы» была вышита эмблема медицинского центра, в котором они учились, и это спасло Долгова от позора!

– О, конечно! – воскликнула дама приветливо. – Наш центр – один из старейших в Европе! Мы гордимся тем, что здесь училось не одно поколение хирургов!

Она распахнула шкаф и пригласила Долгова выбрать.

– Сколько вам нужно, доктор? Наверное, всем вашим друзьям-врачам, которым не посчастливилось проходить здесь обучение, будет приятно получить небольшой сувенир с символикой именно этого медицинского центра!

Долгов, красный, как рак, схватил три «пижамы» – размер XXXL! – невнятно поблагодарил, выскочил в коридор и вытер пот со лба.

Лучше бы украл, ей-богу!..

Одну он тогда подарил Абельману, а остальные приберег для себя, и они служили ему верой и правдой много лет!

«Пижама» висела на двери, один рукав завернулся – он очень спешил, когда стягивал ее с себя, – и ему казалось, что она тоже осуждает его за то, что все так ужасно вышло.

И Екатерина Львовна в реанимации, и писатель помер, и его больных оперируют теперь какие-то совершенно другие люди!..

В дверь легонько постучали, и заглянул Костя Хромов.

– Сидите, Дмитрий Евгеньевич? – грозно спросил он.

Долгов посмотрел на него и ничего не ответил.

– Тут по твою душу какие-то курсанты с кафедры приходили. Я не знаю, ты им назначал или нет! Ну, они потоптались и ушли. Я сказал, что не знаю, когда ты будешь!

Долгов опять ничего не ответил. Костя его раздражал – хотя бы тем, что Терентьев обещал передать ему долговских больных!..

– Катька-то очухалась? – спросил Хромов.

– Нет пока. Мария Георгиевна ее отключила от сознания, ты же понимаешь!

Хромов вошел окончательно, а то все в дверях маялся, сел и вытянул длинные ноги, которые сразу оказались под столом Дмитрия Евгеньевича.

– И кто, зачем, почему – ничего не известно, да?

Долгов пожал плечами.

– Хотел бы я знать, что она в кабинете делала так поздно, – сказал он задумчиво. – Чего ее сюда понесло ночью! И день был не ее, и разошлись все к тому времени, кроме дежурных. Да и я бы не приехал, если бы…

Он не приехал бы, если б кто-нибудь ждал его дома или еще где-нибудь кто-нибудь ждал! Но его никто и нигде не ждал, и он приволокся в больницу и нашел Екатерину Львовну с размозженной головой. Если бы он не приехал, она бы до утра не дожила, вот как!..

– Ну, подожди, – сказал Костя сочувственно. – Она в себя придет и все тебе расскажет. И зачем в кабинет пришла, и почему так поздно, и кто ее по голове шарахнул! И, главное, чем! Здесь ничего такого нет, чем можно было бы шарахнуть?..

Долгов покачал головой.

– Значит, этот, который шарахнул, то, чем бил, с собой принес, – продолжал Костя весело. – Ну, я тебе скажу, история!.. Никогда не думал, что в нашей тихой-спокойной больничке такие страсти кипеть могут! И, главное, за что Василий Петрович на тебя-то наехал?! Ты-то тут при чем?!

Долгов пожал широченными плечами.

Зазвонил телефон, и он не сразу понял, какой именно звонит – его мобильный или больничный.

Больничный телефон, вспомнилось ему. Почему-то не работал телефон, когда он пришел и нашел на полу медсестру! Этого не могло быть просто по определению – телефон в больнице работал всегда!

И что-то было еще, о чем ему нужно подумать, но он не успел.

– Да.

– Господин Долгов, это приемная Глебова Михаила Алексеевича. Вы хотели с ним переговорить.

– Хотел, – признался Долгов довольно холодно. Телефон адвокатской приемной ему дал Терентьев, и уже несколько дней Долгов не мог застать Глебова. Адвокат был чертовски занят.

– Михаил Алексеевич может с вами поговорить. У него есть пять минут, – сообщили в трубке, подчеркнув, что именно пять, не семь и не десять.

– Хорошо, – сказал Долгов, откинулся в кресле и покачался взад-вперед. – Я согласен на пять. Давайте.

– Это кто? – одними губами спросил заинтересованный Хромов.

– Карающий меч правосудия, – так же ответил Долгов.

В трубке играл Гершвин, и Долгов вдруг подумал, что, может, все не так безнадежно, если в режиме ожидания у него включается Гершвин, а не специальная японская мелодия для релаксации и успокоения нервов!..

– Слушаю вас, Дмитрий Евгеньевич.

– Здравствуйте.

Глебов промолчал. У него была своя тактика, он умел сбивать собеседников с толку. Некоторые сбивались, а другие нет, и вот с этими последними и был смысл иметь дело!

– Михаил Алексеевич, меня, как врача, очень интересует препарат, который мы нашли в вещах нашего пациента Грицука Евгения Ивановича, – с места в карьер начал Долгов. Не станет же он, в самом деле, тратить время на какие-то глупые игры в молчанку с незнакомым человеком! – Что это за препарат и почему вы его так быстро забрали? Вы можете мне ответить?

Глебов продолжал тянуть паузу.

Долгов качался на стуле и смотрел на больничный двор. В правом крыле начался ремонт, и шустрый трактор копал какую-то канаву. Нет, все-таки молодец главврач! Больницу содержит отлично, и дело свое знает, и вообще человек решительный и справедливый! А он, Долгов, так его подвел!

Глебов молчал, и Дмитрий Евгеньевич молчал тоже.

Переиграть Долгова было трудно.

Должно быть, Глебов редко имел дело с хирургами и понятия не имел, что Долгов и подобные ему принимают решения по нескольку раз в день и от их решений иногда зависит все.

То есть на самом деле жизнь или смерть. Даже не тюрьма и сума, а именно – жизнь или смерть. Болезнь или здоровье. Пылкий поцелуй в конце фильма или титры в черной траурной рамке.

С такими нельзя спорить, можно только соглашаться. На них нельзя давить, им можно только подчиняться. Их нельзя заставить, можно только убедить.

Долгову не страшен был Глебов с его значительностью и умением молчать. Хирург точно знал, что он сильнее и что именно он победит.

И он победил!..

Он все еще качался в кресле и рассматривал трактор, который рыл канаву, а Костя Хромов зевнул, не разжимая челюстей, и помотал головой, когда Глебов понял, что этот самый хирург уже задал все свои вопросы и теперь просто ждет на них ответа, и будет вот так молча ждать хоть до скончания века! Зря Глебов надеется, что он начнет приставать к нему, как-то объясняться и поминутно переспрашивать в трубку: «Але, Михаил Алексеевич, вы меня слышите?!»

Первым нарушать паузу, которую он сам же и взял, Глебову не хотелось. Не хотелось, но все же пришлось.

– Простите, Дмитрий Евгеньевич, я отвлекся, – произнес он и сразу понял, что зря это сделал! Вышло так, что он оправдывается, еще одно очко в пользу противника! – Значит, так. Про препарат я вам ничего сказать не могу, а забрал я его потому, что в тот момент представлял интересы покойного по просьбе его издателя, и мне было важно знать причину, по которой Евгений Иванович скончался.

– Вы ее выяснили? – живо спросил Долгов, и Глебов чуть не выругался в трубку.

Чертов хирург!..

– Это вы ее выяснили, насколько я понял! Евгений Иванович скончался от остановки сердца, это заключение вашей больницы, так что вам виднее!

Ну, слава богу, хоть одно очко отыграл!..

Долгов пожал плечами:

– А у вас были основания считать, что он скончался по какой-то другой причине?

– Дмитрий Евгеньевич, я представляю интересы издательства, в котором печатались книги господина Грицука. Собственно, никаких других целей я не преследую и не понимаю вашего интереса к этому делу. Вы проводите частное расследование?

– Да, – просто ответил Долгов, и Глебов в своем роскошном кабинете на последнем этаже офисного здания, как будто парившего над Москвой, чуть не упал со стула.

– Как?! – спросил он, переменив адвокатский голос на простой, человеческий. – Зачем это вам?!

– У нас произошло еще одно странное событие. Мы думаем, что смерть Евгения Ивановича и это событие как-то связаны друг с другом. Кроме того, телевидение показало программу, из которой следует, что во всем виноваты мы, то есть врачи. А это глупость, Михаил Алексеевич! Глупость и ерунда. И «Комсомолец» напечатал статью про врачей-убийц и про то, что всех нас надо под суд отдать. Так сказать, скопом!..

– Ну, нынче на врачей в суд не подает только ленивый, – сказал Глебов, и Долгов усмехнулся. – Это национальное развлечение такое – подавать в суд на больницы и врачей. Вы что, не в курсе? Вы же врач! Раньше во всем был виноват Чубайс, а теперь медицина. А в связи с тем, что на министра здравоохранения в суд подавать никакого интереса нет, вот и подают на всех подряд врачей. А что у вас произошло?

– Чуть не погибла одна из медсестер, – нехотя ответил Долгов. – Причем в моем кабинете. Что она там искала, зачем пришла, непонятно!

– А… как это может быть связано с Грицуком?

– Я не знаю, – сказал Долгов и кулаком погрозил Косте Хромову, который уже зевал вовсю, – понятия не имею! Но в нашей больнице никто никогда никому не давал по голове! Это произошло именно сейчас, после смерти Грицука и скандала, который показали по телевизору! Меня интересуют оба события, потому что следуют одно за другим. Я был уверен, что вы знаете больше меня, хотя бы потому, что сразу забрали таблетки! А я так не понял, что именно он принимал. Что было в пузырьке из-под нитроглицерина? И зачем ему вообще нитроглицерин, если у него никогда не болело сердце!

Глебов знал совершенно точно, что было в пузырьке из-под нитроглицерина. Но сказать означало выложить и все остальное, а он не был к этому готов!

Если бы не письмо, пришедшее по электронной почте, письмо, с которого все началось, он бы вообще давно забыл об этой истории!

Подумаешь, умер писатель!.. Как будто писателей у нас не хватает!..

Письмо, быстро подумал Глебов. Письмо, с которого все началось. Вернее, которым все закончилось!..

Не письмо, а бомба замедленного действия, и подложена она в том числе и под него, Глебова!..

Он продолжал быстро соображать.

Если этот самый хирург Долгов так уж заинтересован в расследовании смерти Грицука, значит, нужно дать ему возможность довести дело до конца. Таким образом, он сам, Глебов, окажется ни при чем, а бомба будет обезврежена! Ведь кто-то же прислал письмо по электронной почте, и прислал именно ему! Значит, этот кто-то знает о том, что Глебов собирался защищать Грицука, знает о том, что он был в больнице, знает о том, что Светлана Снегирева была женой писателя, потому что в письме ясно сказано, что она отравила своего мужа! О том, что она была его женой, не знал даже Чермак, и в личном деле Снегиревой нет ни слова о ее муже, творившем под псевдонимом Ф. Б. Ар-Баросса!

– Дмитрий Евгеньевич, – окликнул Долгова Глебов. – Вы можете со мной встретиться?

– Когда?

– Ну… допустим, завтра в три часа дня. Приезжайте ко мне в офис, и я расскажу вам все, что знаю.

Положим, все, что знаю, я не расскажу никогда, но ровно столько, сколько тебе надо для твоего расследования, ты получишь!..

– Хорошо, – согласился Долгов, попадаясь на крючок.

– Мой секретарь расскажет вам, как до нас добраться. Идет?..

– Ваш секретарь может просто назвать мне адрес, и я доберусь. Идет?

Глебов засмеялся.

– С вами легко иметь дело, Дмитрий Евгеньевич.

– Спасибо, Михаил Алексеевич.

Долгов положил трубку на стол, крутанул ее так, что она завертелась с негромким приятным звуком, и посмотрел на Хромова.

– Ну и что адвокат? Он уже все знает? – спросил тот.

Долгов пожал плечами.

– Я ничего не понял, – задумчиво сказал он. – Почему-то до сих пор неизвестно, что было в пузырьке из-под нитроглицерина! Я думал, он его хоть на анализ отдаст узнать, что там за вещество, а он и не думал отдавать! А может, врет, что не знает. Вообще, все непонятно! И если он ничего не знает о смерти Грицука, зачем он тогда мне встречу назначает?

– А может, это он его и отравил? Странными таблетками в пузырьке из-под нитроглицерина?! А?

– Зачем? – спросил Долгов. – Вот вопрос, зачем?

– Может, он его так достал этой своей книгой с разоблачениями!

– Ах да, – вспомнил Долгов. – Была же еще книга с разоблачениями!

– Или, может, его из-за нее отравили?

– Кость, это ерунда. Я тебе как ученый говорю! Если книга уже вышла, травить из-за нее не имеет смысла! Если кто-то не хотел, чтобы она вышла, имело бы смысл отравить его раньше, пока он ее писал или когда только задумал! А если ее уже издали и прочитали, зачем травить автора?

– Вроде незачем, – согласился Хромов беспечно. Его все это не касалось. – Ну что? Поедем? Или ты здесь будешь сидеть?

– Поедем, – согласился Долгов без энтузиазма. Ехать ему никуда не хотелось.

Что-то такое он не додумал про телефон!.. Он покосился на трубку, лежавшую на столе, взял ее и пристроил на аппарат.

Значит, он приехал, нашел Катю, хотел звонить в реанимацию, и оказалось, что телефон не работает. Тогда он вызвал бригаду со своего мобильного.

Ну? И дальше что?..

Дальше никак не думалось, и Долгов с раздражением решил, что все это нужно записывать, что ли!..

Я не сыщик. Я просто хирург! Я не умею думать о телефонах, которые не звонят, и о таблетках, которые оказались подменены какими-то другими таблетками! Я лечу людей, и мой учитель, профессор Потемин, говорил когда-то, что врач должен думать в основном о своей работе и лишь немного о том, на какой фильм повести вечером подружку.

– Что подружка, – говорил профессор Потемин. – Была одна, стала другая! Опоздал на свидание, так она подождет! А если диагноз опоздал поставить, человек и помереть может!..

– Пошли, – сказал он Косте, покосился на хирургическую пижаму с завернувшимся рукавом, еще больше от этого расстроился и натянул пиджак.

Он вышел из кабинета, и Костя вышел следом за ним, и тут телефон снова зазвонил.

– Подожди, – попросил он Хромова и вернулся в кабинет.

– Ну, этак мы до вечера не уедем! – сказал тот.

Долгов махнул на него рукой.

– Да.

– Дмитрий Евгеньевич?

– Да.

– Меня зовут Андрей Кравченко. Помните?

– Нет.

– Вы меня спасли… ну, авария на МКАДе. Помните?

– Нет. У вас какие-то проблемы?

Человек в телефоне растерянно молчал.

Терпение, терпение, напомнил себе Долгов. Черствое отношение к пациентам, которое так любят обсуждать в прессе, должно смениться мягким и нежным. Врач должен любить больного, холить его, лелеять и нежить – так, кажется?..

– Говорите, – предложил Долгов помягче. – Я вас не помню, но это не имеет никакого значения!

– Вы не можете меня не помнить, – твердо сказал человек, – вы меня спасли. Вы спрашивали у меня, кто такие менеджеры, а потом приезжали ко мне в больницу.

И тут Долгов вспомнил:

– Ну да, конечно! Извините, Андрей. У вас какой-то срочный вопрос?

– Да, Дмитрий Евгеньевич. Я был у вас в триста одиннадцатой, но мы с вами тогда так и не увиделись. У вас в больнице в тот день умер больной по фамилии Грицук.

– И… что?

Человек в телефоне помолчал.

– Это я его убил, Дмитрий Евгеньевич.

– Отлично, – сказал Долгов. – Просто прекрасно.

– Мне нужно с вами поговорить.

– Давайте поговорим, – согласился Долгов.

В том, что звонит ненормальный, он был совершенно уверен. Надо же, а тогда, на МКАДе, этот парень ему понравился. Он его отлично помнил!..

– Когда?

– Давайте завтра, а? Сегодня у меня уже назначена встреча, так что лучше всего завтра. Позвоните мне примерно в это же время, и мы с вами поговорим.

Человек опять помолчал.

– Дмитрий Евгеньевич, – произнес он даже с некоторым укором, – я говорю совершенно серьезно. Я видел этого Грицука. Я говорил с ним. Заходил к нему в палату. Это я убил его, понимаете?! Я десять лет об этом мечтал. И сделал это. И теперь мне нужно поговорить с вами. Перед тюрьмой.

– Ну, хорошо, – согласился Долгов. – Раз уж все так серьезно! Все равно давайте завтра, сегодня у меня не получится. Вы ведь не слишком торопитесь в свою тюрьму?

– Нет, – отрезал менеджер.

– Ну и отлично. Завтра в три я буду в центре. Вы позвоните мне на мобильный, и мы договоримся о встрече. Запишите номер.

Хромов, который давно уже гримасничал из коридора, с облегчением выдохнул и закатил глаза, когда Долгов сунул в карман мобильник.

– Кто это был?

И почему-то Долгов не стал пересказывать ему разговор! То ли потому, что мужик в трубке был очень серьезен, то ли потому, что Дмитрий Евгеньевич на самом деле его вспомнил, и ту аварию вспомнил тоже!..

– Никто, – сказал он Хромову. – Бывший пациент с выражением благодарности.

– Как?! Он уже в тюрьме?!

– Да нет, – задумчиво протянул Долгов. – Кажется, только собирается.

…Что за глупости?! Как этот менеджер мог убить Грицука?! Или он на самом деле невменяемый?..

Один за другим они прошли через турникет, за которым стоял бдительный дедок-вахтер. Вечером его сменит охранник, и Долгов, умевший быстро переключать мысли, подумал, что надо бы расспросить охрану о том, кто в тот злополучный вечер, когда Катя получила удар по голове, приходил в больницу. Посетителей пускают только до пяти и выпроваживают без всяких церемоний, оставляя лишь «своих» – тех, кто сидит с тяжелыми больными или приезжает по специальным пропускам. Если подсчитать, получится, что их не так уж и много.

– Вот черт, – выругался Хромов, открывая дверь в свою машину.

– Ты что, Костя?

– Стройка проклятая достала!

– Что? – переспросил Дмитрий Евгеньевич.

Он думал о том, что завтра обязательно поговорит с охранником. Не с дедком, а с тем, который дежурил ночью.

– Машина вся грязная, как собака! Моешь ее, моешь каждый день! А один раз проехался в дождь по нашей дороге, и все насмарку!.. Глина кругом, и навоз какой-то! Все со стройки на шоссе колесами тащат.

Долгов ничего не ответил. Ему не было никакого дела до машины Кости Хромова. Да и до своей собственной тоже!..

Разговор с Глебовым нисколько не помог ей, а Светлана возлагала на него такие большие надежды.

Света даже не поняла, поверил ли он ей, хотя она привезла его к себе домой и заставила просмотреть документы, хранившиеся в папке с тесемками!

Эти документы она берегла как зеницу ока, даже сейф завела – для того чтобы они не пропали, если вдруг случится пожар, наводнение или землетрясение!

Бриллианты, оставшиеся от «прошлой жизни», валялись просто так, в вазочке, а вот папку она оберегала.

Это был ее единственный шанс на спасение.

Ее муж – пусть он горит в аду долго и медленно, и пусть все имеющиеся там черти жарят его по очереди! – оказался не только гадким, низким, отвратительным человечишкой! Он был хитер, изворотлив и злопамятен.

В последние годы ей казалось, что он сошел с ума, на самом деле сошел, и его нужно поместить в клинику для буйнопомешанных!..

Последняя его шалость – разоблачительная книжка – окончательно убедила ее в этом.

Светлана встала с дивана, на котором сидела, глядя в стену, и пошла на кухню, зажигая по дороге свет.

Свет нисколько не помогал, никогда не помогал, но ей нравилось это движение, легкий щелчок и какое-то изменение в окружающем мире, наступавшее вслед за этим. Стены оказывались не темными, а светлыми, и коридор не черной дырой, а просто коридором, и пузатая ваза на полу просто вазой, а не ящиком Пандоры!..

Она дошла до кухни и стала рассматривать плиту.

Она все время что-нибудь рассматривала, то стену, то плиту. Собственно, ей было все равно, что рассматривать.

– Дура! – кричал ее муж, когда она вот так смотрела. – Знал бы, что ты такая дура, ни за что бы не стал даже пачкаться об твоего папашу! Подсунули порченую, да еще стерву! Все нервы мне измотала, всю душу вынула! Ну, чего ты смотришь?! Ну, куда ты пялишься?! Я на тебя такие деньги трачу! И на всю вашу семейку поганую! Сколько сил я угрохал, сколько средств! А она молчит, как истукан каменный!

Поначалу он ее бил.

Бил до тех пор, пока не утомлялся. Утомившись, он садился на кровать, отдувался, пил воду из высокой пивной кружки, которую Светлана ненавидела. Эта кружка была ее врагом.

– Да за что мне наказание такое? – повторял он, мирно сидя на кровати и глядя на жену, которая корчилась на полу. Он всегда бил ее одинаково – сначала кулаком в живот, так, чтобы она не могла дышать, потом в правый бок, от чего у нее как будто вылетали глаза. Они вылетали настолько явно, что, слепая от боли, Светлана начинала шарить по ковру, словно пытаясь их найти.

Рисунок на ковре она знала до последней загогулины и тоже ненавидела. Ковер был ее врагом, как и кружка, из которой муж пил после того, как заканчивал ее бить.

– За что мне такое наказание?! Думал, на старости лет хоть душой отдохну, я же ведь человек не простой! Я талантливый! Ну, говори, говори мне, сука, талантливый я?

Поначалу она сопротивлялась. Ее никто никогда не бил, она видела такое только в кино и раньше была уверена, что это глупости и выдумки сценариста.

Ну какой нормальный человек, какая нормальная женщина позволит кому-то так над собой издеваться?!

Когда он первый раз двинул ее в живот так, что она отлетела к стене и ударилась головой о край серванта, так, что в нем задребезжала и сдвинулась с мест посуда, она ничего не поняла. Держась за живот, она приподнялась на колени и стала хватать ртом воздух, соображая, что это такое с ней могло вдруг приключиться.

– Ты мне еще фарфор перебей! – закричал над ней чей-то голос. – Не на твои деньги куплено, сучка, ты смотри, во что башкой втыкаешься!

И он ногой ударил ее под дых, так что она завалилась на спину. Больно было везде, даже в ушах и в зубах. Она схватилась за живот, закрываясь от ударов, но они настигали ее.

Евгений Иванович был в таких делах большой специалист.

– До смерти забью, уродина! – приговаривал он. – Будешь знать!..

В чем она тогда провинилась, она так и не смогла вспомнить. Придя в себя, она встала с ковра – в боку невыносимо болело – и пошла собирать вещи. Евгений Иванович в это время смотрел телевизор в своем кабинете.

Не глядя, она навалила каких-то вещей в хозяйственную сумку, потом сообразила, что вещи эти ей ни к чему, и пошла к двери.

– Ласточка моя, – позвал Евгений Иванович добрым голосом. – Зайди к папочке, лапушка! Папочка по тебе соскучился!

Она обувалась, ее пошатывало, тошнило, и она держалась рукой за стену.

– Куда это ты собралась, девонька? Далеко ли?

– Домой, – выговорила она губами, которым тоже было больно.

– Домо-ой, – протянул Евгений Иванович шутливо. – Дом у тебя здесь, красавица! И нет у тебя другого дома, и хозяина другого тоже нету! Я твой хозяин.

– Ты подонок, – сказала она равнодушно.

– Кто подонок? – удивился Евгений Иванович. – Я?!

Тогда она еще не умела с ним обращаться и не знала, чего от него ждать. Он неторопливо подошел к ней, медленно размахнулся и опять ударил, и опять в живот – он никогда не бил ее по лицу, ни разу!

Светлана охнула, стала хватать ртом воздух, как рыба, и оседать на пол.

Упасть он ей не дал. Он схватил ее за волосы, рванул на себя и поднял. Его глаза, веселые и сумасшедшие, оказались прямо перед ее глазами.

– Ты маленькая дерьмовая сучка, – сладострастно простонал Евгений Иванович, – тебя нужно воспитывать! Что ж это родители тебя не воспитали?! Подсунули достойному человеку, и не воспитали! Ну, ничего, папочка тебя воспитает! Будешь хорошей, милой девочкой. Будешь? Говори, будешь?!

Она молчала, слезы лились из глаз, кожа вместе с волосами ехала куда-то вверх, и она была уверена, что он вот-вот снимет с нее шкуру, как с убитого зверя.

– Домой она пошла! – фыркнул Евгений Иванович и ботинком – он всегда носил остроносые щегольские ботинки, которые тоже были ее врагами, – ударил ее по ноге. Нога подогнулась и, кажется, сломалась. – Домо-ой! Ты еще из подъезда не выйдешь, ласковая моя, а твоего батьку уже в «черный воронок» загребут! А батька у тебя человечек хиленький, слабенький, ублюдок, одним словом! Хочешь, чтоб батька прямо завтра помер? А? Хочешь? Тебе ведь и похоронить его не на что будет, да, сладенькая? Ко мне прибежишь, в ногах будешь валяться, чтоб я и его спас, и всю вашу семейку поганую! Будешь валяться? Ну, говори, сучка подзаборная!..

Странная штука. Некоторое время она не верила, что все это происходит именно с ней и наяву.

С ней, которая так хорошо, так счастливо жила! С ней, которую так любили! Если бы полгода назад кто-нибудь сказал ей, что она выйдет замуж за чужого человека и тот станет ее бить – всерьез бить! – она бы ни за что не поверила!

У нее была любовь, которая дается только один раз, и она знала, что это именно так. И знала, что они никогда не расстанутся и что это награда – непонятно за что! Награду у нее отобрали, и вместо нее началось наказание, страшное, отвратительное, только она опять не понимала – за что.

Пожаловаться она не могла. Над отцом, как дамоклов меч, висела тюрьма, и Евгений Иванович ей неустанно об этом напоминал. Уйти она тоже не могла. Она могла только сопротивляться, но от этого становилось еще хуже.

Евгений Иванович как будто входил во вкус от ее сопротивления, распалялся, становился бешеным!..

Тогда она перестала сопротивляться, но и это не помогло.

Она пыталась угождать, ухаживать, стиснув зубы и не поднимая глаз, но он все равно находил что-то недостойное в ее поведении и «наказывал» ее, чтобы она стала «хорошей девочкой».

Она плакала, замазывала синяки на ногах и исполняла все его прихоти, самые ужасные, самые отвратительные, такие, о которых она даже сейчас, спустя годы, не могла хладнокровно вспоминать. Просто не могла, и все тут. У нее как будто обморок начинался, когда она об этом вспоминала!..

И еще ей было стыдно. Ужасно стыдно перед тем, которого она любила и которого не стало, когда она вышла замуж за Евгения Ивановича. Она редко думала о нем – если бы часто, сошла бы с ума! – но когда думала, стыд начинал ее мучить.

Он и не знал, какой слабой она оказалась. Он понятия не имел, на что она способна, на какие унижения и подлости просто ради того, чтобы сохранить свою никчемную жизнь. Он и не догадывался, что она такая… лягушка, холодная и липкая от страха.

Он любил совсем другую женщину, и она не хотела, чтобы он узнал эту!..

Иногда Евгению Ивановичу нравилось, что она плачет, – и она начинала плакать. Иногда нравилось, что смеется, – и она смеялась. Иногда она должна была изображать рабыню, а иногда госпожу, и она изображала, изо всех сил изображала!.. Но он все равно ее бил.

Она мечтала его убить.

Она придумывала тысячи способов, как именно его убьет. Она просыпалась и улыбалась от счастья, когда во сне ей снилось, что она его убила!

Убить по-настоящему у нее так и не хватило духу.

Должно быть, она все-таки сошла бы с ума, если бы в один прекрасный день все не изменилось. Евгений Иванович осознал, что он гениальный писатель, а Светлана осознала, что имеет над ним некоторую власть.

Она работала в издательстве, становление которого тогда только начиналось, – Евгений Иванович не запрещал ей работать. Чермак искал авторов, а Евгений Иванович к тому времени уже отдыхал от праведных бизнесменских и чиновничьих трудов и пописывал истории. Светлана набирала их на компьютере, это была затея Евгения Ивановича, который, должно быть, представлял себя графом Львом Николаевичем Толстым, а Светлану – Софьей Андреевной.

Ей было все равно. Отказаться она не могла – он бы избил ее до полусмерти, приговаривая, что она должна быть хорошей девочкой и слушаться папочку! Она перепечатывала, и Евгений Иванович бережно складывал свои опусы в письменный стол.

Однажды он велел ей, чтобы она показала рукописи своему начальнику.

– Ему ведь все равно делать нечего, – сказал Евгений Иванович ласково, снабжая ее толстенной папкой, – сидит небось, в потолок плюет! Никакого издательства у него не получится, конечно, но пусть хоть почитает, что умные-то люди пишут!

Чермаку опусы Евгения Ивановича неожиданно понравились.

Должно быть, извращенная фантазия автора приносила некоторые плоды. Ярослав сказал, что напечатает повесть, и Евгений Иванович по этому поводу переполошился, как курица, снесшая золотое яйцо.

Почему-то он несколько раз спрашивал у Светланы, не знает ли кто в издательстве, что это рукопись ее мужа. Она отвечала, что никто не знает, да и в издательстве в тот момент работало всего человек десять. Но Евгений Иванович не унимался. Он все продолжал приставать и даже слегка побил ее, приговаривая, чтобы она не смела никому говорить о том, что она его жена!..

Тут вдруг она как будто очнулась. Сам того не ведая, Евгений Иванович вложил ей в руки оружие. Ну, не то чтобы оружие, а просто маленькую хворостинку, прутик, но даже прутиком при случае можно выхлестнуть глаз!..

Он был не только садистом и придурком. Он жаждал славы. Жаждал сладострастно и истово. Это было даже не честолюбие, а нечто болезненное, огромное, как волдырь, постоянно нарывающий и не дававший ему покоя.

Он жаждал славы и власти над людьми.

Власть над Светланой у него была, и он мечтал завладеть еще кем-нибудь, захватить, заставить прислушиваться к себе, уважать себя, бояться, в конце концов!..

Когда Чермак сказал, что напечатает рукопись, Евгений Иванович понял, какой шанс посылает ему судьба! Он станет знаменитым. К нему будут прислушиваться миллионы, его будут читать все – и обсуждать, и перетолковывать, и, может быть, проходить в школе! Его произведения станут бессмертными, а он сам будет ездить в мировые турне, раздавать автографы на бульваре Монпарнас, и его звезда займет свое место на Аллее Звезд в Голливуде! Сам Кинг будет добиваться у него интервью, а он не даст интервью очкастому прохвосту! Все ведущие телевизионные каналы страны станут сообщать о выходе его новой книги, и депутаты в Думе будут «ставить вопрос на повестку дня», ибо проблемы, поднятые в его романах, столь злободневны и столь широки, что без Думы никак не обойтись! Журналистские шлюхи будут смотреть ему в рот и мечтать принадлежать гению современности и апостолу русской прозы!

Может быть, он думал как-то не так, но Светлана представляла себе, что именно так.

Жена-секретарша не годилась ему по всем статьям. Да еще жена-секретарша, которая работает в издательстве, следовательно, Евгения Ивановича, гения современности, могли заподозрить в том, что он стал печататься не потому, что гений, а «по блату». Это очень советское слово было хорошо знакомо Евгению Ивановичу, из тех времен еще ничего не забылось, и ему не хотелось, чтобы факт их родства со Светланой был кем-то установлен. Чермаком, к примеру.

Конечно, конечно, это было никакое не оружие, а так, тоненький прутик, но она им воспользовалась.

Когда в следующий раз он стал ласково называть ее стервой и сукой и глаза его замаслились и приняли мечтательное выражение, когда он в очередной раз напомнил ей про ее никчемного отца и про срок давности, который в данном случае ни на что не распространяется, ибо миллионы, украденные ее отцом, все равно остаются миллионами, она хладнокровно сказала, что, если он дотронется до нее, она завтра же расскажет Чермаку, что автор неплохой повестишки в стиле фэнтези – ее собственный муженек, некогда большой бизнесмен и начальник, а нынче отставной козы барабанщик Евгений Иванович Грицук.

Он выпучил глаза.

Она давно уже перестала ему сопротивляться, проситься домой, даже плакать перестала. Она стала холодная, твердая и замороженная, как рыба-треска в магазине, и это ее замороженное состояние выводило Евгения Ивановича из себя. Он старался, как мог. Он и бил ее, и насиловал, и говорил невыносимые гадости – ничего не помогало. Она была словно истукан, и никакого удовольствия он больше не получал!

Ну, не стало больше удовольствия!

Он завел арапник и хлестал ее им, представляя себя Гришкой Мелеховым, а ее Аксиньей – из вечной книги того шута горохового (как любил повторять Евгений Иванович), которого все почитали гением!.. А что такого гениального он написал?! Хоть бы одно словечко отличалось от того, что писал Евгений Иванович! Так нет! Все слова одинаковые, и буквы тоже одинаковые, а тот почему-то все равно гений! Вот и Евгению Ивановичу очень хотелось в гении, туда, на Олимп, где были они все, столпы и классики!..

Она не скулила, не металась, не рыдала, не ползала по полу. Она даже почти не вздрагивала, когда он набрасывался на нее. Только немножко подрожала, когда он поработал арапником первый раз, – ну хоть так, хоть какое-то удовольствие ему доставила, стерва! Неужели она не понимает, что он, великий человек, без власти – ничто? Власть была нужна ему, как воздух, хотя бы власть над ней, а она пусть и подчинялась, но в последнее время словно ускользала, выходила из-под контроля!..

А тут еще новое дело! Она грозилась – да как она смеет! – раструбить всем, что простая секретарша и он, гений современности, муж и жена!

Когда она брякнула ему, что расскажет Чермаку, чья именно это рукопись, он понесся за арапником. Схватил его и прибежал на кухню, где она сидела, глядя в стену.

Ну, что ты будешь с ней делать? Ну как с ней жить живому, горячему мужику? Она ведь не человек! Ну как есть камень холодный!

Она равнодушно посмотрела на Евгения Ивановича, занесшего арапник над головой.

И пожала плечами.

– Как хочешь, – только и сказала она. – Завтра я сообщу Ярославу, что книгу написал мой муж.

Евгений Иванович затрясся, глаза у него помутнели, и он со всего размаху стегнул арапником по чашкам, стоящим на буфете. Чашки брызнули во все стороны.

– Только посмей! – прохрипел Евгений Иванович и опять стеганул арапником – не по ней, а по чашкам. Она смотрела на него с интересом. – Только посмей! Шкуру спущу, сука! Костей не соберешь!..

И опять стегнул, и опять по чашкам!..

У Светланы вдруг стало проясняться в голове.

Значит, вот как?! Значит, пока ты веришь в то, что ты великий писатель, я могу не бояться твоих побоев? Значит, я могу спокойно собирать на тебя компромат, чтобы при случае отправить тебя если не за решетку, то хотя бы в психушку!..

И она сделала все, чтобы Чермак издал книгу.

Она приставала к издателю, говорила, что автор очень перспективный, врала напропалую про какую-то свою давнюю дружбу с этим необыкновенным человеком!

Она нашла ту самую ахиллесову пяту и знала, что не промахнется!

Чермак пожимал плечами и говорил, что повестишка неплохая, он бы ее и так издал! Не то чтоб бестселлер, но, в общем, ничего, особенно чужие миры, похожие на бред сумасшедшего.

– Ты его тогда как-нибудь подстегни, что ли, этого своего старого друга! – говорил Чермак. – Пусть он регулярно пишет, сагу, что ли, создает!..

Слово «сага» очень понравилось Евгению Ивановичу. Он засел за «сагу» и перестал бить Светлану. Он ждал мировой славы и был уверен, что она не за горами.

Мировой славы не случилось. Даже громкий псевдоним, который выбрал себе Евгений Иванович, не помог. Книжки выходили, читались, даже сайт в Интернете завелся, где поклонники обсуждали как раз бред, в котором жили герои Евгения Ивановича, и поклонникам этот бред очень нравился.

Вроде бы все у него было, а вот слава никак не давалась.

То ли сам автор был уж больно темен и пуст, то ли жанр, в котором он творил, не слишком востребован, но когда вдруг появился бразильский пророк и философ Коэлья, Евгений Иванович вознегодовал! Этот выскочка из латиноамериканской деревни занял его место! Это он должен был создавать философские саги, о которых заговорил бы весь мир!..

К тому времени было уже понятно, что со славой получилось все не так, как планировалось, и никому нет дела до того, кто именно его жена и каким путем он попал в издательство «Чело», и Евгений Иванович решил было возобновить свои опыты над Светланой, но тут она не далась.

– Я тебя убью, – сказала она равнодушно, когда он подступил было к ней. – Ты упустил время. Теперь я тебе не дамся.

Он заверещал, что она сука, стерва, последняя дрянь и ее отец пойдет в тюрьму, как только она вознамерится покинуть своего единственного хозяина и господина!..

– Если ты дотронешься до меня, я тебя убью, – повторила она тем же равнодушным голосом. – Посмотри на себя! Ты жалкий старикашка, а я молодая, сильная женщина!

– Да если ты меня хоть пальцем тронешь, тебя и на том свете не найдут! По кускам будут собирать, по ошметкам! Ты знаешь, кто я есть, сука?!

– А мне наплевать. – Она посмотрела на него в упор, и ему вдруг стало неуютно где-то с левой стороны, как будто под ее взглядом на несколько секунд остановилось сердце. – Мне наплевать, кто ты, и я больше тебе не дамся!

– Ведьма!

– Пусть меня сто раз посадят, я все равно тебя убью. В тюрьме тоже люди живут!

– Ведьма! Ты у меня на всем готовом!.. Я тебе чего только не покупал!.. Я семейку твою поганую из такого дерьма вытащил!.. Я тебя учил, жалел, чтоб ты человеком стала, а ты!..

– Я сказала, – отрезала она. – А ты слышал. Пусти меня!

И он ее отпустил!..

И больше не бил, хотя повторял изо дня в день, что она его собственность и чтоб даже не помышляла о побеге, а она все собирала и собирала на него бумаги в секретную папку, которую берегла как зеницу ока. Впрочем, у нее на самом деле не было ничего дороже этой папки!..

До сих пор она не могла поверить в то, что он… умер. Не было мысли слаще и прекрасней, чем эта, и она думала ее непрерывно, и это слово – умер! – звучало для нее как музыка.

Он умер, и больше никто не посмеет ее бить.

Он умер, и больше никто не посмеет ее оскорблять.

Он умер, и с ним умерли все его дикие прихоти и мерзостные фантазии, в которых она должна была исполнять главную роль.

Она стала свободной, и отец остался жив, а она все никак не могла в это поверить!..

Телефон зазвонил, когда Светлана стояла над плитой. Она могла стоять часами и смотреть в одну точку. Только на работе она становилась другой, похожей на человека.

На работе и еще в обществе Михаила Глебова!..

Телефон зазвонил, и она стала оглядываться по сторонам, как слепая, пытаясь вспомнить, где в ее квартире может быть этот чертов телефон.

Потом вспомнила и взяла трубку.

– Але?

– Ты решила, что дешево отделалась, – шепнул ей в ухо мерзкий голос, очень похожий на голос ее мужа, который горел в аду, – ты решила, что всех обвела вокруг пальца!

– Кто это?! – закричала она в отчаянии и замотала головой. Волосы разлетелись в разные стороны.

– Ты решила, что все теперь твое! Отец плохо тебя воспитал, сучка! Ты не получишь ничего, все принадлежит мне, только мне, и всегда мне принадлежало!

– Замолчите!! – завизжала она. Ненавистный голос разрывал ей череп. – Замолчите!!

– Визжи, сука! – сказал голос и засмеялся. – Визжи! Твое время еще не пришло! Знай только, что ты не получишь ничего! Тебе ничего не полагается за твою сучью подлость!

– Нет!! – кричала она в беспамятстве. – Нет, нет!!!

– Иди и скажи всем, что это ты его убила, – приказал голос. – Прямо сейчас! И тогда, возможно, я тебя помилую!

Долгов ехал домой и думал о своей жизни.

Никогда еще его не отстраняли от работы! Он понятия не имел, что нужно делать, когда «отстраняют от работы»! Как биться за то, чтобы разрешили работать?! Записаться на прием к министру и объяснить ему, что в смерти Евгения Ивановича Грицука он, профессор Долгов, уж точно не виноват?! Дать объявление в газету о том, что во всем виноваты таблетки, от которых у больного остановилось сердце?! Пристроиться консультантом в районную поликлинику, чтобы делать хоть что– то? Ну, по четным дням или, наоборот, по нечетным!

Или пойти повеситься?..

Последнее казалось самым соблазнительным.

– Долгов, – мрачно посоветовал ему по телефону Абельман, когда Долгов нехотя сказал ему, что завтра у него нет никаких операций, и объяснил почему. – Ты там того… особенно не того… ну, не этого, то есть…

Долгов отлично его понял, но сделал вид, что не понял. У него не было сил понимать.

– Чего?

– Ты смотри, держи себя в руках! Все только начинается, ты понимаешь, Долгов? Настоящая твоя жизнь только после этого и начнется!

– Ну да.

– Нам сейчас самое главное разобраться в ситуации. Кто тебя подставил и зачем! Может, от дури, может, от зависти, а может, еще от чего-то! Слышь, Долгов?

– Ну да.

– Ты сегодня должен нажраться в стельку. У тебя есть чем нажраться?

– Ну… да.

– Значит, приезжаешь и начинаешь без меня. А потом я подтянусь, и мы решим, что будем делать дальше. Ты меня понял?

Долгов сдержанно попрощался – он терпеть не мог никаких показательных выступлений, особенно в духе «мужской дружбы» или «вселенской любви», и поехал домой.

Он понятия не имел, что именно станет там делать.

Сяду на диван и буду сидеть. Или нет, сяду на веранде на качалку и буду качаться. Я буду сидеть на веранде, смотреть на ветку яблони, которая нависает над перилами, с крохотными, еще совсем зелеными яблочками со сморщенными трогательными пупочками. Ко мне придет моя собака, и я буду ее чесать, ее чистое, гладкое, упругое пузо и шелковые уши, и она будет смотреть мне в глаза, как будто все понимая, а я буду чувствовать себя виноватым и перед ней тоже! И за спиной моей в доме не раздастся ни единого звука и шороха, потому что я – один!

Вот теперь уж точно один. Совсем.

Что там нес Абельман в том смысле, что «мы справимся», «мы сможем», «мы прорвемся»?! «Мы» – это кто?

Все чепуха. Чепуха и пошлость.

Никогда плохое настроение, хорошее настроение, любовь или нелюбовь, ссоры с начальством, примирения с родителями, успех доклада или его провал не мешали ему работать. Работа была всегда, и именно в ней заключались счастье и смысл его жизни.

В работе и еще в Алисе.

Теперь не стало ни того, ни другого.

«Дим, скажи мне, что ты меня любишь», – просила Алиса иногда, а он раздражался.

Он раздражался и говорил, что не может «по заказу». Когда ему захочется сказать, что он ее любит, он скажет, а так – не приставай, пожалуйста!

Вот бы кто-нибудь сейчас сказал ему, что любит его! Он бы, пожалуй, полжизни за это отдал.

Впрочем, это только так говорится – полжизни. Он, Долгов, врач и понятия не имеет, сколько это – полжизни! Может, сорок лет, а может, сорок минут! Или секунд.

Может быть, позвонить ей? Поплакаться? Сказать, что сил больше нет? Что сегодня ему сообщили, что он больше не годится для работы, которая была и смыслом, и целью его жизни? Говорят, женщины любят, когда мужчины плачут, и сразу начинают их жалеть, и бьются за них, и даже иногда побеждают всех неведомых врагов чохом, потому что в этот момент в них просыпается невиданная сила!

«Она бросалась, как раненая львица», кажется, это так называется!..

Долгов фыркнул и выкрутил руль, съезжая под горку. Его не нужно защищать – он сам защитит кого угодно. Его не нужно спасать – он сам спасет себя! Его не нужно жалеть – он сам…

Да, вот, пожалуй, жалеть себя он не умеет и не знает, как это делается. То есть понятия не имеет.

Он жалел больных – их нужно лечить, им больно и страшно, – и то в меру, не слишком усердно, как бы дозируя жалость. Пережалеешь, и человек, чего доброго, раскиснет, хлопот с ним не оберешься! Он жалел Джесси, когда она вдруг приходила на трех лапах, а четвертую, с засевшей в подушечке щепкой, несла, как ношу, и косилась на него, и заранее боялась боли, и готова была лизать ему руки, потому что верила, что только он, хозяин и вожак стаи, ее спасет.

Все, кого он жалел, были больны и слабы, вот как получалось! Он их жалел и лечил. Ну, потому что он врач. Единственное, что он может, – это лечить.

Зацепившись за это слово «жалость», Долгов вдруг стал думать, что Алису он не жалел никогда. Он «не видел причин», а потому не жалел. Она была здорова, и лечение ей никакое не требовалось. Лапу, то есть руку, она тоже ни разу не занозила, и тащить занозу было не нужно. Во всякие дамские фанаберии – «скажи, что ты меня любишь!» – он никогда не верил и считал, что обращать на них внимание глупо.

Ну, побегает, прибежит обратно, гормоны, циклы, всякое такое, впрочем, он не гинеколог и не эндокринолог и в этом совсем не разбирается!

Стоп, сказал себе Долгов и почему-то заглушил мотор. Остановись.

Ты опять думаешь как врач, а не как мужик. При чем здесь циклы и эндокринология?! Она же не эндокринолога просила сказать ей, что он, эндокринолог, ее любит, а тебя! Именно тебя, Дмитрия Долгова, а ты ей на это отвечал, что не можешь «по заказу»!

Какой там, к дьяволу, заказ!

Кажется, на работе у нее в последнее время были какие-то неприятности, но тебе никогда не было дела до ее проблем. Только твоя работа имеет значение, только она, единственная, может считаться важной. Алиса просто ходит в «учреждение» и «отбывает там срок», как-то так.

Нет, конечно, он слегка гордился ею, когда ее вдруг повысили и она стала начальником огромного отдела, который занимался распространением лекарственных препаратов по всей территории России, и она стала ездить на конференции и делать доклады, и подчиненные у нее появились, и зарплату ей повысили раза в два, кажется. Но что ее доклады, когда недавно на Хирургическом обществе он сделал доклад под названием «Лапароскопическая пилоруссохраняющая панкреатодеодульная резекция» и видел, своими глазами видел, как врачи, один за одним, вдруг начали его слушать и шикать на тех, у кого звонили мобильные телефоны! И весь огромный «пироговский» зал, привычный ко всяким докладам, стал постепенно замирать, и мобильные звонили все реже – выключать их начали, что ли! – и в какой-то момент в зале вдруг сделалось тихо-тихо, и Долгов даже вспотел немного от вдруг подступившего страха. Ибо в зале были только хирурги, сплошные хирурги – молодые, старые, именитые, и никому не известные, и много повидавшие, и только начинавшие работать, и оплошать перед ними было стыдно и невозможно, и когда они стали аплодировать от души, не жалея ладоней, он готов был сквозь землю провалиться.

Вернувшись тогда домой, он рассказывал об этом замершем зале Алисе, и глаза у нее горели, и она слушала, боясь пропустить хоть слово, и сидела на краешке стула, вся подавшись к нему, и он второй раз за вечер пережил свой триумф – отражение его он видел в ее сияющих, восторженных, золотистых глазах!..

Не то чтобы она забывала себя, когда речь шла о нем и его драгоценной работе. Она словно переставала существовать, вся переливалась в него, в его эмоции, ощущения, в его проблемы и победы.

Я – это она, подумал вдруг Долгов, сидя в машине возле забора собственного дома. Я – это она, плюс еще много хирургии. Вот и весь я.

Ее не стало, хирургии сегодня, кажется, не стало тоже – выходит, не стало и меня?..

Зачем-то он снял пиджак и бросил его на соседнее кресло. Из пиджака что-то выпало и завалилось за сиденье, он нагнулся и начал искать.

Он понятия не имел, что именно ищет, но все шарил и шарил по пыльному полу джипа. По крайней мере, в таком, согнутом, положении он мог дышать и вроде бы занимался каким-то делом.

Прекрати, сказал он себе и вылез из-под кресла. Прекрати истерику, что ты, в самом деле!..

Когда есть проблемы, много проблем, их просто нужно решать последовательно. Одну за другой. Вытаскивать по очереди, как макаронины из тарелки, и распутывать. Есть еще второй путь – вывалить тарелку себе на голову разом и сидеть с макаронами на голове.

Ты всегда умел последовательно решать проблемы и еще другим советы давал, а что ж сейчас-то?.. Не получается?..

Долгов еще посидел, решаясь, потом достал телефон, сделал сосредоточенное лицо и будто засучил рукава. Он всегда делал так перед многотрудными операциями.

Для того чтобы позвонить, нужно нажать одну кнопку. Очень просто.

Долгов покосился на телефон, беспечно лежавший в ладони.

Ему-то все равно, подумал он про телефон. Ему решительно все равно, куда звонить!

Но, – наверное, наверное! – телефону было не все равно, потому что он, не дождавшись Долгова, вдруг зазвонил так громко, что тот чуть не уронил трубку.

Долгов точно знал, кто ему звонит, и даже не стал смотреть на имя!..

– Да.

– Дим, – помедлив, спросила в трубке Алиса. – Привет. Ты… где?

Долгов вздохнул, огляделся по сторонам и понял, что сидит в машине возле забора собственного дома. До ворот он не доехал метров десять.

– Я почти дома. Привет.

– Почти – это где?

Придерживая трубку плечом, Долгов завел мотор и переключил передачу. Джип медленно двинулся вперед.

– У ворот.

– Я просто хотела тебе сказать, – вдруг заспешила она, – что я тоже дома. Ну, в смысле, у нас дома. Ну, я приехала, короче говоря.

– Слава богу, – тихо сказал Долгов.

– Что? Дима, я тебя не слышу!

Он вылез из машины и, волоча ноги, как старик, пошел открывать ворота. Джесс с той стороны уже скулила в нетерпении, взлаивала и изо всех сил пыталась протиснуться под низко приколоченными досками забора. Пролезал только нос, но Джесс это ничуть не смущало – она продолжала кидаться так, что доски трещали и весь забор ходил ходуном.

– Дима, что ты сказал?!

– Я спросил, подруга уже выздоровела? Ну, которая болела?..

Он хотел сказать, как ее любит. Он хотел сказать, что замучился один, что без нее он – ничто. Без нее и без хирургии. А вместо всего этого вяло спросил про подругу.

Чертов характер!..

Пока Алиса молчала в трубке, Долгов зашел на участок. Джесс бросилась на него и воздвигла монументальные лапы на его белую рубаху, и задышала в лицо, свесила язык и умильно, преданно и любовно лизнула в щеку. Долгов ее прогнал.

На высоком балконе, возле распахнутой двери в дом, стояла растерянная Алиса, в джинсах и черной маечке, с телефоном возле уха. Она стояла и смотрела на него.

Долгов сунул свободную руку в карман, приблизился, но подниматься по ступенькам на балкон не спешил. Задрал голову и тоже стал смотреть.

– Подруга выздоровела? – повторил он в трубку.

– Подруга? Какая подруга?

– Ну, которая плохо себя чувствовала?

– Дим, ты меня любишь?

Долгов вздохнул так тяжело, словно она собиралась его пытать и спрашивала, согласен ли он на это!..

– Да.

– Что – да? Ты меня любишь?

Она подошла к перилам, перегнулась через них и, как Джесс, уставилась ему в глаза своими золотистыми несчастными глазищами. Волосы мешали ей, и привычным, родным, хорошо узнаваемым жестом она попыталась убрать их за уши.

Долгов так ее любил, что почти не мог говорить.

– Дим, ты меня любишь? – повторила она жалобно.

– Да.

Почему-то они продолжали разговаривать по телефону.

– Я собирался тебе звонить, – сказал Долгов.

– Когда?

– Да вот… только что. Даже мобильный достал.

– А почему… не позвонил?

– Я не успел. Ты сама позвонила.

Джесс, ошалевшая от радости и бегавшая полаять на улицу, вернулась на участок, подалась было вверх по лестнице, на веранду, но поняла, что хозяин и вожак не собирается подниматься, скатилась к ногам Долгова, стала припадать на передние лапы и бросаться в сторону – играла.

Алиса совсем свесилась с перил, щеки у нее покраснели, и ему показалось, что он слышит ее дыхание.

– Дим, что случилось?!

Он пожал плечами.

– Ничего.

Она еще немного повисела животом на перилах, рассматривая его лицо, потом решительно сунула телефон в карман и сбежала по шаткой лестничке. Долгов все собирался поставить новую, прекрасную и прочную лестницу с перилами и балясинами, да вот так и не собрался.

Долгов знал, что будет дальше, и от предчувствия и ожидания у него вдруг взмокла спина.

Он никогда не делал первого движения. Он принимал от нее то, что она предлагала. Иногда принимал благосклонно, иногда кривлялся и «отвергал». Когда она была особенно некстати, сердился и вырывался, как строптивый малыш от матери, которая собирается его приласкать.

Сейчас ему было не до кривляний.

С последней ступеньки Алиса прыгнула ему на руки, он пошатнулся и подхватил ее, прижал изо всех сил, которых у него было много, здоровенными ручищами к груди, прямо к сердцу, которому тесно было там, где ему положено быть.

Если бы не было истории с его отстранением от работы, он бы, пожалуй, вот так уж сразу, с разгону «не простил» бы. Пожалуй, сделал бы серьезное лицо и выдал что-нибудь в том смысле, что им нужно серьезно поговорить. Он даже упрекнул бы ее в том, что ее капризы совершенно выбивают его из колеи, а она знает, как много у него работы! Он напомнил бы ей тихим голосом, что он такой, какой он есть, измениться никогда не сможет, и ей придется с этим смириться, или жить вместе они не смогут! Это я тебе говорю как ученый!

Но сейчас свернуть на привычную дорогу не получалось. Он прижимал ее к себе, зная только одно – она вернулась, она здесь, с ним, и все еще, может быть, как-нибудь наладится.

– Дима, что с тобой?

– Да все нормально, Алис.

– А почему ты меня не ругаешь?

– Я тебя вообще никогда не ругаю.

– Ну да!

– Конечно, не ругаю. Это тебе кажется, что ругаю. Потому что ты всегда слышишь не то, что тебе говорят.

– А почему сейчас ты вообще ничего не говоришь?.. Ты же должен меня воспитывать за то, что я от тебя ушла!

Долгов прижал ее покрепче, порылся носом в волосах, которые пахли так хорошо и привычно, нашарил ухо и поцеловал.

Пусть будет в ухо. Пока, для начала. Сразу сдаваться он не привык.

Джесс стояла рядом, смотрела вопросительно и повиливала хвостом, не понимая, почему, собственно, они обнимают друг друга, а не ее! Чего лучше – обнимали бы свою собаку, гладили по голове и за ушами, хвалили бы ее, говорили, что она «противная собака», «ужасная собака», «приставучая собака»! И еще велели ей «идти на место», а она брякнулась бы им под ноги, и этот самый главный, самый важный человек в ее жизни почесал бы ей пузо!..

Долгов здоровенной ручищей сдавил Алисе затылок под волосами и поцеловал еще и в лоб – сразу сдаваться он не привык! – и по правилам игры, она вся подалась к нему, чтобы он уж точно теперь не ошибся, куда именно нужно поцеловать, и он поцеловал ее в губы, и это было долго.

Джесс надоело стоять, она отбежала, поглядывая на них, повалилась на газон, поддала носом мяч, который покатился прямо к их ногам, и стала ждать, когда его бросят обратно.

Никто не бросил. Они вообще не обратили на нее никакого внимания!.. Они даже мяча не заметили!.. Джесс вскочила на лапы и обиженно гавкнула. Да сколько это будет продолжаться?! Обожаемый и главный человек приехал, а гладит почему-то не ее, Джесс, а соперницу! Еще небось в мячик станет с ней играть! Зря она поддала его носом, он теперь лежит прямо у них под ногами – наверняка будут друг с другом играть, а про нее, Джесс, позабудут!..

– Дим, я тебя люблю.

Он молчал.

– Дима, ты меня… точно любишь?

Он кивнул.

– Дим, прости меня! Ну, просто я тоже человек, и мне иногда сложно, особенно когда ты очень странный! А ты такой странный в последнее время!

Он кивнул.

– Дима, я бы давно приехала, если б ты только мне сказал, что хочешь меня видеть!

Он молчал.

– Ты устал, да?

Он кивнул. Он все целовал ее и никак не мог оторваться.

– Давай я закрою ворота, а ты пока пойдешь в дом. Я ужин приготовила. Ты можешь ванну принять, а потом будем ужинать, и ты все мне расскажешь. И я тебе тоже расскажу! Ты представляешь, у нас на работе такой скандал! Заказали препарат на заводе в Самаре и даже проплатили, а оказалось, что препарата на складе нет! Вообще нет! То есть этот самарский завод непонятно чем занимался! Возможно, они все это время изготавливали что-нибудь полезное и ценное, но уж точно не лекарственные препараты, а завод-то фармацевтический!

Он кивнул. Он ее почти не слышал.

Сердце не помещалось за ребрами.

Долгов – как врач и ученый! – точно знал, что это самое сердце всегда одного размера и всегда на месте, и тем не менее чувствовал, какое оно огромное, раз в сто больше, чем у нормального человека. И как оно содрогается от любви.

Еще врач Долгов точно знал, что содрогается оно не от любви, а потому что мышца сокращается. Про мышцу он знал все – именно как врач.

Алиса отстранилась – она никогда не отстранялась первая, – и посмотрела Долгову в лицо.

– Дима, все плохо, да?

– Почему плохо? – начал он по инерции тоном того, прежнего Долгова, который привык кривляться и никогда не делал первого движения. – Все нормально, и не нужно драматизировать…

– Драматизировать… что?

– Ситуацию, – сказал Долгов и еще порылся носом у нее в волосах. Так вкусно и успокоительно было чувствовать ее запах. – Не нужно драматизировать ситуацию.

– А она такая сложная? Ситуация эта?

– Кажется, меня уволили с работы. По крайней мере, временно отстранили. За гибель больного, которую повлекла моя некомпетентность.

– Твоя?!

Долгов поморщился. Он так и знал.

Сейчас она начнет кричать, что он ни в чем не виноват, и порываться бежать в атаку на его неведомых врагов. Звонить друзьям, которые могут помочь. Искать могущественных покровителей, которые могут оказать влияние на врагов. Возмущаться. Негодовать. Требовать, чтобы он тоже звонил. Так она делала всегда, когда ей казалось, что с ним поступили «несправедливо».

По большому счету, он был ей за это благодарен, но никогда в этом не признался бы!..

Чертов характер.

Алиса пожала плечами, потом неожиданно взяла его руку и поцеловала.

– Это все какая-то чепуха, Дима. Тебя не могут отстранить от операций.

Он перебил ее:

– Тем не менее отстранили.

Она посмотрела ему в лицо.

– Дима, – сказала она совершенно спокойно. – Это ерунда, недостойная внимания. И ты об этом прекрасно знаешь. Ужасное лицемерие – всерьез из-за этого переживать!.. Ну, вот ты мне скажи, пожалуйста, ты что, на самом деле страдаешь из-за того, что ты плохой врач ?! Быть этого не может, ты точно знаешь, что ты хороший врач! И я знаю. И Терентьев. Да все знают! Следовательно, произошло какое-то недоразумение, которое очень быстро разрешится!

Долгов смотрел на нее, как будто впервые видел.

Она фыркнула, покачала головой – кажется, она его осуждала за слабодушие! – еще раз поцеловала его руку и подтолкнула к лестнице.

– Иди в дом. Я ворота закрою и приду.

Долгов, подчиняясь ей, поднялся по лестнице, позвонил Абельману и быстрым шепотом сообщил, что приезжать не нужно, и даже не стал слушать анекдот, который Эдик вознамерился было по этому поводу рассказать.

Весь оставшийся вечер и половину ночи Долгов занимался любовью со своей женой, а утром капризничал так, как не капризничал еще никогда в жизни.

Его отпустило напряжение последних дней, и счастье от того, что она вернулась, и продолжает его любить, и принимает его накопившуюся жажду с таким восторгом, оказалось немножко больше того, что он мог принять «достойно».

Он ругал себя, но ничего не мог с собой поделать.

Они ничего не боялись – Алиса работала в фармацевтической компании и была отлично осведомлена о том, что можно и нужно применять, чтобы не было никаких… незапланированных историй с внезапной беременностью. «Мирена», когда-то порекомендованная врачом, не подводила ее ни разу. Таблеток Алиса не любила, все время сбивалась, не умела и забывала их принимать, а гормональная система, действующая пять лет, да еще с лечебным эффектом, очень ей подходила.

Долгов – несмотря на то, что врач и ученый! – в такие сложности не вникал, он просто знал, что все будет хорошо – и все было хорошо!

Так хорошо, что утром он раскапризничался!..

Он хотел, чтобы она подавала ему кофе – и она подавала. Он хотел, чтобы Алиса сказала ему, подходит ли к костюму этот галстук, или все-таки лучше тот, и она говорила. Он хотел, чтобы она налила ему варенья в вазочку – и она наливала.

Он потерял носки, и она нашла. Он не знал, где ключи от машины, и она нашла и ключи тоже. Он три раза менял пиджак, и Алиса смотрела, достаточно ли хорош каждый следующий.

Когда они наконец разъехались от ворот, Долгов позвонил ей. Он видел, как она в своей машине взяла трубку и посмотрела на его джип в зеркало заднего вида. Она улыбалась, и он видел ее улыбку, и длинные волосы, которые она нетерпеливо заправила за ухо, и тонкую кисть в рукаве льняного пиджачка, который казался ему особенно красивым этим утром.

– Я тебя так люблю, – жалобно сказал он и быстро нажал отбой, чтобы не наговорить лишнего.

Все же он был самый главный, самый умный, никогда не сдавался и не делал первого движения!..

Десять лет назад

Ничего такого они не собирались делать!

Уже некоторое время они честно дружили друг с другом, и Долгов был уверен, что эта самая дружба – единственное, что у них может получиться!

В конце концов, он женатый человек!.. Правда, семейная жизнь не ладится, но это не имеет никакого значения! Раз у него есть семья, значит, есть и обязательства, и нарушать их он не намерен!

Он был женат давно и как-то… безнадежно, что ли! Когда-то ему казалось, что он все замечательно рассчитал – а что, браки по расчету вполне устойчивая штука! По всем расчетам выходило, что все у него должно получиться, но ничего не получалось!

Он честно пытался жить «нормальной» жизнью, и эта «нормальная» жизнь камнем висела у него на шее.

Иногда, лежа по ночам рядом с супругой, – почему-то даже в мыслях он называл ее именно супругой, а не женой! – он с тоской думал о том, что, должно быть, зря он придумал себе какую-то «нормальную» жизнь и втянул в нее другого человека! Супругу то есть.

Ему было до умопомрачения скучно «вить гнездышко», и он всячески старался от этого занятия увильнуть или хотя бы отлынивать время от времени, а супруга сердилась и говорила, что он никчемный муж и отец, и вообще ничего не может сделать для семьи. Когда гнездышко все же было свито – исключительно усилиями супруги! – Дмитрий Евгеньевич понял, что ему там совершенно нечего делать!..

История о голубе и голубице, которые вместе высиживают птенцов, видимо, была решительно не для Дмитрия Евгеньевича. Он все норовил уехать в свою больницу, или на кафедру, или в институт, где сегодня должен быть интересный доклад.

Он приезжал, ужинал, вполуха слушал рассказ о том, как сегодня дочка «покушала» и что видела во сне, вставал из-за стола и шел к своим книгам, монографиям, компьютеру и записям новых операций. Супруга сердилась и кричала вслед:

– Ты бы хоть чашку за собой помыл! У нас слуг нету!..

А ему было наплевать на чашку! Ну, чистая, и отлично, а если немытая, так он ополоснет, когда ему захочется из нее попить.

И денег вечно не хватало.

Не хватало ни на что – ни на отпуск, ни на машину, ни на детский сад для ребенка. Долгов понимал, что его семье нелегко, так же, как и большинству других семей, но никогда не стремился как-то облегчить домочадцам жизнь. Он искренне считал, что раз все сыты, обуты и одеты – это уже большое достижение и больше этим вопросом можно не заниматься.

Он писал свои статьи, думал об операциях, вскакивал среди ночи и летел в больницу, чтобы проверить очередного сложного пациента, и его не слишком волновало то, что за все это он почти не получает денег!

А однажды к нему приехал его учитель, профессор Потемин. Он сильно сдал за те годы, что Долгов его не видел, немного сгорбился и поседел, но все еще оперировал, преподавал и называл Долгова исключительно по имени-отчеству.

Супруга, отозвав Долгова на кухню, строгим голосом сказала, что никакие заезжие профессора из провинции ей здесь даром не нужны. Пусть убирается прочь.

Долгов ничего не понял.

– Постой, но ведь он и тебя учил, – заговорил он, уверенный, что все это не всерьез. Не выставят же они пожилого человека среди ночи на улицу! Да и не чужого, а своего! – И ему ночевать негде.

– Ах, ну что за глупости! – сказала супруга с досадой. – Он что, именно к тебе ехал? Ты его звал? Ждал?

– Нет, но…

– Дим, ты завтра уйдешь на работу, и я тоже уйду! Дома останется мама! И что, она должна за ним ухаживать?!

– Да чего за ним ухаживать?!

– Подай, принеси, убери, завтраком накорми, еще небось он курит!..

Долгов смотрел на свою супругу, красивую женщину и неплохого врача, во все глаза. Ему показалось, что он видит ее впервые в жизни.

Впрочем, вранье. Ничего такого ему не показалось. Он давно уже все понял и только притворялся перед самим собой, выдумывал, словно выклянчивал у судьбы снисхождения – вот, мол, как оно все получилось, не слишком хорошо, конечно, но я не виноват! Кто-то другой виноват или обстоятельства – может быть, тот самый расчет, который был сделан неверно!

– Ну что ты на меня уставился, Дима?! Тебе никакого дела нет до того, что происходит в доме! Ты все время на своей работе, а мама тут вкалывает за троих! И готовит, и стирает, и убирает, и с девочкой сидит!

Почему-то супруга всегда называла их общую дочь не по имени, а «девочка». Должно быть, ей казалось, что это звучит шикарно!..

– Я тоже… работаю, – сказал Долгов, будто оправдываясь. – Не только мама, но и я!

– Ах, Дима, что толку от твоей работы! И давай, отправляй его куда-нибудь, нечего ему здесь делать! Да и негде у нас ночевать!..

Долгов вернулся в комнату, совершенно оглушенный. Профессор Потемин, ссутулившись, сидел за разгромленным столом и смотрел в окно. Окно было темным, и ничего в нем невозможно было рассмотреть.

Должно быть, он понял, о чем Долгов беседовал на кухне с супругой, потому что, заслышав шаги Дмитрия Евгеньевича, поднял глаза и сказал бодро:

– Ничего, Дмитрий Евгеньевич, ничего!.. Как-нибудь обойдется!

Долгов покраснел до ушей.

В соседней комнате теща сердитым голосом читала долговской дочери какую-то сказку. Супруга на кухне гремела тарелками.

Долгов тогда почти насильно оставил Потемина у себя. Тот ни за что не соглашался, порывался куда-то ехать, уверял, что еще один ученик ждет не дождется, когда он пожалует.

И во всем этом была такая тоска и такая несправедливость, что Долгов, лежа на полу в крохотной комнате, именовавшейся «большой», потому что была еще и «маленькая», в которой ночевали бабушка с внучкой и супруга, некоторое время всерьез обижался на жизнь.

Утром ему нужно было в клинику, и он перестал обижаться.

Не было ничего на свете важнее его дела, и он так гордился тем, что многое успел за годы, прошедшие после института и ординатуры, и что все это он покажет своему учителю, и тот тоже погордится им немного!..

Супруга не разговаривала с ним целую неделю, а может, и больше. Все никак не могла усвоить, что с Долговым подобные воспитательные приемы не проходят и ничего, кроме раздражения, у него не вызывают.

Впрочем, она любила устраивать ему такого рода выволочки и все ждала какого-то результата!.. Ей казалось, что если в этот раз не помогло, то в следующий раз точно поможет, он возьмется за ум, поймет, что был не прав, и начнет наконец-то жить «интересами семьи»!

Во время одной из таких выволочек он и отправился пить кофе с Алисой Порошиной.

А потом они встретились еще раз. И еще раз. И еще.

Он – искренне веря, что они теперь на самом деле «дружат».

Она – осторожно присматриваясь к нему.

Он легко краснел, очень стеснялся своей машинки с помятым крылом, смотрел исподлобья и вдохновлялся, только когда речь заходила о работе. Не то чтобы он был сумасшедший, похожий на чокнутого профессора из кино, который весь фильм безостановочно твердит только о том, какой он сконструировал трансгалактический антиглюкатор, и все зрители над ним потешаются!.. Но все долговские разговоры так или иначе все равно сводились к медицине, хирургии, новым технологиям и смешным случаям, приключившимся с ним на работе.

Она внимательно слушала его – изучала.

Ему шли его джинсы и майки, но безошибочным женским взглядом Алиса определила, что за ним особо никто не ухаживает, да и он сам своим внешним видом нисколько не озабочен. Ему шла его профессия – пожалуй, он не мог быть летчиком, архитектором или инженером, хотя смешно рассказывал о том, что в медицину попал случайно, после того, как его не приняли в физтех. Ему было все равно, куда поступать, все шли в медицинский, ну и он пошел, а почему нет?..

Он рассказывал, а она слушала и так внимательно смотрела, что время от времени он смущался и спрашивал:

– Что вы на меня так смотрите?

Она смотрела, потому что он ей очень нравился, просто ужасно.

Ей хотелось за ним ухаживать, и однажды в модном дорогущем магазине она поймала себя на том, что изучает вешалки с мужскими костюмами и прикидывает, какой из них больше подошел бы Долгову.

У них еще ничего не было, и любовь даже не началась, и о семье его она была осведомлена, но костюмы уже рассматривала и ругала себя за это. Тогда она работала в больнице, но уже собиралась уходить – диссертация, отзыв на которую написал Дмитрий Евгеньевич, открывала ей путь в иностранные фармацевтические представительства, где больше платили, не было боли, грязи, черной работы, ночных дежурств и обезумевших людей.

Кажется, Долгов осуждал ее за то, что она собирается «дезертировать».

– Я не могу вкалывать по ночам, возиться со стариками и старухами, выслушивать бесконечные жалобы и ничего за это не получать! Наверное, я плохой врач, но я не могу!..

– Если из медицины уйдут все порядочные и образованные люди, кто же в ней останется?

– Вы останетесь, Дмитрий Евгеньевич!

Он исподлобья смотрел на нее голубыми страшными глазищами, и у нее холодело сердце.

– Обо мне нет речи, – возражал он негромко. Он всегда говорил негромко, и только потом она узнала, что именно этого его негромкого голоса до смерти боятся все ассистенты и медсестры. – Но дело ведь не во мне! Насколько я могу судить, вы вполне профессиональный человек, недаром вы диссертацию защитили! И неплохую…

– При чем здесь моя диссертация?! Я все равно никогда не смогу сделать в науке ничего нового, и та область, в которой я работаю, давно и хорошо изучена!

– Двигать вперед науку, может быть, и не нужно, – соглашался он все так же негромко, и в этом была сумасшедшая убежденность, – но в любой профессии должны быть порядочные люди, просто хорошо делающие свое дело! И меня бесит, что все эти люди, и вы в том числе, почему-то уходят из медицины!

– Потому что в ней невыносимо, в этой вашей медицине!

– А ваши больные? – спросил он и взглянул исподлобья. – Которые завтра будут ждать, что к ним придет добрый доктор, вылечит и поможет? С ними как? Как вы им объясните, что добрый доктор отправился искать место получше?

Она молчала и смотрела на него – потому что он очень ей нравился! Нравилась его негромкая убежденность, категоричность, максимализм, черт возьми!..

– Дело не в том, что я ненормальный и ничего не понимаю, – продолжал он. – Дело в том, что наша с вами профессия нас слишком ко многому обязывает! – Он подумал и продолжал смущенно: – Вы не подумайте, что я святой…

– Нет? – живо переспросила Алиса.

– Нет, – твердо сказал он, решив, что она спрашивает без иронии, – но я точно знаю, что если уж вы взялись лечить и больные в вас верят, их бросать нельзя! Вы бросите, еще кто-нибудь бросит, и вообще все бросят, и с кем останутся больные?..

Он взглянул на нее голубыми серьезными глазищами, и Алиса Порошина поняла, что жизнь ее кончилась.

Вот в этот самый миг.

То, чем она жила прежде – работа, зарплата, диссертация, мама поссорилась с сестрой, надо бы помирить обеих, бывший муж, заботившийся о ней, будто он был никакой не бывший, – все перестало существовать.

Вселенная начала вращаться в другую сторону. Крохотная воронка, в которую закрутилась материя, когда Алиса позвонила Долгову и пригласила его на кофе, стала стремительно вращаться, захватывая весь окружающий мир.

Дмитрий Долгов об этом еще даже не подозревал, а она уже строила планы, как соблазнить его!..

Он должен быть моим. Просто потому, что больше ничьим быть не может. Он с его тихим голосом, голубыми глазами, сумасшедшей убежденностью в своей правоте, с его диктаторскими замашками – он искренне бы удивился, если бы ему сказали, что у него диктаторские замашки! Я получу его на любых условиях – в качестве любовника, приходящего партнера, мужа другой женщины, мне все равно. Какая разница!.. Он создан, чтобы быть моим, и он будет моим.

И она его соблазнила.

Много лет спустя, когда они хохотали, вспоминая «первую ночь», Долгов всячески отрицал, что это она его соблазнила, и говорил, что давно уже принял решение, что важные решения он всегда принимает сам, что, едва ее увидев, он уже знал, как все будет дальше, и Алиса с ним не спорила.

Во-первых, спорить с ним не имело никакого смысла. Он был прав по определению, даже когда не прав.

Во-вторых, он действительно всегда принимал решения сам, и она вполне могла позволить ему пребывать в этой иллюзии.

В-третьих, она его любила.

Так, что сердцу становилось невмоготу.

И все-таки это она его соблазнила!..

Она пригласила его к себе, в свою квартиру, которую муж оставил ей после развода, и тщательно готовилась к его приходу. Денег тогда у нее было маловато, но на салон красоты, где она провела часа три, не меньше, было не жалко. Из салона она вышла совершеннейшей красавицей. Все, что можно было улучшить, было улучшено. Все, что улучшить было нельзя, не имело никакого значения.

Она всегда хорошо готовила и уже знала, что именно он любит, и, первый раз накрывая для него ужин, очень волновалась.

Говорят, что при любовном заговоре очень помогают розовые свечи и розмарин. У нее не было ни того, ни другого, но, если мысли материальны, в ужине, должно быть, оказалось столько Алисиной сексуальной энергии, что ею можно было запитать небольшую электростанцию и снабжать отдаленные поселки светом!

Они не были слишком молоды, чтобы стесняться друг друга. Они не были слишком неопытны, чтобы демонстрировать друг другу показательную жгучую страсть.

Они оба понимали, какой опасной может стать связь, которая задумывалась простой и приятной, если к делу подключаются не только гормоны, но и мозги!

Может произойти небольшой направленный ядерный взрыв, вот что!..

У него было красивое тело, тяжелое, тренированное, спортивное, и ей оно очень нравилось, и не нужно было уговаривать себя не обращать внимания на недостатки.

Не было никаких недостатков! Она рассматривала его с первобытным женским любопытством, как экскурсантки из Липецка рассматривают статую Давида в Пушкинском музее. Она ничего не боялась и ни о чем не печалилась. Все приводило ее в восторг, и тогда она еще не знала, что этот восторг останется навсегда. Не знала, но догадывалась, конечно!.. Он как будто разрешал ей делать с ним все, что она хотела, и она делала!

Если можно сказать так о любви – она очень старалась.

Впервые в жизни и именно с ним она наконец-то поняла, что означают всякие умные мысли маститых специалистов о том, что самым главным должно быть удовольствие партнера. Никогда она не заботилась ни о чьем удовольствии, кроме своего собственного, а тут вдруг оказалось, что самое главное – чтобы он осознал и понял, что любим, да еще как любим!..

Она любила каждый сантиметр его тела, каждый вдох и выдох, каждую капельку пота на спине, и он должен был об этом знать. Она очень старалась, чтобы он это понял.

Может быть, он понял, а может, и нет. В конце концов, он просто мужчина, пришедший на свидание с понравившейся ему женщиной! Это для нее Вселенная закрутилась в другую сторону, а что для него какая-то там Вселенная, когда он просто занимался любовью, да еще преступной, – супруга-то продолжала оставаться супругой!

Они почти не разговаривали, и Алиса была этому даже рада, ибо неизвестно, чем закончились бы разговоры, а любовь была такой горячей и настоящей , что из нее следовало все – и ныне, и присно, и во веки веков!..

И Алисе было наплевать на то, что он позволяет ей любить себя, а она будто настаивает ! Пусть так, пусть как угодно, лишь бы быть с ним, в нем, в его запахе, в водовороте его эмоций, в его руках, ставших очень горячими, словно у него поднялась температура.

Его тело, такое сильное и казавшееся ей невероятно красивым, было в полном ее распоряжении, и он следовал за ней, куда бы она его ни позвала. Она упивалась своим восторгом и вовлекала в восторг его.

Почему-то он почти не открывал глаза, боялся, что ли?.. И когда в самый последний момент ей навстречу распахнулись его голубые глазищи, горевшие неутоленным волчьим огнем, она испытала что-то новое, граничащее с потрясением.

В этот, самый последний, момент он перехватил у нее инициативу, будто не разрешил ей.

Нет, он словно сказал, дальше я сам.

Дальше я сам, и будь что будет!..

Она подчинилась, откуда-то зная, что так будет всегда – в последний момент она ему подчинится – и ныне, и присно, и во веки веков!..

Не было никакого слияния, и нежности не было никакой. Был штурм, стремительный и неудержимый, и в этот момент им стало решительно все равно, кто кого заманил в постель! И они больше не знали, кто ведущий, а кто ведомый.

Мне наплевать на то, что у тебя был муж, а до мужа, должно быть, кто-то еще. Мне наплевать на то, что ты столичная штучка, а я парень из провинции, поставивший себе цель завоевать мир и так и не завоевавший его. Сейчас у меня одна-единственная цель – заполучить тебя, только тебя, тебя одну, и именно так, как я хочу.

Я готов поглотить тебя целиком, сожрать тебя живьем, испепелить тебя своим огнем, потому что только ты нужна мне сейчас, и ни о чем другом я не могу думать.

Я не могу думать вообще, и кровь молотит мне в виски, и я точно знаю, что умру, если не получу тебя, немедленно и целиком. Мне нужно, чтобы здесь, со мной и вокруг меня, была именно ты, такая неудержимая и страстная, трогательно наведшая красоту перед моим приходом – или ты думала, что я не заметил?.. Я заметил и оценил все, можешь не сомневаться, и эти твои попытки казаться лучше, чем ты есть на самом деле, были так смешны и трогательны! Невозможно быть лучше, чем ты есть, – лучше, чем ты есть именно в этот момент, когда принадлежишь мне, полностью и целиком! И мне наплевать на весь мир, на его сложности, проблемы и ошибки.

Как хорошо, что ты тогда мне позвонила. Как ужасно, что ты тогда мне позвонила.

Ничто не вернется обратно, и нам придется как-то с этим жить, но все это будет потом, потом, а сейчас ты со мной, только со мной, только во мне, только моя!..

– Ты сумасшедшая, – сказал он ей, когда они отдышались немного. – А мне казалось, что ничего, нормальная…

– С нормальными женщинами очень скучно, Дима, – ответила она с чрезвычайной гордостью, приподнялась на локте, посмотрела и, прицелившись, стала целовать его в шею. Он почувствовал ее губы, прошедшиеся от ключицы до скулы. Ее растрепанные волосы охапкой лежали у него на груди, и почему-то именно этого зрелища – ее волос на своей груди, – Долгов почти не мог вынести.

Он всегда сердился, когда не знал, как справиться с эмоциями. Сейчас он тоже рассердился и сказал, чтобы она с него слезла. Ему невыносимо жарко, и вообще он должен принять душ! Немедленно.

– Душ?! – переспросила Алиса. – Ду-уш?!

– Алис, – сказал он твердо. – Дай я встану!

И он на самом деле сделал попытку встать! Он же не знал, что ее Вселенная закрутилась в другую сторону и теперь центр этой Вселенной – он!

Конечно, она не дала ему встать! Хороша бы она была, если бы просто так его отпустила! Пусть у нее нет приворотного зелья, заговоренных розовых свечей и розмарина, но зато она теперь точно знает, что нужно с ним делать, чтобы он не мог дышать! Ей очень нравилось, когда он переставал дышать и прикрывал свои голубые глазищи, будто не в силах справиться с тем, что видел!..

Он уехал от нее только под утро.

– У меня семья, – сказал он так же твердо и негромко, как рассуждал о медицинском дезертирстве. – Спасибо тебе большое, но… больше ничего не будет.

И ушел.

А она осталась. Наедине со своей Вселенной, которая вращалась в другую сторону – и ныне, и присно, и во веки веков!..

Когда на столе под бумагами зазвонил мобильный, Таня читала рейтинги за месяц. По рейтингам выходило, что та самая программа, в которой обсуждали кончину писателя и депутат-почвенник Шарашкин выл не своим голосом, а Таня металась между племянником покойного и этим самым депутатом, заняла первое место, оставив позади с большим отрывом даже футбольную Евролигу!

Вот пойду сейчас, мечтала Таня, и как дам генеральному продюсеру рейтингами по голове! И скажу ему – что ж ты, дорогой мой, делаешь?! Чего тебе неймется?! Ты все нас учишь-учишь, что рейтинги – это все, а оказывается, не все?! Есть еще политическая конъюнктура?! И именно из-за нее ты так распереживался, что решил программу закрыть?!

Впрочем, Тане было отлично известно, что эта самая конъюнктура есть всегда и везде, а уж особенно на Первом канале!..

Телефон на столе просто разрывался. Не отводя глаз от заветных цифр, любуясь ими, она раскопала его среди бумаг:

– Да!

– Хотите, анекдот расскажу? – спросил Абельман доверительно. – Только он приличный, а я приличные анекдоты рассказывать не умею!

Таня оторвалась от рейтинга, с наслаждением потянулась и сказала весело:

– Тогда, может, не надо анекдотов, Эдик?

– Рассказываю, – провозгласил Абельман так торжественно, будто она умоляла его рассказать. – Значит так. Открывает мужик дверь на звонок. А за дверью смерть, в саване, с косой, но маленькая-маленькая! Ну, мужик хватается за сердце и начинает ее упрашивать. «Что ж ты, – говорит, – так рано пришла?! У меня дети еще маленькие, и работа только-только стала налаживаться, и зарплату прибавили! Ну, подождать не могла, что ли?!» Смерть слушала, слушала, а потом говорит: «Да не переживай ты, мужик! Я за хомяком!»

Воцарилось молчание.

– А чего вы не смеетесь? – спросил Абельман.

– А не смешно мне.

– Говорю же, я приличные анекдоты рассказывать не умею!

– Так и не рассказывали бы.

– Логично, – согласился Абельман, и тут Таня засмеялась.

Он все время ее смешил, этот человек с голосом из французского кинематографа пятидесятых – много абсента, сигарет и кофе!

– Ну, я приехал, – объявил голос. – А меня никто не ждет!

– Куда… приехали?

– В «Останкино» приехал я! А меня здесь никто не ждет!

Таня поспешно стряхнула на запястье часы, застрявшие под рукавом эфирной блузки, и застонала – она совершенно позабыла о времени!

– Эдик, я сейчас кого-нибудь пришлю! А вы там никого из наших не видите?

– Вижу какую-то девушку в розовых джинсах и зеленой футболке. Вокруг нее народ. Просто толпа! Это наша?

– Что на ней написано?

– На футболке написано… сейчас, дайте я посмотрю получше…

– Да не на футболке! На девушке что написано?

– Как?! – поразился Абельман. – Прямо на ней самой?!

– Эдик, у нее в руках должна быть табличка с названием программы! Если в зеленой майке, это скорее всего Настя. Подойдите к ней.

Шум толпы в его телефоне усилился, видимо, он пробирался сквозь людей.

– Написано «Ток-шоу «Поговорим!» – громко сказал Абельман.

– Все правильно! Она сейчас вас проводит в мой кабинет!

– А можно сразу в буфет? – жалобно спросил Абельман в трубку и, совершенно изменив тон, мимо трубки: – Здравствуйте, меня зовут Эдуард Абельман, я к Красновой. – И опять в трубку, жалобно: – Есть очень хочется!

– Вам все время хочется! – крикнула Таня. Она была так рада, что он приехал, просто до невозможности! – Будете все время есть, растолстеете!

– Не-ет, – убежденно сказал Абельман. – Я же пластический хирург. Я сам себе сделаю операцию по удалению лишнего жира!

– Пойдите к черту, – велела Таня, поднялась, еще раз немного подивилась на волшебные рейтинги, спрятала их в стол, выбралась из кабинета и пошла в сторону лестницы. Если он голодный, придется его покормить!

Она не любила останкинские буфеты, особенно после того, как новые начальники позакрывали все пресс-бары, где можно было съесть салат и суп, и горячую сардельку, и еще булочку с сыром! Остались всего два – столовая для монтеров и вахтеров, где было невкусно, зато дешево, и некое кафе, где подавали минеральную воду, капучино, «сандвичи с индейкой», а на самом деле с картонкой, – и все за бешеные деньги. Там всегда было не протолкнуться, к потолку поднимались клубы табачного дыма, стулья и кресла стояли вперемежку, утомленные жизнью журналисты, редакторы, операторы и ассистенты, успевшие занять диваны, обитые красным дерматином, сидели и лежали в причудливых позах, а остальные ютились на утлых стульчиках. Здесь обсуждали коллег и осуждали начальников. Здесь придумывали новые грандиозные проекты, от которых должен был закачаться и рухнуть весь старый телевизионный мир, здесь рыдали уволенные и отмечали отъезд уезжающие в дальние командировки, здесь встречались «звезды», которым некогда повидаться в обычной жизни, быстро проглатывали свой кофе, осведомлялись друг у друга, кто на какую программу идет, и разбегались в разные стороны.

– Ужас какой, – сказал Абельман с удовольствием, оглядывая телевизионное царство. – Как вы здесь живете, в этой толчее и давке?

– Я живу на втором этаже, в студии, кабинете и гримерке, – Таня ему улыбнулась.

Он зачем-то поцеловал ей руку, ястребиным взором прошелся по рядам стульев, столов и дерматиновых диванов и потащил ее в угол, где было потише.

– Долгов сейчас приедет, – сообщил он, когда они уселись. – А кофе дадут?

Таня кивнула на толпу у стойки.

– Идти надо. Они не носят, мы сами берем.

– Да ладно! – не поверил Абельман. – Там мы до завтра будем стоять!

Потеряв после изучения толпы всякий интерес к кофе, он повернулся и стал пристально смотреть на нее.

– Что вы уставились?

– Вы красивая, – сказал он с удовольствием. – По телевизору, между прочим, гораздо хуже, чем на самом деле! И я рад, что вас вижу!

– Я тоже рада вас видеть, Эдик.

– Ну, спросите меня о чем-нибудь!

– Как дела у вас на работе?

– Отлично. А у вас?

– И у меня отлично.

– А дома у вас дела отлично?

Таня засмеялась.

– Ну, попользуйтесь мной, что ли, – предложил Абельман. – Чего просто так сидеть-то?! Я же пластический хирург! А вы один раз пришли на консультацию, спросили какую-то ерунду про похудание и ушли! А то сейчас явится Долгов во всей красе и вас у меня отобьет! Он же у нас светило!

– Светило, а писателя уморил.

– Да не морил он писателя, что за чепуха такая, Танечка! Вы же умница, у вас на лбу написано, что вы умница! Умер человек от остановки сердца, и дело с концом!

– Ну да, – протянула Таня недоверчиво. – У него же не было проблем, мне так сказал этот его родственник, племянник!

– Ну, племяннику, конечно, виднее, чем любому врачу, – согласился Абельман любезно. – У нас это национальная беда такая. Мы врачам не доверяем в принципе! Они у нас все до одного неучи, ротозеи и придурки!

– Эдик, – начала Таня. – Может, и не все, конечно, и даже скорее всего, что не все, но неучей, ротозеев и придурков очень много! И мы все, простые люди, ходим на прием в основном именно к таким!

Абельман хотел что-то сказать, но передумал.

– И никакие усилия не помогут, и никакое медицинское страхование тут ни при чем! – убежденно продолжала Таня. – Если вы не знаете, к кому именно нужно идти, если у вас заболел живот, и к кому – если заболела нога, вам конец. Лечить вас будут так, что лучше бы не лечили!.. Что вы молчите?

– Слушаю.

– Ну и что? Это неправда?!

Он нехотя пожал плечами.

– Ну, что вы плечами пожимаете? Вот вы, к примеру! Я вас ведь тоже нашла не потому, что меня в районной поликлинике к вам направили, талончик выписали! А потому, что мне сказала подруга, что вы очень хороший врач! И про вашего Долгова вы сто раз сказали, что он хороший врач! И если у меня будут проблемы, я пойду к нему, или еще к кому-нибудь, кого порекомендуете вы или этот ваш Долгов!

– Спасибо вам за доверие, Танечка.

– Да дело не в моем доверии! Вернее, как раз в нем, потому что я вам доверяю – как врачу! А доверяю, потому что о вас говорят только хорошее, и говорят со всех сторон. А если человек не знает никаких хороших врачей, ему куда идти?! Чтоб поставили правильный диагноз, чтобы обследование сделали?! Ну, допустим, даже деньги есть, может человек заплатить! Деньги есть, а медицины нет!

– Эк вы ее, медицину-то!

– Просто это ужасно, – в сердцах выговорила Таня. – И это касается всех! От олигарха Тимофея Кольцова и до бабушки Дуси из нашего подъезда. Олигархи ведь тоже, бывает, болеют!

– Бывает, – согласился Абельман. – Болеют.

– А хороших врачей можно по пальцам пересчитать, и стоят они дорого очень!

– Вот и попользуйтесь пока мной, – неожиданно заключил Абельман. – Я вполне хороший врач и обойдусь вам не слишком дорого!

Она засмеялась. У него получалось ее развеселить, а этого так давно не было в ее жизни!..

Спрашивать было неловко, просто ужасно неловко, и он заметил ее неловкость, хотя она ничего не сказала.

– Да бросьте, – сказал он, рассматривая ее, – вот уж не думал, что вы такая нежная фиалка на залитом солнцем склоне!

– Я-то, конечно, не фиалка. Но вы же…

– Что?

Ну, не могла она ему сказать, что он молодой мужик, и что он ей нравится, и что она стесняется его. Ей не хотелось выглядеть глупо, и не хотелось, чтобы он ответил ей, как в плохом кино: «Мне можно сказать все. Я врач!»

– Таня?

– У меня проблемы с эпиляцией, – выпалила она и неопределенно поводила рукой.

– Понятно, что проблемы, – не моргнув глазом, сказал Абельман. – Кожа очень смуглая, вот и проблемы.

Таня уставилась на него:

– Откуда вы знаете?

Он покатился со смеху.

– Я вижу, Танечка! Вы не поверите, но я в этом разбираюсь, хоть вы только что и клеймили медицину!

– Я же не вас клеймила! А эпиляцию никто не берется делать именно потому, что кожа смуглая, вы все правильно говорите! А мне без этого никак нельзя, я же в телевизоре каждый день…

– Я вас отвезу, – сказал он. – Есть такая клиника, называется «Линлайн». Они молодцы ребята, и специализируется как раз на РЭЙ-эпиляции.

– А что это такое?

– Это и есть лазерный метод, Танечка! Это его правильное название, так что я вас отвезу, когда скажете. Хоть завтра, хоть послезавтра, хоть на Новый год. Технология такая, что от времени года никак не зависит. Можно делать и в жару, и в холод, и в снег, и в дождь!

Таня посмотрела на него. Про технологию она еще его расспросит, или, может, в этом «Линлайне» ей расскажут, но то, что он сказал про Новый год, ее удивило.

Он никогда и ничего не говорит зря, это она уже поняла. Новый год грянет не так чтобы послезавтра, до него еще пол-лета, потом целая осень и один месяц зимы.

Поедем на Новый год? Он собирается быть со мной… и на Новый год тоже?

– Эдик, – сказала она осторожно, – может, не надо про Новый год?

Он все понял. Он ничего не говорил зря и понимал ее так, как будто они были два приемника, настроенные на одну волну, и подпевали друг другу во весь голос!

– У меня серьезные намерения, – объявил он, разглядывая ее. – Зря я, что ли, ел воблу у вас на террасе? После такого… интима любой мужчина должен жениться. Ну, если он честный человек, конечно!..

Должно быть, «серьезные намерения» – это старо и глупо, но Тане понравилось это выражение, и она хотела ему сказать, что понравилось, но у него зазвонил телефон, и оказалось, что это приехал профессор Долгов, и Таня пошла его встречать, решив, что про Новый год подумает завтра или послезавтра.

Или осенью. Или зимой. В конце концов, времени у нее много.

– Татьяна?

Высокий плечистый человек, на голову выше ее Абельмана, в безупречном костюме, в белоснежной рубашке, в консервативном до умопомрачения галстуке и начищенных до блеска ботинках, улыбался ей сдержанной улыбкой и выделялся из толпы, как БТР, водруженный в середину клумбы с ромашками.

– Моя фамилия Долгов. Эдуард Владимирович говорил, что мы с вами можем встретиться.

– Можем, – согласилась Таня в некотором замешательстве. – Я как раз за вами и пришла!

…Вот этот тип и есть сто раз упомянутый в преданиях Долгов?! Светило, доктор медицины, выдающийся хирург и все такое прочее?!

Пока он вытаскивал паспорт, чтобы показать милиционеру, лез во внутренний карман и долго там шарил, Таня специально посмотрела на его руки.

Ну, конечно!.. Разумеется, запонки, и разумеется, бриллиантовые, полыхнувшие, когда он все-таки вытащил паспорт, хищным голубым огнем.

За эти запонки с голубым огнем Таня его моментально возненавидела.

Что там Абельман говорил про то, что Долгов ведущий специалист, лидер лапароскопической хирургии?!

Он самоуверенный богатый выскочка, торгующий в храме, делец от хирургии, и больше ничего, вот как Таня его определила!..

С замороженной улыбкой, не без умысла подняв брови, она смотрела, как Абельман радостно здоровается с «выскочкой», как они улыбаются и трясут друг другу руки, и Абельман спрашивает у Долгова, как он, Долгов, а Долгов у Абельмана, как он, Абельман!

– Может быть, присядем? – предложила она холодно, и Эдуард Владимирович быстро на нее посмотрел, не понимая, отчего такая резкая перемена. Только что улыбалась и была мила, и вдруг – на тебе!

– Дим, ты ничем Танечку не обидел? А то знаю я тебя!

Долгов вдруг смутился, как мальчик.

– Да я и не успел бы. Я только приехал!

– Никто меня ничем не обидел, – отчеканила Таня. – Давайте, может быть, присядем и поговорим. У меня времени не слишком много! Сейчас студию посадят, и я пойду на запись.

– Студию? Куда ее посадят? – Это спросил Абельман.

– В тюрьму всех скопом? – Это уже Долгов, у которого из головы не шел тот человек, который сказал, что убил Грицука, и собирался идти за это преступление в тюрьму.

– Зрителей посадят в студию, – объяснила Таня, – и мне надо на запись. Вас зовут Дмитрий Евгеньевич, правильно я запомнила?

– Да. У меня даже визитная карточка есть! – Долгов опять полез во внутренний карман, извлек из него бумажник и стал в нем рыться. Все ждали. Визитная карточка все не находилась.

Делец от медицины глянул на Таню, покраснел и стал рыться еще активнее.

Таня ждала с интересом. Ей понравилось, что он покраснел и что он роется в собственном бумажнике, будто это чужая кладовка – ничего невозможно найти!

– Не знаю, куда они делись, – пробормотал Долгов. – Наверное, закончились. Нет, ну я же должен дать вам визитку! Кажется, больше ни одной нету!

– А что есть? – живо спросил Абельман.

– Вот сто долларов, – обреченно ответил Долгов, не переставая рыться.

– Ну, дай хоть сто долларов, и дело с концом!

Тут Долгов захохотал.

Он хохотал от души, громко, откидывая лобастую голову, но быстро перестал смеяться, словно приказав себе остановиться.

– Простите, – сказал он Тане тихим голосом, который решительно не вязался с его громким мальчишеским смехом. – Нет визитки. Но если вам понадобится мой телефон, я на бумажке напишу, и вы сможете мне позвонить. Ну, это если помощь будет нужна.

– Спасибо, – сказала Таня. – Дмитрий Евгеньевич, Евгений Иванович Грицук лежал в вашей больнице?

– Она не моя, но лежал он у нас. В триста одиннадцатой клинической больнице.

– Вы его лечили?

– Нет.

– Как?! – поразилась Таня.

– Его не от чего было лечить. По крайней мере, по моему профилю у него не было никаких заболеваний.

– А какой у вас профиль?

Широченные плечи дрогнули под безупречным пиджаком.

– Общая хирургия, онкология и так далее. Мне позвонил вот… Эдуард Владимирович и попросил взять в нашу больницу человека, которому просто нужно полежать в больнице. Из-за какого-то скандала.

– Про скандал я, по-моему, не говорил, – вставил Абельман.

– Ну, может, и не говорил. Но я его взял. Мы сделали все обследования, анализы, томографию всего, что только можно было. Он был здоровым человеком, но очень мнительным и не слишком симпатичным.

Таня все смотрела на Долгова, просто глаз не отрывала. Запонки и ботинки ее возмущали, а то, как он говорил, как смотрел, как двигались большие руки с очень коротко обрезанными ногтями, ей… нравилось. И эта двойственность впечатления раздражала ее.

– А это нормальная практика, когда вас просят просто так положить в больницу человека? – И тут она перевела взгляд с Долгова на Абельмана.

Тот ей подмигнул, словно она была его подружкой, а не знаменитостью и телевизионной ведущей на Первом канале!..

Долгов тоже глянул на Абельмана, а тот на Долгова, и за них обоих ответил Эдуард Владимирович, очень проникновенно ответил.

– Танечка, – сказал он. – Ну, что вы из себя строите святую? Ну, конечно, это принятая практика, особенно когда кто-нибудь просит из начальства или из своих! Мало кому что нужно перележать в больнице! Вы в вашей передаче сто раз про то рассказывали! Вызывают человека, к примеру, в прокуратуру, а он прийти не может, потому что находится при смерти в такой-то больнице! Иногда бывает, что в нашей больнице он из этого предсмертного состояния никак выйти не может, и тогда его везут – заметьте, всегда специальным санитарным самолетом! – например, в Лондон. В Лондоне он волшебным образом выздоравливает в первый же день после прилета и начинает радостно скакать по инстанциям и просить политического убежища! Что тут такого?..

– Грицук был именно из таких больных?

Долгов кивнул.

– Татьян, а можно мне у вас тоже спросить?

Она удивилась.

– Спрашивайте, конечно!

– А вы не знаете, кем он был до того, как стал писателем? Откуда у него связи?

Таня прищурилась.

– А вы не знаете?..

– Откуда? Я не читал его книг и вообще жизнью писателей не слишком… увлекаюсь! За него просил мой друг, а остальное меня не интересовало!

Тут Долгов пожал плечами, и она поняла, что он не врет.

Таня вздохнула. Может, он и вправду хороший врач?.. Он не врет, не рисуется, легко смущается, и вообще они с Абельманом чем-то похожи, не внешне, а некоей внутренней сущностью. А в то, что Абельман – хороший врач, она верила безусловно.

– У него было много всяких должностей. Он работал в администрации президента еще при Ельцине. По слухам, начальник ельцинской охраны, который был тогда в фаворе, познакомил его с министром сельского хозяйства и с тогдашним генеральным прокурором. Из администрации он ушел в правительство, стал заместителем министра этого самого сельского хозяйства и занимался земельным кадастром. Потом ушел и оттуда и заимел небольшой, но прибыльный бизнес. Какой именно, я не знаю.

– Бизнес? – перебил Долгов. – Просто так бизнес заиметь трудно!

– Это нам с тобой трудно, Дмитрий Евгеньевич, – буркнул Абельман. – Потому что мы ничего не смыслим ни в бизнесе, ни в кадастре! И с генеральным прокурором нас никто не знакомил!..

Таня весело посмотрела на них обоих, удрученных тем, что ни один из них не заимел свой бизнес!

– Из того, что нашел Василий Павлович, мой редактор, понятно, что бизнес он получил не просто так, а за некие услуги.

– Какие?

– Вместе с министром и еще одним заместителем, кажется, по фамилии Снегирев, они распродали какие-то участки земли под дома и строительство предприятий. Говорят, что получили не просто миллионы, а много миллионов. Когда все это вскрылось, Евгений Иванович был уже ни при чем. Занимался своим свечным заводиком и в ус не дул. Вроде бы его прикрыл генеральный прокурор, который тоже получил свои гектары подмосковного леса. Кстати, по этому делу так никто и не сел, хотя следствие тянулось долго. Возможно, и сейчас дело не закрыто, но это мы не проверяли.

Таня перевела дух.

– Танечка, – сказал Абельман умильно, – вы говорите так, как будто ведете программу! Словно песню поете!

– Это комплимент?

– А шут его знает, – Абельман беспечно пожал плечами. – Мне лично больше нравится, когда вы говорите как человек, а не как звезда.

– У каждого свои привычки, – тихо произнес Долгов. – По-моему, Татьяна говорит просто отлично.

– Дмитрий Евгеньевич, если ты будешь к ней приставать, я тебя убью. И женюсь на Алиске. Будешь знать.

– Я не пристаю.

– Пристаешь, я же вижу.

– Слушайте, это невозможно, – засмеялась Таня Краснова. – Мы вроде бы о серьезных вещах разговариваем!..

Оба тут же скроили серьезные физиономии и повернулись к ней.

– То есть вы хотите сказать, что никакой врачебной ошибки не было?

– Не было. Мы его вообще не лечили. А когда не лечишь, трудно сделать ошибку именно в лечении!

– И дело не в том, что вы просто упустили момент, когда его еще можно было спасти?

– Татьян, – сказал Долгов терпеливо, – ну, теоретически у нас всех есть некий шанс умереть сию минуту. Он ничтожно мал, но он есть. Помните про то, что человек не просто смертен, а внезапно смертен? Но никаких диагнозов, не совместимых с жизнью, у него не было!..

Таня немного подумала.

– Та-ак, – протянула она. – А его могли… ну, я не знаю… убить?

– Зачем его убивать?

– Я не знаю, Дмитрий Евгеньевич! Просто у нас ходят всякие слухи, и наш генеральный продюсер нервничает, и кто-то наверху нервничает тоже! Вы видели ту нашу программу?

Долгов отрицательно покачал головой.

– Я видел, – встрял Абельман. – Не программа, а маразм. Извините меня, Танечка!

– Из программы следовало, что после разоблачительной книги на писателя Грицука были устроены гонения – не зря он у вас оказался! Раз лег в больницу, значит, ему было от кого скрываться. Это возможно?

– Я не знаю, Татьяна!

Она вдруг рассердилась.

– Да что такое, Дмитрий Евгеньевич, что у вас ни спросишь, вы ничего не знаете!

– Спросите у меня про язву желудка, – предложил Долгов и улыбнулся. – Или про мочекаменную болезнь. Вот про это я все знаю.

– Но к вам в больницу никакие темные личности не приходили? Евгения Ивановича не спрашивали? На черной лестнице не дежурили и на крышах в камуфляже не залегали?

– Нет, не залегали. Насколько я знаю, к нему приходила жена, приносила какие-то вещи. Но сам я ее не видел.

Таня вытаращила глаза.

– Жена?! У него не было никакой жены! У него остался племянник, единственный наследник!

– Мне сестры сказали, что приходила жена, молодая и красивая, и они еще обсуждали, что у такого засран… извините… у такого неприятного человека такая красивая жена!..

Таня быстро соображала.

– Так, – молвила она. – Значит, жена. А может, это никакие не врачебные ошибки и не политическое убийство, а просто бытовуха?!

– Что?

– Ну, если он не сам умер, а его убили, может быть, это родственники постарались?

Долгов уставился на нее. Ему это в голову не приходило. Вот что значит никогда в жизни не смотреть сериалы про трупы!

– Послушайте, коллеги, – лениво протянул Абельман, – а с чего вы все взяли, что его убили? Ну, что он не сам перекинулся? В заключении ясно сказано – остановка сердца!

Долгову не хотелось рассказывать про странные таблетки, которые забрал Глебов, и про Екатерину Львовну с проломленной головой. Татьяну Краснову он видел первый раз в жизни, не слишком ей доверял и не собирался, в отличие от Абельмана, провести с ней остаток жизни!

Поэтому он просто объяснил, что Евгений Иванович часто упоминал о том, что его собираются убить, и довел этими рассказами весь персонал до белого каления.

– Дмитрий Евгеньевич, – начала Таня. – Давайте так. Я разузнаю про родственников и наследников, а вы попробуете выяснить что-нибудь про жену. Ну, хотя бы как ее зовут. Может быть, что-то прояснится. Еще хорошо бы узнать, было ли завещание и есть ли что завещать.

Долгов подумал о Глебове, с которым у него была назначена встреча.

– Это я могу выяснить, наверное. Если мне удастся, я вам позвоню.

– А что это вы так обрадовались, Танечка? – Абельман вдруг подумал, что есть еще одна Таня Краснова – журналист и телеведущая, – и о той Тане он ничего не знает. До той ему не было никакого дела, а тут вдруг оказалось, что она рядом! – Из этого может выйти сенсация?

– Да наплевать мне на сенсацию! – Таня сердито вытряхнула из пачки сигарету, закурила. – Только, если его на самом деле прикончили родственники, это просто замечательно!

– Что ж тут замечательного?!

– А то, что генеральный продюсер грозился меня уволить, если я не смогу подтвердить хоть какую-то информацию из той программы! Ведь если он сам помер, значит, и разговоров никаких быть не может ни о преступлении, ни о врачебной ошибке. И профессор Долгов может запросто подавать на меня в суд за клевету!

– Ого, – заметил Абельман. – Это был бы номер!

– А если его все-таки прикончили родственники из-за наследства, или потому что он им надоел, значит, преступление все-таки было! И я могу довести это дело до конца, рассказать, как все было в действительности, и показать это генеральному! Ему больше ничего и не надо: если преступление все-таки было, следовательно, мы не врали. Но совершил его не генеральный прокурор или президент, а, допустим, племянник Анатолий! И все на этом могут успокоиться.

Они помолчали.

Вокруг шумела толпа, работали огромные плазменные экраны на стенах, показывали все разное. Шипели кофеварки, звонили телефоны, дым уходил под потолок.

Одним словом, ад.

– Эдик, – вдруг вспомнил Долгов. – Помнишь, ты обещал выяснить у своей секретарши, кто именно просил пристроить Евгения Ивановича в нашу больницу? Ты у нее спрашивал?

Абельман покачал головой.

– Там какая-то странная штука, Долгов. Она не знает.

– Ты же говорил, что она всех записывает!

– Нет у нее записи. И вообще, в тот день звонили только свои, которые этого писателя знать не могли. И как получилось, что она не записала, непонятно. А она сама клянется, что записала всех!

– Странно, – подумав, сказал Долгов. – Очень странно.

Было еще что-то странное, связанное с телефоном, который не работал в ту ночь, когда он нашел Катю.

Нечто очень странное, что следовало бы додумать до конца, но он все время отвлекался и никак не мог додумать!..

– Михаил Алексеевич, – кислым голосом произнесла секретарша, – к вам пришла Светлана Снегирева. Вы ее примете?

Глебов, оторвавшись от компьютера, подозрительно посмотрел на коммуникатор, как будто Светлана была птичкой и сидела сверху на трубке.

– Кто ко мне пришел? – осторожно переспросил он.

– Снегирева Светлана. Я говорила, что вы ей не назначали и у вас в три другой посетитель, но…

Не дослушав, Глебов нажал кнопку, стремительно вышел из-за стола и распахнул дверь в приемную.

Они обе на него оглянулись – и Светлана, и секретарша.

– Проходите, – сказал Глебов.

– Здравствуйте, Михаил Алексеевич.

– Проходите, – повторил он. – Хотите чаю или кофе?

– Нет, спасибо.

Он пропустил ее в кабинет, зашел следом и плотно прикрыл за собой дверь. Она как будто ждала его, мялась на пороге, а когда дверь закрылась, вдруг ни с того ни с сего бросилась ему на шею.

Глебов растерялся.

Он даже не сразу сообразил, что она плачет, тычась горячим лицом в его рубашку, и не понял, что может ее обнять, так и стоял истуканом, бормотал, что все в порядке и волноваться не из-за чего.

– Я… – провсхлипывала она, – я… и не волнуюсь… с чего вы взяли?..

Тут он наконец обнял ее за плечи осторожным, пионерским движением, так, чтобы ничего не касаться – ни груди, ни спины. Руки у него совершенно одеревенели.

– Что случилось?

Она замотала головой и прижалась к нему еще крепче, и уже невозможно было соблюдать пионерскую дистанцию!.. Он еще колебался какое-то время, а потом стиснул ее изо всех сил, и даже щеку положил на пахнущие духами черные волосы, и глаза прикрыл, потому что вдруг сообразил, что сто лет не держал в объятиях женщину, да еще плачущую, да еще такую красивую!.. И рука его, словно отдельно от него, стала поглаживать ее спину, и нащупала лопатку, и погладила лопатку тоже, а потом пальцы сошлись на позвонках, которые Глебову очень захотелось потрогать, и он их потрогал.

– Ты не плачь, – шепотом сказал он. – Я тебя прошу, только не плачь!

Она покивала.

– Ты же знаешь, что ведьмы не плачут! Или плачут особенными слезами. Например, жемчужинами. Черными. Как белка, помнишь? Ну, которая ядрышки грызет? Ядра – чистый изумруд! Белку люди стерегут…

Он нес какую-то ахинею, не понимая, что именно несет, но точно зная, что это ахинея, а его руки все гладили и гладили ее спину, и он видел ее щеку, лежавшую у него на плече, и отдал бы все на свете, лишь бы ее поцеловать.

По-настоящему поцеловать!

– Я не ведьма, – вдруг сказала она. – Зачем ты так говоришь?

– Не знаю.

– Мне страшно.

– Почему?

Она поежилась у него в руках.

– Я думала, он ушел и больше не вернется. А он вернулся! Вернулся! И мне страшно! Господи, как мне страшно! Я думала, что до утра не доживу. Я… не выключала свет. И телевизор не выключала! Я думала, что он меня… подстерегает.

Она замотала головой, и Глебов немного пришел в себя. Отеческим движением он погладил ее по голове, отстранился и насильно усадил Светлану в кресло. Хотел было присесть перед ней на корточки, но не стал, потому что так делали герои в кино. Он подтащил стул, сел напротив и взял в ладони ее голову.

– Света. Посмотри на меня.

Она посмотрела.

Опять – как будто короткий разряд электричества или удар маленькой черной молнии! А она еще говорит, что не ведьма!

– Что случилось, ты можешь мне рассказать?

– Он позвонил. Он говорил, что я сука. Он говорил, как тот, что горит в аду, понимаешь?! А я думала, что все уже кончилось!

– Что кончилось? Кто горит? Если ты не придешь в себя, я вызову «Скорую» и тебя отвезут в институт нервных болезней!

– Нет, – сказала она.

– Тогда говори толком!

Она вытерла лицо. Рука у нее сильно дрожала. Глебов вытащил из кармана носовой платок и промокнул ей сначала глаза, а потом ладошки. Они были влажными и очень холодными.

– Я вернулась домой после разговора с тобой. Я ничего не делала, просто сидела. Я часто сижу просто так. Я вообще дома совсем не такая, как на людях.

– Так. И дальше что? Ты сидела дома, не такая, как на людях, и что с тобой случилось?

Она посмотрела на него с некоторым укором.

– Ты шутишь?

– И не думаю даже.

– Он позвонил мне.

– Кто?

– Я не знаю. Я правда не знаю, Миша! Сначала мне показалось, что это… он… тот, что горит в аду, понимаешь?

Глебов внимательно смотрел ей в лицо.

– Мне не нравится, что ты все время говоришь про ад, – вымолвил он наконец, – давай лучше про рай.

– Он может быть только в аду, – повторила она упрямо. – Он не может быть в раю.

– Твой муж?

Она кивнула. Глаза у нее потемнели.

– Он позвонил и сказал, что я осталась такой же сукой, какой и была. Он сказал, что плохо меня воспитал. И если я не послушаюсь его и не сделаю то, что он говорит, он меня убьет.

– Так. Что ты должна сделать?

– Сказать всем, что это я его убила! – Она стиснула Глебову руки ледяными пальцами. – А я не убивала, понимаешь?! Я его не убивала!

Глебов осторожно высвободил ладони, встал и походил по кабинету. Остановился у нее за спиной и спросил осторожно:

– Света, а ты не принимаешь успокоительное?

Она стремительно оглянулась на него. Он отвел взгляд.

– Ты думаешь, у меня… галлюцинации?

– Не знаю.

– Я никогда не принимала никаких успокоительных, – выговорила она четко. – Никогда и никаких!.. Я знаю, чем это может кончиться.

– Чем?

– Сумасшедшим домом, – опять отчеканила она. – Я не принимала их не потому, что я такая сильная, а потому, что мне очень хотелось его убить. А я знала, что, если меня отправят в сумасшедший дом, я никогда не смогу с ним покончить! А мне так хотелось! Я жила для того, чтобы его пережить. Я его пережила, и вот теперь кто-то звонит мне и говорит его голосом, что это я убила! А я не убивала!..

У Глебова заболела голова.

Опять, в который раз, он пожалел, что ввязался в это дело!

В конце концов, она и впрямь может оказаться ненормальной! И что он тогда станет делать?!

Ничего, сказал вдруг кто-то у него в голове. Ты будешь продолжать делать то, что делаешь сейчас. Тебя все тянет спасать мир, но как-то по мелочи, невразумительно. Ты разбираешь супружеские дрязги и вызволяешь из-за решетки проворовавшихся мэров! Тоже неплохо, конечно, но попробуй, спаси эту женщину, и, может быть, мир станет немного лучше. Не то что в нем не станет супружеских ссор и проворовавшихся мэров, но в твоем, личном, мире все изменится! Может быть, придет в равновесие, а может, и нет, но стоит попробовать!

Лучше сделать и сожалеть, чем не сделать и сожалеть!

Глебов сверху посмотрел на ее разлетавшиеся волосы, на сгорбленную спину, на стиснутые руки и черный топаз на тонком пальце.

– Он тебя… истязал?

Светлана подняла на него глаза.

– Когда мы разговаривали в кафе, а потом у тебя дома, ты рассказала мне не все, так?

Она смотрела на него, не моргая. Как там?.. Очи какие? Жгучие?..

– Именно поэтому ты все время говоришь про то, что он горит в аду, а не потому, что когда-то он принудил тебя к браку и разлучил с любимым человеком? Прошло слишком много лет, чтобы так убиваться из-за давней любви, а к тому, что твой муж подлец, ты была готова! Какому нормальному человеку может прийти в голову шантажировать женщину собственным отцом, чтобы на ней жениться?!

– Он был ненормальным человеком! – выкрикнула она и вскочила на ноги. – Я никому и никогда об этом не рассказывала и никогда не расскажу!

– Он на самом деле… издевался над тобой?

Она кивнула очень сосредоточенно, как школьница, отвечающая на вопрос учителя.

– Все десять лет?

– Потом я смогла его остановить.

– Как?

– Он не хотел, чтобы в издательстве знали, что я его жена, он был уверен, что станет великим писателем, пророком, философом и так далее. Он думал, что негоже, когда у пророка жена – секретарша и что именно она принесла в издательство его рукопись!

– Зачем ты ее принесла? Тебе тоже хотелось, чтобы он стал великим писателем?

– Он меня заставил. Ему совсем нечем было заняться, он стал писать романы и меня заставил показать издателю его рукопись! И я показала. Я боялась его до смерти. Как… крокодила! Мне много лет снится, что за мной гонится крокодил и я залезаю на шкафы и полки, а он все крушит, и я все время слышу, как за мной все валится, падает, и он меня настигает!..

Ее вдруг заколотило так сильно, что задрожали волосы, и руки затряслись тоже.

– Не трясись! – скомандовал Глебов, и она послушно перестала трястись и испуганно уставилась на него своими глазищами.

– Что такое? – не понял Глебов.

Она молчала и таращилась на него.

– Постой, – сказал он в безмерном удивлении. – Ты что? Меня боишься?!

Она отвела глаза, и он неожиданно понял, что она на самом деле боится!.. Этого не могло быть, но это так и было!

Что такого он мог делать с ней, этот сумасшедший ублюдок, если она теряет всякий контроль над собой, стоит только на нее прикрикнуть?! Даже не прикрикнуть, а просто приказать?!

Тут он понял, что ему впору самому принимать успокоительное, и сказал себе, что со своими эмоциями разберется позже, а пока нужно разобраться с ней и с голосами, которые ей мерещатся! А может, и не мерещатся, а на самом деле звонят ей по телефону и говорят какие-то гадости!

Да, подумал он, заставляя себя вернуться в реальность. Телефон! Если кто-то ей вчера звонил, ничего не стоит это проверить! У Глебова масса необходимых связей «там, где надо», и, если нужно, ребята ему помогут в любой момент.

Эта мысль немного его успокоила, по крайней мере, она была вполне здравой.

– У тебя есть определитель?

– На домашнем телефоне? Конечно, нет!

– Ты не будешь возражать, если я попытаюсь выяснить, с какого номера тебе вчера звонили?

Она согласно кивнула.

– Делай что хочешь.

– Почему ты приехала ко мне?

– Потому что мне не к кому больше обратиться.

– Голос в трубке был мужской или женский?

– Мужской! Совершенно точно мужской!

– Зачем ты заменила нитроглицерин на сильнодействующее снотворное?

Бах! Светлану как будто ударили по голове. Она дернулась, застыла, а потом скривила рот. Глебов наблюдал за ней.

Она вернулась в кресло, наклонилась вперед и закрыла лицо руками.

– Света, почему ты молчишь?

– Как ты узнал? – спросила она, уткнувшись в свои сложенные руки. Голос ее звучал глухо. – Как ты мог узнать?!

Глебов еще походил по кабинету, пожал плечами, остановился у окна и с высоты птичьего полета, как это принято называть в передовицах столичных газет, посмотрел на Москву. Москва лежала под ним в горячечной летней дымке, как в бреду.

Полюбовавшись на столицу, Глебов положил руки на затылок, засвистел и еще погулял по кабинету. Потом постоял, подумал и изо всех сил ударил кулаком в стену.

Где-то что-то звякнуло, брякнуло и осыпалось, а Светлана Снегирева зажала руками уши и закричала пронзительно:

– Нееет!! Нет! Нет!!

Ничего такого Глебов не ожидал. Он кинулся к Светлане, попытался обнять ее, но она билась и вырывалась. На столе запищал селектор, но ему было не до селектора.

– Успокойся, я тебя прошу! Ну! Успокойся! Выпей воды!

Селектор перестал пищать, зато через некоторое время открылась дверь – без стука, сама по себе.

– Михаил Алексеевич, у вас все в порядке?

– Да! – рявкнул Глебов. – У меня все в полном порядке, вы же видите!

Секретарша в изумлении смотрела на женщину, сидевшую в углу и державшуюся за голову. Ее лицо закрывали беспорядочно падавшие черные волосы. Глебов растерянно стоял над ней, и вид у него был странный!..

– Может быть, помочь, Михаил Алексеевич? – осторожно спросила секретарша. – Врач приехал, которому вы назначали! Может, позвать его?

– Позовите, – тихим бешеным голосом приказал Глебов. – Света, перестань рыдать! Ну, ничего же не случилось! Я просто… ну, я иногда так делаю, когда раздражаюсь! Но я не бью людей! Ни мужчин, ни женщин, никого и никогда! Слышишь?

Он присел перед ней на корточки и даже не увидел, а почувствовал, что рядом с ним появился кто-то еще.

– Что с ней?

Глебов стиснул зубы:

– Я стукнул кулаком в стену и, кажется, напугал ее.

– Дайте-ка я посмотрю.

Долгов как ни в чем не бывало положил на пол портфель, тоже присел на корточки и спросил у сидящей в углу женщины, как ее зовут.

Он задавал еще какие-то вопросы, быстро взглядывая ей в лицо, и щупал пульс, и трогал лоб.

– Не нужно здесь сидеть, пойдемте лучше на диван, там вам будет гораздо удобнее. Поднимайтесь, поднимайтесь! – Под руку, как старушку, он отвел Светлану на диван и сказал Глебову совершенно спокойно: – Так, по виду, все нормально. Можно валерьянки налить. И обязательно проконсультироваться с невропатологом!

– Проконсультируемся, – мрачно пообещал Глебов.

Ему неловко было перед доктором и досадно, что тот застал его в таком странном положении, и было понятно, что ни в какие игры с ним уже не сыграешь. А ему так хотелось, чтобы была игра и чтобы играл именно Долгов!

– Давно это у нее? – поинтересовался Дмитрий Евгеньевич.

– Что?

– Ну, такое возбужденное состояние? Давно?

– Давно, – сказал Глебов. – Десять лет.

– А почему вы к врачу не обращались? Я дам вам телефон совершенно гениального невропатолога. Я его предупрежу, а вы скажете, что телефон дал Дмитрий Евгеньевич, хорошо? И фамилию ее скажите мне, чтобы он был готов к тому, что она будет звонить! Или вы будете звонить?

– Я, – покорившись, сказал Глебов.

– А на что она так отреагировала? Мне показалось, она закричала даже. – И добавил, как будто оправдываясь: – В вашей приемной было слышно!

– Я спросил у нее, зачем она заменила нитроглицерин Грицука снотворным.

Долгов отвернулся от Светланы и посмотрел на Глебова.

– Что? – переспросил он осторожно.

– В последнее время он стал просто ненормальным, – сказала мрачная женщина, которую Долгов только что усадил на диван. – Слава все не приходила, понимаете? То, что было, никак не тянуло на мировую славу, а он так о ней мечтал! Тогда он написал книгу с громкими именами и фамилиями, придумал какие-то страшные преступления, разоблачения и прочее, но Ярослав не стал ее печатать.

Долгов и Глебов как по команде уставились на нее.

Она не смотрела на них, говорила монотонно, глядя себе под ноги, словно изучая ковер.

Эта ее монотонность совсем не понравилась Долгову. Срочно к невропатологу, думал он. Немедленно, прямо завтра. А лучше – сегодня!

– Ярослав не стал печатать, и мой муж был даже этому рад. Он говорил, что ненавидит Чермака, потому что он плохой издатель. Не сумел добыть ему мировую славу, которая соответствовала бы его таланту! Он издал книгу у каких-то своих давних приятелей из провинции. У него везде были приятели и связи! Он был очень предусмотрительным человеком!

– А снотворное?

Наконец-то она взглянула на Глебова.

– Он все время строил какие-то планы и изводил меня, и по ночам тоже. Он перестал спать и все говорил, что наконец-то, после этой книги, он всем покажет, кто он такой, и особенно мне! После того, как он перестал меня бить, он окончательно меня возненавидел!

– Бить? – переспросил Долгов осторожно. Она кивнула.

– Я сходила в психиатрический диспансер, и сестра потихоньку выписала мне этот рецепт. Без рецепта такие препараты не продают! И я сказала ему, что это нитроглицерин.

– И он вам поверил?

Она кивнула.

– И стал принимать снотворное?

Она снова кивнула.

Долгов взглянул на адвоката, словно спрашивая у него разрешения. Глебов отвернулся.

– А… как вас зовут?

– Светлана Снегирева, – четко выговорила она.

– Зачем здоровому человеку принимать нитроглицерин? Вы сказали, что поменяли таблетки! Но ведь и нитроглицерин был ему совершенно не нужен!

– Он был уверен, что у него болит сердце и что я довела его до инфаркта. Иногда он задыхался, не мог лежать на левом боку и тогда принимал нитроглицерин! Все знают, что это от сердца.

– И вы высыпали одни таблетки и насыпали другие, верно?

– Да. Очень просто.

Долгов снова взглянул на Глебова.

– А вы как об этом узнали, Михаил Алексеевич? И когда?

Глебов вздохнул:

– Сразу, как только отдал таблетки на анализ. Мне сказали, что это, конечно, не сердечный препарат, но ничего страшного в них нет, особенно если не принимать их пригоршнями. Просто снотворное. А у вас в больнице ему не давали никаких других препаратов, которые были бы несовместимы с этим?

– Ну, во-первых, я не знаю, что это за препарат, и его химический состав мне неизвестен, – ответил Долгов неторопливо. – Во-вторых, это все-таки из области кино. У нас в больнице ему давали витамины и валерьянку, потому что он все время был на нервах. Совместимые и несовместимые препараты – это тонкая штука, а я не фармацевт и не терапевт!

Глебов нашел на своем столе какую-то бумагу, присланную по факсу, и протянул ее Долгову.

– Можете посмотреть.

Долгов посмотрел.

– А забрать ее можно?

Глебов кивнул.

– А вы, насколько я понял, жена больного Грицука, да? – опять обратился Долгов к Светлане. – Это вы приезжали к нам в больницу? Медсестра Татьяна Павловна сказала мне, что вы красивая.

Светлана подняла на Долгова глаза.

– Я приезжала в больницу! Но я его не убивала!

– Может, его никто не убивал, – быстро сказал Долгов, просто чтобы ее успокоить. – Он все время говорил, что его убьют, и мы поверили! Светлан, а у вас есть дети?

– Что?!

– Дети, – повторил Долгов. – Или, может быть, у вашего мужа были дети?

Она пожала плечами. На ее лицо возвращались яркие краски, и Долгов вдруг подумал, что она похожа на ведьму – только очень красивую ведьму.

– Я никогда не интересовалась его детьми, – сказала она. – Конечно, у него была какая-то семья, но потом ее не стало. Наверное, он их всех уморил, а после принялся за меня!

– Ну, вас-то он не уморил! – заявил Долгов. – Михаил Алексеевич, а завещание Грицука существует?

– Дмитрий Евгеньевич, – проникновенно сказал тот, – давайте потом поговорим.

Он показал глазами на Снегиреву. Долгов посмотрел, но ничего особенного не увидел. Видимо, Глебов не хотел разговаривать при ней, насилу догадался Долгов!

Впрочем, в политесе он никогда не был силен.

– Может быть, вы отвезете Светлану домой, а потом позвоните мне? Или, хотите, я сам к вам приеду, в эту вашу больницу, – предложил Глебов. – Вы ведь в больницу поедете?

Долгов усмехнулся.

– Рано или поздно поеду, конечно. У меня там как раз сегодня назначена одна важная встреча, – добавил он, вспомнив про того человека, который утверждал, что убил Грицука.

– Я проверю кое-какую информацию и вам позвоню. Договорились?

Долгов пожал плечами.

– Договорились.

– И Светлану вы отвезете, да? У вас есть машина?

– Да, – сказал Дмитрий Евгеньевич и улыбнулся. – У меня есть машина.

Пять лет назад

И тут вдруг оказалось, что ему заплатили деньги. Просто огромную сумму – тысячи три, наверное, или даже три с половиной. Он не сразу смог их правильно сосчитать, именно из– за того, что сумма была огромной, да еще в долларах. Просто астрономическая какая-то сумма!.. До этого ему никогда не платили таких огромных гонораров, а тут вдруг заплатили, и он позвонил Алисе и с гордостью главы семьи и добытчика сообщил, что «их финансовое положение, кажется, перестает быть тревожным».

Вечером в их съемной квартире с обоями, которые свисали длинными языками, открывая изъязвленную плесневым грибком стену, был небольшой пир – сыр, красное вино, теплый хлеб из французской пекарни, и огромная миска с орехами.

Орехи Долгов обожал.

Он качался на стуле, ел сыр, запивал его вином, заедал орехами и был страшно горд собой. Он был так горд, что даже немножко хвастался.

Три тысячи долларов или даже три с половиной – огромная сумма!..

Ему нужна новая машина, мотаться на метро из больницы в больницу, а потом еще на кафедру, которая была совсем в другом конце Москвы, не было никаких сил, и компьютер бы хорошо купить поновее, и в отпуск неплохо бы съездить!.. В этот момент им обоим было решительно наплевать на то, что трех тысяч на все это точно не хватит, если только деньги сами собой как-нибудь не превратятся в тридцать или в шестьдесят тысяч. Нынче они были победителями жизни, миллионерами, богачами, и им весело было мечтать, как все это будет прекрасно – новая машина, новый компьютер, отпуск в Италии!..

Алиса как раз получила зарплату в своей фармацевтической конторе, и не было никакой необходимости немедленно тратить эти три тысячи, их вполне можно оставить на счете, и Долгов время от времени посматривал на свою кредитную карточку, которая перестала быть просто худосочным и пустым кусочком пластика, данью моде на красивую жизнь! Карточка теперь означала, что у него тоже есть деньги, и он даже вполне может расплатиться этой карточкой в магазине – как в кино!

Он никогда не бывал в магазинах, где можно расплатиться кредитной карточкой, но думать об этом, так сказать, гипотетически, было приятно.

А потом вдруг ему опять заплатили – удивительное дело!.. А потом еще раз, и в конце концов на этом самом пресловутом счете оказалось тысяч пятнадцать долларов или около того.

Пятнадцать тысяч означали, что можно купить машину, «девятку» или даже «десятку», и поставить ее на учет, и оплатить страховку, и еще останется на вполне безбедную жизнь. Или на компьютер. Компьютер даже еще лучше, потому что он нужен был Долгову для работы, а все, что «для работы», всегда было самым важным и шло под номером один!..

Они так и решили – машина и компьютер. Ну, и немного на «баловство». Алиса не возражала.

Она почти никогда ему не возражала, и Долгова это пугало.

Он все думал, когда же закончится игра и начнется настоящая жизнь – та самая, в которой он опять окажется во всем виноват! И она станет говорить ему, что он всегда забывает о ее интересах, что работа ему дороже ее, Алисы, что денег не хватает, что она уже сто лет не была в Париже, а бывший муж готов был ее в этот самый Париж на руках носить!.. Еще она будет говорить про одноклассников, коллег и сослуживцев, которых уже рукой не достать, и упрекать его в том, что он «начисто лишен всех нормальных амбиций».

Вместо этого она говорила ему, что он самый лучший человек на свете и как ей повезло, что она встретила его и даже заманила в постель и в свою жизнь – ей казалось, что это она его заманила!.. И что она теперь знает, что такое любовь, а раньше не знала и принимала за любовь какое-то другое чувство, тоже, может быть, теплое и светлое, но не имеющее к тому, что у нее есть сейчас с Долговым, никакого отношения!..

Еще она повторяла, что он великий врач, – он морщился, вздыхал и спрашивал, зачем она говорит такие глупости.

Еще она говорила, как благодарна судьбе за него, Долгова.

Не то чтобы он ее совсем не слушал или совсем не верил. Он знал ее и знал, что вряд ли она станет так упоенно ему врать в каких-то своих целях, да и вообще так врать вряд ли возможно! Нет, он верил ей, конечно, но все-таки… не до конца.

Он врач и ученый и знает, за что отвечают гормоны, а за что гипофиз или лобные доли мозга. И он все применял свои знания к Алисе, и получалось, что тут дело как раз в гормонах, отчасти в гипофизе, а быть может, и в лобных долях!..

Ничего особенного. Пройдет.

То, что не проходит так долго, удивляло его, и он удивлялся, но всерьез думать «о жизни и любви» у него не хватало времени.

Он просто повторял себе, что не следует особенно увлекаться и надеяться на «вечную любовь». Это смешно в его возрасте. Алиса выдумала его, и немножко выдумала свою собственную «вечную любовь», и продолжает выдумывать, и пусть ее, лишь бы он сам в нее не поверил.

Хватит уже. Один раз поверил.

Рассуждая, какая прекрасная теперь у них будет жизнь с машиной и компьютером, они даже съездили посмотреть эту самую машину.

Была страшная жара, пахло асфальтом и подтекающим машинным маслом, и они походили среди безбрежного моря нестерпимо сверкающих крыш. Это был такой праздник – они выбирали новую машину, первую в их общей жизни, и пусть эти автомобили были все на одно лицо, и красоты в них никакой не было, и продавать их особенно никто не торопился.

Поначалу за ними таскался какой-то унылый тип. На карточке, приколотой к карману рубахи, у него было написано, что он «менеджер по продажам». От жары и плавящегося асфальта продавец нестерпимо потел, прикладывался к пластмассовой бутылке с водой, которая тут же запотевала, как только он заворачивал крышку. Потом он отстал от них, и когда они нашли более или менее подходящую машинку и обнаружили, что продавца нет, Алиса через всю стоянку потащилась к ангару, в котором «оформляли сделки», и привела оттуда уже другого, но тоже до крайности унылого. Этот из бутылки не пил, зато был очень духовитый – темная рубаха на спине под мышками была вся пропитана потом.

Потыкав ключами в замок, духовитый сообщил, что ключей именно от этой машины у него нет, и если уж им так приспичило, они могут посмотреть во-он ту, она ничем от этой не отличается.

Долгов, который терпеть не мог расхлябанности, особенно на работе, сказал, что во-он ту он смотреть не будет, ибо не собирается ее покупать, а просит показать именно эту, которую как раз хочет купить. Духовитый глянул на него замученными глазами, утер пот со лба, потоптался, ушел в сторону ангара и больше не вернулся.

Они еще походили между рядами, поговорили про то, как замечательно, что у них теперь будет новая машина, пусть не эта, а какая-нибудь другая – в конце концов, они ничем не отличаются друг от друга! Долгов еще сказал, что так и не может взять в толк, почему со времен царя Гороха в этой стране производят именно такие, унылые, однообразные и неинтересные машины, а Алиса сказала, что в нее придется поставить хотя бы одну подушку безопасности, потому что ездить просто так она Долгову не позволит, и они еще прикинули, во что им может обойтись эта самая подушка.

А дня через три после работы Долгов потащился к приятелю. В триста одиннадцатой больнице оперировали его отца, и Дмитрий Евгеньевич обещал заехать, чтобы подробно рассказать, что и как. Приятель был «дальний» – кажется, их познакомили на чьей-то даче, и вроде этот самый приятель был какой-то большой бизнесмен. Каким именно бизнесом он занимался, Долгов так и не понял, но тогда, на даче, по своей вечной привычке ни с того ни с сего восхищаться людьми, весь вечер восхищался Борисом. Тот играл на рояле, рассказывал истории как-то так, что хохотали все, по-гусарски ухаживал сразу за всеми дамами, лихо танцевал и участвовал в домашней постановке, которую затеяла хозяйка. Кроме этого самого Бориса и хозяйки, в постановке больше никто не участвовал, все отказались!.. А Борис, похоже, был в искреннем восторге от всех затей, и вечер, который был уже невыносимо скучен, когда гости еще только съезжались, превратился в фейерверк, праздник, бал-маскарад, и все благодаря одному человеку!

Когда через несколько дней Борис позвонил и попросил взять в больницу его отца, Долгов тут же согласился. После этого они один раз повстречались в больничном коридоре – Дмитрий Евгеньевич уезжал, а Борис только приехал навестить выздоравливающего – и договорились повстречаться еще раз, чтобы все обсудить.

Долгов довольно долго искал, сверяя по бумажке адрес, и уже сам был не рад, что потащился к совершенно чужому человеку вместо того, чтобы назначить ему встречу в больнице! Все лучше, чем по такой жаре таскаться непонятно где, сверяя по бумажке адрес!.. По бумажке выходило, что искомый дом должен быть у него перед носом, а перед носом был забор, длинный и серый, как октябрьский день, и следом за номером девятнадцать сразу шел почему-то номер тридцать три, строение семь! Как тут разобраться?!

В конце концов Долгову удалось все же повернуть за этот самый забор, и он обнаружил сверкающее, приземистое, очень шикарное здание с надписью «Ливу-Моторс», синие буквы на белом фоне. Рядом был шлагбаум и будка охранника, а за шлагбаумом виднелся чистенький дворик с рядом высаженных в горшки елочек и какими-то подвесными клумбами. Дальше угадывались еще постройки, тоже очень современные, технологичные и тоже чистые – вымытые окна нестерпимо сверкали под солнцем.

По широким ступенькам Долгов поднялся к раздвижным дверям, вошел в кондиционированную прохладу и мрачно осведомился у девушки за полированной конторкой, может ли он увидеть Бориса. Великолепие сооружения и его шикарная, с иголочки, подчеркнутая современность вогнали Дмитрия Евгеньевича в тоску.

– Бориса Исидоровича? – с сомнением спросила девушка. Кажется, Долгов не внушал ей никакого доверия.

Долгов понятия не имел, Исидоровича или, может, Петровича, о чем и сообщил девушке.

– Я уточню. Как вас зовут? – спросила она и стала куда-то звонить, а Долгов огляделся.

По правую руку располагались тяжеленные, огромные и сверкающие внедорожники. От того, что они стояли в помещении, их огромность представлялась слоновьей, неправдоподобной. Их было штуки три, все разные. По левую руку толпились приземистые, длинные, сверкающие радиаторными решетками и спицами широких колес спортивные машины. Их было пять, а может, шесть.

Какой-то человек в джинсах, майке и кепке, повернутой козырьком назад, лениво открывал двери этих самых машин. У него за плечом другой человек, в строгом офисном костюме и полосатом галстуке, не останавливаясь, говорил что-то.

Должно быть, этот, в кепке, выбирал автомобиль, а тот, в костюме, помогал ему выбирать.

Долгов отвернулся от них.

– Борис Исидорович ждет, – возвестила девушка. – Пойдемте, я вас провожу.

Дачный знакомец, бравурно исполнявший на рояле песню «Синий платочек» и в домашней хозяйкиной постановке изображавший Серого Волка, а потом заодно и Красную Шапочку, встретил Дмитрия Евгеньевича в кабинете, по размеру и убранству очень напоминавшему кабинет президента России, каким его показывают в «Новостях». По крайней мере, флаг отчизны на заднем плане был точно, и еще какой-то флаг, в перекрестье, темно-красный.

– Это латышский, – объяснил хозяин охотно. – Я рижанин. Потому и автосалон так назвал! Ливу – это площадь в старой Риге. Вы там не были, Дмитрий? Съездите обязательно! Один дом Менцендорфа чего стоит! И костел Скорбящей Богоматери! И Кошкин дом, мой любимый! Напротив Большой гильдии! Там на обеих башенках кошки с выгнутыми спинами. Говорят, купца какого-то за что-то из нее исключили, вот он и построил дом так, чтоб из окон гильдии были видны кошачьи задницы! Или вместе поедемте, я вам там все покажу! Кстати, мой папа так и живет в Риге, переезжать ни за что не хочет.

Они поговорили о здоровье отца, о том, что именно нужно еще сделать и каких именно специалистов посетить. Долгов считал, что с точки зрения хирургии сделано все, что можно, и теперь основная задача – принимать поддерживающие препараты и соблюдать режим.

– Правда, про режим вам лучше спросить у терапевта, – добавил он. – В диетах и режимах я плохо разбираюсь. Ну, по крайней мере, в хирургии точно разбираюсь лучше!..

– Отец ожил, – сказал Борис, рассматривая Дмитрия Евгеньевича. За свой гигантский стол, под флаги, он не сел, пристроился напротив, за длиннющим «столом переговоров». – Он такой был… старенький, когда болел. А сейчас вдруг вспомнил, что ему всего шестьдесят семь! Потребовал у Инки, у жены моей, чтобы она новый спортивный костюм и кроссовки в больницу привезла. За мной, говорит, такая барышня ухаживает, а я, говорит, по коридору в тапках двигаю, как старикан какой-то! Так что, если бы не вы…

Долгов промолчал. Он не знал, что нужно говорить в таких случаях. Благодарить за то, что благодарят?.. Говорить, что любой другой врач в любой другой больнице «сделал бы то же самое»?.. Утверждать, что полюбил пациента, как родного?..

Борис пошел его провожать. Они шли через весь автосалон, по сверкающим полам из разноцветной плитки, между сверкающих автомобилей, подсвеченных сверкающими лампами, и у Долгова уже в глазах рябило, когда они дошли до ярко-алой спортивной машины. Прямо-таки уперлись в нее. Уперлись и остановились.

Долгову всегда нравились спортивные машины, а эта была как-то призывно хороша, но не как проститутка, а как знающая себе цену леди из общества, которую, в принципе, можно соблазнить, но только если она сама захочет!

Долгов зачем-то потрогал полированное крыло.

– Красавица. – И взглянул на Бориса, словно ожидая подтверждения. Глаза у него блестели.

– Посмотрите, Дмитрий Евгеньевич? – вдруг предложил Борис. – Она не новая, но очень хороша. Или вы не любите немецкие машины?

Долгов сказал, что любит.

– Тогда, может, посидите в ней? Или менеджера позвать?

Долгов сказал, что звать менеджера не нужно. Цена, выставленная на пюпитре перед носом красавицы, раз в пять превышала все его недавно обретенные феерические возможности. Он глянул на пюпитр и отвернулся.

– И проехаться тоже можно, – продолжал Борис. – Ну, если у вас время есть, конечно!

Долгов ответил, что все равно не может позволить себе такую машину, так что и беспокоить никого не нужно.

– А какую вы можете себе позволить, доктор? – не отставал дачный знакомый, изображавший на вечеринке Красную Шапочку.

Тут Долгов тихим голосом отчеканил, что предпочитает отечественные машины, ибо ни на какие другие у него попросту нет денег. Унизительных положений он всячески старался избегать.

Борис не обратил на его тихий голос никакого внимания. Он не знал, что такой голос означает, что Долгов злится, и потому не обратил.

– И все-таки мы покатаемся, – заключил он совершенно неожиданно для Долгова. – Сколько сейчас? Полдевятого? Как раз уже дороги свободны, можно позволить себе немножко похулиганить, а, доктор? Если бы вы знали, как я люблю машины! Света! Позовите Сергея, у него должны быть ключи!

– Ключи в зажигании, Борис Исидорович!

– Ах, да! Тогда откройте нам ворота. Мы проедемся немного.

Потом Долгов так и не мог себе объяснить, почему все же согласился «хулиганить», да еще в обществе владельца автосалона, которого едва знал. Машина притягивала его неудержимо, ее ярко-алый лак и полированное дерево руля раздражали и завораживали его, и он ничего не мог с собой поделать.

Когда одна стена этого необыкновенного дома для машин вдруг стала сама собой подниматься вверх и открылся простор заасфальтированного двора, Долгов нажал на газ, и его «lady in red», шурша широкими колесами, осторожно и грациозно двинулась вперед, пока еще не слишком быстро, еще осторожно, как парижанка, пробирающаяся сквозь толпу на бульваре Сен– Жермен, Долгов почувствовал, что улыбается. Он улыбался все время, что они «хулиганили» втроем – с Борисом и с этой самой «леди в красном»!..

Как мальчишка, Дмитрий Евгеньевич позабыл обо всем – о времени, о докладе, который ему предстоит всю ночь писать, о том, что нужно бы в магазин зайти, дома нет ни сыра, ни хлеба!..

А потом Борис сказал, что Долгов может забрать у него эту машину.

Дмитрий Евгеньевич упал с небес на землю. Прямо-таки шмякнулся со всего размаху.

Всю жизнь он старательно избегал унизительных положений.

– У меня нет денег на такую машину, – повторил он, выбираясь из низкого кресла. – Я всего лишь врач. Ключи оставить в зажигании?..

– А сколько денег у вас есть? – Борис спрашивал как-то так, что ответить было почти не стыдно.

Долгов пожал плечами:

– Тысяч пятнадцать, не больше. Так что…

– Ну и хватит. – Тут Борис подмигнул ему заговорщицки, будто вовлекал в некий союз. Долгов смотрел на него во все глаза. – Это, конечно, немножко не по правилам, доктор, но иногда можно… нахулиганить! А?!

Долгов молчал.

– Или вам она не понравилась? – Борис любовным, очень мужским движением провел по алой полированной скуле. – Мне показалось, что вы просто созданы друг для друга!..

– Что? – растерянно спросил Долгов.

«Lady in red» стоила никак не пятнадцать тысяч. Да и эти самые тысячи – все, что у него есть, и неизвестно, будут ли следующие, и если будут, то когда!.. Даже если – ну, допустим, просто допустим! – отдать их за нее, жить опять станет не на что. То есть совсем.

…Эта машина мне не по карману. Мне по карману те, которые стоят на асфальтовом полигоне от края до края, похожие друг на друга как две капли воды и, словно эти самые капли, одинаково унылые.

…Куда я на ней поеду?.. В двести девятнадцатую больницу, где у меня даже нет кабинета?! На кафедру?! В шестую поликлинику?!

…Мне не хватит денег на прочие шуры-муры – всякие разные страховки и хоть какую-нибудь охранную систему! И вообще мне негде ее держать!..

…Я разорюсь на бензине – никакой зарплаты не хватит, чтобы поить «lady» первосортным бензином так часто, как ей захочется, а у нее объем двигателя втрое больше, чем у тех самых, которые простаивают на асфальтовом полигоне!..

…И вообще, я не приемлю никакой благотворительности в свой адрес, а этот чужой богатый человек, похоже, собирается меня именно облагодетельствовать, или, хуже того, предлагает взятку!..

Нет. Ни за что на свете.

– Спасибо вам большое, Борис, но у меня правда всего пятнадцать тысяч, и… вообще все это ни к чему.

Борис посмотрел на Долгова. У него были веселые карие глаза.

– А как же безумные поступки, доктор? – вдруг шепнул он и оглянулся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто. – Небольшие безумства всем только на пользу, уверяю вас!

– Да… но я не могу их себе позволить.

Борис придвинулся еще немного ближе:

– Что же это за безумства, если их можно себе позволить?! В этом вся соль безумств! Их никак нельзя себе позволить, но мы позволяем! Ну, хоть изредка, доктор! Ну, хоть иногда!

Он его уговаривал!..

Долгов знал, что нельзя – ну нельзя, и все тут! – и все-таки вечером рассказал об этой машине Алисе.

Алиса слушала его очень внимательно, не отводила взгляда, и когда Долгов рассказывал, как он «хулиганил» на этой машине на смирных вечерних московских улицах, весело ужасалась и делала большие глаза.

– Красивая машинка. Ну… очень красивая! Даже… сексуальная какая-то. Конечно, мы не будем ее покупать.

– Конечно, не будем, – согласилась Алиса, а потом вдруг предложила, подумав: – Давай завтра ее посмотрим. Ну, просто так. Поедем и посмотрим.

– Зачем?

– Ну, для удовольствия. Не станем же мы ее покупать!

– Не станем, – твердо сказал расчетливый и хозяйственный Долгов, кузнец своего счастья.

Когда назавтра они стояли возле «lady in red», Долгову уже казалось, что она ему улыбается. Так, чтобы Алиса не заметила, он погладил ее по скуле, как давеча погладил Борис, и почувствовал ладонью ее гладкую прохладу.

– Ну вот, – сказал Долгов неловко, словно знакомя их. – Это она.

– Привет, – поздоровалась Алиса.

Они стояли и смотрели на машину. Потом глянули друг на друга и разом отвели глаза.

– Она же такая дорогая, – выговорила Алиса негромко. – Гораздо дороже пятнадцати тысяч!..

– Вот именно. Зачем мне чужая благотворительность!

– Совершенно не нужна, – согласилась Алиса.

– Абсолютно, – подтвердил Долгов. – И потом, даже если и пятнадцать тысяч!.. У нас же ничего не останется.

– Ничего, – опять согласилась Алиса. – Ни копья!.. На одном бензине разоришься.

– Это точно.

– А еще всякие страховки! И держать нам ее негде.

– Совершенно негде. Во двор такую не поставишь.

– Да нет, конечно.

Они опять помолчали и опять быстро взглянули друг на друга.

Пятнадцать тысяч, думала Алиса. Все, что у нас есть.

Тебе нужен компьютер, а мне бы маму в санаторий отправить, у нее давление и с сердцем не очень. И очень хочется туфли, которые я мерила в шикарном магазине на Садовом, решив хоть немного пожить «красиво» – ведь у нас теперь есть деньги на красивую жизнь!

Но я никогда не видела, чтобы ты так смотрел на машину, и гладил бы ее, как живую, и чтобы при этом глаза у тебя сияли от удовольствия!..

– Поедем домой, – вдруг предложил Долгов.

– Мы же хотели на ней прокатиться!

– Не будем кататься, – мрачно сказал Дмитрий Евгеньевич. – Я уже вчера катался, и вообще, зря мы сюда приехали!

Алиса посмотрела на него.

Все было ясно.

Она поднялась на цыпочки и сунулась к его уху.

– Дим, – прошептала она в это самое ухо, – Дим, давай сейчас же заберем ее домой, а? Где этот твой Борис, который тебе обещал продать ее за наши пятнадцать тысяч?

– Ты сошла с ума, – выпалил Долгов.

Почему-то он точно знал, что именно она скажет, и даже был к этому готов.

– Дим, вы просто созданы друг для друга! Ты и эта машина! Ну, посмотри же на нее! Ну, она прямо твоя. Она больше ничьей быть не может.

То, что Алиса говорила теми самыми словами, которыми Долгов думал, его потрясло. Он даже себе не смел признаться в том, о чем думал, а она произнесла вслух.

А как же… нормальная жизнь, которая должна грянуть, когда закончатся гормоны?! Гипофиз и лобные доли?! Быть может, надпочечники?! Он же все знает о жизни, он врач, ученый и окончательный, бесповоротный материалист!

– Мы не можем ее себе позволить, – пробормотал Долгов. В конце концов, он никогда не сдавался без боя. – У нас даже на ужин не останется!

– У нас останется моя зарплата! – Она потянулась и поцеловала его. – А на ужин мы купим три литра кефира и выпьем! Дим, ну что ты ломаешься?! Мы должны ее забрать! Лучше всего прямо сегодня.

Он заплакал бы, или подхватил бы ее на руки, или прижал к сердцу, или опустился перед ней на одно колено – если бы он все это умел. Но он не умел.

В эту минуту он отчетливо понял, что все и всегда будет хорошо – и к черту гипофиз и лобные доли вместе с надпочечниками! Гормоны тут ни при чем.

Теперь я точно знаю, что такое любовь!..

– Дим!

– Я тебя люблю, – сказал он неловко. И от первого до последнего слова эта незамысловатая и не слишком новая фраза была чистой правдой. – Поняла?

– Поняла, – согласилась Алиса, глядя ему в глаза.

Долгов проездил на этой машине года три. Потом были другие, и ни одну из них он не обожал так, как свою «lady in red», в присутствии которой он раз и навсегда поверил в то, что любовь есть.

И доказательств никаких не нужно. Просто она есть, и все тут!..

По дороге он заехал к Абельману. Тот оперировал, и на месте его не было.

– Дмитрий Евгеньевич, – удивленно сказала секретарша Анна Ивановна и в волнении поднялась ему навстречу. – А Эдуард Владимирович в больнице! Его сегодня вообще не будет, он не собирался сюда!..

Прием Абельман вел в новеньком, с иголочки, медицинском центре на Сретенке, где были бесшумные лифты, светлые коридоры, ковры, вазы и охранники.

– Я знаю, – Долгов улыбнулся секретарше, которая с окружающим великолепием никак не вязалась, была простенькой, седенькой, с натруженными руками в синих венах. – Я, собственно говоря, именно к вам, Анна Ивановна!

– Ко мне?! – переполошилась она и прижала руки к груди, словно намереваясь помолиться. – Как же это вы… ко мне, Дмитрий Евгеньевич?!

Он продолжал улыбаться, и она вдруг засуетилась, выбежала из-за стола и стала спрашивать, не хочет ли профессор кофе или, может быть, поесть. Она не знала, что Эдуарда Владимировича не будет, и приготовила ему обед, потому что он приезжает из больницы страшно голодный! Она всегда ждет его с обедом, хотя ему и поесть некогда, он только заходит, а у него уже очередь сидит!

– Разогреть надо, я моментально, Дмитрий Евгеньевич!..

И она сделала движение, намереваясь броситься в кухоньку, чтобы разогреть Долгову обед.

– Спасибо, не нужно, Анна Ивановна!

– Да как же не нужно, вы ведь тоже, поди, после операции!..

– Анна Ивановна, вы записываете всех, кто звонит Эдуарду Владимировичу на этот телефон?

Секретарша моргнула. Вообще-то она была медсестрой, полжизни проработала в больнице вместе с Абельманом, и тот взял ее в свой медицинский центр, когда ему понадобился человек, который отвечал бы на звонки и поддерживал офис в порядке.

Он перевел ее в секретарши, определил зарплату вдвое больше той, которую она получала в больнице, и рабочий день с девяти до шести. Анна Ивановна считала Абельмана своим ангелом-хранителем, не уставала его благословлять и ставить за него в церкви свечки на все православные праздники.

– Зачем?! – веселился циничный, непочтительный и грубый Абельман, любитель неприличных анекдотов. – Я ведь не православный!

– Бог у нас один на всех, – строго отвечала Анна Ивановна. – И он все видит! И вашу доброту к нам, простым людям, без внимания не оставит!

То, что секретаршей была махонькая старушенция с пучком на затылке, а не юная красавица с персиковым загаром, как-то по-новому открыло Долгову глаза на однокурсника.

Вот так-то, милый мой, думал Долгов после визитов к Абельману в офис. Всех ты учишь быть расчетливыми, вечно ты ноешь, что денег тебе мало заплатили, вечно ты про состоятельных больных рассуждаешь и про то, что врач должен быть циничен и ко всем вопросам подходить с точки зрения собственной выгоды!.. Вот ты Анну Ивановну на работу взял – нашел выгоду? Мальчишке на прошлой неделе заячью губу оперировал, все отказались, а ты взялся, случай уж больно нерядовой. А мальчишкина мать бухгалтершей на консервном заводе служит – и здесь тоже выгоду нашел?!

Анна Ивановна с грохотом уронила со стола какую-то папку. Долгов быстро поднял.

– Промашку я допустила, да, Дмитрий Евгеньевич? Какую промашку-то?.. Говорите сразу, не мучьте!

– Никаких промашек, что вы! Просто мне нужно посмотреть, кто звонил Эдуарду Владимировичу двадцать шестого июня. – У секретарши был перепуганный вид, и Долгов решил ее успокоить. – У моей жены как раз день рождения двадцать шестого июня.

Он вспомнил тот день и поморщился от отвращения к себе.

После двадцать шестого в триста одиннадцатой больнице появился Евгений Иванович Грицук, жизнь встала на дыбы и понесла!..

Больной умер, Дмитрий Евгеньевич во всем обвинял себя, и с Алисой они ужасно поссорились именно после двадцать шестого!.. Долгову было невыносимо об этом вспоминать, особенно сейчас, когда все опять стало хорошо и когда он так сильно ее любил!..

– Я знаю про день рождения вашей супруги, – не моргнув глазом, сказала Анна Ивановна. – Мы всегда букет посылаем Алисочке! Эдуард Владимирович покупает, а я отсылаю!

Долгов засмеялся – приятно было вот так, среди дня, вдруг поговорить об Алисе – и секретарша приободрилась.

– А можно мне посмотреть звонки за двадцать шестое?

– Господи, ну, конечно, можно! Сейчас я тетрадь открою… Где же мои очки? Куда я их сунула?! Вечно теряю, никак не могу привыкнуть, а ведь раньше-то я, как орел, видела!..

Она выудила откуда-то очки, уселась за стол, открыла толстую тетрадь на пружинах и стала быстро листать.

– Так. Вот у нас июнь, значит! Двадцать первое, двадцать второе… Вот! Вот двадцать шестое!

Она пододвинула к нему тетрадь, поглядела и еще поправила так, чтобы ему удобней было читать.

– Спасибо, – пробормотал Долгов.

В списке было несколько фамилий – часть из них Долгов знал, часть не знал, вот его собственный звонок, он тогда просил Абельмана посмотреть кого-то, и …

И два звонка из двести девятнадцатой клинической больницы.

– А из нашей больницы кто звонил, вы не помните?

– Вот не помню, Дмитрий Евгеньевич! – Секретарша опять молитвенно сложила руки. – Как отрезало у меня! Эдик-то ведь об этом уж спрашивал! А я, колода старая, никак не вспомню! Вроде от главврача звонили.

– Точно?

– Вроде от него.

– А… вот тут везде фамилии, а здесь нет. Почему вы фамилию не записали? Не помните?

Анна Ивановна только моргала виновато.

– Много звонят, Дмитрий Евгеньевич, вот я и дала промашку!

– А может, тот, кто звонил, вам и не назвал фамилию? Сказал, что от главврача, вы и соединили?

Она задумалась, просветлела лицом и произнесла торжественно:

– Точно! Так оно и было! Вот вы молодец какой, Дмитрий Евгеньевич! А я все не могу с мыслями собраться, как же это вышло, что я фамилию-то не спросила! Точно так и было! А Эдик мой как раз недели за две у вас на базе консультировал кого-то, ну, в триста одиннадцатой то есть! Я и решила, что опять по тому делу, и перепросить – не переспросила! А что?! Случилось что? И Эдик волновался, и вы волнуетесь!

Человек позвонил, сказал, что из больницы, и его соединили с Абельманом. Фамилию свою он не назвал. Абельман ответил, и… что дальше?

Допустим, звонил главврач, хотя тот точно представился бы по фамилии, а не по номеру больницы, но допустим, допустим!.. Абельман взял трубку, главврач сказал, что это он, и попросил Эдика устроить больного в его собственную больницу?!

Чепуха какая-то.

– Анна Ивановна, – сказал Долгов задумчиво, – можно мне копию сделать с этого листочка?

– Сию минуту сделаю, конечно! Вам только один листочек, вот этот самый?

– Только один. За двадцать шестое.

Ксерокс выплюнул теплый листок, испачканный черным по краям, там, куда пришлись тетрадные пружины, и Долгов задумчиво сунул его в портфель.

Как правило, никто никогда не скрывается за анонимными телефонными звонками, когда просит положить больного в ту или иную клинику. В этом нет никаких секретов!.. Внутри медицинского сообщества все осведомлены – вот эта больница получше, а та похуже, зато там работает Оксана Степановна, а со щитовидкой – только к ней!.. Все также осведомлены и о том, кто из врачей чего стоит, кто в чем преуспел или, наоборот, в чем отстал, на чье профессорское звание можно вообще не обращать внимания, поскольку оно ничего не стоит, и кто из рядовых врачей блестящий диагност или хирург!.. Хлопотать «о своих» принято и считается вполне нормальным, и скрывать это странно и глупо!..

Кто хлопотал о Евгении Ивановиче?! Почему нет фамилии на листочке за двадцать шестое июня?! Кого он просил пристроить его в больницу, и этот «кто-то» потом просил Абельмана, а Абельман – Долгова?!

Странно. Странно и непонятно все это!..

Так же странно и непонятно, что Евгений Иванович принимал снотворное, думая, что принимает нитроглицерин! Он был мнительным человеком, в этом Долгов убедился лично, и вполне мог вбить себе в голову, что страдает тяжким сердечным недугом. Но таблетки нитроглицерина не перепутаешь ни с какими другими! Они крохотные, быстро тают во рту – если таблетки, а не капсулы. Капсулы тоже крохотные, красные и тоже очень легко узнаваемые! Если Грицук принимал нитроглицерин, значит, должен был знать, как он выглядит! Снотворные таблетки совершенно на сердечные не похожи!

Мнительный Евгений Иванович не мог не заметить подмены! А если заметил, почему принимал?!

Стоп, сказал себе великий сыщик Долгов. Остановись. Ты слишком увлекся.

Никто не знает, принимал он их или не принимал! Таблетки нашли у него в вещах уже после его смерти! Он вполне мог их и не принимать! Он все время повторял, что его хотят убить и вот-вот убьют из-за книги, которую он написал и в которой «всех разоблачил». Может быть, его кто-то пугал?!

Долгов вышел из вымытых до блеска стеклянных дверей и пошел к своей машине, которую боком приткнул почти на пороге какой-то кофейни.

Надо бы помыть, равнодушно подумал Долгов про машину. Грязная, как трактор, вернувшийся с посевных работ. Впрочем, оно и понятно. Вокруг триста одиннадцатой больницы действительно идет все время стройка, и мой ее хоть каждый день, все равно стоит один раз проехать, особенно после дождя, и готово дело! Машина вся в глине!

Кто-то что-то недавно говорил про грязную машину и про дождь, Долгов никак не мог вспомнить.

Какой-то парень, которого он «запер», ходил вокруг его джипа и монотонно ругался в мобильный телефон.

– Слышь ты, придурок! – заорал он на Долгова, когда тот нажал кнопку и машина мигнула фонарями, открываясь. – Кто так тачку ставит?! Не, ну кто так ставит?! Подожди, это я не тебе, тут придурок пришел, который меня запер! – Это уже в телефон. – Слышь, мужик, ты бы радовался, что я тебе стекла не переколотил! В следующий раз так поставишь, костей не соберешь, это я тебе обещаю!

Тут Долгов повернулся и посмотрел орущему в лицо сверху вниз. Он смотрел две секунды, не отводя глаз, и парень вдруг поперхнулся своей руганью, сунул телефон в карман и вытянул руки по швам.

– Я поставил только на пять минут, – негромким голосом сказал Долгов. – Прошу прощения, что доставил вам неудобства.

Парень шмыгнул носом.

– Да ладно, чего там, – пробормотал он, провожая взглядом спину Долгова, который садился в машину. – Это я к тому, что мало ли что, в другой раз так поставишь, так еще того… фару кто-нибудь разобьет…

– До свидания, – попрощался вежливый Долгов и вырулил с тротуара.

У него болела голова – оперировать ему нравилось гораздо больше, чем изображать из себя сыщика, и в этих самых сыщицких делах он никуда не продвинулся.

Ну, листочек с телефонными звонками он получил. Ну, узнал, что жена покойного Грицука совершенная неврастеничка. Подложный нитроглицерин оказался каким-то сложным препаратом, в основе которого были старые добрые барбитураты. Ну, допустим, что никто Грицука не травил и снотворное он лошадиными дозами не принимал! Положим, Глебов выяснит, были ли у него наследники, и было ли им что наследовать – в этом Долгов уж точно ничего не понимал!

…И дальше что?

Кто дал по голове Кате? Как она оказалась поздним вечером в кабинете? Что она там забыла? Почему не работал телефон, который работает всегда? Почему неврастеничка-жена все твердит, что она Грицука не убивала?!

Интересно, вдруг подумал Долгов, тащась за каким-то шикарным лимузином по Трубной, а куда делся предмет, которым ударили Екатерину Львовну? Ну вот куда он мог деться?..

Буду рассуждать как ученый, решил Долгов. Почему бы не попробовать?!

Выбросили в окно? Отличная мысль, но окна в кабинете не открываются. То есть они открываются, конечно, но для этого нужно снять с подоконника все, что там навалено, переставить на стол все чашки с присохшими остатками чая и кофе, убрать коробку из-под долговских ботинок, в которой они с Хромовым держат диски с записями некоторых операций. После чего поднять жалюзи, которые сломались сразу же после того, как их повесили, забраться на подоконник, отогнуть ржавый гвоздик, придерживавший фрамугу, – и пожалуйста! Можно бросить на больничный двор орудие преступления!

Думая как ученый, Долгов пришел к выводу, что это вряд возможно.

Коридор, ведущий от кабинета к конференц-залу, внутренний, окон больше в нем нет. Никаких темных закоулков тоже нет – там круглосуточно горят все лампы!

Светофор переключился на красный, еле ползущий поток встал окончательно, и Долгов прикрыл глаза, старательно представляя себе коридор. Все лабораторные двери во второй половине дня всегда закрыты – это не реанимация, дежурных нет.

Тогда где неизвестный предмет?..

Рана глубокая, крови достаточно, наружные ткани повреждены значительно, значит, и предмет этот был в крови. Нести его по коридору, где навстречу кто-нибудь обязательно попадется, нельзя. Человека с окровавленным топором, к примеру, вздумай он нести его через любой подъезд, задержала бы охрана, но она никого не задерживала.

Окно исключаем, темные углы исключаем, подъезды исключаем, что остается?

Долгов открыл глаза, потому что сзади засигналили. Он нажал на газ и потихонечку двинулся за лимузином, тащившимся впереди.

Алиса не выносит пробки. Она всегда говорит, что как только попадает в пробку, тут же начинает хотеть есть, пить и писать. Причем все одновременно!

Он улыбнулся, потянулся к телефону, чтобы позвонить ей, и тут же забыл об этом.

В коридоре есть туалет для медперсонала. Больные не заходят в этот отсек, им совершенно нечего там делать, и туалет этот не имеет никаких видимых примет – ни вечно распахнутой двери, ни вида на унитаз, ни буковок «М» и «Ж»! Обыкновенная дверь в числе прочих дверей!..

Там есть раковина, можно смыть кровь, и там есть шкафчик, где уборщица держит веники и тряпки.

Долгов вдруг заспешил так, что у него вспотели виски. Ну, ведь может такое быть, что он найдет неизвестный предмет именно там?! По крайней мере, это, вероятно, и будет означать…

Да. Что именно это будет означать?

Долгов обогнал лимузин и кое-как, боком протиснулся в щель между грузовиком и низкой спортивной машиной, чем-то похожей на его «леди в красном». В машине сидела прекрасная Брунгильда, как их всех, девушек подобного вида, называл Абельман. Она сердито посигналила ему и энергично покрутила пальцем у виска.

Никто не знает о том, что за неприметной дверцей туалет! Никто, кроме тех, кто работает в больнице! Курсанты и студенты и те не знают, таскаются по своим надобностям на первый этаж, в «общественный»!

Значит, если Долгов найдет там нечто подходящее, чем можно было бы ударить по голове, человек, который это сделал, знал, что там именно туалет.

Чертовы пробки! Как можно так медленно ездить?! Права Алиса, пока доедешь, с ума сойдешь, лучше на метро!..

Долгов вытер пот с виска.

Но если дело обстоит так – а это возможно, вполне возможно! – выходит, кто-то из своих ударил по голове Катю?! Но зачем?! Зачем?! И как это может быть связано с Евгением Грицуком?! Или никак и не связано, просто Долгов все придумал!?

И если Грицук умер своей смертью – хотя с сердцем у него все было в порядке! – почему Андрей Кравченко, кажется, именно так его зовут, уверен, что это он его убил?!

На Тверской было посвободнее, и Долгов долетел до Ленинградки в два счета. Он очень спешил, приткнул машину не на обычное место, а почти к больничному крыльцу, где никогда не останавливался, и даже выругался себе под нос, когда кто-то окликнул его по имени:

– Дмитрий Евгеньевич!

Человек, который медленно подходил к Долгову, был ему смутно знаком.

– Извините меня, пожалуйста, я сейчас совсем не могу разговаривать!

– Моя фамилия Кравченко, – сказал человек совершенно спокойно. – Это я вам звонил. Вы меня спасли после аварии. Помните?

Долгов смотрел очень внимательно и так, на первый взгляд, ничего не определил – обычный парень, симпатичный даже, не сумасшедший, глаза спокойные и вполне… мыслящие.

Так его учитель, профессор Потемин, определял студентов.

– Он может хоть пять троек за коллоквиум получить, – говорил Потемин, – все равно я его не отчислю! У него глаза мыслящие! А другой может, как попка-дурак, наизусть барабанить, а в глазах-то пустота! Марианская впадина! Вот из таких-то барабанов и не выходит ничего! Врач должен сомневаться, думать, вот тогда он настоящий врач!

С тех пор Долгов всегда старался смотреть людям в глаза – и студентам, и не студентам! – все проверял, «мыслящие» они или нет!

– Я, собственно, вас не задержу, – неторопливо продолжал мужчина с «мыслящими» глазами. – Мне бы поговорить только. Мне жена сказала, что она передачу по Первому каналу видела, а там как раз про этого… урода, Грицука, говорили! И говорили, что врачи виноваты в том, что он умер! Я решил вам объяснить, чтоб вы знали, это я виноват, и больше никто.

– Понятно, – согласился Долгов, которому ничего было не понятно. – Тогда давайте пойдем ко мне в кабинет, и там вы мне все расскажете. Или хотите в машине?

– Нет, – твердо сказал Андрей Кравченко. – В машине не хочу.

Почему-то он был уверен, что Долгов не позовет его в свой джип, а в собственной машине, где валялись игрушки необыкновенной Дашки и на заднем сиденье лежала пустая бутылка из-под воды, из которой пила жена, с горлышком, густо измазанным красной помадой, разговаривать он не мог.

– Пойдемте со мной. – Долгов быстро прошел через турникет, кивнул охраннику и двинулся в сторону второй хирургии. Андрей Кравченко от него отставал, и приходилось профессору все время приостанавливаться, поджидая его.

На ходу Долгов достал телефон:

– Мария Георгиевна? Это Дмитрий Евгеньевич. Как у вас дела?

– Все нормально, – неожиданно веселым голосом ответила заведующая реанимацией. – Если вы про Екатерину Львовну, то ей значительно лучше! Я даже думаю, что завтра мы ее снимем с тяжелых препаратов и она уже будет более или менее адекватна!

– Тяжелые – это какие? – осведомился Дмитрий Евгеньевич и приостановился, дожидаясь Кравченко.

– Да зачем вам, дорогой мой? Вы все равно в них не разбираетесь!

– Я разбираюсь, – пробормотал Долгов.

– Ну, это нам известно, – парировала Мария Георгиевна, и Долгов отлично понял, на что она намекает.

Случилась у него такая история, после которой вся реанимация только и делала, что «намекала»!..

Был длинный день, и как-то все сразу навалилось одно за другим! Сначала он удалял почку, потом толстую кишку, вне плана, потом матку – это уже гинекологи попросили, что-то они сомневались, и нужно было помочь. Дмитрий Евгеньевич помог. Напоследок ему привезли еще и геморрой, и пришлось делать и его, хотя, как правило, он геморроями не занимался. Когда Долгов вышел из операционной, оказалось, что уже семь часов вечера и за окнами простирается полярная московская зимняя ночь.

– Дмитрий Евгеньевич, – сказала ему едва державшаяся на ногах Мария Георгиевна, когда они мылись, чтобы наконец-то выйти из операционной. – Ну, кишка, почка, матка, все понятно! А зубы вы не дергаете?..

Долгов захохотал так, что уронил мыло, и с тех пор ему при каждом удобном случае поминали его «универсальность» – только, и вправду, зубы не дергает!..

– Короче говоря, если захочешь, можешь завтра утречком ее навестить и даже поговорить, – продолжала Мария Георгиевна, называя его на «ты», что редко с ней случалось. – И еще, вроде бы Терентьев хотел тебя видеть.

– Вроде бы или хотел?

– Ты позвони ему, – душевно посоветовала заведующая реанимацией. – Он ведь тоже… нервничает.

– И я нервничаю, – сказал Долгов и опять приостановился, чтобы подождать Кравченко, собиравшегося каяться. – Мы все нервничаем!

– Ах, Дмитрий Евгеньевич, – заключила заведующая. – Не умеете вы людей жалеть и понимать! И прощать!

– Я не умею?! – поразился Долгов.

– Не умеете, – сказала она то ли с восхищением, то ли с осуждением. – Всегда вы точно знаете, что хорошо, а что плохо!

– Ничего такого я не знаю, – отчеканил Долгов довольно жестко. – Я к вам зайду сегодня, Мария Георгиевна. Я уже в больнице.

А может, она права? Может, с ним на самом деле невыносимо? Может, он живет как-то неправильно? И если так, что же нужно немедленно в себе поправить, чтобы начать жить правильно?

Была у него такая черта – он не умел заниматься самоуничижением просто так. Ему нужны были конкретные действия, ведущие к конкретным результатам! Он забывал покупать цветы Алисе, а потом понял, что ее это обижает, и с тех пор стал покупать к месту и не к месту, неважно! Главное, что он понял, в чем проблема, и решил ее. Ну несколько слишком хирургически решил, но хоть так!..

– Проходите, пожалуйста! – Долгов пропустил Кравченко в кабинет, вошел следом, заняв сразу очень много места, протиснулся на свое кресло за столом, скинул хирургическую шапочку, которую, должно быть, забыл здесь в прошлый раз, разгреб какие-то бумаги, чтобы было куда положить руки, снял трубку с больничного телефона и сунул ее к себе в карман.

– Хотите чай или кофе? – Не слушая, что скажет ему мужчина, который неловко пристроился напротив и смотрел на него мрачным, решительным взглядом, Долгов поднялся, заглянул в чайник, обнаружил, что воды нет, и кофе тоже нет, и сахара нет, пожал плечами и сел на место.

– Ничего нет, – объявил он, улыбкой смягчая объявление. – Слушаю вас, Андрей.

– Вы меня спасли, – ни с того ни с сего торжественно сказал Кравченко. – Наверное, было бы лучше, если бы я умер, но вы меня спасли!

– Что вы глупости говорите, – перебил его Долгов, который терпеть не мог выступлений подобного рода. – Во-первых, вас спасла сороковая скоропомощная больница, и Павел Сергеевич Ландышев, а вовсе не я! Во-вторых, это не нам с вами решать, что лучше, жить или умереть.

– Да я и так не живу, – скривившись, выговорил Кравченко, и Дмитрий Евгеньевич посмотрел на него с интересом. – Но не в этом дело!.. Дело в том, что я тогда к вам больницу приехал! Меня жена замучила – езжай, мол, благодари, ну, я и поехал!.. Если бы не вы, – добавил он задумчиво, – не было бы меня сейчас. Правда.

Он долго готовился к разговору, и ему казалось, что все будет очень легко – он просто расскажет ангелу-хранителю, как было дело, может быть, покается в грехах, а потом примет собственное решение, что делать дальше. Никто не сможет принять это решение – только он!.. Ни жена, ни Дашка тут ни при чем. Каждый умирает в одиночку. Он, Андрей, умирал в одиночку много лет, ему не привыкать!

Оказалось, что так легко и… красиво, как он нарисовал себе в воображении, умереть не получается! Ну, никак не получается!

Представляя себе ангела-хранителя, он совершенно позабыл о том, что этот самый ангел – человек. Совершенно нормальный молодой мужик, подъехавший к больнице на хищном и тяжелом джипе, собранном в фатерлянде. Он говорил негромко, но как-то так, что его невозможно было ослушаться, и не выпускал из рук мобильный! У мужика было совершенно не ангельское, а очень даже человеческое лицо, красные от недосыпания глаза, немного лысый загорелый череп, здоровенные ручищи и плечи шириной в дверь. И одет он был так, как когда-то одевался сам Андрей – еще когда ничего не боялся и не стоял в передней, ожидая приглашения пройти в парадные комнаты! И портфель он бросил на пол досадливым, совершенно человеческим движением, и халат надел, и ноги вытянул, как все нормальные люди!

Андрей, собиравшийся каяться, вдруг осознал, что перед таким каяться будет сложно.

– Дмитрий Евгеньевич, – мрачно начал он. – Я ненавидел человека по фамилии Грицук. Он отнял у меня все!

– Все – это что конкретно? – перебил его Долгов. Андрей уставился на него. – Ну что именно? Деньги? Машину? Ну, я не знаю! Карьеру, может быть?

Андрей отвернулся и уставился в пол, чтобы не смотреть на ангела-хранителя, который с каждой минутой нравился ему все меньше и меньше.

– Я любил только одного человека. Женщину. Она вышла замуж за Грицука. С тех пор я ее никогда не видел. Его я тоже не видел, хотя очень хотел его убить. Но тогда у меня не хватило духу. Я увидел его здесь, у вас в больнице. И сказал ему, что я все равно его убью. И после этого он умер.

Воцарилось молчание. Андрей еще какое-то время смотрел в пол, а потом поднял глаза. Долгов изучал его с почти профессиональным интересом.

– Что? – неприязненно спросил Андрей. – Что вы на меня так смотрите? Вы ни в чем не виноваты! Ни один врач ни в чем не виноват! У него случился сердечный приступ после разговора со мной!

– Откуда вы знаете, что у него был сердечный приступ?

– Из передачи!

– Откуда? – изумился Долгов. – Ах, да! Из передачи!..

И они опять замолчали.

Нет, Андрей Кравченко представлял себе покаяние совсем не так!..

– Скажите что-нибудь, – попросил он, когда молчание стало невыносимым. – Что вы молчите?

И тут ангел-хранитель спросил странное:

– Вы на самом деле ее любили?

На этот вопрос ответить было проще простого.

– Да.

– А почему разрешили ей уйти? Да еще выйти замуж за какого-то идиота?

Андрей сто раз задавал себе этот вопрос! Нет, тысячу раз или десять тысяч! Тогда, много лет назад, ответ на него казался абсолютно понятным и логичным, а сейчас?! Что ответить на него сейчас, когда тебе тридцать семь, когда у тебя жена и Дашка, когда ты перестал радоваться жизни и верить в то, что эта самая жизнь на самом деле зачем-то нужна?!

– Она сказала мне, что больше меня не любит. Что она никогда меня не любила! – забубнил Андрей, пытаясь настроиться на то состояние, в котором он прожил много лет. Состояние, больше всего похожее на летаргический сон, в котором снилось все время одно и то же! – Она сказала, чтоб я не искал ее и не встречался с ней. Ей неприятно меня видеть, понимаете?

– Нет, – произнес ангел-хранитель очень печально. – Не понимаю. Почему вы ей поверили? Или не любили?

– Я не мог без нее жить, – сказал Андрей. – Я и сейчас не могу. Да я и не живу.

– А почему не остановили ее? Ну, ладно, для начала вы оскорбились, это все понятно, я бы тоже оскорбился. – Андрей моргнул и уставился на него. – Но потом!.. Потом нужно было возвращать ее обратно! Уж если вы жить без нее не можете!..

Телефон зазвонил, и Долгов с досадой сказал в трубку, что занят и перезвонит, как только сможет, аккуратно положил трубку на стол и крутанул ее. Она завертелась с приятным звуком.

– Никто из нас не знает, будет ли второй шанс, – продолжал ангел, и Андрей вдруг удивился – разве он тоже не знает?! – А мы так бездарно растрачиваем этот единственный, который у нас есть!..

Долгов еще раз крутанул остановившуюся было трубку и спросил:

– Ее зовут Светлана?

– Откуда вы знаете?!

Долгов пожал плечами:

– Она приходила в больницу, и я видел ее сегодня у… адвоката.

– Вы ее видели?!

– Видел. Если, конечно, у Грицука была только одна жена, а не четыре! У нее совершенно расстроены нервы, и… В общем, это уже другой вопрос.

Андрею Кравченко вдруг стало плохо.

Он так долго присутствовал на похоронах, что искренне поверил в то, что жизнь и есть похороны.

Тогда, десять лет назад, он умер, и она умерла тоже. Они оба умерли, и только этим можно было как-то объяснить все, что за этим последовало. Он никогда не представлял ее себе в виде живой женщины, у которой к тому же расстроены нервы!..

– Что вы сказали Грицуку? И как вы вообще его обнаружили?

У Андрея все плыло перед глазами, и пришлось взяться за край стола, чтобы не упасть.

– Я знал, что она вышла замуж за писателя, и думал, что она предпочла его, потому что он интереснее и талантливее меня, – выговорил он. – А в кране вода есть? Я бы попил.

– Попейте, – разрешил ангел-хранитель. – Вон на подоконнике стакан, только его нужно ополоснуть.

– Ничего, – прошелестел Андрей. – Я так…

Он попил теплой воды из-под крана, умылся и, кажется, посмотрел на себя в зеркало. Посмотрел и ничего не увидел.

Может, меня нет, вяло подумал он. Может, это правильно, что меня нет в зеркале?..

– Я знал, что она вышла за него замуж, и знал, как он выглядит, и… в общем, я все знал! Тогда я приехал, а вы сказали, чтобы я подождал. Я искал ваш кабинет и зашел на четвертый этаж.

Долгов кивнул.

– Во вторую хирургию.

– Наверное. Я услышал его голос, увидел его и понял, что я должен его убить. Я подождал, пока все вышли. Я сидел в холле и притворялся, что читаю журнал. Я думал только о том, что убью его прямо сейчас. Потом зашел к нему в палату, он был один. – У Андрея потемнело в глазах. – Я сказал ему, что убью, потому что он отнял у меня все. Светлану, а без нее мне ничего не нужно. Кажется, он не понял, кто я такой, по крайней мере сначала. А потом понял и стал умолять меня уйти, а я только говорил ему, как раздавлю его!

– И что было дальше?

– Дальше?.. Ничего не было. Он стал хватать ртом воздух, как-то посинел и завалился на бок, и я понял, что убить его я не смогу. – Андрей улыбнулся. Долгов не сводил с него глаз. – Знаете, мне казалось, что это будет что-то, похожее на дуэль. Ну, как в кино, понимаете? Я буду его убивать, а он будет защищаться, что ли! Но он не защищался. Он только, как… как заяц! И закрывался рукой, вот так, – и Андрей показал, как именно Грицук закрывался. – И еще твердил что-то про ведьму, это я уже не понял! Ну вот. И когда он посинел, я плюнул ему в лицо. Он пытался нажимать какие-то кнопки, там у вас в палате много кнопок! Я не знаю, нажал он или не нажал, но когда я вышел из палаты и пошел в сторону лифта, туда какой-то человек побежал, в халате.

Андрей перевел дыхание и с тоской посмотрел на раковину – ему хотелось выпить всю теплую воду, которая была в кране. Во рту было сухо и горько, как будто он наглотался полыни.

– А потом по телевизору сказали, что он умер и что это как-то связано с его последней книгой, в которой он всех разоблачил! Но дело не в книге. Дело во мне.

– И больше вы в больницу не приезжали?

– Нет. Зачем?

– С сестрами или, может, с врачами не разговаривали?

– Нет, конечно!

Долгов подумал немного. Телефон лежал перед ним на столе.

Телефон не работал, когда он нашел Катю, и реанимацию пришлось вызывать по мобильному. Какой-то человек в халате прибежал, когда Грицук стал нажимать все кнопки подряд. Кто-то из больницы звонил Абельману и просил его пристроить Грицука на лечение к Долгову.

Катя зачем-то пришла в кабинет под вечер, когда все разъехались из больницы. В тот вечер шел сильный дождь. Ни до, ни после такого дождя не было.

Машину замучаешься мыть! У нас тут стройка кругом!

– Подождите меня, – приказал Дмитрий Евгеньевич Андрею. Не попросил, а именно приказал. – Только никуда не уходите. Я сейчас вернусь.

Он выбрался из-за стола, зачем-то кивнул Андрею, вышел в коридор и прикрыл за собой дверь.

Он повернул за угол и посмотрел на пожарный щит, висевший на стене. Все было на месте, только два крючка свободны. Долгов понятия не имел, что могло висеть на этих крючках. Лом? Багор? Лопата?

Сколько шуму было, когда устанавливали этот щит! Терентьев матерился, пожарные являлись почти каждый день проверять, соблюдаются ли меры безопасности, и курили на лестнице с кислыми осуждающими физиономиями. Оказалось, что добыть щит не так-то просто, его нужно еще «согласовывать» в местном отделении ГО ЧС – Долгов никогда не знал, что это такое! – и только потом водружать на стену.

«Ответственный за противопожарную безопасность», – было написано на щите, а фамилия никакая не указана! Нету ответственных! Пониже была еще более странная надпись: «Инструкции получить в комнате номер 233».

Выходит, все правильно?!

Да нет, быть такого не может!.. И потом, мотивы? Какие могут быть мотивы?!

Долгов некоторое время постоял перед щитом, потом потрогал пыльный крюк, неровно выкрашенный красной краской, и пошел в туалет.

Там было темно, и привычным движением он нашарил на стене выключатель. Желтый жидкий свет озарил крохотное помещеньице с раковиной, детсадовским шкафчиком, чистым полотенчиком на крючке и не закрывающейся дверцей во «второе отделение», где был непосредственно унитаз.

Унитаз Долгова в данный момент не интересовал.

В коридоре раздались шаги, и Долгов быстро прикрыл дверь.

Он вздохнул, немного задержал дыхание, помотал головой из стороны в сторону, разминая шею, как всегда, перед трудными и долгими операциями.

Проделав все это, он насупился и заглянул за шкаф.

Предмет, который он искал и хотел найти, оказался именно за шкафом, и правильность собственной догадки вдруг поразила его.

Да нет, сказал себе профессор Долгов, разглядывая короткий пожарный ломик. Этого просто не может быть. Ну, потому что не может быть, и все тут.

Он знал, что трогать руками ломик нельзя, и даже полез в карман халата проверить, не завалялись ли там хирургические перчатки! Конечно, никаких перчаток не было, и Долгов взял с крючка полотенце, аккуратно обмотал ломик и понес его в кабинет, чувствуя себя отвратительно.

Его посетитель сидел на стуле, опершись локтями о колени и закрыв ладонями лицо. Дверь, которую распахнул Долгов, чуть не дала ему по голове.

– Извините, – пробормотал Дмитрий Евгеньевич и сунул обернутый полотенчиком ломик в угол.

– А… что это такое?

– Что? А, это лом!

Андрей посмотрел на Долгова недоверчиво.

– Зачем он вам?

– Я собираюсь вас стукнуть, – совершенно серьезно объявил Долгов. – Чтобы вы немного пришли в сознание. Хотите?

И тут дверь снова распахнулась, отлетев почти к стене, ударилась о стул, и человек сказал громко с порога:

– Прошу прощения. Я вас еле нашел. Можно к вам, Дмитрий Евгеньевич?

– Заходите, Михаил Алексеевич!

Адвокат зашел, повертел головой в разные стороны и глянул на профессора с веселым изумлением.

– Небогато живете, Дмитрий Евгеньевич!

Наверное, в прежние времена, казавшиеся неизмеримо далекими, примерно неделю назад, Долгов обиделся бы на Глебова и счел бы его самого высокомерным, а замечание неуместным, но те времена давно минули!..

– У нас больница, Михаил Алексеевич, – сказал он весело, – а не банк! Знакомьтесь, это Андрей Кравченко. Он уверен, что писатель Грицук умер от горя, когда его увидел.

– Он умер не от горя, – растерянно пояснил Андрей, – а от страха…

– Убить человека не так-то просто, – перебил его Долгов. – Извините меня, Андрей! Сэр Чарльз Баскервилль умер от страха в тисовой аллее, когда увидел привидение. Но это просто писатель придумал, понимаете? Хотя, конечно, более талантливый, чем покойный! Грицук был здоровым человеком, и умереть от страха ему было бы… сложно.

– Что вы хотите этим сказать?!

Долгов посмотрел на Андрея, а потом на Глебова, который разместился на свободном стуле как-то так, что было понятно – его ничуть не смущает окружающая обстановка и чашки на подоконнике. У него есть дело, и он пришел именно затем, чтобы закончить это дело!

– Я хочу сказать, что вы не имеете никакого отношения к смерти Евгения Ивановича Грицука! Должно быть, вы на самом деле хотели его убить, но убили его… не вы.

– А кто? – Андрей переводил взгляд с одного на другого.

– Я нашел все, что имеет отношение к покойному, – объявил Глебов значительно. Он обращался только к Дмитрию Евгеньевичу, на Кравченко даже не взглянул ни разу.

В прежние времена Долгов бы его за это осудил, а в нынешние, наступившие совсем недавно, не стал.

– Вот краткая биографическая справка. Вот фотография его прежней семьи – жена и два сына. Это официальная справка о доходах. А вот это реальная! Взгляните, Дмитрий Евгеньевич!

Долгов помедлил и придвинул к себе бумаги, которые раскладывал перед ним Глебов.

Фотографию он смотреть не стал. Он и так отлично знал, кто на ней изображен, и от этого знания ему было трудно.

Прочитав справку о доходах – реальную! – Долгов пробормотал:

– Ничего себе!..

– Вот именно. Наследники автоматически становятся очень богатыми людьми, Дмитрий Евгеньевич!

– Наследники – это кто, Михаил Алексеевич?

– В данный момент законная супруга, то есть госпожа Светлана Снегирева. В случае ее недееспособности или смерти все получает старший сын. Да вот же он, на фотографии!..

– Я знаю, – негромко сказал Долгов.

– Как?! – весело поразился Глебов. – Уже знаете?!

– Ну да.

Они помолчали. Глебов качал ногой. Долгов изучал документы. Андрей нервничал с каждой минутой все сильнее.

С тех пор, как не стало его самого, такого, каким он был до той, главной в его жизни катастрофы, он был уверен, что Светланы не стало тоже. Он не мог, ну, просто совсем не мог слышать, как ее имя произносят чужие, равнодушные люди – словно она на самом деле обычный, живой человек! Он не мог слышать, как эти люди называют ее женой Грицука и еще рассуждают при этом, что именно она наследует!..

В дверь постучали – условно, будто предупреждая о том, что сейчас она откроется, – и в кабинет влетел Костя Хромов в «пижаме» и хирургической шапочке.

– Полна коробочка! – сказал он, увидев, что у Долгова полно людей. – Ну ладно, я потом зайду.

Глебов оглянулся, да так и остался с разинутым ртом. Кравченко ничего не понимал. Долгов взглянул хмуро и сказал:

– Ты зайди, зайди, Костя!..

В присутствии посторонних они никогда не называли друг друга на «ты», и Хромов понял, что дело, видимо, серьезное.

Он вдвинулся в кабинет, сорвал с головы шапочку и бросил ее на стол.

– Что-то случилось, Дмитрий Евгеньевич?!

Долгов еще посмотрел бумаги, отодвинул их, вздохнул и спросил негромко:

– Ну, с Грицуком все понятно. Один укол, и все готово. А Екатерину Львовну ты зачем по голове ударил? И как ты ее в мой кабинет заманил, да еще под вечер?..

Хромов усмехнулся нехорошей усмешкой.

– Догадался все-таки, – сказал он совершенно хладнокровно. – Так я и знал! Так и думал! Как в воду глядел! Я был уверен – если кто мне обедню испортит, так это только Долгов!..

Он подобрал со стола шапочку, зачем-то надел ее на голову и вежливо попросил Глебова:

– Подвиньтесь, пожалуйста!

Глебов подвинулся, не отводя от Кости глаз.

– Ну, и что?! Доказательств у тебя все равно никаких нет!

– Нет, – согласился Долгов. – Только меня от работы отстранили, а я без работы не могу, Костя!

– Да плевать я хотел на твою работу! Мне до смерти надоело, что Долгов лучше всех! Подумаешь, гений!.. Мы хоть звезд с неба и не хватаем, а тоже чего-нибудь да стоим!

– Ради бога, Костя, – сказал Долгов негромко. – Я-то тут при чем?!

– При том, что ты мне надоел, – выговорил Хромов, как будто плюнул ему в лицо. – Я больше не могу тебя видеть! Если б не ты, я бы был здесь первым! Я, а не ты!..

Долгов посмотрел ему в лицо.

– Да какая разница, Костя?!

– Разница?! А такая разница, что победитель получает все! А у нас победитель один – ты, Дима! Только ты, и больше никого!

– Победитель, – заключил Долгов. – Понятно.

– Да что тебе может быть понятно?! Ты жил когда-нибудь в тени?! Ну вот как будто ты все время сидишь в тени и на солнце тебя не выпускают! А хочется на солнышко! Там тепло, светло и травкой пахнет! А нельзя, надо все время в тени! Я все время в твоей тени, Дима!

Глебов, который откровенно скучал и демонстрировал это изо всех сил, вклинился в паузу:

– Вы знали, что ваш отец богатый человек? Когда вскрылись махинации с землей в Министерстве сельского хозяйства, он употребил все свои связи для того, чтобы главный обвиняемый по этому делу, некий Снегирев Сергей Юрьевич, избежал наказания. Все деньги – огромная сумма! – которые были к тому времени на счетах у Снегирева, перекочевали к Евгению Ивановичу. В обмен на обещание прекратить дело Грицук получил состояние и дочь Снегирева, Светлану.

Андрей Кравченко быстро встал со своего стула, постоял, тараща на Глебова глаза, и сел на место. Вид у него был дикий. Долгов прикинул быстро, не нужно ли ему полкубика успокоительного, и решил, что пока не нужно, а там посмотрим.

– Да какая мне разница, откуда и что он получил, – отмахнулся Хромов. – Светлана эта самая просто истеричка в последней стадии! Я ее видел. Здесь, у нас видел! Очень красивая женщина, но истеричка, стало быть, внушаемая! Я бы ей позвонил пару раз, припугнул, она бы с моста в речку и кинулась! А законы еще никто не отменял! По закону наследник я! Вот, господин Глебов бы мне помог свои денежки отсудить, если бы дело как-то наперекосяк пошло!

Глебов опять пожал плечами, и Долгов вдруг подумал, что это не исключено. Пожалуй, Глебов вполне мог отстаивать интересы Хромова, сложись ситуация немножечко иначе.

– Почему письмо с обвинениями в адрес Светланы в том, что это она убила своего мужа, вы послали именно мне?

– Она никого не могла убить! – вдруг сказал Андрей Кравченко, наклонился вперед, взялся за голову и стал качаться из стороны в сторону. – Никого!

Никто не обратил на него внимания.

– Да я же вас видел здесь после того, как папашу увезли! Вы что-то вокруг Долгова суетились, потом все стали говорить, что профессор наш всю патологию проглядел, какие-то препараты странные папаше давал! И папаша мне рассказал, что у вас с его драгоценной супругой романчик! Ну не то чтобы романчик, а амуры вы с ней крутите! То духи подарите, то мимозы или розы, то билетик пришлете на модного певца! Она, конечно, ему не рассказывала и мозгов ей хватало домой ничего не таскать, только папаша умный был, хотя, может, и сумасшедший! Он и бумаги у нее на столе смотрел, когда в издательстве торчал, и телефончик мобильный контролировал, кому она звонит, во сколько звонит! Он все говорил, что наставит ему жена рога с этим адвокатом! Облагодетельствовал дорогую женушку, а она на сторону смотрит при живом муже! Видно, мало учил ее, или не доучил! Я же с ним разговаривал, я к нему приходил! У нас даже секрет был, что он мой отец, а я его сын! И он, идиот старый, называл меня «сынок»!

Глебов сухо кашлянул.

– А при чем здесь письмо?

– А при том, что мне не хотелось, чтобы вы во все это лезли! – беспечно ответил Хромов. – Ну, совсем не хотелось! Я знаю, что вы человек опытный и осторожный. Зачем вам шуры-муры с убийцей? Ну, я и кинул вам письмишко! Думал, прочитаете и сразу решите, что вам лучше все это дерьмо стороной обойти! Зачем вам лезть-то в него?! Еще ботиночки запачкаете! Так нет, вы полезли! Вы-то зачем полезли?! Ну ладно, Долгов, ему все неймется, а вы-то, господин адвокат?!

– Не ваше дело, – вдруг грубо сказал Глебов, и скулы у него покраснели.

– Роман? – спросил Андрей растерянно. – У вас с ней роман?!

Его по-прежнему никто не слушал.

– А ей я позвонил, чтобы она уж быстрее с моста кинулась! Да ничего и не нужно было, только еще пару таких звонков. Ну, может, шугануть ее как-нибудь возле подъезда или возле машины! Так она бы и поверила, что это она папашу прикончила и во всем виновата, и – того! И денежки все мои!

– Откуда вы узнали про то, что он богатый человек?

– Да от него самого, от идиота! – Хромов хмыкнул весело. – Он, когда старый стал, начал с нами дружить. Ну, как дружить!.. Раз в год звонил, и мы встречались! Как будто он нас не лупил, как будто мать не умерла, будто он просто отец, а мы с братом просто его дети! Ну, лет пять назад мы в очередной раз подпили в каком-то трактире, он и сказал, что у него миллионы на счетах и живет он на них припеваючи. Он сказал, а я запомнил!

– Кость, – негромко выговорил Долгов. – Пять лет назад? Все ты врешь, по-моему! Ты пять лет мечтал его убить?

– Я его всю жизнь хотел убить, – объяснил Хромов охотно. – Он был зверь, а не человек. Он мать со свету сжил, в могилу загнал, брат из-за него глухонемой инвалид! Он маленький был, а папашка его так бил, что он и не заговорил! И теперь не говорит. На фабрике картонки клеит, до белой горячки допился. Мать умирала, я ей обещал, что убью его. Рано или поздно. И убил. Я его гуманно убил, Дима! Один укол – и он уже в аду. А он меня много лет убивал.

Долгов хотел было сказать что-то, но не стал. Он понятия не имел, что нужно говорить в таких случаях.

– А эта его красотка, Светка, живучая оказалась! Десять лет с папашей – это срок! Год не за три, а за пять как минимум. Мне ее даже жалко было, я думал, может, поделиться с ней и пусть живет? А потом решил – нет, не буду! Она мне никто, чужой человек, чего мне с ней делиться? У меня инвалид беспомощный на руках.

– А Екатерина Львовна тут при чем?

– Да она видела все! – весело сказал Хромов. – Вот тут я недоглядел! Папаша когда начал в истерике биться, это он любил, всю жизнь любил! Он так демонстрировал свою тонкую натуру – побьется, побьется, а следом достает плеточку кожаную и давай мать стегать, пока все стены кровью не зальет! Ну, потом мать отмывает, а он на диване лежит, с компрессом на голове! Ну, вот этот, значит, от него вышел, – Хромов кивнул на Кравченко, – а я зашел и сделал ему укол. А Катька – дура! Что это, говорит, Константин Дмитриевич, вы ему поставили? Я, говорит, видела упаковочку, вы ее в процедурной в карман халата сунули! Пойду, говорит, скажу Дмитрию Евгеньевичу! А я ей на это – нету Дмитрия Евгеньевича! По заграницам он раскатывает, доклады делает! Давай лучше мы с тобой вечерком поговорим, я тебе объясню, в чем дело. Ну она пришла, и я ее стукнул, она упала. Я дверь закрыл и ушел. А тут тебя принесло на ночь глядя! Она бы тут и померла тихо-спокойно! – Он кивнул себе под ноги, видимо показывая, где именно Катя померла бы. – А ты явился! Я уже несколько дней в раздумьях, чего с ней делать! Там, в реанимации, столько народу толчется. И как к ней подступиться, я не придумал.

– Да чего теперь придумывать-то? – печально спросил Долгов. – Теперь уже поздно.

– Поздно, – согласился Хромов, и они помолчали.

– А как ты догадался, что это я ее?.. Ну, господин адвокат понятно – в телефончик позвонил, ему досье на моего папашу на блюдечке с голубой каемочкой принесли, а там мы все имеемся – и мать, и брат, и я собственной персоной! Я-то думал, что адвокат дерьмо стороной обойдет, а он в самую гущу залез!

– Просчитался ты, Кость!

– Да ничего я не просчитался! – Хромов махнул рукой. – Просто звезды не так сошлись, не повезло мне. Всю жизнь мне не везет, и здесь не повезло! Но ты-то как догадался, Долгов? Ты же у нас ничего дальше собственного носа не видишь!

Долгов посмотрел в окно. Под окном шустрый трактор продолжал копать канаву, рычал надсадно и елозил гусеницами по распаханной земле.

В отпуск хочу, подумал Долгов. Как я хочу в отпуск!..

– Кабинет не только мой, но и твой. Я все думал, почему она пришла в пустой кабинет под вечер? Ведь она знала, что я в Берлине, вся больница об этом знала!

– Ну, конечно! Всем есть дело до того, где ты! В Берлине или, может, в Париже!

Долгов посмотрел на него.

– А потом я подумал, что кабинет-то общий! Она вполне могла прийти сюда, чтобы повстречаться с тобой! Ты-то был в Москве!

– А то, что кабинет у нас общий, ты даже вспомнил не сразу, – констатировал Хромов.

– Нет, – признался Долгов. – Не сразу. И машина у тебя грязная была, а дождь шел только в тот вечер, когда я прилетел и нашел здесь Катю. Ни до, ни после дождя не было! Значит, ты был в больнице, когда дождь пошел! Что ты мог делать здесь так поздно? Больных по ночам ты смотреть не ездишь, значит, еще зачем-то приезжал.

– Отлично, – похвалил Хромов. – В дедукции ты у нас тоже впереди всех! Пятерка тебе!

– И телефон не работал, – продолжал Долгов. – А он не мог не работать, у нас всегда телефоны работают. И утром, когда я приехал, с аппаратом все было в порядке. Я сообразил не сразу, а потом понял. Его просто выключили, выдернули из розетки, а после включили. А розетка у нас за шкафом. И про эту розетку знаем только мы с тобой. Помнишь, прошлой зимой какой-то там провод отходил, ничего не было слышно? И мы по очереди за шкаф лазали, чтобы его поправить?

– Помню.

– И ломик ты в сортир отнес. И про сортир только свои знают, персонал!

– А куда ж мне было его девать? – удивился Хромов. – По коридорам, что ли, с ним метаться? Или в окно выбросить?

– Вот именно. В коридоре мог встретиться кто-нибудь, а окно не открывается!

– Абельмана ты просил, чтобы он Грицука ко мне пристроил?

– Ну, конечно! – сказал Хромов и захохотал. – С Абельманом этим вообще цирк вышел! Папаша стал меня просить положить его к себе. А я знал, что его убью. И вот думаю – мой больной, и вдруг помер! Да еще от остановки сердца! Что я за врач, если такую патологию проглядел?! Нет, думаю, мне моя репутация дорога! А есть у нас Долгов Дмитрий Евгеньевич, царь и бог, икона наша доморощенная! Как бы так мне сделать, чтобы получилось, что это ты его положил? И тут мне повезло! Ну, хоть в чем-то должно было повезти!

– И как тебе повезло?

– Прихожу я к главному в кабинет, а там эта его Нелли Петровна сидит с телефоном. Говорит, никак я Абельману не дозвонюсь, второй раз набираю! Первый раз не было его, а сейчас вроде на месте. Музыка играет, а трубку он не берет. А мне, говорит, отойти срочно нужно. Терентьев просил бумаги какие-то, а у нас ксерокс не работает! Послушай, говорит, Костенька, когда он ответит, попроси, чтоб анамнез на Торопову забрал. Или сам пускай приедет, или пришлет кого, только предупредит заранее. Ну, и я, конечно, всей душой! Я-то уж понял, как мне это может пригодиться! Ну, посидел я, посидел, Абельман ответил. И сразу ясно мне стало, что он понятия не имеет, кто ему звонит и зачем! Ну, я и говорю – Эдуард Владимирович, это из министерства вас беспокоят, просим больного положить в такую-то больницу. А я знаю, что у него в нашей больнице первый друг – ты, Долгов! Ну, так оно все и вышло! Он тебе позвонил, ты папашу положил, и получилось, что папаша твой больной, а не мой, и ты виноват, что он помер! А я так, сбоку! А про то, что ты виноват, даже по телевизору показали! Как я хохотал, если б ты знал только!

Хромов замолчал и стал качать ногой.

– А почему вы Дмитриевич, и не Евгеньевич? – вдруг спросил Глебов. – Вот этого я не понял. Ваш отец ведь Евгений Иванович Грицук, а вовсе не Дмитрий Хромов.

– Так звали дедушку, – Хромов махнул рукой. – Мать умерла, и мы с братом взяли его фамилию. И отчество его взяли. Папашино оставлять не хотели. Ну, то есть я не хотел, а брат… Брат не понимал ничего. А маленький был такой веселый! Смышленый. У нас грузовик был красный, я его в нем катал. А заговорить он так и не заговорил. Папаша постарался.

– Н-да, – сказал Глебов.

Они опять замолчали, только трактор рычал под окнами.

Долгов представлял себе мальчишек – Костю и его брата. И красный грузовик представлял тоже.

…И все так бездарно! На что потрачена жизнь? Зачем? Кому это было нужно? Жизнь Кости Хромова теперь кончилась. Брат останется совсем один.

…Почему жизнь так несправедлива?

– Значит, книга ни при чем, – сам себе сказал Глебов. – Так я и думал.

– Какая книга?

– Ваш отец написал разоблачительную книгу, – пояснил Глебов адвокатским тоном. – И был уверен, что ему отомстят разгневанные политики и бизнесмены, которых он упоминает в этой книге.

– Да у него мания величия всю жизнь была! – махнул рукой Хромов. – А под старость вообще в маразм превратилась! Вот он и разоблачал всех подряд! Хотел, чтобы его по телевизору каждый день показывали! А его все не показывали!

– Да, – согласился Глебов. – Это я уже слышал от его жены.

Тут Долгов вдруг вспомнил.

– Михаил Алексеевич, у вас есть телефон Светланы Снегиревой?

– Конечно.

– Напишите, пожалуйста.

Глебов посмотрел на Долгова странно, но записал телефон на хрусткой бумажке, выдернутой из блокнота. Пока он писал, тяжелая ручка взблескивала золоченым корпусом. Андрей Кравченко не мог оторвать от нее глаз.

– Возьмите, Дмитрий Евгеньевич.

– Спасибо.

Они разговаривали обычными голосами, как будто ничего не случилось, как будто все в порядке, и в этом была еще какая-то дополнительная несправедливость!..

– И за охраной, наверное, нужно сходить, – морщась, произнес Долгов, словно говорил, что нужно сходить во вторую хирургию.

– Жалко, что я проиграл, – сказал Хромов спокойно. – А мог бы выиграть! Уже почти выиграл! И деньги бы получил, и тебя бы со свету сжил, чертов маменькин сынок, знаменитость наша!..

– За охраной я схожу, – быстро предложил Глебов и вышел из кабинета, ни на кого не глядя.

– Да ладно тебе, Кость, – сказал Долгов устало, глядя в закрывшуюся дверь. – Ты человек несчастный, конечно, но я тут ни при чем! И Екатерина Львовна ни при чем. И Светлана Снегирева ни при чем. Ты-то невменяемым не прикидывайся, ради бога!..

Хромов хотел что-то сказать, но не стал и отвернулся к окну.

– А это вам, – Долгов аккуратно положил бумажку из глебовского блокнота на край стола перед Андреем Кравченко. – Выбор за вами.

Каждый выбирает по себе, вспомнилось ему откуда-то, женщину, религию, дорогу. Дьяволу служить или пророку, каждый выбирает по себе!..

Когда Хромова увели и Глебов уехал, они остались вдвоем и еще немного посидели.

Все было сказано от первого до последнего слова, и теперь можно продолжать жить дальше.

– Я должен ехать, – произнес наконец Долгов. – Извините меня, пожалуйста.

– Что? А, конечно!

Андрей тяжело поднялся, сгорбился, как старик, и пошел к двери.

– Телефон, – напомнил Долгов.

– Нет, – сказал Кравченко и покачал головой. – Он мне не нужен. Если бы я его убил, я бы, наверное, позвонил. А так… не буду.

Долгов кивнул.

Он очень устал и очень хотел домой.

– А здесь точно все будет хорошо?

– Что ты меня в десятый раз одно и то же спрашиваешь?

– Эдик, меня по телевизору каждый день показывают, а я приехала эпиляцию делать! А вдруг завтра в газетах напечатают, что у Татьяны Красновой проблема с кожей и волосами, которые на ней растут!

– Дура! – необидно и нежно сказал Абельман и быстро поцеловал ее куда-то за ухо. Он был выше, и его внезапные поцелуи приходились все время на разные, не слишком традиционные места. – Все здесь отлично, и никаких автографов, и проблемы свои с эпиляцией ты решишь раз и навсегда! Я же тебе говорил уже! Нав-сег-да!

– Ну и говорил, подумаешь, можно еще разок сказать!

– Так я и говорю!

– Что ты говоришь?

– Что я тебя люблю.

Таня засмеялась.

– Я у тебя спрашивала про клинику, а не про любовь! У тебя какие-то узконаправленные мысли, Эдик!

– «Линлайн» – самая известная сеть, и репутация у них стопроцентная. Давай лучше поцелуемся?

– Как?! Прямо здесь?!

– Да сказал же, ничего тебе здесь не угрожает!..

Пока они препирались таким образом, за ними открылась и закрылась какая-то дверь с матовым, сияющим уютным светом стеклом, и произошло движение.

Абельман оглянулся.

– Здравствуйте, Юлия Юрьевна!

– Здравствуйте, Эдуард Владимирович! – Энергичная, ухоженная дама улыбалась им хорошей улыбкой.

– Танюш, это Юлия Юрьевна, директор клиники, а это Татьяна Краснова, она работает…

– Я знаю, где именно она работает! – весело перебила его дама. – Я же живу в этой стране, Эдик! А в этой стране Татьяну знает каждый.

– Спасибо вам большое, – пробормотала Таня. – А мне кажется, я вас знаю. Мы с вами встречались! В Екатеринбурге, да?

Дама кивнула.

– Ну да. У нас был юбилей региональной клиники, и вы его вели, Татьяна.

– Точно, – Таня посмотрела на даму с интересом. – Мы с вами разговаривали даже! Вы меня приглашали к себе в клинику, а я…

– А вы отказались, – легко закончила Юлия Юрьевна. – Ничего удивительного, вы про нас тогда ничего не знали! Хорошо вот, Эдуард Владимирович объяснил.

– Объяснил, – согласился Абельман.

– Мы тогда вас приглашали в рекламную кампанию «Линлайна», но мы так ни о чем и не договорились!

– Я очень серьезно к этому отношусь, – сказала Таня твердо. – Правда, Юлия Юрьевна! Как я могу рекламировать что-то, в чем ничего не понимаю? У меня репутация!

– У нас тоже репутация, и я надеюсь, мы с вами друг друга не подведем. РЭЙ-эпиляция хороша отсутствием побочных эффектов и полной безболезненностью! Впрочем, вы сами убедитесь.

– Танюш, – вмешался Абельман. – Пока ты будешь убеждаться, я поеду, ладненько? У меня еще консультация, а вечером теннис с ребенком. Я его заберу из дома и привезу обратно домой, так что не волнуйся! Юлия Юрьевна, любите ее изо всех сил, она этого достойна!

– Что ты говоришь?!

– Я постараюсь, Эдуард Владимирович!

Абельман быстро поцеловал Таню, расшаркался с директрисой, покивал секретарше, которая ему улыбалась, и напоследок еще сказал Тане, чтобы не отказывалась, если будут предлагать деньги.

– Болтун, – сказала Таня.

– Отличный врач, – возразила Юлия Юрьевна, и они посмотрели друг на друга со стопроцентным женским пониманием.

Все хорошо? Это Таня спросила сама у себя и прислушалась к своему внутреннему состоянию.

Все хорошо. Все так хорошо, что даже страшно немного – кажется, что так хорошо быть не может.

Утром она проснулась оттого, что солнце шпарило в открытые окна – очень теплая осень выдалась в Москве! – оттого, что пахло кофе и дымом от костра. Ритуся жгла во дворе листья, а Абельман варил кофе. Таня никогда его не провожала – он очень рано уезжал и сердился, когда она вскакивала, чтобы его проводить. Пижамы остались в прошлом – собственно, все осталось в прошлом, и Тане не хотелось об этом вспоминать!

Он был очень занят, все время на работе, но вот выбрал время, чтобы отвезти ее в «Линлайн», потому что дурацкая эпиляция замучила ее, и она очень этого стеснялась!

– Татьяна? Проходите сюда, пожалуйста!

– Если бы вы знали, – серьезно сказала Таня Юлии Юрьевне. – Как мне надоели проблемы! Может такое быть, чтоб их не было? Вообще?

– Вообще, не знаю, – тоже серьезно ответила директриса. – Наверное, нет, Таня. Но частично мы вас от них избавим!..

Долгов ехал из больницы, когда позвонил Абельман. Телефон у Долгова трезвонил, не переставая, и Абельман вывалился третьей линией, но ему Долгов не мог не ответить.

– Хочешь, анекдот расскажу? – спросил Эдик, как только Долгов переключился на него.

– Нет!!

– Ну, как хочешь, – легко согласился Абельман. – А ты знаешь, что такое заднее ушко?

Долгов ответил, не раздумывая ни секунды:

– Это такая область, латерально от отверстия венечного синуса, между устьем нижней полой вены и правым атриовентрикулярным отверстием. Покрыта сетью низких мышечных балочек. А что?

– Молодец, – похвалил Абельман. – Вот за что я тебя уважаю, так это за образованность!

– Эдик, ты чего звонишь? У меня две линии висят! Ты третий.

– Вы сегодня вечером дома?

– Вечером – это когда?

– Ну, часов в восемь?

– Ну, я не знаю, приеду ли к восьми, а Алиса дома. А что такое?

– Я хочу вас познакомить с Таней Красновой.

– С ума сошел? – осторожно спросил Долгов. – Мы знакомы давно!

– Да нет, я хотел серьезно познакомить! Ну, с далеко идущими намерениями!

– Ты что, жениться, что ли, собрался?!

– А что в этом такого? – вскричал Абельман. – Ты женился, а мне нельзя, да?!

Долгов растерялся. Он никогда не умел разговаривать такие разговоры.

– Нет, почему же, – забормотал он, – конечно, можно… Это даже хорошо, наверное, но все же она звезда, а ты врач… У вас жизнь совершенно разная…

– А мне наплевать, какая у нас жизнь, – сказал Абельман. – Главное, что мы одинаковые! А жизнь пускай будет разная, так даже забавнее.

Он помолчал и добавил:

– Вот я вчера приехал не то чтобы навеселе, приехал пьяный, как свинья. И она мне ни слова не сказала, представляешь?! Ни одного! Она мне аспирин вкрутила и спать уложила! А ты говоришь – жизнь разная!..

Как обычно, Долгов из его выступления услышал только то, что хотел и мог услышать.

– У тебя операция утром была, – сказал он негромко, – а ты вчера пьяный приехал! Между прочим, ты пластический хирург.

– Я помню.

– И делаешь людям новые лица, Эдик!

– Сегодня утром, – торжественно объявил Абельман, – я делал как раз жопу!..

Клятва Гиппократа

Клянусь Аполлоном врачом, Асклепием, Гигией и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и разумению, следующую присягу и письменное обязательство: считать научившего меня врачебному искусству наравне с родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучить, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и все остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никакому другому.

Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости.

Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария.

Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. …

В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всего намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами.

Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной.

Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена; преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому.

Примечания

1

Бильрот – немецкий хирург (1829—1894), один из основоположников современной хирургии. Впервые произвел удаление гортани, пищевода, мочевого пузыря.