Александра Маринина

Стилист

Туго натянутая струна

«У нее есть дело, и она его делает. Как умеет», – такими словами заканчивается роман Александры Марининой «Стилист». «Она» – это, разумеется, главная героиня криминальной саги писательницы – Анастасия Каменская, своего рода «alter ego» автора. Критики, пишущие о «феномене Марининой», львиную долю своих размышлений посвящают именно Каменской. Да и сама А. Маринина не прочь порассуждать в многочисленных интервью о своей героине. Стало общим местом упоминание о фантастической лени Насти, о ее не менее фантастическом умении превращаться из невзрачной тихони в умопомрачительную красавицу, о ее гастрономических пристрастиях (кажется, кофе и сигареты), о ее холодноватой отстраненности от всего (в том числе и от искренне любящего ее мужа), что не касается ее профессиональных интересов, ее дела.

Пожалуй, имеет смысл отвлечься от чисто внешних, лежащих на поверхности, деталей и присмотреться к делу Насти Каменской, к тому, что, собственно, оно для нее значит. Думается, что, заглянув в «лабораторию» старшего оперуполномоченного Каменской (разумеется, лишь в первом приближении, не охватывая всего свода романов), мы отчасти приблизимся к пониманию феномена Каменской, а заодно и феномена Марининой.

Наверное, самое трудное в детективном романе – создать убедительный человеческий облик сыщика. Можно припомнить немало романов (особенно далеких теперь советских времен), в которых авторы старательно «утепляли» образ своего «Мегрэ», нагрузив его в придачу к чисто служебным обязанностям еще и женой-занудой (варианты: жена и дочь, теща, старики-родители…) Расследуя очередное преступление, он время от времени вспоминает жену и даже звонит ей, чтобы получить дежурную взбучку и вновь приняться за опасный и трудный розыск. Надо ли говорить, что подобные ухищрения выглядят ужасающе ходульно и ничуть не «очеловечивают» сурового сыскаря, вернее, ту романную функцию, которую он олицетворяет. Его условность только подчеркивается этими псевдодостоверными деталями.

Каменская тоже погружена в быт, причем автор не скупится на подробности (муж, кухня, косметика, здоровье, одежда, родители, общественный транспорт и т. п.). Детективная интрига любого романа о Каменской буквально тонет в них. Но вот Анастасия берется за дело, и в сюжете мгновенно натягивается какая-то чрезвычайно чуткая и звонкая струна. И вдруг оказывается, что все это довольно монотонное, будничное существование, все эти приметы быта чуть ли не обязательное условие для дела Анастасии Каменской, для ее внезапных и пронзительных озарений. Впору припомнить тысячекратно цитированные строчки Ахматовой: «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи…» Ведь Каменская не делит жизнь на личную и служебную, не проводит границы между преступником и обычным человеком, между миром обывательских будней и миром криминала. Жизнь для нее – единый нечленимый поток, и максимальная погруженность в нее питает аналитические способности Каменской. Потому-то так органичен и достоверен быт, на фоне которого разворачивается детектив Марининой: он равноправный участник захватывающего, как правило, сюжета. Из бытовых деталей, из каких-то чуть ли не физиологических ощущений начинает стремительно вырастать яркая и неожиданная версия. И тогда забывается все, забывается горечь, что в свое время выбрала эту работу, отдала предпочтение «зловонным трупам, плачущим пострадавшим и сомнительным радостям разоблачения преступников». Стоит обратить внимание на слово «сомнительным». По Каменской (эта мысль не раз звучала и из уст А. Марининой), преступление может совершить кто угодно. Та или иная ситуация, стечение обстоятельств, в конце концов, нелепая случайность, и человек совершает преступление. Но становится ли он при этом преступником? Что в нем остается от человека? Ведь не так уж и часто среди преступников встречаются отъявленные «отморозки». Вот это интересно Каменской. Это интересно Марининой. Пройти по следам человека и уловить тот миг, тот мотив, ту ситуацию, которая заставила его преступить закон. Ведь человек этот такой же, как ты и я… Потому-то так органичен и неизбежен в своей неэкзотичности быт Анастасии Каменской. Автору нет нужды дополнительно «утеплять» ее образ. Да и не только ее. Вот замечательное по своей тонкости и точности наблюдение: «Николай Селуянов был влюблен, впервые за несколько лет чувствовал себя счастливым, а потому, как и многие влюбленные, хотел, чтобы всем было хорошо и все окружающие были тоже по возможности счастливы». Это уже удача не Каменской, а Александры Марининой, это и есть те самые житейские подробности, которые делают литературный персонаж живым человеком.

«За столом могу сидеть сутками: писать, анализировать, составлять таблицы, графики. Для меня в этом ни с чем не сравнимое наслаждение» – это признание А. Марининой, прозвучавшее в одном из ее интервью. «Она обожала свою работу, готова была не спать неделями и не уходить в отпуск, если надо…» – а это уже об Анастасии Каменской. Разумеется, не надо отождествлять автора с его героем. Гораздо важнее, что писательница убедила нас, что ее героиня относится к делу не как к докучливой рутине, а как к творчеству. А творчество требует всей жизни, со всеми ее неурядицами, проблемами, плохой погодой, удачами, обретениями и потерями. Всей жизни, без остатка…

Владимир ЧЕРНИКОВ

Любое совпадение имен и событий этого произведения с реальными именами и событиями является случайным.

Глава 1

В последние месяцы он перестал любить ночь. Он начал ее бояться. В ночное время особенно остро ощущались беспомощность и уязвимость. В наступающей тишине каждый звук, даже самый невинный, был для него предвестником невидимой, но неуклонно надвигающейся опасности. Он гнал от себя эти мысли, но они возвращались снова и снова, и не было от них спасения.

Хотя, казалось бы, чего ему бояться? Никаких ценностей он в доме не хранит, только деньги на расходы. Гонорары в тот же день кладет в банк, каждые десять дней снимая проценты. На проценты и живет. Много ли ему надо, безногому инвалиду? Да и сам он разве нужен кому-нибудь? Чего он боится?

Ответа он не знал. Но все равно боялся. Каждую ночь. И проклинал тот день, когда природа решила одарить его хорошим слухом. Не каким-то сверхъестественным, а просто хорошим. Нормальным. Сколько людей на свете, которые из-за болезней или травм начинают хуже слышать! Ну почему он не такой? Слышал бы чуть-чуть похуже – и спал бы себе спокойно по ночам. Никакие звуки не тревожили бы его. Так нет, ноги теперь не ходят, почки плохо работают, даже зрение ухудшилось, а слух – как у новорожденного. Смеется над ним судьба.

Он повернулся на другой бок, удобнее устраиваясь в мягкой уютной постели. Через неделю у него день рождения. Сорок три стукнет. Много? Мало? Кто знает… С чем он придет к очередному рубежу?

Он – состоятельный человек. Это несомненно. Двухэтажный кирпичный дом на юге Москвы, в районе коттеджной застройки. Счета в банке.

Он признанный специалист в своей области. Это тоже сомнению не подлежит. Достаточно взглянуть на книжные полки, уставленные его книгами. Его собственные труды по китайской литературе, по японской филологии, а также множество повестей и романов, на титуле которых стоит: «Перевод В. А. Соловьева». Он – уникальный филолог, работающий с двумя сложнейшими языками, японским и китайским.

Он – инвалид, передвигающийся в коляске. На костылях ходить он тоже может, но очень недолго. Из спальни – в ванную. Из кабинета – в туалет. Вот и все. Дом строили специально для него, между этажами – не лестница, а длинный пологий пандус. Хорошо, что к тому времени, как отказали ноги, он уже был достаточно богат. Деньги позволяют избежать многих унижений. И решают все проблемы. Ну, почти все.

У него есть сын. Но можно считать, что его нет. Он молод, ему всего девятнадцать, и ему не нужен отец-инвалид. Даже с деньгами и роскошным домом. Сын прекрасно живет себе в их городской квартире, водит туда девок, устраивает тусовки с выпивкой, наркотой и сексуальными излишествами. С тех пор как погибла Светлана, между сыном и отцом выросла стена. Мальчику было пятнадцать, когда он остался без матери, и все вокруг его жалели и прощали любые выходки. Ребенок получил такую травму, у него психологический шок, вы же понимаете… Надо с ним помягче, надо проявить понимание. Он проявлял понимание до тех пор, пока не увидел совершенно отчетливо, что сын нагло спекулирует их общим горем, считая, что получил индульгенцию на веки вечные. С сыном он теперь не видится.

И еще у него есть жизнь, наполненная работой, которую он любит. Работой, которая приносит доход. И эту жизнь ему придется как-то прожить, хочет он этого или нет. Потому что обрывать свою жизнь до срока он не намерен ни при каких обстоятельствах. Интересно, удастся ли ему когда-нибудь убедить себя в том, что возможность заниматься любимой работой – это и есть то самое счастье, «о котором так долго говорили большевики»? Когда было здоровье и были любимые женщины, ему казалось, что интересной работы вполне достаточно для того, чтобы быть довольным жизнью, особенно если эта работа приносит весьма неплохой доход. А теперь, когда нет ничего, кроме той самой любимой и доходной работы, он горько тоскует по тем временам, когда ноги его были сильными, мышцы упругими и тренированными, когда рядом были женщины, которых можно было любить, становясь от этого счастливым и делая счастливыми их.

Что делать с днем рождения? Отмечать или нет? Впрочем, что тут отмечать, дата не круглая. Но люди, наверное, придут, и неудобно получится, если он окажется не готовым к их появлению. Великолепная «тройка» из «Шерхана» явится обязательно в полном составе – генеральный директор, коммерческий директор и главный редактор. Эти никогда не забывают его поздравить, у них работа с авторами и переводчиками отлажена, стараются никого не забыть и не обидеть. Кто еще? Коллеги и друзья – китаисты, японисты, переводчики, филологи, литераторы, публицисты. Раньше, в той жизни, когда он был здоров, их собиралось много на его дни рождения, Светлана была прекрасной хозяйкой, гостеприимной, веселой, приветливой, его дом был открыт для всех и любим всеми. После ее смерти он не стал отмечать день рождения, настроение было не то. А к следующему дню рождения он уже был болен. Многолетняя традиция всего за два года умерла, будто ее и не было. Вряд ли кто сейчас соберется приехать. Ну, может, двое-трое явятся, не больше. Любопытно, вспомнит ли сосед? В прошлом году он зашел случайно, кое-какой инструмент попросить, увидел красиво сервированный стол, удивился. Пришлось сказать про день рождения. Сосед вроде даже смутился, пробормотал что-то типа извинений, что ворвался в такой день со своими бытовыми проблемами, однако через час вернулся с нарядной коробкой в руках и открыткой со стихами. Стихи были по-настоящему хорошими, остроумными, с неожиданными, но очень точными рифмами. Соловьев тогда пригласил его к столу, но к тому времени уже приехали руководители «Шерхана», и сосед, услышав голоса в комнате, заходить не стал, поздравил сердечно и исчез. Интересно, припомнит ли в этом году или отнес подарок, слова сказал и из головы выбросил? Вообще-то он мужик, кажется, симпатичный, можно было бы с ним сойтись поближе, по-соседски.

Надо завтра же сказать Андрею, новому помощнику, чтобы позаботился о приеме гостей, если таковые все-таки будут. Пусть закупит хорошего спиртного и съездит в «Прагу» за готовыми закусками. Продуктами следует запастись такими, которые не пропадут, если некому будет их съесть через неделю. Не придут гости – и не надо, даже обидно не будет. За то время, что Соловьев живет в инвалидном кресле, восприятие жизни сильно у него изменилось. Нельзя обижаться на людей за то, что они избегают общения с калекой. Нельзя требовать, чтобы они приезжали к нему в гости – метро рядом нет, автобусных линий тоже нет, визит к Соловьеву доступен только тем, у кого есть машина. Да и времени эта поездка занимает…

Господи, ну почему же ему так страшно по ночам?

* * *

А юноши все продолжали исчезать. С сентября прошлого года – девять парней в возрасте от четырнадцати до семнадцати лет. Разумеется, пропадали не только они. Заявлений родственников о том, что сын «ушел и не вернулся», было куда больше. Но эти девятеро стояли особняком. Из всех других пропавших их выделяло то, что их находили. Но уже мертвыми. И еще одно: все девять юношей были удивительно похожи друг на друга – смуглые, черноволосые, семитского типа, с большими темными глазами. Прямо родные братья. И причина смерти у всех была одна и та же – передозировка наркотиков. По заключению судебных медиков, состояние ануса свидетельствовало о том, что эти юноши вели активную гомосексуальную половую жизнь. В том, что злоупотребляющий наркотиками юноша погибает от передозировки, ничего необычного нет. Случается сплошь и рядом. И то, что наркотики тесно соседствуют с гомосексуальными контактами, тоже часто бывает. Но внешность…

Потом появилась одна тоненькая ниточка, совсем тонюсенькая, и вообще непонятно было, от того ли она клубка. На одном из проспектов, соединяющих центр Москвы с южной окраиной, работник ГАИ пытался остановить голубую «Волгу», превысившую скорость. Водитель по сигналу не остановился, и сержант ГАИ передал сведения о нарушителе на следующий пост. Однако мимо второго поста машина не проследовала. Сержант, внимательно читавший ориентировки и мечтавший о карьере великого сыщика, обратил внимание на то, что в машине вместе с водителем сидел черноволосый паренек, посему поразмышлял немного и сообщил об этом на Петровку. Когда выяснилось, что мимо второго поста голубая «Волга» не проезжала, начали поиски в соответствующем районе Москвы. Машину нашли довольно быстро – она стояла, грустная и неприкаянная, в то время как ее владелец метался по кабинетам УВД Северо-Западного округа с просьбами найти автомобиль, угнанный у него в тот день после обеда. Ближайшим от места обнаружения «Волги» жилым массивом был район коттеджной застройки с романтическим названием «Мечта». Это и было единственной зацепкой в непонятном деле об исчезающих смуглых черноглазых мальчиках. Когда через несколько дней появилось очередное заявление об ушедшем и не вернувшемся сыне, фотографию разыскиваемого показали сержанту ГАИ. Но показали по всем правилам, в числе нескольких других, на которых тоже были изображены темноволосые смуглые юноши.

– Нет, – честно признался сержант после того, как минут пятнадцать вглядывался в снимки, – типаж тот же, а конкретно сказать не могу. Скорость у машины большая была. Хорошо, что у меня зрение отличное, я хоть парнишку углядел, а лицо в деталях, конечно, рассмотреть не успел.

Но эфемерная связь пропадающих мальчиков с коттеджами на юге Москвы была все-таки лучше, чем совсем ничего. И жителей «Мечты» начали отрабатывать. Двадцать двухэтажных кирпичных домиков. Двадцать семей.

Сведения о людях, проживающих в коттеджах, ежедневно стекались на стол к старшему оперуполномоченному уголовного розыска Анастасии Каменской. Ее коллега Коля Селуянов, большой поклонник всяческих наглядных чертежей, планов и карт, сделал специально для нее огромную, во всю стену, схему застройки, под чертежом каждого коттеджа приклеив конверт, куда, по его замыслу, должны складываться сведения о хозяевах. Насте это показалось разумным, и плод селуяновских трудов она приняла с благодарностью, тут же повесив схему на стену в своем кабинете, прямо напротив стола. Но в результативность разработки этой линии ей верилось слабо.

Основные усилия оперативников были направлены на изучение окружения пропавших юношей. Должно же быть хоть что-то общее между ними! С кем дружили? Чем интересовались? Куда направлялись в тот день, когда ушли и не вернулись? Занимались ли спортом? Вопросов ставилось великое множество, на поиски ответов уходили силы и время, а результат был нулевой. Ни одного пункта, который объединял бы всех пропавших, пока они еще были живы. Ни одного. Кроме внешности. Но какую версию на этом выстроишь?

– Может, это какой-нибудь подпольный публичный дом для гомосексуалистов? – недоумевающе спрашивал Юра Коротков.

– Тогда уж для одного-единственного гомосексуалиста, – отвечала ему Настя. – Пропавшие мальчики все на одно лицо. У разных мужчин должны быть разные вкусы. Блондины, брюнеты, рыженькие, белокожие, смуглые. Но зачем их накачивают наркотиками? Чтобы послушными были? Чтобы сели на иглу и не пытались убежать? Я бы могла это понять, если бы мальчики были разными и предназначались для многих клиентов. Но если все это для одного-единственного человека, то логики не вижу. Зачем ему столько партнеров? Да еще и одинаковых. Нашел бы одного и любил бы его в полное свое удовольствие.

– Ася, он же сумасшедший, это совершенно очевидно. А ты хочешь какую-то логику.

– Хочу. – Она упрямо мотнула головой. – Потому что у сумасшедших тоже есть логика. Она не такая, как у нас, но она есть.

– И ты думаешь, что этот псих живет в одном из коттеджей «Мечты»?

– Не обязательно. Там может жить его помощник, тот, который подыскивает мальчиков. Хотя ты прав, Юрик, у сумасшедших помощников не бывает. Помощник делает с хозяином вместе одно общее дело и должен хоть в какой-то степени разделять его интересы и участвовать в прибылях.

Она помолчала, старательно заваривая кофе в стакане, размешала ложечкой сахар, достала сигарету. Глубоко затянулась, выпустила дым.

– Или это должен быть очень состоятельный сумасшедший. Который может себе позволить нанять помощника за большие деньги. Если все дело во внешности мальчиков, то он действительно совершенно сумасшедший. Смотри.

Она протянула Короткову график, на котором были отмечены даты исчезновения юношей и даты, когда их находили мертвыми в разных частях города.

– Этот, как ты изволил выразиться, псих находит следующего, когда еще предыдущий жив-здоров. И даже не один. Первый потерпевший пропал в сентябре, умер в декабре, а к этому времени пропали еще трое. Зачем он собирает у себя этот гарем, ты можешь мне объяснить? Я могла бы еще понять, если бы каждый следующий пропадал после того, как умирал предыдущий. Ну нравятся ему смуглые черноволосые мальчики, ну не хотят они заниматься с ним любовью на нормальную голову, надо посадить их на иглу. Приучил к наркотикам, держит возле себя, кладет их в свою постель. Мальчик умер от передозировки – ищет следующего. Вот в таком раскладе есть логика. А тут?

Она выразительно взмахнула рукой, очертив в воздухе непонятную фигуру.

– Почему они все умирают от передозировки?

– А может, он их специально убивает, – предположил Коротков. – Например, они ему надоедают.

– Ага, надоедают, – подхватила Настя. – И он ищет себе на замену точно такого же. А в чем смысл? Шило на мыло менять. Ладно, допустим, ему перестал нравиться мальчик, который от больших доз наркотиков теряет свою привлекательность. Но ведь следующего он снова сажает на иглу, то есть заранее идет на то, что и этот ему быстро разонравится. Он что же, собирается всю жизнь этих несчастных юношей пропускать через свой конвейер? Одного нашел, привез к себе, через месяц – другого, хотя и предыдущий еще жив и здоров, еще через месяц – третьего. А первых двух куда? Они же тут, никуда не делись. Умрут-то они еще когда… Нет, Юрочка, что-то у нас с тобой не склеивается. Не так это все происходит.

– А как?

– Очень умно, – фыркнула Настя. – Да если б я знала, как это происходит на самом деле, мы бы тут с тобой не сидели, изображая глубокую задумчивость. И вообще, давай перестанем философствовать, займемся будничными делами. Ты принес мне что-нибудь?

– Ну а как же, – широко улыбнулся Юра. – Очередную порцию биографических сплетен о жильцах комфортабельных коттеджей.

Настя никогда не понимала, как Коротков может работать с обрывочными и беспорядочными записями, при этом умудряясь ничего не напутать. Сама она относилась к информации бережно, как к хрупкой драгоценной вещи, которая при изменении только одной буквы, цифры или запятой меняет свое значение и теряет истинную ценность. Юра оставил на ее столе кучу бумажек – ксерокопии каких-то справок, свидетельств, листки, вырванные из блокнота, с записанными наспех сокращенными словами. Сама Настя была ужасно ленива во всем, что не касалось работы, она могла подолгу не убираться в квартире, но в информации у нее всегда царил идеальный порядок. Поэтому, повздыхав горестно над сваленными в кучку бумагами, она достала чистые листы и принялась аккуратно и систематизированно записывать вновь поступившие сведения об обитателях «Мечты».

Кто в основном живет в этих дорогих домиках? Конечно же, «новые русские». Для «старых» это не по карману. Но «новые», перебираясь в просторные кирпичные коттеджи, чаще всего оставляли в городских квартирах родителей. Среди двадцати семей нашлись только три, в которых имелись проживающие в «Мечте» бабушки и дедушки, присматривающие за детьми, пока их сыновья и дочери занимались бизнесом в своих офисах. Пожалуй, решила Настя, эти три семьи можно временно исключить, вряд ли мальчиков и юношей привозят в дом, где есть пожилые родственники. Остается семнадцать. Многовато, особенно если учесть, что вообще неизвестно, есть ли какая-то связь между похищением юношей и этими коттеджами. Силы и время уйдут на тщательную отработку всех жильцов, а потом окажется, что все впустую.

Было в этом деле одно обстоятельство, которое серьезно затрудняло работу. О девяти пропавших юношах, чем-то выделяющихся из всей массы «ушедших и не вернувшихся», знали только они, сотрудники отдела по борьбе с тяжкими насильственными преступлениями Управления уголовного розыска ГУВД Москвы. И больше об этом не знала ни одна живая душа, за исключением, конечно, самих преступников. В прошлом году по всей России без вести пропали 58 тысяч человек, в позапрошлом – 48 тысяч, и в столице эта цифра тоже была достаточно велика. Никто не заметил в общей массе пропавших этих девятерых черноволосых, темноглазых смуглых мальчиков. Никто, кроме Анастасии Каменской, которая любила работать с информацией и знала, как это делать. Она рассказала о своих подозрениях начальнику, полковнику Гордееву, и тот, выслушав ее, согласился, что тут есть над чем поработать. Но оснований для придания делу официального статуса было маловато. Молодых людей, умерших от передозировки наркотиков, было много. И редко кто из них умирал в своей теплой чистой постели. Зато достаточно часто это случалось там, где обнаружение трупа было нежелательным, и таких покойников старались убрать от места смерти подальше. Их вывозили и бросали на улицах, в парках, в подвалах и подъездах. Сбрасывали в реку. Оставляли за городом. Многие из них были привычными потребителями наркотиков, образ жизни вели соответствующий, по нескольку суток, а то и недель, не являясь домой, так что в самой формуле «не жил дома и умер от наркотиков» заключался принцип, охватывающий довольно значительную группу людей. И объединять нескольких человек по признакам внешности никому бы и в голову не пришло. Заикнись Настя об этом следователю, он бы ее на смех поднял. А если бы не поднял, если бы усмотрел основания и возбудил дело по черноволосым смуглым юношам, то это дело и повесили бы на самого Гордеева и его подчиненных. И тогда бы уже начали спрашивать с них результат и требовать отчеты о проделанной работе. Именно поэтому работа велась потихоньку, без огласки. В рамках оперативной разработки по одному-единственному факту: по проверке причастности голубой «Волги» к исчезновению шестнадцатилетнего Димы Виноградова. А все остальное было чистой партизанщиной.

Переписывая начисто новые сведения, Настя задумчиво поглядела на листок, где крупными красными буквами было написано: «Соловьев Владимир Александрович». И ниже:

Год рождения: 1953, 5 апреля.

Место рождения: Москва.

Род занятий: переводчик.

Семейное положение: вдовец.

Совместно с ним проживают: –

Члены семьи, проживающие отдельно: сын, Соловьев Игорь Владимирович, 1976 г. рождения.

5 апреля, в пятницу, у него день рождения. Пожалуй, надо его навестить, подумала Настя. Поздравить, а заодно своими глазами посмотреть на эту коттеджную «Мечту».

* * *

Обсуждение вопросов, связанных с рекламой новых книг, было назначено на одиннадцать утра, но началось, как водится, почти в половине двенадцатого. Просто удивительно, почему люди, работающие в одной организации и сидящие в кабинетах, расположенных на одном этаже, никогда не могут собраться и начать совещание вовремя. Как будто из разных городов съезжаются. А всего-то десять метров пройти от своей комнаты до кабинета генерального директора.

Генеральный директор издательства «Шерхан» Кирилл Есипов, молодой невысокий бородач, любил свое детище и пестовал его со всем присущим ему пылом. Начинал он свою карьеру в качестве редактора крупного издательства и совершенно случайно напал на золотую жилу, на которую и сделал ставку, пойдя на риск и организовав собственную фирму. Этой жилой была литература стран Востока. Отсюда и название – «Шерхан». Кто же не помнит знаменитого тигра, обитающего в индийских джунглях, из сказки Киплинга? Начинал Есипов с серии «Восточный бестселлер», влез в долги, взял кредиты. Первые несколько книг расходились плохо, любителей изысканной восточной прозы в России было немного, но Кирилл твердо верил в свою звезду. Он вовсе не имел намерения прививать российскому читателю любовь к сложной, наполненной непонятными европейцу образами литературе. Он издавал детективы и триллеры и ждал, когда они найдут своего читателя. И дождался. Любители детективной литературы наконец «раскусили» серию и начали с энтузиазмом раскупать книжки, на обложках которых красовался затейливый вензель «ВБ». Вложенные деньги окупились, и Есипов запустил вторую серию – «Любовный роман Востока». Здесь тоже вначале дело буксовало, но Кирилл умел ждать. Он сумел углядеть то зерно, которое должно было сделать эти книги широко читаемыми. Зерно это называлось «европеизация». Истинно восточными в книгах были только имена авторов и множество экзотических деталей, сильно украшавших произведение. Действие же в основном разворачивалось в Европе и Америке, и значительная часть персонажей была отнюдь не восточного происхождения. Однако на родине авторов такая проза спросом не пользовалась и издательского интереса не вызывала, в Японии и Китае чтили и культивировали традиционную литературу, мало привлекающую невзыскательного современного читателя, выросшего в странах европейской цивилизации. В самом деле, много ли найдется в сегодняшней России людей, способных оценить изысканный образ: «Не удержать слезы, упавшей на щеку, и не забыть мне человека, который показал, что все – лишь горсть песка…»

Издательство «Шерхан» становилось на ноги, и появилась финансовая возможность вкладывать деньги в рекламу. Это стало постоянным камнем преткновения в спорах между Есиповым и коммерческим директором Автаевым, жадно считающим каждую копейку и трясущимся над каждым рублем. Сегодня им предстояло обсудить план рекламной кампании по новой книге из серии «Восточный бестселлер», и Есипов заранее готовился к тому, что придется тратить красноречие в попытках убедить коммерческого директора вложить в это деньги.

– Серия и так достаточно раскрученная, – громко и возмущенно говорил Автаев. – Реализация находится на хорошем уровне, и я не считаю, что нужно заниматься дополнительной рекламой.

Средний уровень реализации означал, что книга со склада издательства продается оптовикам в течение не более четырех месяцев. При хорошей реализации тираж уходил со склада в течение двух месяцев, и это позволяло быстро обернуть вложенные деньги и получить прибыль, минимально страдающую от инфляции.

– Мы должны стремиться к тому, чтобы поднять уровень реализации, – мягко возразил Есипов.

– Это и так произойдет, – упирался Автаев. – Серия запущена, теперь процесс будет развиваться сам собой. Ты же знаешь, как это происходит во всех издательствах. Первые книги идут плохо, потом все лучше и лучше, совершенно независимо от качества произведения. Это объективный процесс. И зачем тратить деньги на то, что и так случится? Не понимаю.

– Потому что я хочу увеличить тиражи. Если ждать, пока серия раскрутится сама собой, мы должны ограничиваться максимум ста – ста двадцатью тысячами экземпляров. А я хочу, чтобы мы могли уже сейчас печатать тысяч по сто пятьдесят – двести. И иметь гарантию, что они будут проданы.

– Ну конечно, – испуганно взмахнул руками Автаев, – ты вложишь деньги в такой огромный тираж, а вдруг он не разойдется? Никто тебе никаких гарантий не даст.

– Гарантии будут, если мы правильно организуем рекламу. Семен, – обратился Есипов к главному редактору, – ты подобрал отрывки для предварительной публикации?

С главным редактором тоже приходилось спорить, но уже по другим вопросам. Семен неизменно предлагал для опубликования самые выигрышные отрывки, а Есипов каждый раз с этим не соглашался. Он был единственным из всех троих, кто умел смотреть вперед. И Автаев, и главный редактор Семен Воронец думали только о сиюминутной выгоде, все их помыслы были направлены на издание и реализацию каждой конкретной книги. Понятно, что для наиболее успешной реализации одной книги нужно давать в предварительную публикацию самую сильную сцену. Но что же будет дальше? А дальше читатель, который прочтет в газете эту самую эффектную сцену, решит, что и вся книга написана на таком же уровне. Конечно, он будет эту книгу искать, гоняться за ней. Откроет, начнет читать и поймет, что весь остальной текст значительно слабее и вообще книга-то в целом не про то, про что был опубликованный отрывок. Вздохнет, посетует на свою доверчивость и за следующей книгой гоняться уже не будет, какую бы роскошную рекламу этой следующей книге ни делали. Единожды солгавший, кто тебе поверит? Кирилл Есипов считал, что в предварительную публикацию нужно давать не самую эффектную сцену, а самую интригующую, чтобы прочитавший отрывок человек загорелся желанием узнать, а в чем же там дело и чем все закончится. К сожалению, Семен Воронец находить такие отрывки не умел. Он был напористым и наглым, умел вести переговоры с авторами и переводчиками, но в литературе ничего не понимал и вкуса к ней не имел. Он с завидным постоянством выискивал в готовящейся к изданию рукописи самые «чернушно-клюквенные» куски, которые ни в малейшей степени не являли собой лица всей книги. Любители «чернухи», поверив рекламе, купят книгу и будут разочарованы. А более интеллигентный читатель, тоже поверив этой же рекламе, книгу не купит вообще. Но вбить это в голову патологически тупого Воронца никак не удавалось. Он по-прежнему считал, что гора трупов и море крови – лучшая приманка, тогда как генеральный директор видел в этом качестве интригу, конфликт, тайну. Загадку.

Кроме публикаций в газетах, реклама новых книг давалась в выходящих изданиях, но уже в виде аннотаций, составлять которые должен был все тот же Воронец. Первые опыты показали, что делать это качественно он не может. Ухватить суть интриги, изложить ее сжато, буквально в нескольких словах, добавив таинственности и завлекательности, – это было выше его скромных способностей. Семен пытался поручить это переводчикам, но и их аннотации оказались лишь немногим лучше. В конце концов Есипов посоветовал ему найти человека, который хорошо понимает, что такое рекламная аннотация, и умеет читать рукописи «по диагонали», и заключить с ним трудовое соглашение. Но тут уж скаредный Автаев, что называется, рогом уперся. За что платить?! За то, что можно делать самому? Ни за что!

Есипов быстро пробежал глазами подготовленный Семеном отрывок, который предполагалось опубликовать с двумя продолжениями в популярной ежедневной газете. Типичное не то, с тоской подумал он. Поединок трех каратистов в темном подземелье, кишащем крысами. Жуть малиновая. Один из них – герой, надо думать – других двоих уложил спать вечным сном, а сам остается в подземелье, из которого выбраться не может, потому что тайну выхода знает только тот, которого он убил. И сидит этот герой в обществе злобных крыс и мучительно ищет выход. Ну кто польстится на такую книгу? Только тот, кто решит, что она вся, с первой до последней страницы, посвящена дракам и крысам в темном подземелье. А много ли таких?

– О чем роман? – спросил он, отодвигая от себя распечатанные с компьютера страницы.

– О японской мафии в Голливуде, – ответил Воронец.

– Почему этого не видно из отрывка? Где здесь якудза? Где здесь Голливуд? Что мы рекламируем, в конце-то концов?

– Но это самая жуткая сцена, – пояснил Воронец, искренне не понимая, чего от него хочет генеральный директор.

– О господи!

Есипов схватился за голову.

– Ну сколько раз я должен тебе объяснять?..

В конце концов Воронец пообещал подобрать другой отрывок, но Кирилл Есипов ясно видел, что тот так и не понял, что от него требуется. Опять, наверное, принесет ерунду какую-нибудь. Взять бы на его место толкового человека, знающего, с хорошим литературным вкусом.

– Давай аннотации посмотрим, – устало произнес Есипов.

Аннотации тоже были хуже некуда. Делать их Воронец так и не научился.

– Так больше нельзя, Гриша, – жестко сказал Кирилл, обращаясь к коммерческому директору Автаеву. – Надо искать специалиста и заключать с ним договор. Такая реклама никому не нужна, только во вред себе работаем.

– Да она вообще не нужна, – снова принялся за свое Автаев. – Я же тебе объяснял, все само собой сделается…

– Я сказал – и будет, как я сказал, – отрубил Есипов.

Он хотел было уже добавить: «А если ты не согласен – скатертью дорожка, можешь катиться в другое издательство и там будешь деньги экономить». Но говорить так было нельзя.

– И я уверен, Гриша, – добавил он уже спокойнее, – что пройдет совсем немного времени и ты убедишься в том, что мы поступаем правильно, вкладывая деньги в рекламу. Я тебе обещаю. Кстати, вы не забыли, что у Володи в пятницу день рождения? Не планируйте ничего на вторую половину дня, надо будет поехать поздравить его.

Автаев недовольно скривился. Конечно, поздравлять ведущего переводчика издательства – дело нешуточное. Цветочками и бутылкой тут не обойдешься. Нужен хороший подарок. А на какие деньги? Опять складчина? Разоришься тут с вами.

Глядя в спину выходящим из кабинета Автаеву и Воронцу, генеральный директор издательства «Шерхан» с отчаянием подумал, что тянуть лямку ему придется в этой команде. Потому что заменить ее нельзя. Слишком уж они сообща замарались. Никуда теперь от них не денешься.

* * *

К новому помощнику Соловьев привыкал с трудом. С тех пор как он оказался прикованным к инвалидному креслу, у него был помощник. Секретарь, сиделка, порученец, мальчик на побегушках, повар, дворецкий и горничная в одном лице. Первоначально все советовали ему нанять для этих целей женщину. Все-таки функции в основном женские, настоящей мужской работы почти нет, но Соловьев твердо знал: он не потерпит рядом с собой женщину, которая должна будет ухаживать за ним, жалея его немощность. Слишком сильны были в нем воспоминания о том времени, когда женщины восхищались им и любили его за силу, решительность, мужественность.

Первый помощник был неплохим парнем, с обязанностями справлялся, но нормальное мужское честолюбие мешало ему долго заниматься работой, у которой не было никаких перспектив в смысле карьеры. Платил Соловьев более чем щедро, позволял пользоваться своей машиной, но, в сущности, тот помощник работал только за жилье. Когда у него появилась возможность приобрести собственную квартиру, он известил Соловьева об уходе. Второго помощника ему нашли издатели – сосватали мальчика, работающего у них на книжном складе. Этот продержался совсем недолго – оказался нечист на руку и не в меру бестолков, то и дело забывая выполнять то, что поручал ему Соловьев. Теперь вот третий. Его тоже подыскали издатели, но при этом долго извинялись за неудачную кандидатуру предыдущего и давали всяческие гарантии в добросовестности нового помощника, Андрея.

Соловьев отнесся к нему настороженно. За два последних года он уже хорошо понял всю меру собственной уязвимости, связанной с невозможностью контролировать помощника и с необходимостью полностью ему доверять. Если первый опыт был более или менее удачным, то второй оказался печальным. Поэтому первым делом он решил уяснить, из каких соображений Андрей согласился работать у него.

– Сколько вам лет? – спросил он Андрея при знакомстве.

– Двадцать пять.

– У вас есть семья?

– Родители. Я пока не женат.

– Вы живете с ними?

– Нет, у меня своя квартира.

– Какое у вас образование?

– Среднее.

– В армии служили?

– Служил.

– Скажите, Андрей, зачем вам эта работа? Карьеру вы здесь не сделаете.

– А я ее нигде не сделаю, – легко улыбнулся он. – Характер не тот. Нужно быть пробивным, оборотистым, нахальным. У меня этого нет.

– Вам придется жить здесь, со мной, – предупредил его Соловьев.

– Да, я знаю, мне говорили.

– Что еще вам говорили?

– Что я должен водить машину, уметь готовить на минимально приличном уровне, не иметь пристрастия к алкоголю и быть аккуратным в делах. Точно исполнять поручения и ничего не забывать.

– И как вам кажется, вы справитесь?

– Надеюсь, что справлюсь. Моя мама говорила, что мне нужно было родиться девочкой.

Очки придавали Андрею вид серьезный и деловой, и Соловьев подумал, что выбирать-то все равно не из кого. И вот теперь новый помощник работал у него уже вторую неделю. Пока нареканий не было, но Соловьев, наученный предыдущим опытом, считал, что расслабляться пока рано. Сегодня с утра Андрей уехал за продуктами для дня рождения. Пора бы уже ему вернуться, с неудовольствием отметил Соловьев, скоро стемнеет. Одиночество в темноте его пугало.

Вскоре под окнами послышался шум автомобиля, хлопнула дверца, открылась входная дверь. Соловьев сидел в кабинете на первом этаже и отчетливо слышал каждый шаг помощника. Интересно, начнет ли он сразу выгружать продукты на кухню или все-таки сообразит зайти и доложиться.

Андрей сообразил, и недовольство Владимира Александровича поутихло.

– Добрый вечер. Я прошу прощения, что задержался.

Ага, понимает, что задержался. Это уже неплохо.

– А что случилось? – поинтересовался Соловьев как можно равнодушнее. Не хватало еще, чтобы парень увидел, как хозяин волновался.

– В «Праге» не было некоторых закусок, которые вы заказывали, и пришлось ждать, пока их приготовят.

– Их что же, специально для вас готовили? – недоверчиво уточнил он.

– Нет, специально для вас, – улыбнулся помощник. – Я подарил заведующей производством вашу книгу и объяснил, что у вас день рождения. Ее муж зачитывается «Восточным бестселлером», и она с радостью взялась все быстро устроить.

– Где же вы взяли книгу? Из моих авторских?

– Нет, я ее купил по дороге.

– Зачем?

– На всякий случай. Вот и пригодилась.

А паренек оказался предусмотрительным. И не нахальным, книгу сам купил, хотя мог бы перед отъездом и попросить у Соловьева, тот бы не отказал.

– Во всяком случае, мне удалось привезти все, что вы велели. И еду, и спиртное. Сейчас я все выгружу, и будем ужинать. Или вы хотите сначала поесть?

– Нет-нет, выгружайте покупки, я еще не очень голоден.

Андрей ушел, и Соловьев вернулся к своему переводу. Книгу предстояло сдать через две недели, в середине апреля, и он вполне укладывался в график, но Владимир Александрович не любил ничего оставлять на последний момент и предпочитал заканчивать работу чуть раньше установленного издательством срока, чтобы иметь возможность лишний раз пройтись по рукописи, выправляя последние штрихи.

После ужина Соловьев устроился в гостиной перед телевизором.

– Андрей, – вдруг спохватился он, – я забыл вам напомнить сегодня утром про массажиста.

– Я звонил ему, – тут же откликнулся помощник. – Вы же предупреждали еще два дня назад. Он приедет завтра к десяти утра.

– Спасибо, – с облегчением пробормотал Соловьев.

Массажист приезжал через день в одно и то же время – в пять часов вечера. Но завтра этот визит мог оказаться совершенно некстати, в пять часов уже могут быть гости. Соловьев никого специально не приглашал, как это бывает, когда зовут в гости к определенному часу, и те, кто захочет его поздравить, могут появиться в любое время в течение дня. И пропускать массаж ему не хотелось, после него Соловьев чувствовал себя заново родившимся. Ну что ж, парнишка не забывчив, это еще один плюс.

Ночью он долго не мог уснуть. Почему-то завтрашний день его тревожил, хотя что в нем особенного? Такой же день, как и все остальные. И день рождения – не первый и не последний в его жизни. Чего он так разнервничался? Будто беды ждет…

Его спальня находилась на первом этаже, комната Андрея – на втором, над спальней. Соловьеву было видно, что из окна второго этажа падает свет. Помощник не спит, и это почему-то тоже тревожило. Второй час ночи, чего парню не спится? Если он такой, каким хочет казаться, непритязательный в плане честолюбия, не имеющий никаких побочных интересов и дел, кроме работы у Соловьева, то должен крепко спать по ночам. Или тоже бессонницей мается? У него-то откуда? Совесть нечиста? Душевные страдания? Господи, какой бред в голову лезет!

Свет на втором этаже наконец погас, и Соловьев немного успокоился. Он уже задремал, когда ему послышались шаги. Кто-то осторожно спускался по пандусу со второго этажа. Кто-то! Да кто это может быть, если не Андрей? Владимир Александрович открыл глаза, но света, падающего из окна комнаты помощника, не увидел. Почему он не зажег света, если ему надо спуститься вниз? Почему ходит в темноте? Сердце заколотилось с такой силой, что даже в ушах зазвенело.

Шаги приближались, и, хотя они были очень осторожными и тихими, Соловьев все равно слышал, они громом отдавались в его ушах. Он не выдержал.

– Андрей! – громко позвал он, включая бра над изголовьем.

Дверь тут же распахнулась, Андрей стоял на пороге в одних шортах. Соловьев заметил, что помощник был босиком.

– Простите, я вас побеспокоил, – сконфуженно произнес он. – Я думал, вы уже спите, старался не шуметь.

– Я не сплю, – сухо сказал Владимир Александрович. – Что случилось? Почему вы бродите ночью по дому?

– Знаете, я уже засыпал и вдруг вспомнил, что не убрал масло в холодильник. Неужели я так шумел?

– Нет, но у меня слух хороший, – проворчал Соловьев. – Убирайте масло и ложитесь.

Он снова погасил свет и закутался в одеяло. Ему было стыдно перед самим собой. Как ребенок, ей-богу, любого шороха пугается. Нельзя так. Решил же раз и навсегда, что бояться ему нечего, ничего ценного в доме нет, грабители сюда не полезут. Просто неприлично быть таким трусливым. Надо взять себя в руки.

* * *

Против ожидания проснулся он в прекрасном расположении духа. В окно светило солнце, и вообще у него сегодня день рождения. И наплевать, что он инвалид. Сегодня праздник, и он проведет этот день как праздник.

До прихода массажиста Соловьев решил не вставать, все равно ведь придется раздеваться и ложиться. Массажист явился ровно в десять, как и обещал, и через сорок минут Владимир Александрович почувствовал, как приятно горит кожа и наливаются силой ослабевшие мышцы спины. После массажа он принял ванну, вымыл голову, побрился, надел серую шелковую рубашку с красивым темно-серым джемпером и отправился завтракать.

В глаза сразу бросился огромный букет цветов посреди стола. Андрей сиял улыбкой, и в руках у него Соловьев увидел объемистый нарядный пакет.

– С днем рождения, Владимир Александрович! – торжественно произнес помощник, протягивая подарок. – Поздравляю вас, желаю вам всего самого хорошего и предлагаю провести сегодняшний день так, чтобы целый год приятно было вспоминать.

Внезапно Соловьев развеселился, ему стало легко и радостно, ночные страхи забылись и ушли, казалось, навсегда. Хорошо, что Андрей разделяет его настрой и тоже готов устроить праздник.

Он ловко развязал пакет и чуть не ахнул от изумления. Прелестный пейзаж, стилизованный под традиционную японскую манеру письма. Соловьев никогда не считал себя знатоком живописи, оценивая картины исключительно по тому впечатлению, которое они производили лично на него. Эта картина ему понравилась с первого взгляда. Он просто влюбился в нее.

– Спасибо, Андрей, – тепло сказал он. – Большое вам спасибо. Прекрасный подарок и прекрасная картина. Как вы думаете, где она лучше всего будет смотреться? Я бы хотел повесить ее в кабинете, там я провожу больше всего времени, и мне будет приятно на нее смотреть.

– Договорились, – подхватил Андрей. – После завтрака повесим картину в вашем кабинете. А сейчас – сюрприз.

– Еще один? – удивился Соловьев.

– Поскольку уже половина двенадцатого, у нас с вами будет не легкий завтрак, как обычно, а полноценный европейский ленч.

С этими словами помощник вытащил из духовки огромную пиццу и водрузил ее на стол. Подумать только, его любимая, «Quatro staggione» – «Четыре времени года». Как он угадал?

– Сначала итальянский салат «Цезарь» с помидорами и сыром, потом пицца, потом кофе со струделем. И все это не спеша, с чувством. Растянем удовольствие не меньше чем на час.

– Согласен, – кивнул Соловьев, вдруг почувствовав, что у него действительно разыгрался аппетит.

Какой забавный мальчишка! Как точно угадал и его настроение, и его вкусы. Соловьев действительно любил итальянскую кухню, наверное, об этом Андрея предупредили заботливые издатели «Шерхана». Давно, еще когда их сотрудничество только-только начиналось, они ездили в турпоездку по городам Италии. Соловьев был с женой Светланой, Кирилл Есипов – со своей девушкой, Гриша Автаев – с сыном. Как славно они тогда провели время! И как трогательно, что они позаботились о том, чтобы рассказать новому помощнику о нем как можно больше. Все-таки хорошие они ребята. Умеют ценить высококвалифицированный труд.

Салат оказался приготовлен по всем правилам, что еще раз приятно удивило его.

– Вы сами делали салат? – спросил он, накладывая себе вторую порцию.

– Конечно. По кулинарной книге. Что-нибудь не так?

– Нет-нет, все отлично. Превосходный салат. А пицца?

– Пицца из ресторана. Я с тестом не умею управляться. Владимир Александрович, утром звонил Есипов, спрашивал, в какое время вам удобно их принять. Я взял на себя смелость сказать, что после пяти – в любое время. Но если у вас есть возражения, я перезвоню им.

– Возражений нет. Пусть приезжают после пяти. Больше никто не звонил?

– Больше никто.

На мгновение Соловьеву стало грустно. Были времена, когда в день его рождения телефон разрывался с самого утра. Звонили с поздравлениями, уточняли, к какому часу будет накрыт стол, спрашивали разрешения привести с собой приятеля или подругу. А теперь…

Он отогнал грустные мысли. Все нормально, Соловей, не кисни, люди не любят горя, и нельзя их за это винить. Вспомни лучше, сам-то ты многим ли позвонил за минувший год, чтобы поздравить? Ты же переехал, сменил телефон, и хотя в старой твоей квартире остался Игорь, на него надежда слабая, вряд ли он возьмет на себя труд давать тем, кто тебе позвонит, твои новые координаты. У него там перманентная тусовка, и трубку снимают все, кому не лень. Просто отвечают, что ты здесь больше не живешь, и все.

– Закончим завтрак и отправимся гулять, – решительно приказал он. – Погода отличная, грех дома сидеть.

* * *

Но во время прогулки настроение резко испортилось. И он сам не смог бы сказать, отчего. Никто его не обидел и не расстроил, а все равно стало тоскливо. Зря он затеял праздник, не получится у него ничего. Одинокий инвалид должен вести жизнь тихую и затворническую и не пытаться сравняться с теми, кто здоров и самостоятелен.

Андрей вез его в кресле по асфальтовой дорожке, опоясывающей «Мечту». Весенний воздух был теплым и вкусным, и Соловьев с удовольствием вдыхал его полной грудью, но все равно ему захотелось вернуться домой, к своим переводам. Только в работе он чувствовал себя самостоятельным и независимым, но главное – незаменимым.

Соловьев уже хотел было попросить Андрея повернуть домой, но передумал. Незачем показывать мальчику, что настроение испортилось. Он так старался, чтобы сделать этот день приятным и радостным, купил подарок, приготовил замечательный завтрак. Наверное, он расстроится, если поймет, что его усилия оказались напрасными. «Что это я, – одернул себя Владимир Александрович, – почему я думаю о том, расстроится он или нет? Он же мне не друг и не родственник, он работает у меня по найму. И его настроение меня никаким образом касаться не должно».

– Наверное, пора возвращаться, – сказал он как можно спокойнее, чтобы не выдать внезапно нахлынувшего раздражения. – Мне надо сегодня поработать.

– Конечно, Владимир Александрович, как скажете, – откликнулся Андрей, тут же разворачивая кресло в обратную сторону.

Дома Соловьев сразу же принялся за работу, и очень скоро тоскливое раздражение отступило. Он с головой ушел в иероглифы, с легкостью считывая их и преобразуя в изящные отточенные фразы на русском языке, одновременно отдавая должное мастерству, с которым автор закручивал интригу. От перевода его отвлек шум затормозившей у дома машины, и он удивленно взглянул на часы. Неужели уже пять и он так увлекся, что не заметил, как пробежало время? Но на часах было только начало четвертого. В дверь позвонили, послышались торопливые шаги Андрея, щелкнул замок. До Соловьева донесся женский голос, показавшийся ему незнакомым. Наверное, кто-то приехал к соседям, но забыл номер дома и зашел спросить, решил Владимир Александрович. Однако уже через минуту в кабинете появился помощник.

– Владимир Александрович, к вам гостья.

Соловьев выкатился на своем кресле в гостиную. Посреди комнаты стояла высокая светловолосая женщина в узких брюках, обтягивающих стройные бедра, и в свободном белом свитере. В первый момент он не узнал ее. Они не виделись много лет, и почти так же долго Соловьев не вспоминал о ней. Просто вычеркнул из памяти как что-то лишнее, ненужное.

– Здравствуй, Соловьев, – сказала она негромко. – Поздравляю тебя с днем рождения.

У него язык присох к гортани. Теперь он вспомнил ее и узнал.

– Ты?

– Я, как видишь.

Глава 2

Они пили кофе в уютной гостиной, отослав Андрея наверх, в его комнату. Настя с любопытством смотрела на человека, которого не видела больше десяти лет. Внешне он мало изменился, если не считать инвалидной коляски. Все то же мужественное красивое лицо, все те же ласковые глаза, которые умели смотреть так тепло и проникновенно. Светло-каштановые волосы по-прежнему густые, и даже седины почти нет.

– Как я должен понимать твой визит?

– Как женский каприз, – уклончиво ответила она.

– Это что-то новенькое, – скупо улыбнулся Соловьев. – Насколько я помню, ты не была капризной.

– Я изменилась.

– Сильно?

– Очень. Ты даже представить себе не можешь, Володя, как сильно я изменилась.

– Но я все равно рад тебя видеть.

– Спасибо. Мне приятно это слышать.

– Так зачем ты все-таки пришла? С тех пор как мы расстались, ты никогда не поздравляла меня с днем рождения.

– Зачем пришла? Сама не знаю. Захотелось увидеть тебя, посмотреть, каким ты стал за эти годы. Я же любила тебя, хотя, может быть, тебе неприятно об этом вспоминать.

– Каким я стал за эти годы? – зло переспросил Соловьев. – Я стал вдовцом и беспомощным инвалидом. Ты удовлетворила свое любопытство?

– Мне очень жаль, – тихо сказала она, глядя ему в глаза. – Хочешь поговорить об этом?

– Нет. Бессмысленно об этом говорить, поправить все равно ничего нельзя.

– Ну, коль так – тогда и не заговаривай об этом.

Его взгляд потеплел, и Настя на какой-то миг снова попала под очарование его невероятных серых глаз.

– Ни капли ты не изменилась, – произнес он почти весело. – Все такая же хитрюга. Ловишь на слове и оборачиваешь каждый промах в свою пользу. Ты чем занимаешься? Где-нибудь на фирме бабки заколачиваешь?

– Конечно. Сейчас все юристы на фирмы подались.

– Тем более с твоим знанием иностранных языков, – подхватил Соловьев. – Сколько? Три, если не ошибаюсь?

– Пять, – с улыбкой поправила Настя. – Английский, французский, испанский, итальянский, португальский. Но по сути, конечно, ты прав. Языки латинской группы так похожи, что могут считаться за один.

– Да уж, с твоей головой да с языками в милиции тебе делать нечего. А помнишь, как ты волновалась перед распределением, боялась, что тебе не дадут направление в милицию, а определят куда-нибудь юрисконсультом? Ты тогда так хотела надеть погоны и служить, я же помню. Теперь, наверное, самой смешно, да? Юрисконсульты со стажем сегодня на вес золота, особенно хозяйственники и жилищники. Самые богатые люди нашей страны.

Настя за много лет привыкла к таким разговорам. Первое время они ее ужасно злили, потом она как-то притерпелась к тому, что многие считают противоестественной ее любовь к милицейской работе.

– И много ты зарабатываешь на своей фирме?

– Не очень. Ты же знаешь мое пристрастие к порядку. Я не стала бы работать в конторе, которая делает большие деньги незаконным путем. А законным путем да после уплаты налогов деньги получаются пока маленькие.

– Ну, на машину все-таки заработала, – заметил он.

– Это машина мужа.

– Так ты еще и замужем?

Он снова не смог скрыть изумления, и Настя с трудом удержалась, чтобы не расхохотаться. Соловьев всегда обладал недюжинным самомнением. Неужели он полагает, что после их разрыва она будет до гробовой доски носить в себе и лелеять страстную и неутоленную любовь к нему?

– И кто счастливый избранник? Какой-нибудь бизнесмен из «новых русских»?

– Нет. Доктор наук, профессор, лауреат, почетный академик и так далее. Полный набор. И машина в придачу.

– Выгодная сделка, – хмыкнул он. – Не боишься остаться молодой вдовой при таком пожилом муже?

– Не боюсь.

Она легко просчитывала ход его мыслей. Сейчас он наверняка думает о том, что, имея очень заслуженного и очень немолодого мужа, она, Настя Каменская, решила завести роман и выбрала для начала свою старую любовь. Все лучше, чем нового возлюбленного искать. Старые-то – они проверенные, хорошо изученные, надежные. Вот и разыскала его, узнала, наверное, что овдовел. А о том, что инвалид, – не знала. Сейчас он обязательно скажет что-нибудь на эту тему.

– Ты, наверное, разочарована тем, каким я стал.

Ну конечно. Так и есть. Совсем не изменился за двенадцать лет. Она по-прежнему без труда угадывает его мысли.

– Я пока еще не знаю, каким ты стал, – мягко ответила она. – Мы с тобой разговариваем всего полчаса. Я сварю еще кофе?

– Не нужно, это сделает Андрей.

Соловьев нажал кнопку на маленьком квадратном аппаратике, и сразу же послышались шаги: помощник спускался со второго этажа вниз.

– А ты стал барином, – с усмешкой заметила Настя. – Даже кофе сварить помощника зовешь.

Он не ответил, молча глядя на нее. И снова ей стало не по себе, как тогда, двенадцать лет назад, становилось не по себе от его теплого взгляда. Неужели она еще что-то чувствует по отношению к нему? Да нет, не может этого быть. Не должно быть. Тогда он имел слишком большую власть над ней, двадцатитрехлетней выпускницей юридического факультета. Тогда он мог вить из нее веревки и вытирать о нее ноги, она все терпела и все ему прощала, потому что была влюблена без памяти. Сейчас она совсем другая. Влюбиться без памяти уже не может и веревки вить из себя никому не позволяет. Даже тем, кто намного сильнее.

– Ты ждешь сегодня гостей? – спросила она, когда Андрей принес кофе с вкусными свежими струделями и снова поднялся к себе.

– Так, заедет кое-кто. – Соловьев неопределенно качнул головой.

– В котором часу?

– После пяти. А почему ты спросила?

– Если ты не хочешь, чтобы меня здесь видели твои друзья, скажи. Я уйду пораньше.

– Глупости, – фыркнул он. – Почему я должен тебя скрывать?

– Не знаю. Мало ли какие у тебя обстоятельства. Может быть, придет твоя дама.

– Успокойся, я жду только мужчин.

– Что ж, это меня радует. Значит, мой приезд сюда не был напрасным.

Она поставила чашку на стол, поднялась и подошла к нему сзади, обняв за шею и прижавшись щекой к густым, слегка вьющимся волосам.

– Соловьев, какой же ты дурак, – вздохнула Настя. – Почему ты не повзрослел за двенадцать лет?

Она почувствовала, как напряглись его мышцы. Интересно, он пытается скрыть, что ему неприятно ее прикосновение, или борется с желанием ее обнять?

– А ты сама повзрослела?

– Вот это я и пытаюсь понять сейчас. Для этого и приехала к тебе сегодня.

– Я что-то не понял.

Голос у него был напряженным, но мышцы слегка расслабились.

– Я хочу понять, перестала ли я на тебя реагировать. Ты мне мешал все эти годы, Соловьев. Я все время помнила, как сильно любила тебя. И я хочу наконец убедиться, что это прошло. Или не прошло. Одно из двух. Лучше знать правду, даже если она мне не понравится, чем мучиться догадками и предположениями.

– И зачем тебе эта правда? – Он чуть склонил голову, прижавшись щекой к ее руке. – Чем она тебе поможет?

– Поможет понять, выросла ли я из этой любви или все еще бегаю в детских штанишках. Мне в этом году исполнится тридцать шесть. Рубежный возраст. Хочу подойти к нему, наведя порядок внутри себя.

Настя не могла понять, сколько правды в том, что она говорит, и сколько лжи. Это объяснение она приготовила заранее, оно было вполне в ее стиле и характере и не могло бы удивить того, кто хорошо ее знал. Но теперь, произнося отрепетированные мысленно слова, она словно поверила в них, и ей уже казалось, что действительно она явилась к своему давнему возлюбленному именно за этим. А вовсе не за тем, чтобы попытаться раскрыть тайну исчезновения смуглых темноволосых юношей. Ей было приятно прикосновение его щеки к ее руке, ей нравился запах, исходящий от его волос, она с удовольствием позволяла его теплому взгляду согревать себя. Ей, как и много лет назад, было хорошо рядом с этим мужчиной.

Она услышала тихие шаги за спиной и поняла, что помощник Андрей спустился вниз. Не оборачиваясь, она наклонилась к Соловьеву и ласково поцеловала его в губы.

– Прошу прощения, – раздался голос Андрея, – может быть, накрыть обед?

Настя не спеша выпрямилась и сладко потянулась.

– Это правильно, Соловьев, гостей надо кормить. Даже незваных. Вы меня извините, Андрей, но помогать вам на кухне я не буду. Повар из меня никакой. Я лучше посижу с Володей и буду наслаждаться его обществом, которого я была лишена столько лет. Ты не возражаешь, Соловьев?

Она снова уселась на диван и поднесла к губам чашку с остывающим кофе.

– Как мама? – спросил Владимир Александрович.

– Цветет. Несколько лет работала в Швеции, теперь вернулась. Признайся, Соловьев, ты был в нее тихо влюблен, да?

Он рассмеялся, и смех его был легким и радостным. Он всегда с удовольствием вспоминал свои аспирантские годы и своего научного руководителя – Надежду Ростиславовну Каменскую, женщину столь же одаренную в научном плане, сколь красивую и элегантную.

– Это точно. В нее влюблялись все мужики от мала до велика. Но я перед ней благоговел. И боялся ее ужасно. Кстати, Ася, мне попадались книги, на которых в качестве переводчика значилась некая Каменская. Уж не ты ли?

– Я, знамо дело. Маменька столько сил приложила, чтобы в раннем детстве впихнуть в меня знание языков. Не пропадать же трудам. Мне удовольствие, кошельку – приварок.

Постепенно они расслабились, напряжение исчезло, и во время обеда они уже болтали, будто и не расставались на много лет. Андрей сидел с непроницаемым лицом, словно их разговор никоим образом его не касался и не интересовал. Настя сделала несколько неловких попыток втянуть его в беседу, но помощник вежливо отделывался короткими репликами или вообще отмалчивался, то и дело отходя то к плите, то к холодильнику, то к мойке. Когда около половины седьмого раздался звонок в дверь, он, казалось, даже вздохнул с облегчением.

Настя с любопытством всматривалась в новых гостей – руководителей издательства «Шерхан», с которым тесно сотрудничал Соловьев. Это были типичные «новые русские», прикатившие на сверкающих дорогих иномарках и не расстающиеся с сотовыми телефонами, небрежно рассуждающие о миллионных кредитах, процентных ставках и «белом откате». Настя то и дело ловила на себе их настороженные взгляды, хотя все трое изо всех сил старались ее не замечать, обращаясь исключительно к имениннику или его помощнику и ведя разговоры на сугубо производственные и только им понятные темы. Ей быстро надоела эта демонстрация превосходства. В других обстоятельствах она бы уже давно уехала отсюда, но сейчас она была на работе. Стало быть, эмоции в сторону, никаких обид и претензий, а гонор спрятать подальше. Ей нужен этот коттеджный микрорайон, ей нужен этот дом. Значит, ей нужен Соловьев, и она должна терпеть, как бы с ней здесь ни обращались.

Стараясь не привлекать к себе внимания, она прошла из комнаты в просторную, красиво отделанную прихожую-холл, достала из стенного шкафа свою куртку и, набросив ее на плечи, вышла на крыльцо, с одной стороны которого были ступеньки, а с другой – пологий съезд для коляски. Все окна первого этажа были ярко освещены, до нее доносились оживленные голоса и смех, и она вдруг почувствовала себя ужасно одинокой, никому не нужной, лишней.

Опершись на перила, она вытащила сигареты и закурила. Что они себе думают, эти издатели? Что она – нищая дурнушка, рассчитывающая подцепить богатого мужика, воспользовавшись тем, что он инвалид и уже вряд ли может претендовать на любовь молодой красавицы? Наверное, именно так они ее и воспринимают. Поэтому и смотрят искоса и явно неодобрительно, поэтому и демонстрируют ей свое пренебрежение. Ты, дескать, девочка, ни на что не рассчитывай, это не твой круг. Не видать тебе состоятельного Соловьева как своих ушей. Интересно, как бы они посмотрели на нее, если бы она накрасилась и надела роскошные тряпки, которые мать исправно привозила ей из Швеции? Стоит ей захотеть, и она может выглядеть как кинозвезда. Только дело в том, что ей этого никогда не хочется. Если нужно для дела – тогда, конечно, другой разговор. Но по собственной инициативе Настя Каменская никогда этого не делает. Ей это неинтересно.

– Отдыхаете от веселья? – раздался голос совсем рядом с ней.

Настя обернулась и увидела забавного человечка лет сорока или чуть меньше, плешивого, с густыми и длинными усами, как у картинных запорожских казаков. Человечек был в хорошем костюме и при галстуке и держал под мышкой небольшой пакет. Он пришел пешком, и Настя сообразила, что это, наверное, сосед.

– Скорее даю возможность другим гостям отдохнуть от меня, – приветливо ответила она. – Я такая серьезная, а их, похоже, это угнетает.

– Много народу собралось? – спросил «запорожец», как ей показалось, испуганно.

– Да нет, всего трое. Заходите, пожалуйста, дверь открыта.

– Неудобно, – отчего-то засмущался «запорожец». – Я думал, еще никого нет, хотел поздравить Владимира Александровича, подарок принес. Но если там гости, я, наверное, не буду заходить.

– Отчего же?

– Ну… – Он смутился еще больше и вдруг стал Насте ужасно симпатичен. – Неудобно как-то. Я там никого не знаю. Нет, я лучше завтра зайду.

– Глупости, – решительно оборвала его Настя. – Подарок и поздравления хороши именно в день рождения, назавтра они уже теряют всю прелесть. Я ведь тоже никого там не знаю. Давайте познакомимся, войдем вместе и составим вдвоем единый фронт чужакам.

Она весело подмигнула обладателю картинных усов и протянула ему руку.

– Меня зовут Анастасия. Я старая знакомая Соловьева, он много лет назад учился в аспирантуре у моей мамы.

– А я – сосед. – Он крепко пожал ей руку. – Женя меня зовут.

Настя подхватила его под руку, выбросила докуренную сигарету и буквально втащила беднягу в дом.

– Я привела нового гостя, – громко объявила она с порога, со злорадством отметив мелькнувшее на лицах издателей неудовольствие. – Это Женя, сосед Володи. Прошу любить и жаловать. Женя, ваш тост.

Андрей с непроницаемым видом тут же налил шампанское в красивый бокал и на маленьком подносе подал соседу. Троица из «Шерхана» с неохотой прекратила обсуждение чего-то очень животрепещущего, все подняли бокалы и с выражением вежливого ожидания уставились на «запорожца». Тот совсем сконфузился и долго не мог подобрать слова.

– Володя… Я вас поздравляю с днем рождения… Даже и не знаю, чего вам пожелать… Я хотел сказать, что… В общем, я очень рад, что у вас есть близкие и друзья, которые приезжают к вам. Это очень важно, чтобы были люди, которым ты нужен и интересен и которые приезжают не потому, что так положено, а потому, что сами этого хотят. В конце концов, самое главное в жизни – быть кому-то нужным. Я хочу вам пожелать, чтобы ваш дом никогда не был одиноким и забытым.

– Спасибо, Женя, – тепло произнес Соловьев. – Я очень благодарен вам за то, что вы пришли. И с удовольствием пью за ваши слова.

– Пойдемте поближе к столу, – шепнула Настя соседу. – Они там ведут производственное совещание, нам с вами это неинтересно, а на столе масса всяких вкусных вещей. Ну их, с их деловыми разговорами.

Женя покорно поплелся следом за ней к дивану, куда Настя усадила его почти насильно. Было видно, что ему не по себе и хочется уйти.

– Вы давно здесь живете? – спросила она, накладывая в его тарелку разные закуски.

– С самого начала, как застроились. Я один из первых въезжал. Почти одновременно с Володей.

Странно, подумала Настя. Так давно живут рядом, а он стесняется лишний шаг сделать, лишнее слово сказать. Как будто первый день знаком с Соловьевым. И вообще непонятно, как такой неловкий и застенчивый человечек может в наших условиях оказаться владельцем дорогого престижного коттеджа. Чтобы заработать такие бешеные деньги, нужно быть акулой, нахрапистой и клыкастой. А он?

– Чем вы занимаетесь, Женя? Или с моей стороны неприлично об этом спрашивать?

Он смутился еще больше.

– Ничем, в сущности. Детей воспитываю, хозяйство веду. У меня жена бизнесом занимается. А я так… Дома сижу, одним словом.

Она вспомнила. Якимовы. Коттедж номер 12. Жена – генеральный директор крупной фирмы, торговля мебелью, сантехникой, отделочными материалами, ремонт квартир и офисов. Муж нигде не работает. Вот, значит, как это выглядит на самом деле. Читая документы и раскладывая их по конвертам, приклеенным на стене под схемой «Мечты», Настя представляла себе эту семью совсем иначе. Деловая хваткая дама средних лет, не очень привлекательная, купила себе красивого сексуального мужа, позволяя ему сидеть на своей шее не работая. А оказалось, что они просто поменялись ролями. Она зарабатывает деньги, он занимается домом и детьми. Что ж, может, это и правильно.

– Сколько у вас детишек?

– Трое.

– Ого! Ваша работа, пожалуй, потруднее многих других.

– Справляюсь. – Он робко улыбнулся. – От жены нареканий нет.

Ей удалось втянуть его в разговор о жителях коттеджей. В отличие от Соловьева, который жил замкнуто и практически ни с кем не общался, Женя Якимов был хорошо знаком почти со всеми, потому что целые дни проводил здесь. С ним частенько оставляли детей, если родителям нужно было отлучиться, и всегда звали на помощь, если где-то что-то ломалось и выходило из строя.

Настя работала, с милой улыбкой задавая заранее продуманные вопросы, бросая короткие, ничего не значащие реплики, в ответ на которые сосед Женя начинал рассказывать то, что ей хотелось услышать. Ничего нельзя было записывать и желательно было ни о чем не переспрашивать и не уточнять, беседа должна выглядеть непринужденно, а Настиного интереса к каждому слову Якимова никоим образом нельзя было демонстрировать. Она впитывала в себя как губка каждое слово усатого «запорожца», каждую реплику, каждое вскользь сказанное междометие, при этом делая вид, что лениво поедает многочисленные закуски и слушает вполуха. То и дело она ловила на себе недоумевающий взгляд Соловьева. Ведь она приехала к нему, именно к нему, а не к застолью и не к его гостям. Почему же она так легко смирилась с тем, что он не уделяет ей никакого внимания, что им всецело завладели трое деловых респектабельных мужчин, а она вынуждена довольствоваться обществом соседа, которого видит в первый раз и которого сам Соловьев почти не знает? Так могла бы себя повести ТА Настя Каменская, которую он знал много лет назад, влюбленная до беспамятства девочка, забывшая о самолюбии и гордости. А нынешняя Анастасия, не моргнув глазом обсуждающая с ним свои прошлые чувства, готовая под микроскопом рассматривать чувства сегодняшние и не испытывающая при этом ни малейшего смущения, вряд ли стала бы мириться с тем, что ей не нравится. Что же, выходит, ее все это устраивает?

Соловьев поглядывал на нее все чаще, то и дело отвлекаясь от того предмета, который пытались обсудить с ним издатели. Вслед за ним начал оборачиваться на Настю и крупный высокий мужчина с добродушным симпатичным лицом – главный редактор «Шерхана» Семен Воронец. Первый этап пройден благополучно, отметила она про себя. Все наконец начали понимать, что я имею право на приватную беседу с хозяином. За дело, Настасья!

Она медленно поднялась с мягкого, обитого светло-кофейной кожей дивана и неторопливо подошла к Соловьеву.

– Ну что, гений восточной словесности? – насмешливо спросила она. – Не пора ли уделить даме несколько минут? Тем более что дама скоро поедет домой.

– О, прошу прощения, – рассыпался в извинениях невысокий бородатый Есипов. – Мы совсем замучили Володю деловыми разговорами. Как жаль, что вам нужно уезжать так рано.

– Да? – невинно удивилась она. – А почему вам жаль? Вы что, собирались поухаживать за мной?

Она выразительно посмотрела на Есипова сверху вниз – он был почти на голову ниже ее ростом.

– Ну что вы, я бы не рискнул, – быстро нашелся Кирилл. – А вот Семен, по-моему, очень даже настроен поухаживать за вами. Вы обратили внимание, как он на вас все время поглядывает?

Ясно. Ее хотят переключить на этого редактора с улыбчивым лицом. Сейчас он кинется изо всех сил за ней ухаживать, постарается подпоить и показать Соловьеву не в самом лучшем свете, после чего ее увезут отсюда в полной уверенности, что хозяин потерял к ней всякий интерес. Схема примитивная, рассчитанная на дураков, но тем не менее всегда срабатывающая. Ни один мужчина не потерпит, чтобы его дама целовалась с другим. Какие бы объяснения при этом ни приводились. Как, однако, они блюдут интересы Соловьева! Прямо три дуэньи в штанах. Откуда у них эта нелюбовь к женщинам не из своего круга? Неужели они так привязаны с Володе и несут коллективную ответственность за его судьбу? Да нет, откуда? Для «новых русских» это слишком высокие чувства, они на такое не способны. Скорее всего дело в какой-то совершенно конкретной женщине, у которой роман с Соловьевым и чьи интересы эта троица охраняет. Может, она их близкая подруга или даже родственница одного из них. Просто сейчас у них с Соловьевым вышла размолвка, она даже не приехала поздравить его с днем рождения, но издательские мальчики зорко стоят на стреме и чужих баб к своему переводчику не подпускают. А может быть, никакой размолвки и нет, просто дама временно отсутствует, уехала куда-нибудь по делам или отдыхать.

Настя решительно взялась за ручки на спинке инвалидной коляски и, пренебрегая правилами хорошего тона, повезла Соловьева в кабинет. Плотно притворив за собой дверь, она подкатила коляску к окну, а сама уселась на низкий широкий подоконник лицом к Владимиру.

– Давай поговорим десять минут, и я поеду.

– Так рано?

– Мне пора. Итак, Соловьев, что ты мне скажешь? Напрасно я приехала сегодня или нет?

– Тебе решать.

Он пожал плечами и постарался скроить равнодушную мину, словно ответ на этот вопрос его совершенно не интересовал.

– То, что касается меня, я сама и решу. А вот ты что скажешь?

– Я не понимаю, чего ты добиваешься, – с раздражением произнес Соловьев. – Что ты хочешь от меня услышать? Задавай свои вопросы членораздельно, будь любезна.

– Хорошо. – Она вздохнула. – Двенадцать лет назад ты меня не любил, я была тебе не нужна, я была тебе в тягость. Я тебя совершенно не интересовала. Но ты тем не менее встречался со мной и даже занимался со мной любовью. Должно было пройти довольно много времени, чтобы я поняла, что ты делал это не потому, что я тебе нравилась, а потому, что боялся мою мать. Ты боялся меня разозлить, потому что думал, что я могу пожаловаться маме, оболгать тебя, оклеветать, наговорить невесть чего, и тогда не видать тебе кандидатской степени. Как только до меня дошла эта неприятная истина, я оставила тебя в покое. Не могу сказать, что вся эта история прошла для меня безболезненно. Я очень страдала, Соловьев. Я очень тебя любила. Сегодня я пыталась понять, изменилось ли мое отношение к тебе, и с удовлетворением увидела, что воспринимаю тебя совершенно спокойно. Я больше не начинаю дрожать от одного твоего взгляда и не теряю голову, когда прикасаюсь к тебе. Ты стал другим, и я стала другой. И я с удивлением поняла, что могу снова начать любить тебя. Я, другая, могу опять полюбить тебя, тоже другого. Просто новая встреча двух других людей. Но я, Соловьев, теперь хорошо умею управлять своими чувствами. Повторяю, я МОГУ снова полюбить тебя, но весь вопрос в том, нужно ли это делать. И если я решу, что не нужно, то и не стану этого делать. Без проблем. С другой стороны, я могу решить, что нужно, а у меня все равно ничего не получится. И теперь я хочу услышать твой ответ. Можно без предисловий и без длинных объяснений того, что произошло много лет назад. Просто скажи, хочешь ли ты, чтобы я приезжала к тебе. Или ты хочешь, чтобы я сейчас убралась отсюда и ты больше никогда меня не видел.

Ну вот, она сделала все для того, чтобы он пригласил ее приезжать. Ей нужен этот дом и его хозяин, и если для того, чтобы приезжать сюда, нужно лгать, она будет лгать. Притворяться. Строить из себя влюбленную. Когда-то ей было очень больно, так больно, что, казалось, она не выживет. Но прошло больше десяти лет, в ее душе нет мстительного чувства к этому мужчине, в ее душе по отношению к нему нет вообще ничего. Пусто. Будто никогда ничего и не было. Но если для ее работы нужно причинить боль ему, она не задумываясь на это пойдет. Больнее, чем было ей тогда, просто не бывает. Но даже это, как она убедилась на собственном опыте, можно пережить и не умереть. Так что и Соловьев переживет, если ему придется перенести несколько неприятных минут, связанных с тем, что у него откроются глаза на истинные чувства и побуждения женщины, к которой он неравнодушен.

Соловьев взял ее за руку и потянул к себе. Настя соскочила с низкого подоконника и села к нему на колени. Он целовал ее долго, очень нежно и очень умело, то и дело отрываясь от ее губ и проводя губами по ее длинной шее. Одной рукой он обнимал ее за спину, другой гладил и ласкал ее грудь под свободным свитером. Настя чутко прислушивалась к себе. Она ничего не чувствует. Боже мой, двенадцать лет назад она бы уже умерла от таких ласк и прикосновений. А сейчас – ничего. Ей не было неприятно, ей не хотелось вырваться и скривиться от омерзения, как если бы это был совершенно посторонний мужик. Но и того восторга, который ее охватывал когда-то, тоже не было.

Она осторожно отстранилась и высвободилась из его рук, снова пересев на подоконник.

– Я не услышала ответа, Соловьев. Я так и не поняла, хочешь ли ты, чтобы я приезжала сюда.

– Да ведь ты сама этого не хочешь.

Он посмотрел на нее внимательно и ласково своими невероятными теплыми глазами.

– Не обманывай себя, Ася. Я не нужен тебе. Я – калека, а ты – молодая здоровая женщина с нормальными физиологическими потребностями, которых я не смогу удовлетворить. Ты ничего не чувствуешь, когда я тебя обнимаю. Так зачем тебе все это?

– Я же говорила тебе, что ты не повзрослел за эти годы. Для тебя по-прежнему на первом месте секс. Как был кобелем, так и остался. – Она улыбнулась и погладила его по руке. – И ничего-то ты не понял. Я сейчас поеду домой к своему заслуженному мужу, а ты на досуге подумай над тем, что я сказала. Завтра я снова приеду, и мы поговорим. Надеюсь, твои деловые друзья завтра не будут нам мешать. Все, Соловьев, я пошла. Провожать меня не надо, я уйду потихоньку, чтобы не прощаться с твоими акулами капитализма. Отсюда выход только в гостиную?

– Нет, вон та дверь ведет в прихожую.

– До завтра, дорогой, – насмешливо сказала она, уже стоя у самой двери.

Он молча кивнул, не сводя с нее настороженного взгляда.

Настя тихонько выскользнула в прихожую. Дверь в гостиную была распахнута, и голоса доносились оттуда громко и отчетливо. Настя сделала пару шагов в другую сторону и заглянула в кухню. Там помощник Андрей мирно беседовал о чем-то с длинноусым соседом Женей Якимовым. Стало быть, в комнате находятся только издатели.

Она осторожно, стараясь не шуметь, достала из шкафа куртку, прислушиваясь к разговору.

– …для этого дела нужна «Газель», – говорил коммерческий директор Автаев. – Больше никак не получится.

– Сложно это, – неуверенно ответил Воронец. – Столько усилий, а вдруг все напрасно?

– Нечего тут обсуждать, – оборвал их Есипов. – Дело есть, и его нужно сделать. Во что бы то ни стало…

Понятно, кто из них троих хозяин, думала Настя, аккуратно открывая замок на входной двери.

* * *

Алексей Чистяков, растянувшись на диване, смотрел по телевизору детектив. Рядом с диваном на полу стоял поднос с пустыми тарелками и чашка с остатками чая. Настя поняла, что муж лежит перед телевизором давно, с обеда.

– Ты что, Лешик? – озабоченно спросила она. – Заболел?

– Не-а, – он помотал рыжей шевелюрой. – Забастовал.

– Причина?

– Эти суки из колледжа не заплатили за курс. Сказали, что оплату произведут после приема экзаменов. Дескать, посмотрят еще, как я курс прочитал, чему смог студентов научить.

– А экзамены когда?

– В мае.

– Ничего себе! – присвистнула Настя. – Опять будем без денег сидеть? Наша годовщина свадьбы накрывается железной крышкой.

– Очень изящный эвфемизм для обозначения медного таза, – прокомментировал муж.

Они поженились год назад, 13 мая. В этот же день зарегистрировал брак Настин единокровный брат – сын ее отца от второго брака. Брат был так счастлив, готовясь к двойной свадьбе, и строил шутливые планы совместных празднований первой и всех последующих годовщин. Александр Каменский настаивал на том, чтобы на первую годовщину всем четверым поехать в Париж, на вторую – в Вену, на третью – в Рим. Настя отмахивалась, понимая, что на деньги брата никуда не поедет, а своих собственных на такую поездку все равно не будет. Леша мог бы зарабатывать очень прилично, если бы принимал приглашения зарубежных университетов и подписывал с ними контракты. Но уезжать без Насти он категорически не хотел, а Настя, в свою очередь, отказывалась бросить работу. Поэтому приходилось почти ежедневно решать проблемы латания дыр в семейном бюджете.

– Ужинать будешь? – спросил Алексей, вылезая из-под теплого клетчатого пледа и шаря ногами по полу в поисках вечно убегающих тапочек.

– Не хочу, спасибо.

– Где же это тебя кормили? Ты разве не с работы?

Она уже давно перестала решать для себя задачку «врать – не врать», если речь шла о ее муже. Ответ был один: не врать. Лешка, во-первых, был знаком с Настей с пятнадцати лет, знал ее как облупленную и совершение не характерных для нее действий просекал мгновенно, тут же начиная подозревать что-нибудь нечистое. Во-вторых, он был действительно талантливым математиком, крупным ученым и обладал четким и свободным от эмоций мышлением, что позволяло ему без труда разоблачать ложь. И в-третьих, все, что произошло между Настей и Соловьевым много лет назад, было ему известно. Он мужественно перенес эту историю, но пережитые страдания и тот ужас, который он испытывал на протяжении почти полутора лет, ожидая, что вот-вот потеряет единственную женщину, которую любит, оставили в его душе след, который до сих пор не померк. При возникновении малейших подозрений он начинал бешено ревновать, внутри у него все кипело и болело от страха потерять непредсказуемую, непокорную и своевольную Анастасию – единственную женщину, которая вообще была ему нужна в этой жизни. Поэтому Настя знала твердо: поводов для ревности Алексею давать нельзя, иначе он сойдет с ума.

– Я была в гостях.

– В рабочее время? – Он удивленно посмотрел на нее. За Настей такого не водилось. Она никогда не занималась личными делами в рабочее время.

– Это нужно для работы. Лешик, я была у Соловьева.

Она могла не спрашивать, помнит ли муж, кто такой Владимир Александрович Соловьев. Она знала совершенно точно, что помнит.

– Вот как?

Он старался казаться спокойным, и Настя оценила это по достоинству.

– Он живет там, где мы ищем преступников. И мне нужен был повод, чтобы там появиться. Более того, мне нужен повод, чтобы появляться там постоянно, пока мы не разберемся с нашим делом, и для этого Соловьев подходит как нельзя лучше. У нас был роман, который ничем хорошим не закончился, но теперь он овдовел, и вполне естественно, что я попытаюсь восстановить отношения. Ты понимаешь?

– Да, конечно. Это действительно вполне естественно. Мне что, готовиться к разводу?

– Леша, ну как тебе не стыдно!

Она села рядом с ним на диван, обняла за шею, прижалась щекой к его плечу.

– Это работа, Лешенька. И больше ничего. Прошло столько лет, Соловьев давно перестал меня волновать. Я уже большая девочка. И я прошу тебя, не бери это в голову. Я могла бы скрывать от тебя, что снова вижусь с ним. Ты бы никогда и не узнал. Но я не вижу, почему бы не сказать тебе об этом. Соловьев не означает для меня сегодня ровно ничего. Пустое место. Владелец дома, где мне необходимо регулярно бывать.

Алексей молчал, тихонько поглаживая жену по голове.

– А он… Он знает, что твои визиты к нему – это просто работа?

Зрит прямо в корень. Настя поежилась, теснее прижимаясь к нему. Обмани такого попробуй. Себе дороже. Вообще-то, если бы Чистяков не был таким умным, она бы не вышла за него замуж.

– Нет, солнышко, он этого не знает.

– Значит, он воспринимает тебя именно как свою бывшую любовницу?

– Леша!

– Асенька, мы с тобой знакомы двадцать лет, и давай не будем морочить друг другу голову и выбирать выражения, когда обсуждаем важные вещи. Как ты объяснила Соловьеву свое появление?

– Так, как ты и думаешь. Сказала, мол, хочу убедиться, что полностью остыла к нему. У него сегодня день рождения. Воспользовалась поводом и приехала.

– И как, убедилась?

– Убедилась. Леша, перестань ты, ради бога, себя мучить. О том, что Соловьев для меня ничего не значит, я знала еще несколько лет назад. И мне совершенно не нужно было для этого ездить к нему домой. Но мне нужен был повод, который я могла бы ему предъявить.

– А ты не боишься, что теперь, когда у него нет жены, он может воспылать к тебе чувствами?

– Не боюсь. Если он не смог любить меня тогда, то и сейчас не сможет. Мировой опыт показывает, что наличие или отсутствие супругов в этом деле ровно никакой роли не играет. И потом, я не сказала тебе… Он инвалид. Калека. Передвигается в инвалидной коляске.

– Несчастный случай?

– Не знаю пока. Он не захотел это обсуждать, а я не стала настаивать. Но я это и без него узнаю, трудность невелика. Леш, давай забудем, а? Что ты из ерунды проблему делаешь? Ты спросил, почему я не хочу ужинать, я ответила, что была в гостях у Соловьева. Ну и все, и проехали. Я могла бы тебе сказать, что была в гостях у Тютькина или Хренкина, и ты спал бы спокойно. Не думай ты о Соловьеве. Я люблю тебя, и замуж я вышла за тебя, и жить до самой старости я собираюсь с тобой. Пойдем пить чай.

Она встала с дивана и потянула мужа за руку. Глядя на его взлохмаченную шевелюру, она невольно сравнивала Алексея с Соловьевым. Да, Володя, бесспорно, красивее. И взгляд у Лешки никогда не бывает таким теплым и чарующим. Его зеленовато-коричневые глаза могут смотреть серьезно, ехидно, насмешливо, с откровенной издевкой, с нежной заботой. Но того настоящего мужского взгляда, от которого опускаются руки и в голове мутится, у Чистякова не было. Может быть, поэтому Настя и любила его, своего рыжего гения математики. Больше всего она терпеть не могла самцов – мужчин, уверенных в том, что их сексуальная притягательность помогает властвовать над женщинами, подчинять их своей воле. Мужчин, уверенных в том, что предназначение женщины – испытывать оргазм и производить потомство и подчиняться она должна тому мужчине, который помогает или позволяет ей свое предназначение исполнять.

* * *

Гости давно ушли, а Соловьев все сидел в кабинете, отпустив Андрея наверх и сказав, что ляжет спать без его помощи. Визит Анастасии выбил его из колеи. То, что произошло много лет назад, было постыдным, и вспоминать об этом ему всегда было неприятно. А коль неприятно, так он и не вспоминал.

Он никогда не был бойцом, умеющим настаивать на том, что сам считал правильным и необходимым. Ему всегда легче было подчиниться обстоятельствам, чем пытаться подчинить их себе, своим желаниям и устремлениям. Пусть идет как идет. Пусть будет как есть. Как случилось – так случилось. Когда он понял, что дочка его научного руководителя влюблена в него до помрачения рассудка, ему было проще пойти навстречу обстоятельствам и закрутить с ней ненужный и тягостный для него роман, чем постепенно и деликатно переводить отношения на дружеские рельсы, стараясь не обидеть и не ранить молодую девушку. Он привык плыть по течению, а не сопротивляться.

Соловьев видел, как она страдала, и понимал, что своим поведением причинил ей боль, сначала заставив поверить, что тоже любит ее, а потом не сумев скрыть правду. Но осознание собственной вины было для него тягостным, и он предпочел не думать об этом. Не вспоминать. Забыть. И это ему вполне удалось.

Зачем она явилась сейчас? Дразнит? Наслаждается видом его беспомощности, радуется его страданиям? Но она его уже не любит, это он видит совершенно ясно. Хотя, впрочем… Как знать. То, что не заводится от первого же прикосновения, еще ничего не означает. Возраст все-таки. Сколько, она сказала? Скоро тридцать шесть. Она стала холодной и рассудочной. Даже, кажется, немного циничной. И очень красивой. Теперь она гораздо красивее, чем была двенадцать лет назад. Она по-прежнему неяркая, неброская, почти не пользуется косметикой, но Соловьев по достоинству оценил чистоту линий и лица, и фигуры. Длинные стройные ноги, тонкая талия, высокая грудь, роскошные густые длинные волосы, изящные руки, высокие, красиво вылепленные скулы, прямой нос. Про таких женщин говорят, что они «на любителя». Они не бросаются в глаза, мимо них можно пройти десятки раз и не заметить, и только очень искушенный и взыскательный взгляд может оценить их прелесть.

Она приедет завтра. Радуется ли он этому или хотел бы, чтобы новый визит не состоялся? Соловьев пытался разобраться в себе, но, как обычно, ему не хватало для этого упорства. Так приятно и легко было бы плыть по течению, пусть Анастасия приезжает, пусть снова любит его. Сейчас это его не тяготило бы, ибо его положение инвалида освобождало Соловьева от всяких обязательств по отношению к женщинам. Он слишком одинок, и влюбленная женщина совсем не помешает. Тем более он живет так далеко, что приезжать каждый день она не сможет. К тому же она замужем. Что ж, решил Владимир Александрович, все к лучшему.

Глава 3

Настя терпеливо выжидала момент, когда Соловьева не будет дома. Спустя два дня, как только Андрей вывез на улицу коляску и отправился с Владимиром гулять, она позвонила в дверь коттеджа номер 12. В ответ сразу же раздались звонкие детские голоса, дверь распахнулась, и на пороге возникла перемазанная краской девчушка лет восьми.

– Вы к нам? – требовательно вопросило дитя.

– К вам, если впустите, – улыбнулась Настя.

Тут же за спиной юной художницы появился Женя Якимов.

– Это вы? – удивился он. – Ко мне?

– Вообще-то к Соловьеву, но его нет дома, и я подумала, что, может быть, вы приютите меня, пока он не вернется.

– Они, наверное, гулять отправились, – предположил длинноусый сосед.

Настя поняла, что ей сейчас предложат пойти на поиски и даже укажут вероятное направление, тем более что такого рода прогулки не бывают на очень уж большие расстояния.

– Наверное, – согласилась она. – Но у меня ужасно болит нога. Надела новые туфли – и неудачно. Можно мне войти?

– Конечно, конечно, – спохватился Женя. – Проходите.

Этот коттедж был спланирован совсем по-другому. Кухня намного просторнее, остальную площадь первого этажа занимала огромная гостиная, где сейчас находились все трое отпрысков – двенадцатилетний Митя, абсолютно непохожий на Женю, юная любительница живописи Лера и крошечное существо с длинными русыми кудрями, которое при ближайшем рассмотрении оказалось мальчиком Федей. Митя увлеченно играл с компьютерным противником во что-то ужасно захватывающее, в то время как Лера, лежа на полу, пыталась под чутким руководством не по годам серьезного Федора изобразить Крокозябру. Это существо являлось плодом безудержного малышового воображения, и мальчик объяснял сестре, как оно должно выглядеть, используя при этом мимику, жесты и богатый набор звуков, от утробного рычания до тоненького попискивания. Если учесть, что компьютер при этом издавал множество шумов, а Митя сопровождал игру разнообразными репликами и вскриками, то можно представить, какой гвалт стоял в гостиной. Женя, познакомив Настю с детьми, тут же увел ее на кухню, которая благодаря своим размерам и европейскому дизайну вполне могла считаться столовой.

– Вы не обидитесь, если я буду возиться с ужином? – смущенно спросил Якимов. – Через час я должен покормить детей, а у меня еще конь не валялся.

Они мирно болтали вроде бы ни о чем. Какие люди живут в коттеджах? Чем занимаются? Кем надо быть, чтобы позволить себе такое дорогое жилье? Без муниципального транспорта, конечно, не очень удобно, но здесь у каждого есть машина, а порой и не одна. У Якимовых, например, две машины, на одной ездит жена, другая остается Жене – мало ли что случится в течение дня, например, нужно срочно везти к врачу кого-то из детей или быстренько смотаться в магазин.

Настя плавно перевела разговор на программу «Соседский присмотр», которая широко применяется в некоторых странах для профилактики преступлений.

– Да, – согласился Женя, – в многоквартирных домах такая программа вряд ли сработает, а в районе индивидуальной застройки в этом есть смысл, соседние дома хорошо просматриваются. И потом, если знаком с жильцами, то чужой человек сразу бросается в глаза. Особенно днем, когда знаешь, что никого дома нет.

Еще пять минут, и он сказал, что в «Мечте» он чужих практически не видел, по крайней мере в дневное время. За вечернее время поручиться не может, во-первых, темно, а во-вторых, хоть они живут и далеко от центра, но гости к обитателям микрорайона все-таки приезжают, случается, и целыми компаниями. Нет, такого, чтобы кто-то незнакомый болтался вокруг коттеджей без видимой причины, он не припомнит. Свой интерес Настя объяснила тем, что фирма, где она работает, собирается наряду с прочим заняться страхованием индивидуальных жилых построек, в том числе и от вторжения воров и грабителей.

Внезапно Женя напрягся и прислушался. Звуки, доносящиеся из гостиной, стали немного другими. Теперь среди них не было характерных шумов, производимых компьютером во время батальных игр.

– Простите, – пробормотал хозяин и быстро вышел из кухни.

Через некоторое время он вернулся, укоризненное выражение еще не успело сойти с его подвижного лица.

– Что-нибудь случилось? – поинтересовалась Настя.

– Ничего особенного. Дмитрий опять начал играть с компьютером в шахматы.

– И что вас встревожило? Разве это плохо? – удивилась она.

– Ему еще рано играть в шахматы, – непреклонным тоном заявил Якимов. – Он должен играть в развивающие и обучающие игры, вырабатывать внимание, быструю реакцию, приучаться к точным движениям и координации пальцев.

Настя хотела было возразить, что если мальчик играет в шахматы с компьютером, то одно это свидетельствует о том, что он уже достаточно развит и обучен, но промолчала. В конце концов, какое ей дело? Он отец, и ему видней, как правильно воспитывать ребенка. Не следует ей лезть в чужой монастырь со своими представлениями о развитии интеллекта.

– Женя, а вы кто по образованию? – спросила она.

– Инженер, заканчивал инженерно-строительный институт.

– А детям своим что планируете?

– Да что получится, – ответил он, как показалось Насте, неохотно. – Никаких особых талантов у них пока не наблюдается. Знаете, от осинки не родятся апельсинки.

– Как вы сказали? – Она расхохоталась. – Никогда не слышала этого выражения. Это что, пословица такая?

Он улыбнулся, продолжая старательно перемешивать фарш.

– Мы в студенческие годы увлекались тем, что переиначивали традиционные пословицы и поговорки. Даже конкурсы между группами устраивали. Например: «Не плюй в колодец, вылетит – не поймаешь».

– Забавно. А еще?

– Не по Хуану сомбреро.

Он произнес эти слова быстро и слитно, и Настя даже не сразу сообразила, что это вариант поговорки «не по Сеньке шапка».

– Здорово! – искренне восхитилась она.

Из окна ей было видно, как на противоположной стороне дороги показался Андрей, толкавший перед собой инвалидную коляску, в которой сидел Соловьев. Якимов стоял спиной к окну и их не видел, так что при необходимости можно было бы ничего «не заметить» и продолжать выспрашивать отца троих симпатичных ребятишек о людях, проживающих в коттеджах. Но Настя решила не пережимать. Все хорошо в меру.

– Вот они, возвращаются, – сказала она, вставая. – Спасибо вам, Женя, за то, что приютили.

* * *

Она никак не могла понять, рад ли Соловьев ее приходу. Но вот то, что это категорически не нравится его помощнику Андрею, было совершенно очевидно. Разумеется, молодой человек не допускал никаких высказываний или неодобрительных жестов, но Настя чувствовала его недовольство, как невестки чувствуют нелюбовь даже очень воспитанной и приветливой свекрови.

После первого визита к бывшему возлюбленному Настя попыталась выяснить, какое несчастье с ним произошло, но за два дня ей это не удалось. То, что это не результат преступного насилия, было ясно: в последние годы все сведения об убийствах и тяжких телесных повреждениях, проходившие по московским сводкам, обязательно попадали к ней на стол, а оттуда – в разные справки, таблицы, папки и в конечном счете в ее домашний компьютер. Она не могла бы пропустить фамилию Соловьева, даже если бы очень захотела. С памятью у нее всегда было все в порядке, а уж Володю Соловьева она будет помнить, пока жива. Слишком болезненный след он оставил в ее душе. Что ж, значит, его ноги лишились подвижности в результате какой-то тяжелой болезни. Может быть, эта болезнь связана со смертью его жены Светланы? Интересно, отчего она умерла? Насколько Настя знала, Владимир и его супруга были ровесниками, стало быть, умерла она совсем молодой, еще и сорока не исполнилось.

– Ты обещала приехать в субботу, – заметил Соловьев. – Ты стала необязательной, Ася?

– Я же предупреждала тебя, что изменилась. Вероятно, в чем-то – в худшую сторону. А ты меня ждал?

– Ждал.

Он улыбнулся ей так тепло и нежно, что на какое-то мгновение она опять обо всем забыла.

– А твой мальчик, похоже, твоих чувств не разделяет, – сказала она уклончиво. – Может быть, он ревнует?

– Почему он должен ревновать? – удивился Соловьев. – Он же не сын, который бывает недоволен, когда вдовый папаша приводит в дом новую женщину.

«Он, конечно, не сын, – ответила мысленно Настя. – Но он может оказаться гомосексуалистом. Так же, между прочим, как и ты, когда-то страстно любимый Соловьев». Но вслух она произнесла совсем другое:

– Знаешь, когда мужчина занимается женской работой, у него появляется и женская психология. Твой Андрей чувствует себя хозяйкой в твоем доме, он здесь убирает, поддерживает чистоту, готовит, ухаживает за тобой, и вдруг появляется какая-то… Носит грязь с улицы, мешает тебе работать, а он ей еще кофе подавать должен.

– Не говори ерунды, – отмахнулся Соловьев. – Расскажи лучше о себе. Как жила все эти годы, чем занималась.

– Это неинтересно. Жила скучно, занималась одним и тем же, в перерывах подрабатывала переводами. А ты?

– А я… – Он как-то странно усмехнулся. – Я прожил несостоявшуюся жизнь.

– Как это?

– Моя жизнь могла бы быть совсем другой, но в результате стала такой, какой стала.

– В результате чего?

– Всяких событий. Я дважды собирался уехать за границу на постоянное жительство, и дважды у меня ничего не получалось. Просто рок какой-то надо мной висит. В итоге я стал инвалидом и теперь уж совершенно точно никуда не уеду не то что из России, а даже из Москвы.

– И почему так получилось? Тебе что-то помешало?

– Что-то? – иронично переспросил он. – Судьба. Судьба мне помешала. Я хотел развестись, жениться на другой женщине и уехать с ней. В этот момент Света погибла, и я не мог оставить здесь сына одного. Женщина та уехала, как и планировала, а я остался.

– А во второй раз?

– Во второй… Ноги подвели. Куда я в таком виде поеду?

Настя видела, что ему не хочется вдаваться в детали. Ладно, все, что нужно, можно выяснить и без него. Но вообще-то странно, что у него не возникает потребности поделиться с ней. Насколько она знала Соловьева, тот всегда любил поныть и пожаловаться, подробно рассказать, какой он несчастный и как его обидели. Он всегда нуждался в сочувствии. Впрочем, это было двенадцать лет назад. Теперь он, наверное, стал совсем другим. Как и она сама.

– Интересно, что ты сказала мужу, когда поехала сюда? – неожиданно сменил тему Соловьев.

– Какую-то неправду. Это несущественно. Он знает, что я целыми днями занята по работе, и не контролирует меня.

– Значит, он у тебя не ревнивый?

– Абсолютно, – солгала Настя не моргнув глазом.

Бедный Лешка! Да он с ума сходит от ревности к Соловьеву, несмотря на все ее уговоры и объяснения. Она вынуждена заставлять его страдать ради того, чтобы попытаться раскрыть тайну исчезновения юношей. Да стоит ли эта тайна его мучений? Есть ли вообще что-нибудь в этой жизни, ради чего имеет смысл заставлять страдать самого близкого ей человека? Конечно, Алексей больше ей слова не скажет по этому поводу, будет молча злиться и переживать, но разве от этого легче?

Настя просидела у Соловьева около двух часов. Они болтали, ужинали, вспоминали общих знакомых, старательно обходя острые моменты, связанные с их прошлыми отношениями и возможными отношениями сегодня. Настя то и дело ловила на себе настороженные взгляды помощника, но старалась не обращать внимания. Распростились они вполне дружески.

Домой она вернулась поздно и сразу кинулась к телефону звонить матери.

– Мама, ты помнишь своего аспиранта Володю Соловьева?

Голос Надежды Ростиславовны сразу стал холодным и напряженным. Она была в курсе тех давних событий.

– Помню. Но гораздо хуже, что его помнишь ты, – сдержанно ответила она.

– Да ладно тебе, мам, – рассмеялась Настя. – Я же не виновата, что у меня от природы хорошая память, я вообще ничего не забываю.

– В связи с чем ты его вспомнила? – продолжала допытываться мать.

– Я случайно с ним столкнулась по работе. Оказывается, его жена какое-то время назад погибла, а сам он теперь инвалид, ходить не может. Ты ничего об этом не слышала?

– Нет.

– А не могла бы разузнать? Он же из вашей среды, лингвист. Наверняка кто-нибудь из твоих коллег знает подробности.

– Почему бы тебе не спросить у него самого?

– Я пыталась, но он уклоняется. Давить не хочется. Ну мам…

– Ладно, – смягчилась Надежда Ростиславовна. – Я попробую узнать. Он что-то натворил?

– Да бог с тобой! Что может натворить Соловьев? Он, прежде чем сделать шаг, сто лет думает, а потом ничего не делает. Просто мне нужно знать подробности, чтобы правильно себя вести. А то ляпну что-нибудь не то, он обидится или рассердится, и контакта не получится.

– Странно, что тебе понадобились дополнительные условия для контакта с ним, – сухо заметила мать. – Раньше, по-моему, ты прекрасно с ним общалась.

– Мама!

– Ладно, ладно, не злись. Узнаю, что смогу. Алеша знает?

– Конечно.

– Господи, ну кого я вырастила! – вздохнула Надежда Ростиславовна. – В тебе никогда не было деликатности. Зачем ты его мучаешь?

– Я работаю, мама. А не развлекаюсь со старым любовником, – устало сказала Настя.

Она очень любила свою мать. Но в последние годы Надежда Ростиславовна совсем перестала ее понимать. Особенно после нескольких лет, проведенных за границей. С отчимом Настя чувствовала себя гораздо уютнее, он всю жизнь проработал в милиции и все ее проблемы, что называется, ловил на лету.

* * *

Мать позвонила ей на работу на следующий день вечером, когда Настя уже собиралась уходить.

– Ты знаешь, это ужасная история, – взволнованно сообщила Надежда Ростиславовна. – Оказывается, Володина жена уехала в дом отдыха и пропала. Ее искали почти месяц, потом нашли в лесу. Какой-то подонок польстился на ее фотоаппарат. Убить из-за какой-то камеры! В голове не укладывается.

– Где это случилось?

– Не знаю, где-то в средней полосе. Но на Волге, это точно.

– А что случилось у него с ногами?

– С ногами что-то непонятное. Никто толком не знает, что за хворь его подкосила. Он ни с кем не делился. И только один человек сказал, что вроде бы Володю жестоко избили.

– Кто этот человек?

– Ты его не знаешь.

– Значит, узнаю, – жестко сказала Настя. – Так кто он?

– Малышев Артур Николаевич, доцент института иностранных языков. Ты будешь с ним связываться?

– Обязательно.

– Зачем?

– Затем. Так нужно, мама. Если его избили, я хочу выяснить, почему об этом ничего не известно в милиции. Если же нет, то нужно понять, с чего твой Малышев это взял.

– Какая тебе разница, с чего он это взял, если окажется, что это неправда?

– Разница очень большая, – терпеливо объясняла Настя. – Потому что даже самая дикая сплетня не возникает ниоткуда. Кто-то зачем-то ее придумал и пересказал другому. Даже если под ней нет никакой реальной фактуры, все равно в основе – чей-то замысел. Или умысел. А если фактура есть, то всегда следует разобраться, какая именно.

– Но, я надеюсь, у Артура Николаевича не будет неприятностей, если окажется, что избиение – это выдумка? – встревоженно спросила мать.

– Успокойся, ничего с ним не будет, с твоим драгоценным Малышевым. Если, конечно, не он сам это придумал. Телефон его дашь или мне самой выяснять?

Надежда Ростиславовна обреченно вздохнула и продиктовала адрес и телефон. Положив трубку, Настя стала собираться домой и уже достала из шкафа куртку, когда в кабинет ворвался Юра Коротков.

– Аська, кажется, мы его нащупали! – выпалил он. – Ой, сил нет никаких, убегался я сегодня. Сделай кофейку, будь человеком.

Он плюхнулся на стул и блаженно вытянул ноги. Настя молча повесила куртку обратно в шкаф и включила кипятильник. Поход домой откладывался как минимум на час.

– Рассказываю, – торжественно начал Коротков. – Неделю назад кто-то обчистил палатку, где продаются видеокассеты. Следов навалом осталось, но по учетам не проходят. Вор нам раньше никогда не попадался. Владелец палатки обозрел имущество и сказал, что украли не все подряд и не то, что в одной стопке лежало. Кассеты выбирали. Список украденного он сделал, но принцип отбора неясен. Не то чтобы сплошь детективы, или триллеры, или боевики, или фантастика, или эротика. Всего по чуть-чуть. Итого четырнадцать штук. И нашелся среди розыскников ушлый парнишка, который сказал, что смотреть все эти фильмы, чтобы понять, что в них общего, времени, натурально, нет, а вот титры просмотреть вполне можно, дело посильное. Нашли компьютер какой-то навороченный, который умеет с видеопленок кадры распечатывать на бумагу, посмотрели и обнаружили во всех фильмах одного и того же актера. Не звезда, конечно, так, эпизодник, имя неизвестное, да и на экране появляется в общей сложности минут на пять-семь в каждом фильме. Но внешность!

– С ума сойти, – тихо ахнула Настя. – Неужели похож?

– Один в один, – подтвердил Коротков, отпивая дымящийся кофе. – Я с фотографиями пропавших сличал. С Олегом Бутенко – просто одно лицо.

Олег Бутенко был первым из пропавших юношей. Сентябрь 1995 года. Обнаружен мертвым в декабре. Значит, все-таки маньяк-гомосексуалист. Хуже не придумаешь. Маньяков ловить – дело трудное и неблагодарное. С потерпевшими их обычно ничто не связывает, предварительного знакомства зачастую нет, личного мотива тоже нет. Как ловить? Как потом доказывать, если сам не признается?

Правда, в этом деле были хоть какие-то зацепки. Во-первых, следы, которые преступник оставил на месте кражи видеокассет. Во-вторых, у него должно быть место, где он держит несчастных мальчиков, пока они не умрут. И в-третьих, тоненький и зыбкий след, ведущий в район коттеджной застройки «Мечта»…

Трясясь в пустом вагоне метро, Настя мысленно рисовала схему необходимых действий. Первое: прояснить вопрос с охраной палатки. Почему она в ту ночь оказалась такой уязвимой? Все палатки в этом месте не имеют сигнализации или только эта одна? Кто мог знать, что ночью палатка останется незащищенной? Второе: почему обокрали именно эту палатку? А не другую, в другой части города, на другой улице? Потому, что только она не охраняется, или потому, что вор живет поблизости? Третье: откуда вор узнал, что в этой палатке есть все интересующие его кассеты? Подходил, спрашивал? Или действовал наугад, потому что набор кассет в принципе одинаков всюду? Четвертое: не давали ли в этой палатке кассеты напрокат? Если так, то, возможно, вор брал там кассеты, и не один раз, потому и осведомлен об имеющемся ассортименте фильмов. И если он бывал там неоднократно, то мог случайно услышать информацию, касающуюся охраны в ночное время. Надо проверить все пункты проката видеокассет, взять у них тетради регистрации и выписать всех, кто брал те фильмы, которые были украдены. Работы – море, но не делать ее нельзя. Все-таки это реальный след. Пятое: почему он украл кассеты, вместо того чтобы просто их купить без всяких хлопот? Дорого? А держать мальчишек на наркотиках неделями – не дорого? Можно ведь было и не покупать, а взять напрокат, что намного дешевле, и переписать. Правда, для этого нужен второй видак. Что, неужели взять не у кого?

Человек, обокравший палатку, никак не увязывался в Настином представлении с человеком, похищающим юношей, который держит их подолгу в своей домашней тюрьме и от души кормит наркотиками. Впрочем, она напрасно пытается увязать одно с другим. Логика сумасшедшего не похожа на логику психически здоровых. Может быть, для него принципиально важно было именно украсть эти кассеты. Может, он от этого кайф ловил.

Когда Настя вышла из метро на «Щелковской», было уже совсем темно. От напряженной работы и множества выкуренных в течение дня сигарет голова была тяжелой, и ей захотелось немного пройтись. Она двинулась было мимо автобусной остановки, но спохватилась, что уже поздно и Лешка, наверное, волнуется. Лучше сесть в автобус. Сегодня она не брала у мужа машину, и Алексей может быть совершенно уверен, что она не у Соловьева. Не потащится она в такую даль без машины. Но он же все равно волнуется. Тем более что год назад ее чуть не убили прямо рядом с домом, когда она вот так же вечером возвращалась с работы. В тот раз ее спасло чудо в лице человека, который сам погиб спустя несколько дней после этого. Второго такого чуда уже не будет, нечего и рассчитывать.

Проехав четыре остановки на автобусе, Настя вышла и пристроилась за парочкой, которая шла в нужном ей направлении. Дорога от остановки до дома была неприятной во всех отношениях – неосвещенной, пустынной, в колдобинах, так что поздним вечером прогулка здесь не приносила ничего радостного. Увлеченная друг другом парочка благополучно «дотащила» Настю до самого подъезда и проследовала дальше, вероятно, в поисках счастья или, на худой конец, уединенного местечка.

В подъезде тоже было темно, но уже не так страшно, все-таки своя территория. Выйдя из лифта у дверей своей квартиры, она внезапно вспомнила дом Соловьева. Просторная прихожая, широкое крыльцо…

Ключи забились куда-то в угол необъятной сумки, Настя никак не могла их нашарить, бросила бесплодные попытки и нажала на кнопку звонка. К ее удивлению, по ту сторону двери было тихо. Может быть, Лешка смотрит телевизор и не слышит? Она позвонила еще раз. Никакой реакции. Пришлось все-таки искать ключи.

А Алексея дома не было. Настя припомнила, что и машины его она возле подъезда не видела. Это было странно и почему-то неприятно. Она быстро разделась, закуталась в теплый халат и уселась на кухне, поставив перед собой огромную миску с салатом из огурцов и помидоров с петрушкой и укропом.

Она любила свою квартиру, здесь ей всегда было хорошо, уютно, спокойно. Правда, квартирка крошечная, однокомнатная, в прихожей двоим не разойтись, санузел совмещенный, но Насте не было тесно. Даже вдвоем с Лешкой они чувствовали себя нормально и вполне удобно. Однако после того, как она побывала в «Мечте», ее собственная квартира стала казаться какой-то не такой. И ведь дело не в том, что Настя до этого ни разу не видела хорошего жилья. Вовсе нет. Взять хотя бы квартиру ее сводного брата Саши – хоромы, за час не облетишь. Настя бывает в семье брата раз или два в месяц, но никогда после этого квартира на «Щелковской» не кажется ей чужой, тесной и смешной. Может быть, оттого, что брат Саша изначально был другим, не таким, как она сама. У него другое образование, другое мышление, другая профессия. Александр Каменский – бизнесмен, банкир, человек богатый, энергичный, с мозгами, настроенными на коммерческую волну. Поэтому тот факт, что и живет он совсем по-другому, воспринимался как нечто совершенно естественное.

А Володя Соловьев был из той же породы, что и сама Настя. Человек, имеющий способности к иностранным языкам и живущий этим. Обыкновенный гуманитарий. Не делец, не фирмач. Переводчик. Настя могла бы точно так же работать в издательстве и переводить книги, если бы не отдала в свое время предпочтение милиции, зловонным трупам, плачущим пострадавшим и сомнительным радостям разоблачения преступников. И то обстоятельство, что она могла бы жить так же, как живет сейчас Соловьев, делало ее взгляд, которым она обводила свою квартиру, более пристальным и придирчивым.

«Почему я живу в таком убожестве? – думала она, машинально глотая салат и не чувствуя вкуса. – Почему? Я же не нищая, если судить по общепринятым меркам. Врачи и учителя получают гораздо меньше, не говоря уж о пенсионерах. Куда деньги деваются? Их хватает каждый раз строго до дня зарплаты. Наверное, я не умею их правильно тратить. И еще очень важный момент: у меня совсем нет свободного времени. А это означает, что я вынуждена покупать дорогие продукты. Когда я училась в университете, то покупала в мясном магазине почки, они стоили очень дешево, но на приготовление нужно было убить полдня. Сначала вымачивать часа четыре, потом вываривать, потом тушить. Сейчас у меня нет на это времени, я прихожу домой хорошо, если в десять вечера, а утром убегаю в восемь». Ходить по магазинам днем возможности нет, и ей приходится покупать продукты в палатках возле метро, а это значительно дороже. Раньше можно было купить «докторской» колбасы, и хотя она была омерзительной, процентов на девяносто из крахмала и бумаги, но, поколдовав над ней полчасика, можно было получить нечто вполне съедобное. Сначала поварить в воде со специями, потом положить на толстый кусок хлеба, намазать кетчупом, посыпать мелко нарубленной зеленью и чесноком, сверху положить кусок сыра – и в духовку или в сковороде под крышкой на маленький огонь. После таких манипуляций бумажно-крахмальную колбасу можно было употреблять в пищу даже не без удовольствия, но ведь сами манипуляции требовали времени. А какое уж тут время, когда приходишь домой в десять и чуть не в обморок падаешь от голода? Вот и приходится покупать карбонад или построму, это раза в три дороже, зато вкусно и не требует готовки. Отрезал – и можно есть.

Все равно, даже если бы Настя вдруг начала экономить на еде, ей не удалось бы скопить денег на такой дом, как у Соловьева. Это совсем другой уровень доходов. И она никак не могла понять, почему человек, знающий три иностранных языка, может жить в таком удобном и красивом доме, а другой человек, знающий пять языков, да к тому же приносящий обществу пользу своей тяжелой, грязной, но такой необходимой работой, так вот этот второй человек вынужден по своим доходам жить в крошечной тесной квартирке с совмещенным санузлом. Она ни минуты не сомневалась в том, что ее бывший возлюбленный – человек честный. Он не вор и не мошенник. И деньги у него чистые, честно заработанные. Просто есть некоторая неправильность, что ли, в том, как устроена наша сегодняшняя жизнь. И следствием этой неправильности как раз и является то различие, которое существует между Настей и Соловьевым и которого, по строгому счету, быть вообще-то не должно.

Внезапно она поймала себя на том, что с удовольствием думает о Соловьеве. И о том, что завтра опять поедет к нему.

«Ты не права, Настасья, – устало сказала она себе.– Ты должна работать, а ты продолжаешь думать об удовольствии. Выкинь из головы всякие глупости, ты уже не в том возрасте, когда простительно делать такие ошибки. Тем более во второй раз».

Настя доела салат, вымыла миску, постояла минут пятнадцать под горячим душем, чтобы расслабиться и согреться, и залезла в постель. Она хотела было позвонить родителям мужа в Жуковский – может быть, он поехал их навестить. Уже потянулась к телефонной трубке, но остановилась. Не надо. Подумает еще, что она его проверяет. И потом, а вдруг его там нет и родители не знают, где он? Уж что-что, а задачи «поймать» Лешку она себе никогда не ставила. И совсем не потому, что была стопроцентно уверена в его бесконечной верности. Леша – нормальный живой мужчина, которому в любой момент может понравиться красивая, интересная, сексуальная женщина, совсем не похожая на Настю, такую невзрачную, холодноватую и совершенно лишенную сексуальности. С точки зрения теории вероятностей, это было вполне допустимо, но Настя никогда не считала, что ей необходимо об этом знать. Зачем? Из без малого тридцати шести прожитых лет она знакома с Чистяковым двадцать. Больше половины жизни. Они состарятся вместе, они всегда будут рядом, и, что бы ни случилось, они останутся самыми близкими друг другу людьми. Это утверждение проверено опытом и сомнению не подлежит. И потом, разве сама она без греха? Вот уж нет.

Короче говоря, Лешкиным родителям она звонить не стала. Но когда уже собралась погасить свет, зазвонил телефон.

– Настя? – послышался в трубке неуверенный голос.

Павел Иванович, отец Саши Каменского. Ну и Настин, разумеется, тоже.

– Да, я слушаю, – ответила она, пытаясь скрыть удивление.

Каменский-старший звонил крайне редко. С Настиной матерью он развелся, когда Настя была совсем крохой, и с дочерью общался только по большим праздникам, и то по телефону. Правда, после того, как Настя подружилась с сыном отца от второго брака Александром и его женой Дашей, Павел Иванович вроде бы тоже начал звонить почаще. Но все равно он как был, так и остался для Насти абсолютно чужим человеком, к которому она не испытывала ровно ничего – ни симпатии, ни неприязни. Второго мужа матери, своего отчима, Настя обожала, боготворила и всю жизнь называла папой, а Павла Ивановича для нее как бы не существовало.

– Настя, я звоню, чтобы предупредить… – Павел Иванович замялся. – Там с Дашенькой беда, и твой Алексей поехал Саше помочь.

– Что с Дашей? – перепугалась Настя.

– Ну… там… это… – мямлил Каменский-старший, но Настя уже сама догадалась.

Даша была беременна, четвертый месяц. Наверное, выкидыш.

– Как это случилось?

– Не знаю. Саша позвонил примерно часа два назад уже из больницы. Сказал, что Алексей должен привезти какого-то хорошего врача. Заодно попросил меня тебе позвонить, чтобы ты не волновалась. Ты не сердись, Настя, что твоего мужа на ночь глядя из дома выдернули, но Саша в такой панике, он так переживает за Дашеньку. Пусть Алексей побудет с ним. Хорошо?

– Хорошо. Спасибо, что позвонил, – ответила Настя.

«Спасибо, что позвонил сегодня, а не завтра, – добавила она мысленно. – Я пришла домой час назад. И, будь у меня другой характер, я за этот час уже с ума сошла бы от волнения, куда это мой муж подевался без предупреждения, даже записки не оставил. А ты, папенька, вместо того чтобы звонить мне каждые пять минут, стараясь поймать прямо у порога, когда я приду, и не заставлять нервничать, звонишь черт знает когда. Кино, что ли, по телевизору смотрел? Твое счастье, что у меня характер спокойный и я в панику не впадаю с первой же секунды. С Дашенькой беда… Меня ты за всю жизнь ни разу не назвал Настенькой. Боже упаси, я не ревную. Дашка – изумительное существо, живое чудо с синими глазами, я сама ее люблю ужасно, и мне трудно представить человека, который мог бы ее не любить. Но ведь я твоя дочь. Или нет? Или я для тебя просто ребенок женщины, на которой ты когда-то был женат, совершенно случайно, по глупости и очень недолго?»

Но думать о Павле Ивановиче было неинтересно, он слишком мало значил в Настиной жизни. Гораздо больше ее обеспокоило здоровье жены брата. Первому ребенку – маленькому Сашеньке – не было еще и года, он родился в начале июня. Настя с самого начала не была уверена, что Даша поступает правильно, собираясь рожать второго ребенка с таким маленьким интервалом. Но ей очень хотелось девочку. И Саня был так счастлив! Бедная Дашунька, будет жаль, если ребенка не удастся сохранить. Хотя, с другой стороны, какие ее годы! Двадцать лет. Еще успеет родить с десяток, было бы желание. Главное, чтобы сейчас не случилось ничего серьезного, влияющего на способность к зачатию и вынашиванию плода в будущем.

Значит, Лешка где-то в больнице, рядом с Сашей. Что ж, это правильно, Лешка человек уравновешенный и хладнокровный, иногда даже чересчур, но в данном случае это как раз то, что нужно, чтобы сдерживать паникующего Сашу. И врачи экстра-класса среди его знакомых действительно есть. Он когда-то работал на полставки в НИИ медтехники, разрабатывал программы компьютерной диагностики и с тех пор оброс обширными знакомствами в медицинских кругах. Привез, наверное, какое-нибудь светило. Настя представила себе, как позвонил Саша и срывающимся от страха голосом заорал, что у Даши кровотечение и он не знает, что делать. Дашка умирает! Саша Каменский обладал удивительной способностью мгновенно начинать видеть все в черном свете и считать, что все кончено и поправить уже ничего нельзя. Причем, что характерно, его бизнеса это почему-то совершенно не касалось и проявлялось только тогда, когда речь шла о Даше. Наверное, он ее любил до умопомрачения и совершенно терял рассудок, когда с ней что-нибудь случалось. Конечно, Леша тут же сорвался и поехал приводить Саню в чувство и брать дело в свои руки. Какие уж тут записки…

Внезапно Настя снова включила свет и потянулась к телефону. Номер Соловьева она успела набрать прежде, чем ответила сама себе на вопрос: зачем она это делает?

– Я тебя разбудила? – виновато спросила она, услышав в трубке его мягкий голос.

– Нет, я поздно ложусь.

– Как твои дела?

– Спасибо, хорошо. Ты звонишь, чтобы спросить об этом?

– Честно говоря, я сама не знаю, зачем звоню. Но, по всей видимости, мне этого очень захотелось. Иначе я бы этого не сделала.

– Логично, – усмехнулся Владимир Александрович. – Даже в таком тонком и эмоциональном вопросе ты пытаешься оперировать логикой. А как твои дела?

– Тоже нормально. Как обычно.

– Ты дома?

– Конечно. Где еще я могу быть в такое время?

– А как же муж? Не боишься, что он услышит, как ты со мной разговариваешь?

– Не боюсь. Если бы боялась, не звонила бы.

– Тоже логично, – согласился он. – В любом случае я рад, что ты позвонила.

– Правда?

– Правда.

В его голосе она снова услышала те интонации, от которых когда-то начинала кружиться голова.

– Человек быстро привыкает к хорошему, – продолжал Соловьев. – Позавчера ты мне позвонила, вчера приехала, и сегодня у меня уже появилось чувство, что мне чего-то не хватает. А вот ты сейчас позвонила, и я понял, чего именно. Я уже соскучился по тебе.

– Я тоже, – улыбнулась она. – Я завтра приеду, если у тебя нет других планов.

– В котором часу?

– Около восьми. Договорились?

– Я буду ждать.

– Целую тебя, – мягко сказала она. – Спокойной ночи.

Вот так, Соловьев. Ты уже по мне скучаешь. С чего бы это? Я-то ладно, про меня речь не идет, я всегда неровно к тебе дышала. Но ты? Ты же меня за человека не держал. Я для тебя была всего-навсего взрывоопасной маминой дочкой, которая может причинить кучу неприятностей, если обращаться с ней неаккуратно. Приборчик такой. Тогда, двенадцать лет назад, ты страшно испугался, что, оттолкнув меня, навлечешь на себя гнев научного руководителя, а близость со мной может неизбежно привести к обсуждению вопроса о твоем разводе и женитьбе на мне. Ты меня не любил и жениться на мне не хотел. Но тебе и в голову прийти не могло, что о нашем романе моя мама никогда не узнает. Ты был уверен, что я все ей рассказываю. А у меня такой привычки никогда не было. Мама узнала об этом много лет спустя и, надо сказать, ужасно удивилась. Короче, испугавшись моей мамы, ты начал со мной спать и, испугавшись ее же, впоследствии меня бросил. А сейчас наши отношения тебе ничем не угрожают. Ты не женат, зато я замужем. Поэтому ты прочно застрахован от матримониальных поползновений с моей стороны. А если такое и случится, то твоя болезнь – лучшая защита. Никто и ни при каких условиях не сможет заставить тебя жениться на ком бы то ни было. Поэтому теперь можно и пофлиртовать. Сейчас жизнь у тебя скучная, одинокая, и хоть ты и бодришься, делаешь вид, что никто тебе не нужен, но на самом-то деле это не так. Ты всегда был душой компании, ты постоянно был в центре внимания, а за каких-то два года нельзя полностью измениться, отойти от годами сформированных привычек и стереотипов. Тебе нужен рядом человек, который бы тебя любил. При этом твои чувства никакого значения не имеют. Можно и обмануть ради такого случая. Ты говоришь, что скучаешь по мне? Возможно. Завтра ты начнешь делать вид, что увлекся мной, и вот это уже будет неправдой. Ты будешь притворяться, чтобы я продолжала приезжать, чтобы ты по-прежнему чувствовал мою влюбленность, ощущал ее, дышал ею. Эмоциональный вампир. Господи, как сильно я тебя любила…

Глава 4

Артур Николаевич Малышев оказался молодящимся пятидесятилетним красавцем с неожиданно тихим голосом.

– Берегу горло, – пояснил он, заметив, что Настя с напряжением вслушивается в его речь. – По шесть часов в аудитории каждый день – это вам не кот начхал. А по вечерам еще курсы, подрабатываю на хлеб насущный. Так что между занятиями стараюсь говорить почти шепотом.

О Соловьеве он знал не так уж много, они никогда не были особенно дружны и к одной компании не принадлежали. Просто в аспирантуре учились в одно и то же время, хотя и на разных кафедрах. О том, что с Владимиром Александровичем случилось несчастье, Малышев узнал от жены, а та, в свою очередь, от какой-то знакомой, работавшей в «Скорой помощи». Приятельница оказалась поклонницей «Восточного бестселлера», потому и выделила Соловьева из великой массы людей, которых доставляли в больницы на машинах «Скорой».

– Вы не могли бы припомнить точно, что именно сказала ваша жена, ссылаясь на приятельницу? – спросила Настя.

– Что, мол, известного переводчика Соловьева кто-то избил и его «Скорая» забрала прямо с улицы. Вот и все, больше никаких подробностей.

– А приятельница? Вы ее знаете?

– Нет, к сожалению. Даже не знаю, как ее зовут.

– Как же это может быть? – удивилась Настя. – Вы не знаете подруг своей жены?

– Она не подруга, просто знакомая. Жена познакомилась с ней в больнице. По-моему, они пару раз перезванивались после этого, но у нас в гостях эта женщина ни разу не была.

– В какой больнице они познакомились?

Малышев явно растерялся.

– Я… не знаю.

– Артур Николаевич, так не бывает. Вы чего-то недоговариваете?

Он покраснел и принялся сосредоточенно искать зажигалку, которая лежала прямо у него перед глазами.

– Видите ли… В общем, жена делала аборт. Я в это время был в отъезде. Она не хотела, чтобы я знал об этом. Поэтому совершенно естественно, что я не знаю, в какой больнице она была.

– Но вы же все равно узнали о том, что она делала аборт, – заметила Настя.

– Да.

Малышев поднял голову и посмотрел ей в глаза.

– Нет смысла скрывать от вас. Раз вы работаете в милиции, то все равно не успокоитесь, пока не выясните, верно?

– В общем, верно, – согласилась она.

– Тем более что об этом знает весь институт. Мы с женой расстались. У нее появился другой мужчина. От него она и была беременна, когда делала аборт. Поэтому и от меня хотела скрыть. Какое-то время ей это удавалось. Потом этот мужчина предложил ей вступить в брак и уехать с ним за границу. У него какая-то крупная фирма в Кот-д’Ивуаре. Вот, собственно, и все.

– Простите, – виновато сказала Настя. – Я не хотела вынуждать вас говорить о том, что вам неприятно. Но мне очень нужно разыскать эту приятельницу из «Скорой помощи». Вы ничего мне не подскажете?

– Нет. – Малышев развел руками.

– И с вашей женой никак связаться нельзя?

– У меня нет ее телефона. Она же там, в Гвинее. То есть в Кот-д’Ивуаре.

– Понятно, – вздохнула она. – Может быть, у вашей бывшей жены есть подруги, которые могли бы знать, в какой больнице она лежала?

Малышев назвал несколько имен, которые Настя старательно записала в блокнот.

– Но я не уверен, что вам это поможет, – предупредил он. – Моя жена была очень скрытной и осторожной, никому не доверяла, особенно женщинам. Все-таки она старалась сохранить в тайне свою связь с этим миллионером, и ей это удавалось довольно долго. Если бы она делилась с подругами, все выплыло бы наружу гораздо раньше.

– Артур Николаевич, – улыбнулась Настя, – не хочу вас разочаровывать, но мужья всегда узнают последними, это же старая истина. Возможно, все ваше окружение давно знало о ее романе.

– Нет, – покачал он головой. – Я уверен, что это не так.

Настя не понимала, на чем основана его непоколебимая уверенность, но углубляться не стала. Зачем лишний раз травмировать человека?

Однако ее надежды на подруг бывшей жены доцента Малышева не оправдались. То ли они были не такими уж близкими, эти подруги, то ли дама и в самом деле была весьма скрытной особой, но никто из них не смог точно назвать больницу, где она делала аборт. Да и немудрено, больниц в Москве великое множество, а аборт – не тот случай, когда подруги бегают навещать. Всего-то три дня, а бывает, что и один. Утром пришла – вечером ушла. Путь был один: проверять подряд все больницы и искать ту, в которой два года назад лежала Анна Сергеевна Малышева. Потом брать список всех женщин, которые находились в этой больнице одновременно с ней, и искать среди них работника «Скорой помощи». Работа огромная, трудоемкая, а ради чего? Ведь не преступника ищем, а всего лишь женщину, которая почему-то утверждает, что Соловьева избили. Причем совершенно непонятно, то ли она сама была в составе бригады, увозившей его в больницу, то ли услышала об этом от кого-то из коллег. Ну, допустим, найдет Настя эту женщину, установит точно, что Владимира Александровича действительно избили. И дальше что? Какое это имеет отношение к пропадающим мальчикам? Какая связь с сумасшедшим, укравшим из палатки кассеты? Никакой. И никто никогда не позволит ей тратить драгоценное рабочее время на то, чтобы выяснить правду о бывшем любовнике, который ни в чем криминальном не замешан и даже не подозревается.

А действительно ли не замешан и не подозревается?

Настя Каменская была не из тех людей, которые боятся говорить правду самим себе.

* * *

– Не лезь к ним, – сердито сказал Виктор Алексеевич Гордеев. – Не светись со своими соображениями.

Он был зол с самого утра, к вечеру немножко поутих, но все равно в голосе явственно слышалось усталое раздражение. Настя еще утром подготовила записку с перечнем первоочередных мероприятий по поиску вора, укравшего кассеты из палатки, и сейчас пришла к начальнику поинтересоваться, сделано ли по этой записке хоть что-нибудь. Оказалось, что не сделано практически ничего. Опять в дело вмешалась межведомственная политика. Кража из палатки была мелочью, которой занимался округ и которая ни при каких условиях не могла попасть на Петровку, если не появятся какие-то особо веские соображения. Соображения эти были и у Гордеева, и у Насти Каменской, но беда вся в том, что лично им окружное управление не подчинялось. А оглашать эти соображения, доводить их до сведения руководства городского управления и требовать объединения дел полковник Гордеев не хотел категорически.

– Ты пойми, – объяснял он Насте, – о том, что исчезновение девяти мальчиков – дело одних и тех же рук, знаем только мы. И то не знаем наверняка, а только подозреваем. Нас четверо. Коротков, Селуянов да мы с тобой. И все. Ты понимаешь, что может произойти, если мы обнародуем свои сомнительные подозрения? Да если мы сегодня только заикнемся о том, что среди массы пропадающих юношей выделяется группа с семитским типом лица, то завтра все скандальные газеты на первых полосах поместят заметки о том, что в Москве действует подпольная антисемитская организация. Этим газеткам ведь что важно? Чтобы их раскупали. А для этого все средства хороши – и непроверенные данные, и слухи, и откровенное вранье. Лишь бы привлечь внимание людей, охочих до жареного с клюквенным соусом. Что будет дальше, догадываешься? Московские евреи впадут в панику. Начнут требовать принятия срочных мер и утверждать, что власти их не защищают, потому что они – евреи. Нельзя, деточка, рубить сплеча в таком деликатном вопросе. Я не уверен, что среди городского руководства имеется достаточное количество умных и тонких политиков, которые сумеют погасить скандал, никого при этом не обидев. Национальный вопрос – самый больной во все времена. И самый трудный. Он требует душевной чуткости, терпения и дальновидности. И все наши слова о том, что это дело рук маньяка, которому просто нравятся юноши с такой внешностью независимо от их национальности, окажутся гласом вопиющего в пустыне. Этого никто не услышит, потому что найдется масса людей, которым выгодно будет свести проблему к национальному вопросу и раздуть из этого громкий скандал. Выборы же на носу, не забывай.

– Я не забываю, – вздохнула Настя обреченно. – Но ведь в округе этого сумасшедшего вора искать не будут. Я имею в виду как следует искать. Тоже мне, фигура.

– А тот паренек, который догадался титры посмотреть? Он, судя по всему, толковый, и хватка есть. Думаешь, он сам не справится?

– Да кто ж ему даст! – безнадежно махнула она рукой. – Никто и не поймет, чего он так упирается с этой палаточной кражей. Дело-то мелкое. Нагрузят на паренька полтора миллиона поручений, он про этого вора и думать забудет через два дня.

– А давай мы их обманем, – вдруг предложил Виктор Алексеевич.

– Каким образом?

– Какой это округ?

– Западный. В районе метро «Молодежная».

– На этой территории есть какое-нибудь наше дело?

– Даже два, – кивнула Настя, догадавшись, что задумал ее начальник. – Один труп у Селуянова, другой – у Игоря Лесникова. По тому убийству, которым Селуянов занимается, из квартиры похищены ценные вещи, картины, украшения. Годится?

– Годится. Соображаешь, – коротко похвалил Гордеев.

Уже через полчаса он сумел устроить так, чтобы к работе по убийству был подключен оперативник из Западного округа, занимающийся кражами и имеющий возможность отслеживать пути сбыта похищенного. Именно тот оперативник, который и был им нужен. И никто теперь не сможет упрекнуть его в том, что он выполняет указания, поручения и просьбы сыщиков с Петровки, из отдела по борьбе с тяжкими насильственными преступлениями.

Встречу с этим оперативником Настя отложила на завтрашнее утро и поехала к Соловьеву.

* * *

– Ну, – насмешливо сказала Настя, усаживаясь в удобное мягкое кресло, – рассказывай, как ты по мне скучал.

– Сильно, – так же насмешливо отозвался Соловьев.

Сегодня он показался Насте немного другим, не таким, каким был в день своего рождения. В глухом синем свитере, со взъерошенными волосами и смеющимися глазами, он больше напоминал того Соловьева, которого она знала много лет назад, – уверенного в себе, довольного жизнью, всегда готового к шутке и улыбке.

Андрея в этот раз дома не было, он уехал в издательство за авторскими экземплярами очередной книги. Без него Настя чувствовала себя намного свободнее, она всегда плохо переносила чью-либо неприязнь к себе, даже тщательно скрываемую. Они устроились в гостиной, принеся из кухни кофе и бутерброды. Настя хотела было предложить свои услуги по части приготовления ужина, благо продуктов было достаточно, но промолчала, подумав, что трепетный помощник будет недоволен, увидев, как кто-то чужой хозяйничал в доме без него.

– А ты по мне скучала? – спросил Владимир.

– Немного, – улыбнулась она. – В промежутках между срочными заданиями, переговорами и подготовкой текстов соглашений. Мы начнем выяснять отношения или поговорим о чем-нибудь более интересном?

– Наши отношения – это и есть самое интересное. Разве нет?

Настя внимательно посмотрела на Соловьева. Он что, всерьез собрался ее охмурить по старой памяти? Ну и самомнение!

– Наверное, – кивнула она. – Но ты же знаешь, нельзя дважды войти в одну воду. Мы оба изменились за эти годы. Поэтому говорить о наших прошлых отношениях смысла нет, а для нынешних мы еще недостаточно хорошо знаем друг друга. И если мы с тобой решим, что наши сегодняшние отношения – это предмет для обсуждения, то нам нужно просто поговорить друг о друге.

– Ты невыносима! – рассмеялся Соловьев. – Ты растеряла за эти годы весь романтизм и стала сухой, деловитой и устрашающе логичной. Почему ты считаешь, что я стал другим? Я тот же самый. Я точно такой же, как тот Соловьев, которого ты когда-то любила.

– Не может быть, – мягко заметила она. – За эти годы много чего произошло и в твоей жизни, и в моей. И оставило свой след, весьма, надо сказать, заметный. Ты пережил трагедию, потеряв жену. Потом ты лишился возможности ходить. Ты стал богатым и довольно знаменитым. Как же ты можешь утверждать, что не изменился?

– Насчет богатства ты права, а насчет того, что я стал знаменитым, – сомнительно.

«А насчет жены и болезни? – тут же мысленно спросила Настя. – Делаешь вид, что не услышал? Почему? Почему ты так старательно избегаешь это обсуждать?»

– Ничего сомнительного, – быстро ответила она. – Тебя знают читатели.

– Откуда ты это взяла?

На лице его Настя увидела неподдельный интерес. Соловьев всегда был тщеславен, и разговоры о славе ему нравились. Но в данном случае он не кокетничал и не напрашивался на комплимент, ему действительно было интересно.

– Врач со «Скорой помощи», которая увозила тебя в больницу, является твоей поклонницей.

Теперь на его лице была злость, черты заострились и как бы застыли, словно он изо всех сил сдерживается, чтобы не сказать какую-нибудь резкость.

– Она тут же стала звонить своим знакомым и рассказывать, что того самого Соловьева, который переводит «Восточный бестселлер», жестоко избили на улице. Очень она тебя жалела. Прямо испереживалась вся.

Теперь Настя была уже совершенно уверена, что разговоры про избиение – правда. Но почему это не прошло по сводкам? Ведь это тяжкое преступление, если в результате человек стал инвалидом. За такое можно было лет восемь схлопотать. Соловьев покрывает преступника, это очевидно. Потому и не хочет говорить об этом. Кого же? Сына? Очень может быть. А врачи что же? Они ведь обязаны были сообщить в милицию при поступлении в больницу жестоко избитого человека. Почему же не сообщили? Потому что никому ни до чего нет дела. Потому что уже несколько лет никто не делает то, что обязан делать по закону или по инструкции. Потому что все думают только о себе и всем наплевать на чужую беду. Черт знает что.

– Она и мне тогда позвонила, – продолжала Настя без паузы, как ни в чем не бывало. – Собственно, именно с того момента я и стала подумывать о том, чтобы навестить тебя.

– Ты долго думала, – сухо откликнулся он. – Почти два года.

– Да, – согласилась она, – долго. Я тогда собиралась замуж и все никак не могла решить, правильно ли будет ехать к тебе. Я ведь не знала, что Светланы больше нет. Думала, колебалась, уговаривала себя. Потом как-то поостыла, потом начались предсвадебные хлопоты, потом медовый месяц. Но я все-таки приехала.

– Ты правильно поступила. Ты даже не представляешь себе, как я рад, что ты снова появилась в моей жизни.

Настя видела, что он хочет сменить тему, и не стала упорствовать. Но говорить о чувствах она сейчас не собиралась.

– Скажи, пожалуйста, какая из этих восточных книжек кажется тебе наиболее удачной? – спросила она. – Я доверяю твоему вкусу. Какую назовешь – ту и прочту.

– Читай все подряд, не ошибешься. Они все отличные. И сюжет, и типажи, и диалоги.

– Но должна же среди них быть лучшая, – настаивала Настя. – Твоя самая любимая.

– Любимая? Тогда «Клинок». Но ее уже нет в продаже, она в прошлом году прошла. Если надумаешь прочесть, я тебе свою дам.

– Спасибо, прочту обязательно.

Разумеется, она прочтет. И «Клинок», и все остальные книги, которые он переводил. Просто для того, чтобы понять, почему именно эту книгу он назвал своей любимой. Скажи, какая книга тебе нравится, и я скажу тебе, о чем ты думал, когда ее читал. «Остановись, – одернула она себя, – что ты делаешь? Зачем тебе знать, о чем он думал и что чувствовал, когда переводил книгу? Ты что, задумала его разрабатывать? С какой стати? Только потому, что он пытается скрыть от тебя и от окружающих факт избиения? Возьми себя в руки, Настасья. Признайся честно: он тебе по-человечески интересен? Ты снова увлечена? Если да, то ты полная дура, как это ни прискорбно. Если нет, то оставь его в покое и не лезь к нему в душу».

* * *

Геннадий Свалов, оперативник из Западного округа, был молодым и больше смахивал на «нового русского», чем на традиционного работника уголовного розыска. Крепкий, коренастый, коротко стриженный, он ездил на симпатичном синем «Фольксвагене» и не расставался с сотовым телефоном. Настя знала, что минута разговора по сотовой связи стоит доллар, при милицейской зарплате это было дороговато. Подрабатывает парнишка где-то, с неодобрением подумала она.

– А я вас помню, – радостно сообщил он Насте. – Вы у нас в «вышке» занятия по криминалистике вели.

Вполне возможно. Каждый год перед тем, как слушатели выпускного курса уходили на стажировку, Настя договаривалась о том, чтобы провести несколько практических занятий. Цель мероприятия состояла в том, чтобы высмотреть наиболее толковых и нестандартно мыслящих ребят. После этого в дело включался Виктор Алексеевич Гордеев, который добивался, чтобы именно этих ребят прислали к нему стажироваться. Во-первых, рабочие руки всегда нужны, а во-вторых, из этих стажеров впоследствии отбирались новые сотрудники.

– Вы тогда еще Олега Мещеринова перевели к себе на стажировку, помните? – продолжал Свалов.

Она помнила. Это было одно из самых тягостных воспоминаний. Олег показался ей на занятиях толковым и сообразительным, она выделила его одного из всей группы слушателей. Но оказалось, что эти качества Мещеринова использовались не только в отделе по борьбе с тяжкими насильственными преступлениями. Олег двурушничал, работал на сторону противника, мешал раскрытию преступления, а в итоге… Мещеринов убил участкового Женю Морозова, майор Ларцев остался инвалидом, а сам Олег погиб. Они стреляли друг в друга, но Ларцев сделал это более метко. Он хорошо владел табельным оружием. Интересно, знает ли Свалов, при каких обстоятельствах погиб его сокурсник?

Настя подробно объяснила Геннадию свой план сбора сведений, который может помочь вычислить вора-кинолюбителя. Работа предстояла трудоемкая и, похоже, энтузиазма у молодого оперативника не вызвала. Более того, Насте показалось, что он не очень хорошо улавливает ход ее рассуждений.

– Это что же, по всем пунктам проката ездить? – недовольно протянул он.

– Не только ездить, но и выписывать фамилии тех, кто брал интересующие нас фильмы.

– Так там же документов не спрашивают, мало ли кто какую фамилию назовет.

– Это не должно тебя беспокоить. Сначала нужно все эти фамилии собрать, а уж потом подумаем, как с ними работать, – терпеливо говорила Настя.

– Да как же с ними работать, если они липовые? – искренне недоумевал Геннадий.

Настя начала злиться. Похоже, паренек ищет самые легкие пути. Странно, как он смог догадаться проверить титры четырнадцати фильмов. Подсказал кто-нибудь, что ли?

– Во-первых, неизвестно, пользовался ли вор липовыми фамилиями. Может быть, он и не видел в этом необходимости, особенно если не планировал кражу заранее. А во-вторых, мы вообще не знаем, обращался ли он в пункты проката.

– Так что, такая огромная работа может оказаться напрасной? – изумился Геннадий.

– Может, – кивнула Настя. – Но делать ее все равно нужно. Речь идет о возможном убийце, и делать нужно все, что может дать результат. И запомни, пожалуйста: о деталях распространяться не нужно. Я имею в виду пропавших и погибших юношей. Ты меня понял?

Ей казалось, что он не понял ровным счетом ничего. Пожалуй, с этим Сваловым они промахнулись, но пути назад не было. Он включен в группу, и он все знает про несчастных мальчиков. Отступать некуда.

* * *

Вечером Настя поехала в больницу к жене брата. Брат, конечно, постарался, и Даша лежала в отдельной палате с телевизором и холодильником. Взглянув на бледное лицо молодой женщины, Настя ощутила болезненный укол в сердце. Она уже знала, что сохранить беременность не удалось.

– Какие твои годы, Дашуня, – ласково сказала она. – Тебе же всего двадцать лет. Успеешь еще нарожать столько детишек, сколько захочешь.

– Мне так хотелось именно этого ребенка, – едва слышно ответила Даша. – Это был такой замечательный день, когда мы с Саней… ну, ты понимаешь.

– Дашенька, милая, вы с Сашей так любите друг друга, что замечательных дней в вашей жизни будет еще множество. Не отчаивайся, пожалуйста. Вы же на годовщину свадьбы собирались в Париж, верно? Представляешь, как будет здорово, если вы привезете ребеночка из Парижа.

– Что ты, – прошелестел Дашин голосок, – годовщина уже через месяц. Не получится. Врач сказал, надо месяца три беречься.

Из ее огромных синих глаз полились слезы, хотя Даша мужественно старалась улыбнуться дрожащими губами. Сердце у Насти разрывалось от жалости к ней.

– Когда тебя отпустят домой?

– Через неделю, если осложнений не будет. Извини. – Даша приподнялась на кровати и вытерла слезы. – Я постараюсь больше не плакать. Сама виновата, чего ж теперь реветь. Не надо было мне этот дурацкий агрегат двигать.

Настя уже знала от мужа, что беда произошла, когда Дашка со свойственным ей хозяйственным пылом пыталась переставить стиральную машину. Действительно, сама виновата. Хотя жалость к ней от этого слабее не становится.

В коридоре она столкнулась с братом, который тащил две огромные сумки с фруктами.

– Ты бы лучше ей книжку интересную принес, – сказала Настя, целуя его в щеку. – Ей отвлечься надо.

– Приносил уже. Она не хочет читать.

– А ты заставь. Ты ей муж или кто? Прояви власть. Оттого, что она целыми днями думает о потерянном ребенке, никому лучше не будет. И вообще забирай ее домой как можно скорее. Она здесь зачахнет. Лежит и плачет с утра до вечера. Не дело это, Саня.

– Сам знаю, – вздохнул Каменский. – Ты торопишься?

– Не особенно. А что?

– Пойдем обратно к Даше. Я у нее сегодня уже два раза был. Сейчас только фрукты отдам, посидим десять минут, и я тебя домой отвезу.

Они вернулись в палату. Даша, не ожидая сегодня больше никаких посетителей, дала себе волю и горько плакала. Видеть это было невыносимо. Настя тихонько вышла в коридор, оставив брата наедине с рыдающей женой. Минут через двадцать появился Саша. Лицо его было расстроенным и угрюмым.

– Ты права, – сказал он, когда они спускались по лестнице вниз. – Дашку надо забирать отсюда. Завтра же с утра пойду к главврачу и потребую, чтобы ее выписали под мою ответственность. Пусть лучше дома лежит, рядом с малышом. Теща за ней будет ухаживать не хуже врача. Материнский уход самый лучший.

Настя не сомневалась, что он так и сделает. Если Дашу откажутся выписывать, в ход пойдут деньги. Брат не постоит ни перед какими суммами, когда речь будет идти о его жене и сынишке. Он был молодым удачливым предпринимателем, человеком весьма состоятельным и твердо верил, что деньги могут решить все проблемы.

По дороге к Настиному дому он долго молчал, потом неожиданно спросил:

– У тебя с Лешей все в порядке?

– Конечно. Почему ты спрашиваешь?

– Мне показалось, он какой-то напряженный. Вы не поссорились?

– Санечка, мы никогда не ссоримся, ты же знаешь. Может быть, он был уставшим.

– Ася, не морочь мне голову. А то я не знаю, каким бывает твой муж, когда он устал. Он был явно чем-то расстроен.

– Ерунда, – отмахнулась она, прекрасно понимая, чем именно был расстроен Алексей. Ее эпопеей с Соловьевым. – Лучше скажи-ка мне, в деловых кругах известна дама по фамилии Якимова?

– Яна?

– Ну да, Янина Борисовна.

– Баба-зверь. – Саша впервые за всю дорогу улыбнулся. – Хватка железная. Удачлива невероятно. И так же невероятно богата. Зачем она тебе?

– Так, любопытно. Я тут случайно с ее мужем познакомилась. Но, Саня, мой интерес носит совершенно приватный характер. Я надеюсь, ты это понимаешь. Для ее мужа я работаю не в уголовном розыске, а в фирме.

– Говорят, ее муж сидит дома с детьми. Это правда?

– Правда. Возит их в детский сад и в школу, забирает оттуда, готовит еду. Ты ее видел когда-нибудь?

– Конечно, и не один раз.

– Какая она?

– У-у-у! – Александр сделал выразительный жест. – Страшное дело. Красотка. Но всего многовато. Рост, объем, голос, шевелюра. Ее бы уменьшить раза в три – цены б ей не было.

– Сплетни какие-нибудь слышал?

– Как тебе сказать… И да, и нет.

– А попроще можно?

– Трудно, – снова улыбнулся брат. – Например, когда вдруг у нее получилась одна сделка, которая, по всем прогнозам, не должна была состояться, стали поговаривать, будто она пользуется незаконными методами силового давления на контрагентов. Но именно поговаривать, потому что никто не мог с уверенностью утверждать, что она нанимает для своих целей громил или там шантажистов каких.

– Может быть, в этой сделке были какие-то личные причины? – предположила Настя. – Что-нибудь интимное.

– Это нет, – категорически ответил Саша. – Про это никто и не заикался. У Яны репутация безупречной жены. Да ты бы и не спрашивала, если б видела ее. Мужик, который вздумает на нее покуситься, должен быть по меньшей мере камикадзе. У него должен быть рост не меньше двух метров, вес – килограммов сто двадцать и миллионов штук десять, в долларах, естественно. И чтобы неженатый. И возраст от сорока пяти до пятидесяти, не старше. И властный характер в совокупности с твердой рукой. Тогда у него будет шанс. А где таких мужиков взять?

– Да ладно тебе, – усомнилась Настя, – не преувеличивай. Муж у нее знаешь какой? Ниже меня ростом, наполовину плешивый, милый и застенчивый. Очень славный дядечка. Весь в детях и хозяйстве. И собственных доходов, судя по всему, не имеет.

– Вот именно, – усмехнулся Каменский. – Зачем ей еще один такой же? Любовников выбирают таких, которые на мужей непохожи.

– Может, ты и прав, – задумчиво согласилась она.

Они подъехали к ее дому.

– Пойдем к нам, – пригласила Настя. – Чего тебе одному дома сидеть? Все равно маленький Санечка у Дашкиных родителей.

– Пойдем, – охотно согласился Саша.

Вряд ли кто мог бы поверить, что сводные брат и сестра знакомы всего полтора года, а до этого только знали о существовании друг друга, но никогда не виделись и даже по телефону не разговаривали. Саша был на восемь лет моложе, у них был общий отец, но разные матери. Их знакомство началось с не очень-то приятных вещей, но быстро переросло в горячую взаимную симпатию, а потом и в искреннюю привязанность. Так же искренне и горячо Настя и Алексей полюбили Дашу, тогда еще просто «девушку» Саши Каменского, потом невесту, потом жену. Саша, как и Настя, был единственным ребенком у своих родителей, и оба они с радостью приняли друг друга – родных по крови и так похожих и внешне, и по характеру, несмотря на то, что воспитывались в разных семьях. Оба они похожи на отца, Павла Ивановича Каменского, высокие, светловолосые, худые, с почти бесцветными бровями и ресницами. И оба чуть холодноваты, немного циничны, сдержанны и безжалостны к самим себе. Зато обладают способностью к всепоглощающему сочувствию и сопереживанию, если видят, как страдают их близкие.

* * *

Настя терпеть не могла опаздывать. Она всегда старалась выходить заранее, оставляя запас времени на всякие непредвиденные осложнения типа остановившегося в тоннеле поезда метро или транспортной пробки, в которой надолго застрянет автобус. С Геной Сваловым она договорилась встретиться на «Комсомольской», но до назначенного времени оставалось еще 25 минут, и она решила побродить по привокзальной площади, посмотреть книги, которые продавались там в изобилии.

Книг издательства «Шерхан» было много, они сразу бросались в глаза ярким и легко узнаваемым оформлением. К своему удивлению, Настя увидела и «Клинок» – книгу, которая, по словам Соловьева, была издана год назад и давно исчезла из продажи. «Володя явно преувеличивает популярность серии», – с усмешкой подумала она. Но роман решила купить, хотя Соловьев и дал ей свой собственный экземпляр. Пусть будет, а Володину книгу она вернет, не дай бог с ней что-нибудь случится, неудобно получится. Заодно Настя приобрела еще три романа из серии «Восточный бестселлер». Соловьев уверял, что все эти детективы написаны ровно и на достаточно высоком уровне, а детективы они с мужем любили и с удовольствием читали.

Продавец-лоточник, заметив ее интерес к книгам одной серии, тут же пустился в обстоятельный разговор.

– Вам повезло, вы «Тайну времени» последнюю взяли. Ее очень хорошо берут, сегодня уже шесть книжек продал.

– А вообще как эта серия расходится? – поинтересовалась Настя.

– Отлично! Знаете, ее так берут! Ждут новую вещь, спрашивают все время, а постоянные покупатели даже просят оставить.

– А что, эта «Тайна времени» действительно последняя? – недоверчиво уточнила она. – Совсем-совсем последняя?

– На сегодня – да. Завтра еще привезут. Мы же каждого наименования берем по три-четыре штучки на день торговли. Если издание ходовое, тогда, конечно, побольше, до десять книжек. Если плохо берут – привозим по одной.

– И давно вы этой «Тайной» торгуете?

– Почти месяц.

Настя прошлась по площади, посмотрела ассортимент на других лотках. Книги с затейливым красивым вензелем «ВБ» лежали всюду, и все продавцы в один голос уверяли, что серия раскупается на «ура». Что ж, немудрено, что Соловьев стал богатым. Видно, гонорары ему платят более чем приличные. Особенно если он получает не фиксированную сумму, а процент с прибыли от реализации.

Сунув купленные книги в сумку, она подошла к месту встречи с Геной Сваловым. Геннадий опаздывал, после назначенного времени прошло уже пять минут. Настя поморщилась. Она не любила неточности.

Наконец с опозданием на пятнадцать минут появился молодой оперативник. Он и не подумал извиняться и сразу же с деловым видом принялся вытаскивать из кейса бумаги. При этом выражение лица у него было не очень-то приветливое и даже, можно сказать, брюзгливое.

– Здесь выписки из журналов по тридцати пунктам проката. Два дня убил на это.

– А сколько всего пунктов? – невинно спросила Настя.

– Семьдесят четыре.

– Значит, еще три дня убьешь, – спокойно сказала она. – И не смотри на меня так, как будто я заставляю тебя в рабочее время заниматься моими личными проблемами.

– У меня текущей работы навалом, – сердито буркнул Свалов.

– Представь себе, у меня тоже. И маньяк, который свободно гуляет по городу, – это наша с тобой головная боль. Не чья-нибудь, а именно наша с тобой. Давай постараемся все время об этом помнить, ладно?

Забрав бумаги, Настя вернулась на Петровку и занялась неотложными делами. Домой она явилась почти в десять вечера. В кухне на столе ее ждала записка:

Уехал читать лекцию, вернусь поздно. Ужин в духовке, не ленись, пожалуйста, и подогрей. Целую.

Да, Алексей хорошо знал свою жену, отрицать это глупо. Настина знаменитая лень порой доходила до парадоксальных проявлений, а уж полениться разогреть еду – дело самое обычное для нее. Если блюдо в принципе можно было съесть холодным, она так и поступала, если же в холодном виде его употреблять нельзя, она в отсутствие строгого Лешиного надзора предпочитала отрезать кусок хлеба и сжевать его с сыром или колбасой, запивая крепким кофе.

Борьба голода с ленью длилась примерно минуту, после чего Настя приняла компромиссное решение: быстро запихнуть в себя традиционный бутерброд и терпеливо ждать возвращения мужа, чтобы поужинать вместе с ним. Отрезав хлеб и кусок салями, она уселась поудобнее, вытянула ноги, положив их на второй стул, и открыла купленный на вокзале бестселлер под названием «Клинок». Книга была написана прекрасным языком, интрига разворачивалась стремительно, и первые же несколько страниц полностью захватили внимание.

Через некоторое время Настя с удивлением заметила, что подушечка пальца, которым она прижимала страницы, почернела. Краска, что ли, пачкается? Она приложила к тексту другой палец и слегка потерла. На белом листе появились грязные разводы. Настя поднесла книгу к самому лицу – так и есть, характерный запах, который бывает у книг, только-только вышедших из типографии.

Она открыла книгу с конца и посмотрела выходные данные. Сдано в набор 26 января 1995 года, подписано в печать 3 марта 1995 года. Больше года прошло, а краска пачкается. И запах. Так не бывает. Наверное, это допечатка, дополнительный тираж. Но почему указаны старые выходные данные? Выходит, это остатки прошлогоднего тиража.

Она полезла в сумку и достала вторую книгу – ту, которую ей дал Соловьев из собственных запасов. Книги были абсолютно одинаковыми, и выходные данные совпадали. Но эта книга свежей краской не пахла, и разводы на странице не оставались. Как же так могло получиться, если обе книги отпечатаны в одно и то же время, год назад?

Тут же мысль ее заработала в математическом направлении. Продавец книжного лотка сказал, что ходовые книги продаются до десять штук в день. Хорошо, пусть пять. Сколько в Москве лотков? Около трехсот. Возьмем двести. По пять книг с двухсот лотков – тысяча в день. Какой тираж указан в выходных данных? 70 000 экземпляров. Это на 70 дней торговли. И только в Москве. Но ведь в других городах «Шерхан» тоже продает свои книги. Вот, на предпоследней странице целый список официальных дилеров этого издательства. Двенадцать фирм в двенадцати областях России. Предположим, половина тиража осталась в Москве, другая половина ушла в другие города. Значит, 35 000. 35 дней торговли. Может быть, по пять книг в день продают только в первую неделю, а потом продажа идет медленнее? Но продавец на вокзале сказал, что «Тайна времени» в продаже уже около месяца, а только сегодня он продал семь книжек. Нет, никак не получается. Не может «Клинок» из популярнейшей серии год лежать на прилавках при тираже 70 000 экземпляров. Он должен был исчезнуть из продажи еще в мае – июне прошлого года. Ну хорошо, пусть в августе. Но сейчас-то уже апрель… Откуда же взялась эта книга на лотке у Ленинградского вокзала?

В замке клацнул ключ, вернулся Алексей.

– Как твоя лекция? – спросила Настя, ласково потершись щекой о его плечо.

– Нормально. Ты почему не ела, нахалка?

– Тебя ждала. Ты же знаешь, я не могу есть одна, мне скучно. Сейчас вместе поедим.

– Ну да, – хмыкнул Чистяков, – сейчас добрый Леша все разогреет и подаст, и поедим. Ладно, сиди уж, все равно тебя не переделать. Что читаешь?

– «Восточный бестселлер» из японско-американской жизни.

– А вторая книжка?

– Она точно такая же. Две одинаковые.

– Купила для кого-то?

– Нет. Леш, отвлекись на минутку, пожалуйста.

Алексей уже поставил жаркое разогреваться и ловко резал помидоры на разделочной доске, повернувшись к Насте спиной.

– Говори, я слушаю, – сказал он, не оборачиваясь.

– Мне надо, чтобы ты посмотрел.

– Тогда подожди.

Он быстро закончил делать салат, вытер руки полотенцем и подошел к ней.

– Посмотри, пожалуйста, на эти две книги, – попросила Настя, – и скажи, что ты о них думаешь.

– Кроме того, что они совершенно одинаковые?

– Да.

Алексей открыл обе книги и стал внимательно изучать титульный лист, на котором, по мнению Насти, не было ничего интересного. Наверху – черными буквами имя автора, Акира Накахара. В середине страницы название «Клинок». Внизу логотип издательства «Шерхан» – морда рычащего тигра.

– Но они же разные, – наконец сказал он, подняв на жену удивленные глаза.

– С чего ты взял?

– Они изготовлены разным способом. Вот эта, – он взял в руки экземпляр Соловьева, – отпечатана фотомеханическим способом, а другая фотоэлектрографическим. Это же видно невооруженным глазом.

– Мне не видно. По каким признакам ты определил?

– Прокраска букв разная. При фотомеханическом способе краска лежит ровно, а вот здесь, на второй книжке, видно, что в нижней части больших букв краска заметно бледнее, чем в верхней части. Посмотри сама.

Теперь и Настя это увидела. Точнее, это было видно и раньше, но человек, не разбирающийся в полиграфии, просто никогда не обратил бы на это внимания.

– И что это означает? – медленно спросила она, уже понимая, что нащупала что-то важное.

– Это означает, что книги не могут быть из одного тиража. Ты, кстати, почему меня вообще об этом спросила? У тебя какие-то подозрения?

– Краска пачкается, – объяснила она, показывая Леше почерневшую подушечку пальца. – Она совсем свежая. А в выходных данных написано, что тираж отпечатан год назад. Ой, Лешик, у нас что-то горит!

– Тьфу ты! – Он метнулся к плите и выключил огонь под сковородой. – Жаркое пригорело. Все из-за твоих полиграфических изысканий.

– Ну прости, – жалобно сказала Настя. – Я не нарочно.

Некоторое время они ели молча, потом Настя не выдержала:

– Леш, а что такое фотомеханический способ?

– Да ну тебя, – отмахнулся Алексей. – Это долго и сложно рассказывать.

– А ты коротко и попроще, как для тупых. Только в самых общих чертах. Я хочу понять, чем один способ отличается от другого.

– Для тебя это принципиально важно?

– Не принципиально, но важно. Ни для какого преступления, которыми я занимаюсь, это значения не имеет. Но ты же знаешь, я не люблю, когда чего-то не понимаю.

– Сначала рукопись набирается на компьютере и делается оригинал-макет. Потом с оригинал-макета делают пленки. Слайды. Это понятно?

– Пока да.

– Эта часть для обоих способов общая. Дальше начинаются различия. При фотомеханике на основе слайдов делают матрицы. Набор матриц на резиновой основе. Их хватает примерно на пятьдесят тысяч оттисков. Если тираж больше пятидесяти тысяч, то делают второй комплект. При электрографии оттиски печатают на фотокопировальной технике. Типа ризографа, если ты вообще знаешь, что это такое.

– Не знаю, но это не суть важно. Главное отличие я ухватила. Леш, а зачем же тогда делать тираж, не кратный пятидесяти тысячам?

– В каком смысле – зачем? Подай кетчуп, будь добра.

– Держи. Я хочу понять, почему делают тираж больше пятидесяти тысяч экземпляров, но меньше ста. Если все равно нужно делать второй комплект матриц, то имеет смысл и использовать его полностью. Разве нет?

– Может, это нерентабельно, – пожал плечами Алексей. – Сто тысяч могут и не разойтись, деньги на бумагу и обложку потрачены, а книги будут лежать на складе мертвым грузом. Пятьдесят – мало, спрос явно больше, а сто – много. Вот и все.

– Тогда я другого не понимаю. Зачем печатать книгу на копировальной технике, если есть матрицы, которые можно использовать еще для тридцати тысяч экземпляров. После тиражирования в типографии матрицы уничтожают?

– Как договорятся. Могут уничтожить, а могут и оставить. Что тебе дались эти тиражи?

– Любопытно. Леш, по-моему, мы здесь имеем уклонение от уплаты налогов в чистом виде. Издательство не такое тупое, как твоя жена. Они наверняка используют матрицы на полную катушку и делают стотысячный тираж. В выходных данных указывают семьдесят тысяч, представляют в налоговую инспекцию документы на их реализацию и с этой прибыли платят налоги. Остальные тридцать тысяч они тоже продают, но налоги уже не платят. Спустя какое-то время берут свои пленки и запускают тираж на электрографии. Выходные данные остаются те же, и все кругом считают, что это все еще продаются остатки того, старого тиража, который был реализован издательством в прошлом году и за который все налоги давно уплачены. Главное, чтобы книга пользовалась большим спросом. Лихо, да?

– Лихо, – согласился муж. – Только я не понимаю, каким боком это тебя касается. Ты собираешься сменить работу и уйти в налоговую полицию? Или юристом в издательство?

– Да нет, солнышко, никуда я не собираюсь. Просто решаю очередную задачку для умственной гимнастики.

– Неужели? – вскинул брови Алексей. – А я уж подумал было, что ты собираешься защищать своего друга Соловьева, которого обидели плохие жадные дядьки-издатели.

Краска бросилась ей в лицо. Он не прав, она совершенно не думала при этом о Соловьеве. Более того, судя по уровню его благосостояния, издатели его не обижали. Но Лешка все равно заметил, что-то заподозрил и насторожился. Даже обиделся, кажется. Какая же она неуклюжая! Черт ее дернул за язык обсуждать с ним эти книги!

– Ты не прав, милый, – сказала она ровным голосом. – Соловьев не имеет к этому никакого отношения. Просто случайно совпало, что речь в данном случае идет о его книгах.

– Хорошо, – легко согласился он. – Не имеет так не имеет. Какие у нас планы на субботу? Опять на работу пойдешь?

– Нет, завтра я дома. Мне надо на компьютере поработать.

– А когда к Соловьеву следующий визит?

– Леша!

– Что ты, Асенька, я спокоен, как ископаемый мамонт. Просто надо определиться с машиной. Когда она тебе понадобится?

– Если ты не возражаешь, я хотела бы поехать в воскресенье днем. Но если тебе машина нужна, я могу поехать завтра или в понедельник.

– Поезжай, как планировала, – кивнул Алексей. – Я в воскресенье буду дома.

– Спасибо.

За столом возникло напряжение, и Настя судорожно пыталась придумать, как его снять. Но ничего оригинального в голову не приходило.

– Леша, я не могу видеть, как ты терзаешься, – произнесла она решительно. – Я уже говорила тебе, что речь идет о попытке раскрыть тяжкое преступление. Погибли девять юношей, которые перед этим исчезли из дома. Где-то в Москве или области живет монстр, который держит их взаперти, пичкает наркотиками, спит с ними, пока они не умрут от передозировки. Он сумасшедший, он маньяк. Каждый день я с ужасом жду, что придут еще одни родители и заявят об исчезновении еще одного паренька. У меня есть одна-единственная зацепка, и она связана с тем местом, где живет Соловьев. Я не могу не ездить туда, пойми. Это моя обязанность. Это мой долг перед несчастными родителями, которые месяцами ищут сына, а находят его мертвое тело. Но твои переживания для меня не менее важны. Ты мой муж, я люблю тебя, и для твоего душевного спокойствия я готова сделать очень многое. Я не хочу, чтобы ты изводил себя беспричинной ревностью. Но если ты не можешь остановиться, тогда придется остановиться мне.

– Что ты хочешь сказать?

– Я перестану ездить к Соловьеву.

– А как же мальчики? И их родители?

– А никак. Пусть маньяка ищет кто-нибудь другой, у кого муж не такой ревнивый.

Алексей улыбнулся смущенно, но с видимым облегчением. Ему, похоже, самому стало неловко.

– Прости, Асенька. Не думал, что тебя это так нервирует. Все, больше не буду.

– И я могу ездить к Соловьеву?

– На здоровье, сколько угодно.

– И ты не будешь по этому поводу психовать?

– Буду. – Он рассмеялся. – Исключительно из упрямства. Тебе назло. Чтобы ты поняла наконец, каково мне приходится, когда ты из-за чего-то переживаешь, а я не знаю, из-за чего и чем тебе помочь.

– Вредный, да?

Настя уже поняла, что конфликт исчерпан. Он длился целую неделю, с прошлой пятницы, когда она впервые поехала к Соловьеву поздравлять его с днем рождения. Целую неделю в квартире висели настороженность, напряжение и прохладное отчуждение, хотя оба они вели себя как обычно – спокойно, миролюбиво и дружелюбно. Такие скрытые конфликты очень опасны, они оставляют в душе незаживающие раны, несмотря на то, что нет криков, скандалов и прочих ярких и громких проявлений. Она вспомнила фразу из только что прочитанного отрывка из «Клинка»: «Человек с грустными глазами – это человек, который в детстве никогда не плакал, когда его ругали и били». Фраза показалась ей смутно знакомой, но сейчас Настя не была настроена копаться в воспоминаниях.

Глава 5

Эра видеотехники принесла с собой множество изменений. Первым и наиболее заметным стало постепенное перепрофилирование кинотеатров с показа кинофильмов на торговлю мебелью, автомобилями, техникой и даже свадебными платьями. В просторных и когда-то нарядных холлах теперь стояли игровые автоматы, светились вывески «Обмен валюты» и уже ничто не напоминало о том, что здесь когда-то царствовало кино – между прочим, среди приличных людей считавшееся искусством. Впрочем, вытеснение искусства торговлей и примитивными забавами уже давно стало привычным.

Вторым последствием, заметить которое мог не каждый, было постепенное «перетекание» подростков с улицы в квартиры. Разумеется, если бы можно было включить видак прямо в парке на скамеечке, юная поросль поступала бы именно так, ибо на свободе, в компании, с сигареткой в зубах и стаканом фальсифицированного виноподобного дерьма, но главное – без родительского надзора смотреть кино куда как приятнее. Однако, поскольку мировой технический прогресс почему-то за потребностями малолеток никак не успевал, кино приходилось смотреть все-таки в домашних условиях. Родители довольны – чадо не шляется по подворотням, а чадо, в свою очередь, радуется, что можно развлекаться и получать удовольствие, а не читать нудные толстые книжки про какую-то войну и мир. Инспектора подразделений по предупреждению правонарушений несовершеннолетних слегка перевели дух. Учителя безнадежно махнули рукой, отчаявшись дождаться, когда ученики все-таки соизволят прочесть положенную по программе литературу. С каждым годом дети читали все меньше и меньше, а грамматических ошибок в письменных работах становилось все больше и больше.

Купить видеокассеты можно было теперь на каждом углу. И почти в каждом из этих мест кассету можно было взять напрокат. Прокат же существовал в двух формах – безымянно-доверительной, то есть несерьезной и дорогой, и журнально-учетной, то есть серьезной и дешевой. В первом случае человек приходил в пункт продажи-проката, брал кассету, оставлял залоговую сумму, равную продажной цене кассеты, а когда возвращал пленку – получал обратно свои деньги за вычетом стоимости пользования, то есть проката. При этом можно было в коробку с яркой наклейкой сунуть все, что угодно, оставив, например, в личное пользование какой-нибудь новый хит и вернув в палатку что-нибудь очень старое и совершенно некассовое. Вариантом этого некрасивого поступка был возврат прокатчику не той кассеты, которая была получена, а копии, сделанной на очень плохой аппаратуре и потому некачественной, с полосами, искажениями звука и прочими прелестями. В момент приема кассеты проверка не производилась. Но и цена проката в этих палатках была высокой: продавец-прокатчик понимал всю степень риска, ибо, обнаружив подлог, не смог бы разыскать наглого мошенника-клиента, посему взвинчивал цену за пользование кассетами, чтобы в случае таких вот неприятностей иметь финансовый резерв для приобретения новой копии взамен украденной.

При журнально-учетной форме взаимоотношений прокатчиков с клиентами фамилию все-таки спрашивали и даже просили показать документы на предмет уточнения адреса. Зато и брали за прокат мало, сущие гроши. Но так было только на бумаге. На деле же все выглядело несколько иначе. Документы спрашивали далеко не всегда, хотя фамилии, конечно, записывали. При этом за прокат брали немножко побольше, чем полагалось брать при предъявлении паспорта, но, конечно, не так много, как «безымянщики». Где-то посрединке выходило. Вот таких пунктов проката, где велись журналы, и было в столице семьдесят четыре. И по тридцати из них, в которых успел побывать Геннадий Свалов, Насте предстояло поработать в эту субботу.

День для домашней кропотливой работы выдался самым что ни на есть подходящим. Вчера еще ярко светило солнце, ставя под сомнение способность некоторых не очень волевых граждан противостоять соблазну неспешной прогулки. Зато в субботу с самого утра погода ну совершенно никуда не манила. Под низкими плотными облаками было сумрачно, серо и сыро, накрапывал мелкий дождь, и никаких приятных ассоциаций мысль о прогулке не вызывала.

Настя, конечно, не удержалась, дала себе поблажку и проспала до половины одиннадцатого. Она вообще любила поспать подольше, особенно в такую пасмурную, дождливую погоду, как сегодня. Алексей встал намного раньше, и, когда она с трудом продрала глаза, оказалось, что муж давным-давно позавтракал и уселся на кухне готовиться к очередной лекции, которую предстояло читать сегодня вечером в каком-то коммерческом учебном заведении, где готовили экономистов и посему включали в программу в обязательном порядке курс высшей математики.

Тяжело приволакивая ноги и чувствуя разбитость во всем теле, Настя влезла под душ и начала просыпаться. Для того чтобы заставить голову работать, она попыталась припомнить названия всех четырнадцати фильмов, которые украл странный вор. И не только названия, но и жанр. На третьем названии она слегка повернула ручку крана, сделав воду чуть прохладнее. На седьмом процесс застопорился, название фильма было сложным и длинным. Настя от злости резко повернула ручку с синим кружочком, и под струями вмиг похолодевшей воды трудное название всплыло в памяти само собой. Тело ее покрылось гусиной кожей, но она мужественно терзала свой полупроснувшийся мозг, пока не перечислила все четырнадцать названий.

Зато после экзекуции она появилась на кухне веселая, с порозовевшим лицом и блестящими глазами. Алексей сдвинул свои бумаги в сторону, освободив жене место для завтрака.

– Лешик, давай я сегодня приготовлю на обед что-нибудь экзотическое по твоему желанию, – предложила Настя.

После вчерашнего объяснения с мужем она еще острее почувствовала свою вину за то, что заставила его переживать и мучиться, и эту вину ей хотелось загладить ну хоть чем-нибудь.

Алексей поднял голову и с интересом посмотрел на нее.

– Например?

– Ну, я не знаю. По твоему выбору. Чего тебе хочется?

– Осетрину. Желательно гриль. Справишься?

– Попробую, – храбро сказала она.

Настя совершенно не была уверена в своих способностях приготовить осетрину в гриле, но в конце концов главное – начать, а там посмотрим, заглянем в кулинарную книгу или у Лешки спросить можно. Она не спеша выпила две чашки крепкого кофе, сжевала бутерброд с сыром и стала одеваться, чтобы идти в магазин. Леша то и дело поглядывал на нее с нескрываемой усмешкой, но, впрочем, вполне добродушно. Когда жена раз в три месяца собирается идти в субботу в магазин одна, без мужа, это может оказаться даже забавным. Обычно в выходные дни они ходили за покупками или вместе, или, если Настя работала, этим занимался один Алексей.

Натянув куртку и кроссовки, она заглянула на кухню.

– Леш, а чего покупать?

– Ну здравствуйте. – Он картинно развел руками. – А из чего ты собираешься делать осетрину? Из говядины?

– Ну Леш, – жалобно промычала она. – Я же не знаю, какую осетрину покупать. Мороженую, свежую, в коробочках, развесную или еще какую.

Алексей горестно вздохнул и подробно объяснил, где поблизости можно купить такую осетрину, которая им нужна, сколько покупать и как ее выбирать.

– И не забудь помидоры, огурцы, зелень, картошку и банку шампиньонов. И если увидишь маринованную свеклу-«соломку», тоже купи.

– А зачем? – глупо спросила Настя.

– Для гарнира. Если уж мы тратим такие деньги на осетрину, то и подавать ее следует так, чтобы было не стыдно. Делай, что тебе старшие говорят, не умничай.

– Подумаешь! – фыркнула она, запихивая в сумку пластиковые пакеты с ручками. – Всего-то на восемь месяцев старше, а разговоров…

– Машину возьми, взрослая ты моя, – насмешливо сказал Чистяков. – Овощей нужно много купить, чтобы на всю неделю хватило.

– Не надо, – отмахнулась Настя.

– Нет, надо. Опять будешь за спину хвататься. Не спорь, пожалуйста.

– Да ну ее, Лешик, не люблю я на машине на рынок ездить. Барство какое-то. И потом, там нужно место искать для парковки, толпа, людей полно. Нет, не хочу.

Алексей швырнул ручку на стол и поднял глаза к потолку.

– Господи, почему ты подсунул мне в жены не ту умницу, которую я сам выбирал и ждал долгие годы, а какую-то безмозглую тупицу? Мне сейчас придется бросить свою лекцию, одеваться и идти вместе с ней за продуктами, потому что этой дурочке нельзя таскать ничего тяжелее трех килограммов, иначе у нее разболится спина. Она, видите ли, машину брать не хочет, блажь у нее такая в субботу с утра сделалась. И из-за этой блажи ее несчастный муж должен либо идти вместе с ней, чтобы нести сумку, либо готовиться к тому, что в ближайшие несколько дней она будет ныть, охать, стонать и хвататься за спину, вызывая к себе жалость и сострадание. Так какой вариант мне предпочесть, господи?

Настя понимала, что он шутит, но по его голосу чувствовала, что муж начинает сердиться. Она действительно не любила водить машину, очень уставала от вождения, но сейчас, похоже, сопротивляться не нужно, иначе Лешка пойдет с ней, бросив свою лекцию. Нехорошо получится.

Рынок был не очень далеко, и много времени поход за продуктами не занял. Уже через час Настя выгрузила на кухне все покупки, придирчиво осмотренные Алексеем. К ее большому удивлению, оказалось, что она правильно выбрала осетрину и вообще купила все, что нужно, ничего не забыв и не напутав.

– Ладно, иди работай, – великодушно сказал Чистяков. – Сам все приготовлю. А то ты непременно загубишь дорогой продукт.

Она радостно чмокнула мужа в щеку и умчалась в комнату. Неприятная, но обязательная часть была выполнена, теперь начиналось приятное, интересное и доставляющее удовольствие – работа.

Настя включила компьютер и для начала начертила большую таблицу, в которой было четырнадцать колонок – по числу украденных фильмов. Вписав наверху каждой колонки название фильма, Настя принялась расчерчивать строки. Десять административных округов. Сбоку проставить название округа. Теперь берем каждый конкретный пункт проката видеокассет, смотрим по адресу, в каком округе он находится, и вносим все данные в соответствующий раздел. Пока таких пунктов тридцать, но ко вторнику, как она надеется, появятся списки еще по сорока четырем.

Настя, выполняя какую-то работу, не любила думать о том, что, возможно, делает ее впустую. Она твердо верила в то, что напрасной работы не бывает. Даже если нет желаемого результата, обязательно получается какой-то другой результат, которого и не ждал вовсе. Вор-кинолюбитель мог брать кассеты там, где за прокат берут дороже, но не спрашивают фамилию. Мог. Вполне. И тогда Настина попытка вычислить его среди великого множества тех, кто берет кассеты в дешевых прокатных пунктах, заранее обречена на неудачу. Но она все время помнила о том, что вор украл кассеты, хотя проще было бы их купить. И если это связано с его материальным положением, то кассеты он скорее всего брал там, где дешевле. Конечно, кража могла быть связана и не с нехваткой денег, а с особенностями психики преступника. Но в любом случае работать с фамилиями было необходимо. Если ничего не выйдет, стало быть, вор брал кассеты там, где дороже, или вообще не пользовался услугами проката, получая кассеты на время из какого-то другого источника. Это уже будут другие рабочие версии, и их тоже придется отрабатывать. Напрасной работы не бывает, а отрицательный результат – тоже результат, как любила повторять сама Настя Каменская.

* * *

Было уже достаточно тепло, и Кирилл Есипов, генеральный директор издательства «Шерхан», решил открыть дачный сезон. На свою дачу в ближнем Подмосковье по Ярославской дороге он уехал в пятницу вечером, ожидая в субботу к обеду двоих друзей-соратников – Гришу Автаева и Семена Воронца. Есипов был не женат, но дама сердца у него была все та же, что и два года назад. Высокая, на голову выше его, длинноногая манекенщица Оксана, на которую давно уже облизывался здоровенный двухметровый телохранитель Есипова Вовчик.

В доме было жарко натоплено, и Оксана расхаживала в одних шортах и коротенькой маечке на бретельках, оставляющей открытой довольно широкую полоску гладкой кожи на упругом животе.

– Во сколько твои прибудут? – спросила она, подходя к Кириллу и усаживаясь к нему на колени.

– В три. А что? У тебя какие-то планы?

– Планов никаких, просто хочу успеть одеться до их появления.

– Откуда такая скромность? – усмехнулся Есипов.

– От верблюда, – грубо и обиженно ответила девушка. – Мне не нравится, когда твой дебильный Воронец меня взглядом раздевает.

– А он раздевает? – по-прежнему лениво поинтересовался Кирилл.

– А ты сам не замечал? Или, может, ты думаешь, что раз вы трое такие богатые и друзья – не разлей водой, так и я у вас должна быть общей? Сначала тебе, конечно, как командиру, капитану команды, а потом и им, что останется. Так, что ли?

– Ксюша, Ксюша. – Он ласковым и успокаивающим жестом погладил ее по спине и плечам. – Ну что ты, детка. Ты у меня красавица, и ничего удивительного, что мужики слюни пускают. Это совершенно естественно, и ты не должна обижаться на них. Точно так же ты не должна обижаться и на меня за то, что я не кидаюсь бить морду каждому, кто взглянет на тебя. Я же не могу измордовать пол-России, правда?

– Все равно ты должен сказать своему Воронцу, чтобы не пялился на меня, – упрямилась Оксана, крепче прижимаясь к Есипову. – Он противный, и мне неприятно.

– Ну Ксюшенька, это глупо. И потом, это непрофессионально. Ты манекенщица и должна привыкнуть к тому, что на тебя будут смотреть все подряд, а не только те, кто лично тебе приятен.

– Ладно. – Она шутливо вздохнула и поцеловала его в макушку. – Буду терпеть твоего Семена во имя величия своей профессии.

Оксана была вовсе не глупа, хотя и любила посюсюкать и поприкидываться маленькой дурочкой. За этим широким безмятежным лбом без единой морщинки таился прагматичный ум девицы, которая хорошо знает, что почем, что ради чего и чем расплачиваться за ту или иную услугу. Она была достаточно деликатна и воспитанна, чтобы Есипов мог водить ее с собой на светские мероприятия, и в то же время хорошо чувствовала социальную дистанцию. Ведь к телохранителю Вовчику она могла бы предъявить те же претензии, что и к Семену, но на Вовчика она не пожаловалась Есипову ни разу. Вовчик – обслуга, нижний слой, скажи она хоть слово – и его выпрут без сожалений и выходного пособия. А за что, в сущности, парню страдать? За то, что у него нормальная, здоровая мужская реакция, не делающая различия между просто девкой и девкой хозяина? Семен Воронец – другое дело. Ему ничто не угрожает, с ним Кирилл не расстанется ни при каких условиях, они давние друзья и деловые партнеры, поэтому на него и пожаловаться можно. Вреда для Семена никакого, а душу Оксана как-никак отвела, не вечно же ей все в себе носить. И потом, на Вовчика грех жаловаться, он добрый мальчик, а главное – понимает, что у него против хозяина шансов нет. А Семен Воронец считает себя неотразимым и почему-то не видит ничего постыдного в том, чтобы трахнуть девушку своего друга и партнера по бизнесу. Хотя что в нем неотразимого?

К тому времени, когда приехали Автаев и Воронец, Оксана была уже в джинсах и плотной трикотажной майке с длинными рукавами. Побыв с гостями положенные по протоколу десять минут, она вежливо извинилась и, мило улыбнувшись, вышла из комнаты.

Телохранитель Вовчик сидел на просторной кухне и старательно разгадывал кроссворд. Услышав шаги, он поднял голову и приветливо улыбнулся.

– Не говорили, во сколько обедать будут? – спросил он, окидывая девушку плотоядным взглядом.

– Минут через двадцать примерно. Сейчас пока выпивают по чуть-чуть. Нахватались европейских привычек, а обедать вечером так и не приучились, – усмехнулась Оксана. – Тебе помочь с обедом?

– Не надо, у меня все готово. Посиди со мной, давай кроссворд поразгадываем вместе. Садись ко мне на колени, лучше видно будет.

– Что это я, по-твоему, должна лучше видеть? Буквы или твою страстную любовь? – насмешливо поддела она. – Я же тебе сто раз говорила, Вовочка, не тяни ко мне ручонки.

– А я и не тяну.

Он протянул руки вперед и игриво помахал ими.

– Я же тебя на колени приглашаю. А ручки – вот они.

Оба расхохотались над незамысловатой и пошлой шуткой. У Оксаны и в мыслях никогда не было пойти навстречу желанию телохранителя. Даже когда она ссорилась с Кириллом, даже когда чувствовала себя несправедливо и горько обиженной, она не думала о том, чтобы из мести или из вредности изменить Есипову с его охранником Вовчиком. Ее красивое стройное тело было профессиональным орудием, средством труда, оно существовало для того, чтобы носить экстравагантную одежду, делая ее еще более привлекательной, еще более яркой и вызывающей. Она стала моделью, когда еще училась в школе, и привыкла к тому, что красота тела должна использоваться для работы, а не для сведения счетов или еще каких-нибудь неблаговидных целей.

Оксана налила себе чай в большую красивую чашку с золотыми тюльпанами, придвинула поближе пачку с крекером. Вовчик не удивился, он знал, что Оксана строго следит за диетой и никогда, кроме особо ответственных случаев, не садится за стол вместе с гостями хозяина. У нее был хороший аппетит молодой здоровой женщины, соблюдение диеты требовало значительного напряжения и мощных волевых усилий, поэтому Оксана старалась лишний раз себя не дразнить видом таких вкусных, таких доступных и таких опасных для талии блюд. Вовчик это понимал и относился сочувственно, как к тяжелой болезни, над которой неприлично подшучивать. Он сам очень любил покушать всласть и искренне жалел девушку, которая вынуждена лишать себя радостей жизни.

– Отвернись, – сказал он через некоторое время, – я носить начинаю.

– Ты – человек, – с благодарностью откликнулась Оксана, пересаживаясь на стул, стоящий у окна, и поворачиваясь спиной к роскошному двухкамерному холодильнику, из которого Вовчик будет доставать такую вкусную, но не разрешенную ей еду.

В кухне, как и во всем доме, было жарко, и после горячего чая Оксане захотелось прохлады. Она открыла щеколду на оконной раме и распахнула обе створки. Встав на стуле на колени, она оперлась руками о подоконник и высунула голову на улицу. Мелкие капли моросящего дождя приятно освежали горячие щеки. Кирилл с гостями был на веранде, видно, с отоплением они со вчерашнего вечера перестарались, и теперь все искали, где попрохладнее. Но ведь вчера было хоть и солнечно, а температура ночью до минус пяти падала, и ветер был северный. Кто ж знал, что всего за несколько часов погода переменится, ночью будет плюс четыре, а днем – вообще почти пятнадцать градусов?

Голоса доносились до нее отчетливо, словно она вместе со всеми сидела на веранде.

– До этого пока еще никто не додумался, – слышала Оксана голос Кирилла Есипова. – Все хотят сорвать прибыль побольше, поэтому жалеют деньги на изучение читательского спроса. Гриша, ты сейчас опять начнешь упираться, я знаю. Пойми же наконец, что нужно уметь сознательно пойти на затраты, чтобы через какое-то время увеличить прибыль.

– И сколько, по твоим прикидкам, это будет стоить? – донесся со стороны веранды недовольный голос Григория Автаева, коммерческого директора «Шерхана».

– Давай посчитаем. Работу надо провести в Москве и в крупных городах, где есть наши дилеры и где есть крупные вузы. Студенты и старшие школьники с удовольствием займутся этим анкетированием, все хотят подработать. Если платить по тысяче рублей за заполненную анкету, это будет для них хорошим стимулом. Встанут рядом с книжным лотком и будут опрашивать покупателей. Я думаю, человек по пятьдесят они за один день опросят. Если нужно, два-три дня поработают.

– И сколько анкет ты хочешь получить? – снова раздался голос Автаева.

– Я думаю, тысяч пять будет достаточно, чтобы составить представление, во-первых, об общей картине спроса на литературу и, во-вторых, о наших читателях, о тех, кто покупает наши книги.

– Пять миллионов! – ахнул Автаев. – Это же тысяча долларов. Тысячу долларов выбросить на какое-то никому не нужное анкетирование! Ни за что.

– Что ты, Гриша, – усмехнулся Есипов, – это будет гораздо больше. Во-первых, анкету нужно разработать и составить грамотно. Для этого нужны специальные знания. Если анкету составить неправильно, то и толку от нее будет как от козла молока. Дальше. Нужно заплатить тем, кто будет искать этих нищих студентов, объяснять им, как и что нужно делать, и, что самое главное, контролировать их. Вы же знаете, что такое нынешний студент. Сядет дома, заполнит из головы пятьдесят анкет за десять минут и ляжет спать, а вечером принесет нам анкеты и будет требовать свои пятьдесят тысяч рублей. Нет, дорогие мои, студент должен стоять возле лотка рядом с продавцом и добросовестно работать с покупателями, а контролер должен ходить от лотка к лотку и надзирать, чтобы все было как надо. И это тоже стоит денег. Далее. Анкеты надо обработать, то есть ввести ответы в компьютер. Ты, Семен, умеешь работать с программным пакетом по обработке анкет?

– Чего? – тупо переспросил Воронец.

Оксана улыбнулась. Ей отчего-то стало весело. Она хорошо понимала каждое слово Кирилла, эта идея родилась у нее на глазах, и Кирилл много раз обсуждал ее с Оксаной. А тупой Воронец ничего не понимает. Он, наверное, даже не знает, как компьютер включается.

– Ничего, – грубо ответил Есипов. – А ты, Гриша?

– Сколько? – раздался в ответ убитый голос коммерческого директора, уже понявшего, к чему клонит генеральный.

– Тоже не меньше тысячи долларов. Это интеллектуальный труд, и стоит он дорого.

– Тысяча? – в ужасе воскликнул Автаев. – За что?

– За введение анкет в компьютер, составление программы обсчета, таблицы с результатами и итоговую аналитическую справку. За все вместе – тысячу. За меньшую сумму никто и браться не станет.

– А если поискать? – с надеждой спросил Григорий. – Может, найдем подешевле?

– Я уже интересовался. Программы по обработке анкет есть в основном только у тех, кто с этими анкетами связан. Пакет большой, занимает в компьютере много места, и те, кто не работает со статистикой, его вообще не ставят. А те, кто работает с анкетами, прекрасно знают ценность результатов любого анкетирования, их на кривой козе не объедешь. Они лучше нас с вами понимают, что речь идет в конечном счете о больших прибылях, и за маленькие деньги работать ни за что не возьмутся.

По звону приборов и бокалов Оксана поняла, что они приступили к еде. Она снова уселась на стул, опершись локтем о широкий подоконник и подперев голову рукой. Лицо было мокрым, но она не стала вытирать его полотенцем – пусть, влага полезна для кожи. Когда на кухню вернулся Вовчик, она попросила:

– Вовунчик, набросай мне в тарелку диетпродуктов, будь добр. Только без хлеба и без майонеза.

Через несколько минут телохранитель поставил перед ней большую глубокую тарелку с листьями зеленого салата, кусочками ананаса и неразмоченными хлопьями «Геркулеса». Он не понимал, как можно это есть, и сочувствовал юной манекенщице всей душой.

Оксана, однако, его чувств не разделяла. Она знала, что в этом странном салате куча витаминов, необходимых для кожи и волос, и почти совсем нет калорий. Поэтому ела без отвращения, ощущая даже какой-то эмоциональный подъем. Она, впрочем, знала, что подъем вызван случайно подслушанным разговором. Насколько ее Кирилл умнее и дальновиднее своих партнеров! Она всегда это чувствовала. С самого начала, с самого первого дня, когда познакомилась одновременно со всеми троими. Ей тогда сказали: «Бери любого, на выбор. Кто понравится. Мне важно, чтобы ты постоянно была с одним из них, а с кем именно – решай сама. Они все трое – одно целое, между ними секретов нет».

Она долго присматривалась к трем руководителям издательства «Шерхан». Первым, конечно, ей на глаза попался Семен Воронец – рослый и плечистый. У Оксаны рост – метр восемьдесят четыре, для манекенщицы как раз то, что надо, и Воронец был ей под стать. Но, поговорив с ним несколько минут, девушка поняла, что он непроходимо туп. Гриша Автаев был очень даже ничего в смысле внешности, но Оксана к тому времени уже неплохо знала, каково быть любовницей человека, берегущего репутацию верного мужа и заботливого отца. Постоянный страх огласки и разоблачения, бросаемые украдкой, а то и открыто взгляды на часы, бесконечные рассказы о болезнях младшего ребенка и школьных успехах старшего. Одно сплошное унижение и никакого удовольствия.

И только под конец она остановила свое внимание на Есипове. Самый низкорослый из всех троих и самый молодой. Самый в определенном смысле не подходящий для нее ни по росту, ни по возрасту. Оксане всегда нравились мужчины выше ее ростом и старше как минимум лет на десять, а если больше – так еще и лучше. Кирилл был ниже на полголовы и старше всего на три года. Но Оксана выбрала его. И не пожалела.

Сначала она не очень хорошо представляла себе, зачем ее подставили Есипову. Схему она видела только в общих чертах. Тот человек, который ее нанял, знает, как сделать издательское дело по-настоящему доходным, у него в голове все время появляются всякие идеи. Ее задача – вникать в суть этих идей и аккуратненько, как бы между прочим подбрасывать их Есипову, стараясь, чтобы он считал эти идеи своими собственными.

– Я хочу, чтобы издательство «Шерхан» стало самым богатым и самым престижным издательством в Москве, а возможно, и во всей России, – сказал тогда Оксане ее наниматель.

– А зачем вам это? – удивилась девушка. – У вас-то какой интерес? Если вы знаете, как сделать издательское дело доходным, так и занимайтесь им сами. Зачем же прибыль в чужие руки отдавать?

– А кто тебе сказал, что я собираюсь ее отдавать? – усмехнулся наниматель. – Я как раз собираюсь ее изъять в свою пользу. Но прежде чем изымать, я хочу, чтобы она стала большой и красивой. Поняла?

– Поняла, – ответила Оксана.

– И ты должна очень стараться, девочка, чтобы прибыль в «Шерхане» была действительно большой и красивой. Потому что, когда я приду ее забирать, тебе достанется определенный процент. Сколько ты хочешь?

– Двадцать процентов, – сказала девушка, подумав и пораскинув мозгами. – Я думаю, это будет справедливо. Идеи ваши, тут я не спорю, мне самой никогда ничего такого не придумать. Но ведь исполнение мое. И спать мне с ним придется. Не могу сказать, что я умираю от желания и страсти, он для меня мелковат.

– Ты хорошая девочка, – произнес наниматель с удовлетворенной улыбкой, и Оксана видела, что он действительно доволен, только не могла понять, чем именно. – Ты умная и не жадная. Ты попросила как раз тот процент, который я и сам собирался тебе предложить. Это значит, что мы с тобой мыслим одинаково. Стало быть, наше с тобой сотрудничество будет плодотворным.

Прошло два года, и Оксана своими глазами убеждалась в правоте нанимателя. Он объяснял ей, как нужно строить издательское дело, она непринужденно и как бы невзначай «дарила» идеи Есипову, а потом при очередном неформальном совещании трех руководителей Оксана слышала, что прибыль увеличилась, что за месяц с этого тиража они наварили столько-то, а с того тиража – еще сколько-то.

И вот только что она услышала, как Кирилл четко и деловито излагал партнерам идею социологического обследования контингента читателей, чтобы получить представление, кто в основном покупает книги «Шерхана», какие слои населения интересуются «Восточным бестселлером», какие слои остались не охвачены и почему. Устраивает ли читателей книга в твердом переплете, или они хотели бы видеть на прилавках маленькие книжки карманного формата в мягкой обложке, которые и стоят дешевле, и в карман или дамскую сумочку легко умещаются. Обследование должно было дать ответы на множество вопросов, а первое зерно поручено было заронить в голову Есипова ей, Оксане.

Начала она на прошлой неделе с невинного замечания:

– Представляешь, сегодня видела, как какая-то тетка «Тайну времени» не купила. Повертела ее в руках, покрутила, поохала, а потом положила на место.

– Дорого, что ли? – удивился Кирилл.

– Да нет, в сумку не влезает. Дамочка такая приличная, при золоте, одета дорого. И сумочка у нее маленькая. Я так удивилась, что она «Тайну времени» собралась покупать.

– Удивилась? Почему?

– Ну… – Оксана помолчала, будто подбирая слова. На самом деле весь разговор был выстроен в ее голове уже почти сутки. – Мне всегда казалось, что «Восточный бестселлер» рассчитан на определенную публику и такого рода дамочки к этой публике не относятся. Видимо, я ошибалась.

Этого оказалось достаточным, чтобы Есипов задумался над тем, а так ли уж хорошо он представляет себе контингент своих читателей. Потом потребовалось еще несколько точно рассчитанных реплик, чтобы в его голове созрела идея анкетного опроса. И вот сегодня – живой результат в виде делового разговора с партнерами. Даже не верится, что всего неделю назад этих мыслей в голове у Кирилла не было. Их туда осторожно и умело вложила его молодая любовница – манекенщица Оксана.

* * *

В пасмурный дождливый день дневного света не хватало для работы, и практически с самого утра в кабинете горел электрический свет – люстра под потолком и настольная лампа, дающая дополнительное освещение клавиатуры компьютера. Соловьев любил такую мягкую теплую погоду, чуть сумрачную, зато лишенную глупой легкомысленной веселости.

Работа шла легко и, как обычно, приносила удовольствие. Он смотрел на листы рукописи, покрытые иероглифами и прикрепленные к специальному держателю на штативе, а пальцы его проворно бегали по клавиатуре, и на синем поле экрана возникали белые буквы, складывающиеся в текст захватывающего романа – боевика или триллера. Владимир Александрович испытывал необыкновенный творческий подъем, неожиданное появление в его жизни Анастасии повернуло мысли в новое русло, дало толчок рождению новых образов и идей. У него даже аппетит пропал – настолько увлекся он переводом.

Около пяти часов Андрей все же настоял на том, что пора обедать. Соловьев прикатил на своем кресле в кухню, быстро съел все, что приготовил помощник, даже не ощущая вкуса, скупо поблагодарил и тут же вернулся в кабинет, хотя обычно любил после трапезы не спеша выпить кофе, болтая с Андреем, покуривая и попивая коньяк из маленькой рюмки с широким дном.

Но его надеждам на плодотворную работу в этот день сбыться не удалось. Вернувшись в кабинет, Соловьев с огорчением увидел посреди экрана монитора зеленый квадрат – признак того, что компьютер «завис». Он с досадой нажал кнопку, чтобы перезагрузить его, но, когда на экране появились каталоги, с ужасом понял, что весь наработанный сегодня за полдня текст уничтожен. Вчерашний текст был цел и невредим, а от сегодняшнего и следа не осталось. Соловьев предпринял несколько робких попыток восстановить потерю при помощи команды Unerase, но ничего у него не вышло. В машине завелся вирус, который уничтожает текущую работу. А впрочем, кто знает, может быть, он и еще какие-нибудь гадости делает. Одна из заповедей гласила: если в компьютере обнаружился вирус, немедленно выключи его, если не знаешь, как лечить. Вирус развивается и пожирает программы и текстовые файлы только тогда, когда компьютер работает. У него может быть длительный латентный период, когда вирус живет себе в жестком диске и ничем не выдает своего существования, а потом в один прекрасный момент он вылезает наружу и начинает крушить все подряд с напором стада молодых голодных бизонов.

Выключив компьютер, Соловьев позвал помощника.

– Андрей, нужно вызвать компьютерную «неотложку». У вас есть телефоны фирм, которые работают по субботам и воскресеньям?

– Нет, но я найду, – деловито откликнулся помощник. – А что у нас случилось? Что им сказать?

– Скажите, в машине вирус, уничтожающий текущую работу.

Соловьев снова вернулся в кабинет, достал с полки книгу и погрузился в чтение. Сквозь дверь ему слышен был приглушенный голос Андрея, который дозванивался в фирмы, занимающиеся ремонтом и обслуживанием компьютерной техники. Настроение у Владимира Александровича испортилось, и он пожалел, что договорился с Анастасией на воскресенье. Лучше бы она приехала сегодня, все равно придется не работать, а дурака валять.

– Владимир Александрович, специалист будет завтра в пятнадцать часов, – сообщил Андрей.

– Почему не сегодня? – недовольно скривился Соловьев.

– У них много вызовов. А по выходным дням работают только они. И то завтра они пришлют человека только в виде большого одолжения, вне очереди. Сначала они сказали, что специалист будет не раньше четверга. Я пообещал дополнительное вознаграждение. Ничего?

– Нормально, – буркнул Соловьев. – Черт знает что. Теперь до завтрашнего вечера работа будет стоять. А главное – я же обещал вас отпустить завтра после завтрака и до самого вечера. Завтра приедет Анастасия, и с обедом мы вполне справились бы без вас, а вы занимались бы своими делами. Теперь из-за того, что в три часа приедет мастер, вам придется остаться.

– Конечно, Владимир Александрович, – улыбнулся Андрей, – я останусь. Делами можно и в другой день заняться, ничего спешного и срочного. Если вы будете заняты своей гостьей, то посторонний человек останется в доме без присмотра. Так не годится.

Соловьев никак не мог справиться с охватившей его злостью из-за прерванной на неопределенное время работы и изменившихся планов. Он видел и неприязнь Андрея к Насте, и то, что ее это нервирует, и специально хотел устроить так, чтобы в воскресенье они не встречались. А теперь все менялось из-за какого-то идиотского вируса, который непонятно как попал в его компьютер. А что, если попросить Настю приехать сегодня? Да-да, именно так. Не завтра, когда здесь целый день будет Андрей, а сегодня, а Андрея на сегодняшний вечер отпустить. Или отправить куда-нибудь с поручением.

Он быстро набрал ее телефон. Трубку снял мужчина, и Соловьев сразу же отметил, что для пожилого заслуженного профессора голос у него очень уж молодой. Или у нее дома сейчас не муж, а любовник?

– Алло, – послышался наконец ее спокойный глуховатый голос.

– Это я, – торопливо заговорил Владимир Александрович. – Ты прости, что я сам тебе звоню, да еще в неурочное время.

– Ничего. Я тебя слушаю.

– Как у тебя с планами на завтра? – осторожно начал он.

– Как договаривались. А что, у тебя что-то изменилось?

– Нет. То есть да. То есть… Может быть, ты могла бы приехать сегодня? Еще не поздно. Мы бы прекрасно провели вечер.

– У тебя проблемы с завтрашним днем?

– Нет, – солгал Соловьев. – Просто я очень скучаю. Я хочу тебя видеть и не могу ждать до завтра.

– Мне очень жаль, – ответила она все так же спокойно, – но сегодня я приехать не могу. Это совершенно невозможно. Если у тебя возникли какие-то сложности и завтра мы встретиться не можем, значит, мы встретимся в какой-то другой день. Но не сегодня.

– Настя, но я так хочу тебя видеть… Да, ты права, с завтрашним днем у меня проблемы, но я не хочу откладывать нашу встречу. Приезжай сегодня, ну пожалуйста. Приедешь?

– Нет.

– Но мы не сможем завтра увидеться.

– Значит, не увидимся.

– А когда?

– Не знаю. Но не сегодня. Это даже не обсуждается.

– Ты не можешь уйти из-за мужа? – внезапно догадался Соловьев.

– Муж тут ни при чем, – холодно ответила она. – У меня есть работа, и я должна ее сделать. Именно сегодня.

– Ну так сделаешь ее завтра. – Он сам не понимал, почему вдруг начал проявлять такую глупую настойчивость. – Если мы с тобой завтра не встретимся, у тебя освободится полдня.

– Я уже сказала тебе, Соловьев, это невозможно. Это исключено. Так что, мне завтра не приезжать?

Он помолчал немного. Потом зло сказал:

– Приезжай. Я буду тебя ждать.

– А как же проблемы? Ты их утрясешь?

– Нет. Тебе придется с ними смириться. Я хотел на время твоего визита отпустить Андрея, я же вижу, ты его терпеть не можешь. Но обстоятельства складываются так, что завтра я не смогу его отпустить, он будет мне нужен. Зато я мог бы избавиться от него на сегодняшний вечер, если бы ты приехала.

– Не надо передергивать. Я к твоему мальчику отношусь совершенно спокойно, а вот он действительно терпеть меня не может. До завтра, Соловьев.

Настроение у него испортилось окончательно. А она вовсе не так увлечена им, как он думал. Или притворяется, играет, цену набить хочет? Хочет помучить его, заставить терзаться и страдать, как когда-то, много лет назад, терзалась и страдала она сама?

– Андрей! – капризно крикнул Владимир Александрович. – Поедем гулять. Одевайтесь.

Глава 6

Огромные карие глаза смотрели на Соловьева спокойно и серьезно.

– Меня зовут Марина, я из фирмы «Электротех». Что у вас случилось?

Он, правда, быстро справился с недоумением и теперь с любопытством разглядывал молодую женщину, явившуюся к нему из фирмы по ремонту и обслуживанию компьютеров. Почему-то Владимир Александрович был уверен, что специалистом по вирусам непременно окажется мужчина. А перед ним стояла невысокая особа лет двадцати семи – тридцати с глазищами в пол-лица и нежными губами.

– У меня пропал целый файл, – объяснил Соловьев. – День работы насмарку.

– А предыдущие файлы?

– Кажется, целы, – неуверенно ответил он.

– И даже не испорчены? – уточнила кареглазка.

– Я не проверял. Боялся их загружать, чтобы хуже не было.

– Разумно, – согласилась она. – Давайте посмотрим. Где у вас компьютер?

– Я покажу, – тут же вызвался Андрей. – Идите со мной.

Помощник повел ее в кабинет, Соловьев не спеша поехал следом за ними.

– Какими дискетами вы пользуетесь? – спросила Марина, включив компьютер.

– Там лежат, в коробке.

– Только этими? Или чужими тоже?

– Нет, только этими.

– Кому-нибудь их давали?

– Конечно. Я, видите ли, переводчик, тексты набираю сразу на компьютер и потом сдаю в издательство. Они перебрасывают текст в свой компьютер и возвращают дискету мне. Вы думаете, вирус оттуда, из издательства?

– Все может быть. Покажите мне дискеты, которые туда возили. Начнем с того, что проверим их на вирус.

Соловьев торопливо порылся в коробке, доставая дискеты и просматривая сделанные карандашом пометки на белых наклейках.

– Вот эти, – он протянул дискеты Марине.

– Когда вы в последний раз обновляли своего «доктора»?

– «Доктора»? – не понял Владимир Александрович.

– Программу «антивирус», – пояснила она.

– Да знаете… – Соловьев растерялся. – Я этим как-то не занимался. Как поставил себе компьютер, так и работаю. Я даже плохо себе представляю, какая там начинка. У меня ни разу сбоев не было.

– Все когда-то случается в первый раз, – философски заметила «вирусолог» и обаятельно улыбнулась. – Сейчас я вам поставлю самую новую программу, и проверим ваши дискеты.

Соловьев с интересом следил за ее манипуляциями. Руки у Марины были маленькими, с ровными, чуть пухловатыми пальчиками и с коротко подстриженными ногтями без маникюра. И вся она была какая-то уютная, домашняя, нежная, с высоким звучным голоском и огромными глазами испуганного олененка. Однако с электронной техникой она управлялась более чем уверенно.

– Так я и думала, – вздохнула она. – У вас вирус на всех дискетах. Вы с ним живете уже месяца три. Вы, наверное, к старым файлам редко возвращаетесь?

– Верно, – удивился Соловьев. – После того как сдаю перевод в издательство, я с ними уже не работаю.

– Понятно. Это вас и спасало какое-то время. Если бы вы время от времени загружали старые файлы, вирус активизировался бы намного раньше.

– И что теперь делать?

– Лечить. У вас как со временем? Можете подождать?

– А долго?

– Еще не знаю. Сейчас я начну, а там видно будет. Может быть, моих «докторов» не хватит, тогда мне придется приехать к вам еще раз с другими программами. У вас вирус какой-то больно хитрый, я с такими еще не работала.

– И, пока вы не вылечите компьютер полностью, я не смогу на нем работать?

– Конечно, нет. Вирус опять активизируется и испортит вам еще что-нибудь. Кстати, если хотите, я могу попробовать восстановить то, что он уничтожил. Но на это тоже потребуется время.

– Марина, я вас прошу, сделайте все возможное, – решительно произнес Соловьев. – Ваши услуги будут должным образом оплачены, в этом вы можете не сомневаться. Но компьютер мне нужен в рабочем состоянии, и чем быстрее, тем лучше.

– Понятно, – усмехнулась она. – Тогда начнем, помолясь. Вас, извините, как зовут?

– Владимир Александрович.

– Хорошо, Владимир Александрович, я сделаю все, что смогу. Напишите мне имя файла, который был вчера уничтожен.

Соловьев черкнул на листке бумаги коротенькое слово и протянул ей. В этот момент раздался звонок в дверь. «Анастасия», – мелькнуло у него в голове. Что ж, может, это и лучше, что она приехала сегодня. Если Марина будет долго возиться, то все равно работать будет нельзя. Он-то по наивности думал, что специалист глянет и приведет все в порядок за десять минут, и тогда он сможет сесть за перевод и наверстать хотя бы то, что пропало вчера. А тут, судя по всему, корпеть придется не один час.

Он выехал на своем кресле в гостиную и увидел Настю, входящую в сопровождении помощника. Сегодня она показалась ему еще красивее, и он с удивлением ощутил, как заколотилось сердце. «Этого еще не хватало, – сердито сказал сам себе Владимир Александрович. – Ну-ка возьми себя в руки».

– Андрей, побудьте с Мариной, вдруг ей что-то понадобится. И предложите ей чай или кофе, если дело затянется.

– С Мариной? – удивленно переспросила Настя. – У тебя гости, Соловьев? Именно поэтому ты так настаивал, чтобы я приехала вчера, а не сегодня?

– А ты уже ревнуешь? – улыбнулся он. – У меня компьютер полетел, пришлось вызвать мастера. Я не виноват, что это оказалась прелестная молодая особа.

– Зачем тебе мастер? – Настя пожала плечами. – Сказал бы мне.

– А ты разбираешься в компьютерах? Ты же юрист, а не технарь.

– Разбираюсь. Так получилось. Прошла у мужа курс обучения. Так что имей в виду на будущее.

– Спасибо. Ты голодна?

– Не очень. Но кофе выпила бы.

– Тогда пошли на кухню.

– А как же твои барские замашки? – насмешливо поддела она. – Почему бы тебе не позвать для этого помощника Андрюшу?

– Пусть посидит в кабинете. Я не хочу, чтобы посторонний человек оставался там один, – пояснил Соловьев, испытывая внезапную неловкость от собственной подозрительности.

– А у тебя там мировые секреты? Или несметные сокровища?

– Ни в коем случае, – рассмеялся он. – Просто не люблю… Не знаю даже, как это объяснить. Не люблю, и все.

– Бывает, – кивнула Настя.

На кухне она сварила кофе, и они снова вернулись в гостиную. Разговор не клеился, и Соловьев недоуменно размышлял о том, почему так настойчиво просил ее вчера приехать и откуда взялась у него уверенность, что он скучает по Анастасии. Вчера скучал, это верно, и сегодня утром тоже, ждал ее приезда, радовался. А вот она здесь, и разговаривать вроде бы не о чем. Или дело все в том, что она не расположена к разговору? Устала, расстроена, сердита? Просто удивительно, как сильно она изменилась. Тогда, много лет назад, она была вся открыта ему навстречу и оттого понятна и проста. А сейчас он совершенно не понимает ни мыслей ее, ни побуждений. И даже не знает, о чем с ней разговаривать.

– Ты прочитала мою книгу? – спросил он, чтобы хоть как-то поддержать увядающий разговор.

Настя сразу оживилась, и это показалось Соловьеву хорошим признаком.

– Да. Отлично, просто отлично. Я никогда не предполагала, что восточный детективный роман может быть таким захватывающим. Я полночи не спала – не могла оторваться. Правда, иногда мне казалось, что я это уже где-то читала.

– Не может быть, – спокойно возразил он. – Эти вещи в России переводятся впервые.

– А не в России? Могла я их прочитать на французском или английском?

– Вряд ли. Насколько я знаю, у «Шерхана» эксклюзивное право на произведения этих авторов. Впрочем, все может быть. А что именно показалось тебе знакомым? Фабула?

– Нет, что-то такое… неуловимое. Знаешь, как слабый аромат. Наверное, я несу чушь, да? Разве у литературы может быть запах?

Соловьев с облегчением перевел дыхание. Разговор вошел в ту колею, по которой можно ехать долго без риска попасть в неприятность. О литературе он мог разговаривать часами, сутками, а тем более с Анастасией, которая была на редкость благодарным слушателем, деликатным оппонентом и тонким и умным собеседником. И разговор этот не грозил выйти на проблемы, обсуждения которых он хотел бы избежать.

Иногда в гостиной появлялся Андрей и почти сразу же снова исчезал в кабинете. Прошло почти полтора часа, когда из кабинета вышла Марина.

– Владимир Александрович, я нашла ваш вчерашний файл, мне нужно, чтобы вы посмотрели, насколько он испорчен. По характеру дефектов мне будет легче определить программу вируса.

– Извини, Настенька, я на минуту, – сказал Соловьев, разворачивая кресло.

* * *

Она осталась в гостиной одна и сразу же почувствовала, как напряжение отпустило ее. Все-таки общество бывшего возлюбленного съедало у нее массу энергии. Трудно сохранять хладнокровие и трезвость мышления, когда рядом человек, который тебе симпатичен и с которым когда-то связывало столь многое.

«Я не виноват, что это оказалась прелестная молодая особа». Она действительно прелестна, эта миниатюрная кареглазая Марина. Но Насте не понравился взгляд, которым девушка ее окинула. Взгляд цепкий, оценивающий, дерзкий. Впрочем, что удивляться, ей, наверное, просто интересно посмотреть на женщину, которая поддерживает близкие отношения с калекой. Хотя откуда ей знать, какие отношения связывают ее с Соловьевым? Ах да, Андрей. Он же торчит в кабинете, присматривает за Мариной и наверняка болтает с ней. Пожаловался небось на то, что повадилась тут старая знакомая, ездит и ездит, и чего ей тут надо? Только под ногами болтается. «Тоже мне, дуэнья в штанах, – мысленно фыркнула Настя. – Бережет невинность своего хозяина».

Она встала с дивана и стала медленно бродить по просторной комнате. Из окна был виден лес, еще по-зимнему мрачный, несмотря на апрельское мягкое тепло. Между домом и лесом шла асфальтированная дорога, но не сквозная, а заканчивающаяся тупиком возле последнего коттеджа «Мечты». Шоссе проходило чуть в стороне, а к коттеджам вел отдельный съезд. Поэтому здесь было тихо и спокойно. Да, Женя Якимов был прав, когда говорил, что каждый посторонний здесь на виду. Настя снова и снова пыталась представить себе, какую роль могли играть коттеджи и их обитатели в исчезновении смуглых темноглазых юношей, она дала полную свободу своей необузданной фантазии, но так ничего и не придумала. Те, кого можно подозревать, весь день находятся на работе, а тех, кто остается в «Мечте», подозревать глупо. Пенсионеры, домохозяйки да инвалид с помощником. Наверное, нет никакой связи. Она все выдумала, ей просто померещилось. Больше она не будет сюда приезжать.

Она так глубоко ушла в свои мысли, что не услышала, как появился Соловьев.

– Сейчас будем обедать, – сказал он радостно. – Слава богу, Марине действительно удалось восстановить тот текст, который я вчера сделал.

Настя отрицательно покачала головой.

– Спасибо, Володя, но я поеду. Мне пора.

– Так скоро? – огорчился Соловьев. – Ты же только недавно приехала.

– Мне пора, – мягко повторила Настя. – Не сердись.

– Жаль, – вздохнул он. – Когда ты снова приедешь?

– Я позвоню.

– Когда?

– Володя, я замужняя женщина, к тому же работающая, – улыбнулась она. – Не требуй от меня невозможного. Я не всегда могу распоряжаться собой. Приеду, когда смогу.

Спустившись с крыльца, она села в машину, но до шоссе не доехала, остановившись у коттеджа номер 12. Все семейство Якимовых было в сборе. Женя в присутствии супруги смущался, казалось, еще больше. Янина Борисовна, или просто Яна, как назвал ее Саша Каменский, подавляла мужа полностью. Ее действительно было много. Но это было только первым впечатлением, и, как часто случается, впечатлением неверным. Очень скоро Настя заметила, что взгляд Янины, когда она смотрит на своего невысокого невзрачного супруга, становится нежным и любящим, и, несмотря на громкий голос и уверенный тон, дама-бизнесменша ни разу не позволила себе ни одного пренебрежительного слова или жеста в адрес отца своих детей.

Настя вспомнила, как охарактеризовал Янину Борисовну ее брат. Красотка, но всего много. Рост, голос, шевелюра. Да, все правда. Красивое яркое лицо с правильными чертами и чистой гладкой кожей, крупное полное тело, густые вьющиеся волосы, в беспорядке рассыпанные по плечам и закрывающие лопатки. Встретила она Настю настороженно, но изо всех сил изображала приветливость.

– Проходите, пожалуйста, проходите, – говорила она. – Мне Женя рассказывал о вас, да и дети тоже.

Сам Якимов топтался рядом, то и дело посматривая на жену с откровенным испугом. Насте стало смешно. Да она же ревнует! Господи, она действительно любит Женю и оттого с подозрением воспринимает невесть откуда взявшуюся женщину, которая мало того, что, оказывается, знакома с ее мужем, так еще и является в их дом в отсутствие хозяйки. Забавная парочка.

– Я на минуту, – сказала Настя, решительно отказавшись проходить дальше прихожей, заставленной велосипедами и еще не убранными после зимнего сезона лыжами. – Помните, я говорила, что наша фирма собирается заняться страхованием индивидуальных жилых строений? Так вот, мои руководители наконец созрели, и в этой связи у меня к вам просьба. Не могли бы вы, если вас это не затруднит, поспрашивать у ваших соседей, кто из них хотел бы застраховать дом. Я ведь здесь никого не знаю, кроме вас и Соловьева, а Володя ни с кем не общается.

Настя ожидала, что Янина сама ответит за мужа: конечно, Женя спросит. Но Якимова промолчала и вопросительно посмотрела на него.

– А что конкретно я должен говорить? – неуверенно промямлил тот.

– Наши представители приедут, осмотрят дом, сделают оценку строения и имущества, установят сигнализацию и составят договор. После внесения первого страхового взноса наша фирма берет на себя полную материальную ответственность за сохранность дома. Если из двадцати коттеджей в результате окажутся застрахованными больше половины, то фирма за свой счет организует вокруг «Мечты» круглосуточную охрану. Правда, страховые взносы предполагаются довольно высокими, но мы – люди серьезные, если уж беремся за дело, то и делаем как следует, на совесть. Так как, Женя, спросите?

– Спрошу, – кивнул Якимов.

– Как ты думаешь, может, нам подать пример остальным? – вдруг сказала Янина.

Настя по достоинству оценила этот жест. Якимова не заявила о своем желании застраховать дом, а сделала вид, что советуется с мужем. А может, и не сделала вид, а на самом деле советуется. Настя все больше проникалась симпатией к этой паре.

– Хорошая мысль, – оживился Женя. – Мы – первые, ладно? Я, конечно, буду спрашивать у соседей, как только человека три-четыре желающих наберется, так и присылайте своих людей.

От Якимовых Настя вышла вполне удовлетворенной. Ее совершенно не интересовали жильцы, которые захотят страховать свой дом. Ей были нужны те, кто откажется от страховки и охраны. Потому что среди них будут люди, которые по тем или иным причинам не захотят, чтобы в дом пришли посторонние и начали его осматривать вплоть до подсобных помещений и подвалов. Как знать, не связано ли это нежелание с тем, что в доме есть что-то такое, что хозяин хотел бы скрыть от чужих глаз…

Визит к Соловьеву оставил у нее странное ощущение. Словно сошлись на ковре два опытных бойца-чемпиона, долго присматривались друг к другу, вспоминая свои былые поединки и прикидывая, в какой форме сейчас находится противник, готовились к схватке, примерялись, а потом вдруг один из них отлучился на минутку и исчез с поля боя. Без объяснений. А другой, оставшийся, так и не понял, что бой отменяется, расхаживает по ковру, разминается, греет мышцы и в уме составляет план предстоящего поединка. Настя чувствовала себя тем сбежавшим бойцом и никак не могла понять, осуждает она себя или считает, что все нормально.

На всем пути домой она так и не сумела справиться с охватившим ее чувством неловкости и вины.

* * *

В понедельник с утра Гена Свалов принес материалы по оставшимся пунктам проката. Лицо у него было уже не просто брюзгливым, а откровенно злым. Наверное, он собирался в выходные дни заниматься своими делами, зарабатывать деньги, как делает сегодня большинство молодых работников милиции, несмотря на всяческие запреты, приказы и инструкции. А вместо этого вынужден был тратить время на всякую ерунду.

После оперативного совещания Настя взяла свою дискету и отправилась в информационный центр в надежде выпросить возможность поработать на временно свободном компьютере. Место для нее нашлось, и она, разложив перед собой принесенные Сваловым записи, стала вносить в составленные дома таблицы новые данные. Название фильма, адрес пункта проката, фамилия, название, адрес, фамилия, название, адрес… Она работала быстро, мелькали на синем экране белые буквы, пальцы летали над клавиатурой. Такая работа требовала полной сосредоточенности и концентрированного внимания, чтобы ничего не перепутать, записывая очередную фамилию в нужный столбец и на нужной строке. Память у Насти Каменской была отменная, и к тому времени, когда она дошла до сведений из последнего пункта проката, она могла бы с уверенностью сказать, что ни одна фамилия не встретилась ей четырнадцать раз – в связи с четырнадцатью фильмами, копии которых были украдены.

Закончив таблицу, она посмотрела на часы и в ужасе охнула – рабочий день близился к концу. А она, кроме этой злосчастной таблицы, не сделала ни одного полезного дела. А дел этих – море. Утешала только мысль о том, что ничего срочно-пожарного за это время не случилось, иначе Гордеев непременно нашел бы ее здесь.

Настя распечатала таблицу и уныло побрела к себе. В кабинете, несмотря на теплую погоду, было почему-то сыро. Она включила кипятильник, чтобы сделать себе кофе, и только тут почувствовала, как от длительной напряженной работы заболели глаза. Подойдя к окну, Настя стала смотреть на улицу, выполняя рекомендации специалистов по гигиене труда. Ей были видны идущие по Петровке молоденькие девушки в ярких модных брюках и куртках, беззаботные, веселые, пока еще, слава богу, не знающие горя. Ей вспомнился отрывок из прочитанного накануне романа «Клинок», где один из персонажей, озабоченный массой неразрешимых проблем, тоже смотрит в окно и наблюдает за спешащими по своим делам прохожим и «с той тоской, с какой птица, посаженная в клетку, наблюдает за порхающими вокруг бабочками». И снова появилось ощущение чего-то очень знакомого, но неуловимого, как слабый аромат.

Мысли опять переключились на Соловьева. Интересно, ждет ли он ее, скучает ли по ней? И если скучает, то чем вызван его сегодняшний интерес к Насте? Просто скукой одинокого существования, когда каждый новый человек – это новое развлечение? Или он увидел и наконец оценил в ней то, чего не видел и не понимал много лет назад, когда был близок с ней из соображений, не имеющих ничего общего с чувствами? Впрочем, что толку думать об этом. Каким бы ни был ответ, он ничего не меняет ни в ее планах, ни в ее отношении к Володе. Он хороший человек, умный и добрый, но в ее сердце нет для него места. Или все-таки есть?

Впервые за долгое время Анастасия Каменская чувствовала себя в смятении. Она сейчас особенно остро понимала смысл выражения «смутить душу». Душа ее была смущена, ибо, ясно отдавая себе отчет в том, что Владимир Соловьев ей не нужен, она так же ясно осознавала, что что-то притягивает ее. И дело тут не в исчезнувших мальчиках. Ее тянет туда, в его дом, к нему. Но почему? Почему?

* * *

Оксана сладко потянулась и села на диване. Она совсем не стеснялась Вадима и даже не считала нужным вылезать из постели, когда он приходил. Их отношения были до такой степени деловыми, что мысль о чем-либо интимном казалась просто абсурдной. Ложилась она поздно, валялась в постели до полудня, и, если Вадим приходил утром, Оксана продолжала лежать, укрывшись одеялом, а когда вставала и надевала халат, то не просила его отвернуться. Но, надо отдать ему должное, он и не таращился на нее с голодным восторгом, как телохранитель Есипова мускулистый Вовчик, и не делал скользких скабрезных намеков, как Сеня Воронец.

– Ну? Ты уже достаточно проснулась, чтобы вникать? – спросил Вадим, поднося к губам чашку с кофе.

Он пришел полчаса назад, сам сварил себе кофе и сделал бутерброд, объяснив, что только что сменился с дежурства и очень голоден. Оксане нравилось, что он не требует от нее поведения хозяйки дома и никогда ничего не просит сделать или подать. Если ему нужно, вежливо извиняется и делает сам. Правильно, он же не в гости сюда ходит, а вроде как на работу.

– Давай, Вадик, излагай. Я вся внимание.

– Ты слышала про писателя по имени Эд Макбейн?

– Ну… Что-то слышала, но не помню что.

– И, конечно, не читала?

– Нет.

– Так вот, Эд Макбейн – это псевдоним. На самом деле этого человека зовут совсем по-другому. Но у него есть и второй псевдоним, Ивэн Хантер.

– А зачем два? – удивилась Оксана.

– Для сохранения читательского круга. Под псевдонимом Эд Макбейн идет серия о детективах из восемьдесят седьмого полицейского участка, а Хантер пишет книжки более серьезные, с социальной направленностью. Но если какой-то читатель хорошо знает произведения и Макбейна, и Хантера, он без труда сообразит, что это один и тот же человек. Потому что ни один писатель не может выйти за рамки самого себя, понимаешь? Он – цельная личность, со своей системой взглядов и ценностей, со своим литературным языком, с привычными приемами построения фабулы и развития интриги. Он не может быть для одних книжек – таким, а для других – другим. Поэтому пристальный взгляд опытного читателя сразу увидит, что оба автора – суть один. И вот из этого выросла моя очередная идея. Можно устроить среди читателей конкурс. Но для этого нужно, чтобы у издательства были прямые связи с авторами. Не через посредников и агентов, а прямые. Нужно, чтобы издательство получило от одного из авторов разрешение опубликовать его новую вещь под псевдонимом или вообще без указания имени.

– Зачем? – не поняла Оксана.

Она вообще не сразу понимала идеи Вадима. Когда он только начинал рассказывать, она всегда удивлялась, как на этом можно сделать деньги и зачем вообще это нужно. Но по мере того, как он объяснял, что называется, «на пальцах», его замысел приобретал в ее глазах вид простой и логичный. И ей оставалось только удивляться, почему Кирилл Есипов сам до этого не додумался.

– Представь себе, выходит книга в популярной серии, но без указания имени автора. На обложке рядом с логотипом издательства – яркие буквы: «Внимание: конкурс!» Тебе интересно будет взять такую книжку в руки и хотя бы прочитать, что это за конкурс?

– Конечно, – кивнула Оксана. – Всем будет интересно.

– Ну вот. А сзади на обложке дается объяснение. Дескать, перед вами новый роман известного писателя, книги которого выходили и продолжают выходить в данной серии. Но имя этого писателя – тайна. Временно, конечно. Объявляется конкурс среди читателей: кто правильно определит, перу какого автора принадлежит данная вещь. И не просто назовет имя наобум и случайно угадает, а представит мотивированный ответ, то есть укажет, на основании чего он сделал такой вывод. Схожесть литературных приемов, аналогии, повторяющиеся образы или идеи, язык и стиль изложения. Установить разумный срок для присылки ответов, например три-четыре месяца. И разумеется, за три первых места – грандиозные призы. Что сделает заинтересованный читатель?

– А что? – переспросила Оксана.

Она слушала его как завороженная. В такие минуты она даже утрачивала способность самостоятельно соображать, послушно следуя за его объяснениями и доводами.

– Читатель купит книжку просто в надежде на то, что угадает автора сразу и выиграет приз на халяву. Помни, дорогая, любовь к халяве – одна из характерных черт наших с тобой современников. Он не обратит внимания на слова о мотивированном развернутом ответе, самонадеянно решив, что все, что нужно, он сумеет сообразить и сделать только с этой новой книжкой в руках. Значит, первое, что мы тут имеем, – высокую раскупаемость именно этого издания. Идем дальше. Читатель книжку прочитал, репу почесал и понял, что не так все просто. Но в нем уже проснулся азарт. Во-первых, он же купил эту чертову книгу, деньги, можно сказать, вложил. А во-вторых, этот приз у него уже был в кармане, понимаешь? Он в мыслях его уже выиграл. И отдавать ни за что не хочет. И тут его берут сомнения: может, это он такой тупой, а нашлись люди более знающие и конкурс уже давно кто-то выиграл. Значит – что?

– Надо его подбодрить, – неуверенно предположила Оксана.

– Умница. Издательство «Шерхан» покупает немножко рекламного времени или печатного пространства и доводит до сведения своих постоянных читателей, что конкурс пока не выиграл никто. И с учетом этого увеличивает призовой фонд. Если с социологическим опросом твой Есипов затею не провалит, издательство будет иметь более или менее точное представление о контингенте своих читателей и, следовательно, о том, какую прессу они читают и какие передачи по радио слушают. Вот там и нужно размещать рекламу. Итак, наш с тобой любимый читатель, поняв, что шансы у него пока еще есть, начинает… Что, дорогая, он начинает делать?

Тут до нее наконец дошло, что предлагает Вадим. Какой же он все-таки умный! Кирилл, конечно, славный мужичок, но до Вадима ему…

– Он начнет покупать те книжки серии, которых у него нет, – радостно сказала она.

– Ну конечно. Только часть людей покупают все те книги, которые хотят прочесть. Остальные берут почитать у друзей и знакомых. Поэтому читатель кинется перечитывать книги, вышедшие в серии, и обнаружит, что у него дома их – раз-два и обчелся. Попросит у приятеля, а тот или уехал куда-то, или книги эти дал кому-то почитать, или сам надумал в конкурсе поучаствовать. Короче говоря, помается наш гипотетический читатель, помается да и кинется покупать те книжки, которых у него нет. А в продаже-то – только то, что издано недавно. Остальное уже все давно раскуплено. Сообразила?

– Тогда, выходит, под это дело можно сделать допечатку старых изданий, и они хорошо разойдутся, – подхватила Оксана.

За два года, проведенные рядом с Кириллом Есиповым да под руководством изобретательного Вадима, она стала неплохо разбираться в издательских делах. И понимала, что если делать допечатку тиража, не меняя старых выходных данных, то это принесет прибыль, которая укрывается от налогообложения.

– Если ты мою идею одобряешь… Одобряешь? – спросил Вадим.

– Еще бы!

– Тогда вот тебе задание на ближайшее время. Анкету для социологического опроса уже сделали?

– Что ты, Кирилл этих жлобов только в субботу уговорил.

– Но уговорил-таки?

– Вадик, Кирилл – хозяин жизни. Даже если он знает, что не прав, он все равно добьется, чтобы было как он сказал. Куда они денутся!

– Вот и славно. Постарайся вложить в голову своему Есипову, что из опроса нужно выжать все, что можно. В том числе нужно постараться получить информацию о том, где размещать рекламу, чтобы она наверняка дошла до основного круга ваших читателей. Вникла?

– Я поняла, Вадик. Я подумаю, как лучше это сделать.

– Подумай, дорогая, подумай. Нам с тобой нужно еще много работать, чтобы через три года мы с тобой стали достаточно богатыми.

– Как еще долго! – вздохнула Оксана.

– Тому, кто умеет ждать, достается все, – усмехнулся Вадим. – Вспомни, когда все начиналось, мы с тобой говорили о пяти годах. Два из них уже прошло, осталось только три. Не так уж много, если вдуматься. Зато через три года ты сможешь спокойно бросить работу манекенщицы и заняться собой. Завести мужа, рожать детей в любом количестве и есть сладкое, не думая о фигуре. Через три года у тебя будет столько денег, что никакая работа не будет нужна. Ты даже мужа сможешь выбрать по любви, а не по кошельку. Это и есть высшая свобода – свобода выбора. Ради такого и потерпеть можно.

– А ты? – вдруг спросила она.

– Что – я?

– Что ты будешь делать со своей свободой?

– Посмотрим, – усмехнулся Вадим. – Главное – я уйду со службы. С государственной службы, которая держит меня впроголодь и которая сожрала лучшие годы моей жизни. Я этой службе отдал без малого двадцать лет. Еще немножко отдам – и все, хватит. Потом я уже буду только брать. Я думаю, это будет справедливо.

Закрыв за ним дверь, Оксана приняла душ и с отвращением взялась за завтрак. Она любила вкусно поесть, и необходимость соблюдать диету постоянно раздражала. Овсяные хлопья и морковь – для кожи, укроп и петрушка – против отеков, помидоры и огурцы – потому что в них мало калорий. А ей хотелось жареного мяса с картошкой и квашеной капустой и знаменитого маминого украинского борща, наваристого и обжигающего, с перцем и плавающими на поверхности кусочками сала. И еще торт, бисквитно-кремовый. Кто-то когда-то сказал Оксане, что у нее плебейский вкус, мол, если и любить торты, то типа «Полета» – безе с орехами. Но она не любила безе, она хотела простой квадратный торт из своего обыкновенного советского детства, торт, в котором на толстом желтом бисквите лежали жирные разноцветные розочки из масляного крема. Может, конечно, это и плебейство, но Оксана любила вспоминать свое детство, которое было у нее очень счастливым и добрым, наполненным лаской и родительским теплом, и все, что было с этими годами связано, было ей дорого, даже если это и не очень аристократично. Ну и пусть. Прав Вадим, надо заработать побольше денег и жить так, как хочется, а не ломать себя каждый день и каждый час изнурительными диетами, каторжной работой и близостью с нелюбимым, хотя и симпатичным мужчиной.

«Не вздумай изменять своему Есипову, – неоднократно предупреждал ее Вадим. – Потерпи. Если он тебя поймает с другим мужиком, вся наша затея полетит псу под хвост. Я-то найду, кого ему подставить, если он тебя выгонит, а вот ты останешься без навара».

И Оксана терпела, потому что почти сразу же усвоила: Вадим всегда прав. Как клиент в магазине. Если что не так – она не получит денег. А со временем, когда идеи, подсказанные Вадимом и донесенные в той или иной форме до Кирилла, давали результат, она убеждалась в его правоте еще сильнее.

«А как ты будешь отбирать у них деньги?» – иногда спрашивала она.

Но ответ обычно бывал туманным и расплывчатым. И только один раз Вадим сказал хоть что-то определенное.

«Я хочу, чтобы они стали богатыми. Но за счет незаконной прибыли. И когда они станут крупнейшим и самым мощным издательством, когда доходы их станут поистине фантастическими, я потребую участия в прибылях. Они не смогут отказаться, потому что на каждый их незаконный рубль у меня есть документы. И с этими документами все руководители «Шерхана» пойдут по миру, если не захотят делиться».

«А вдруг они перестанут делать левые тиражи? Чем ты тогда будешь припирать их к стенке?»

«Во-первых, не перестанут. Вор не может остановиться. Это как болезнь. Деньги развращают, к ним привыкаешь, как к наркотику, и со временем требуется все больше и больше».

«А во-вторых?»

Вадим усмехнулся и тихонько щелкнул Оксану по носу.

«А про во-вторых тебе знать не обязательно. Спать плохо будешь».

Она тогда не «зависла» над этими словами, но запомнила.

* * *

От фамилий рябило в глазах. Это был один из тех моментов, когда Настя проклинала себя за неудачно выдвинутую версию, но уже не могла остановиться, не доведя дела до конца. Чем дольше она сидела, склонившись над огромной таблицей, тем больше убеждалась, что этот путь поиска вора-кинолюбителя бесперспективен. Но бросить начатое на полдороге было не в ее характере.

В кабинете уже не продохнуть от сигаретного дыма, а от бесчисленных чашек кофе на языке появился стойкий горьковатый привкус, но она все равно сидела, вперив усталые и воспаленные глаза в расстеленную на столе безразмерную таблицу, снова и снова вычитывая фамилии тех, кто брал кассеты в «дешевых» пунктах проката. Иногда ей казалось, что она увидела, даже скорее почувствовала, нечто неуловимое, какую-то закономерность, но, как только пыталась сосредоточиться на этом, ощущение исчезало. Ни одна фамилия не повторялась во всех четырнадцати столбцах. И даже не было такой фамилии, которая повторилась хотя бы десять раз. Если ее предположение все-таки верно и вор действительно до кражи брал все четырнадцать фильмов напрокат, то теперь совершенно очевидно, что свою настоящую фамилию он не называл. И если бы у Насти Каменской была твердая уверенность, что этот человек наверняка прячется за множеством вписанных в таблицу фамилий, она бы сделала невозможное, но вычислила его. Пусть на это ушло бы много времени, но она бы это сделала. Однако беда вся в том, что уверенности такой у Насти не было, и это расхолаживало, мешало работать и коварно нашептывало: «Брось, ты ошиблась, твоя версия неправильна. Выброси таблицу, порви ее на мелкие клочки и ищи другие пути».

Она встала, потирая руками затекшую от долгого сидения поясницу, распахнула настежь окно, чтобы проветрить комнату, и вышла в соседний кабинет, где обитали Юра Коротков и Коля Селуянов. Коротков висел на телефоне, а Николай сосредоточенно сочинял очередной отчет. Увидев Настю, он удивленно поднял голову.

– Ты еще здесь? Мы думали, ты давно домой ушла.

– Вместе думали или по отдельности?

Коля рассмеялся, довольный, что можно под благовидным предлогом оторваться от ненавистной бумажной работы.

– Вместе. Мы хотели у тебя кофейку стрельнуть, посмотрели на часы и решили, что уже поздно.

– А сделать два шага по коридору и проверить – это уже выше ваших сил, да?

– Ну Ася, – возмутился Селуянов, – мы с Коротковым сыщики или где? Если б мы каждое предположение ногами бегали проверять, мы бы вообще ничего не успевали. Это, между прочим, ты всегда на нас фыркала, что мы вместо того, чтобы сесть и подумать, бежим своими глазами смотреть. Твоя школа, так что нечего теперь претензии предъявлять.

– Ладно, – она махнула рукой, – вали все на меня. Я у вас всегда во всем виновата. Ты что сочиняешь? Очередную нетленку?

– Поэму о задержании гражданина Белова на улице Белова. Классно звучит, да?

– Как ты сказал? – нахмурилась Настя.

Сердце заколотилось быстро-быстро, словно она услышала что-то совершенно неожиданное.

– Так и сказал. Гражданина Белова Анатолия Петровича задерживали сегодня на улице Генерала Белова. Ну совпало так, понимаешь? Чего ты побледнела-то? Ты что, знаешь этого Белова? Твой клиент?

– Нет, я его не знаю. У тебя карта Москвы есть?

Впрочем, вопрос был чисто риторическим, все знали, что у Селуянова в столе лежит штук десять разных карт Москвы и области. Доскональное знание города было его хобби с самого детства.

– Да ты спрашивай, я тебе и без карты скажу.

– Нет, мне карта нужна.

Коля со вздохом открыл ящик стола и вытащил охапку карт, сильно истрепанных оттого, что ими постоянно пользовались, и испещренных множеством разноцветных пометок. При этом на его лице явственно читалась обида на Настю, которая не доверяет его познаниям.

– Я возьму, ладно? Завтра верну.

– Бери, – буркнул Селуянов. – Больно ты самостоятельная.

– Не ворчи. – Она ласково потрепала его по волосам. – Когда Коротков закончит трепаться по телефону, присылай его ко мне за кофе. Так и быть, отсыплю в пакетик в обмен на карту.

Она метнулась обратно в свой кабинет и разложила карту на свободном столе. Глянула в таблицу. Да, вот та строчка, при взгляде на которую у нее появлялось то неуловимое ощущение неожиданной находки, которое мгновенно исчезало. Пункт проката на улице Коновалова. И фамилия одного из клиентов, бравших там кассету, тоже Коновалов. Ну и что? Подумаешь. Фамилия распространенная, как Иванов или Кузнецов.

Нет, не подумаешь. Надо все-таки проверить. Настя нашла на карте улицу Коновалова и стала внимательно изучать названия улиц в этом районе, то и дело отходя к своему столу и сверяясь с таблицей. Так и есть. В каждой из четырнадцати колонок есть фамилия, совпадающая с названием улицы в районе Кузьминки – Перово. Полетаев. Шумилов. Михайлов. Паперник. Коновалов. Плющев. Кусков. И даже Перов и Кузьмин. Девять фамилий. Пять из них встречаются в двух колонках, еще четыре – по одному разу. Итого – четырнадцать. Господи, неужели она нашла?

Настя отошла от стола с картой и снова уселась за свой стол, обхватив голову руками. Если это так, то до чего же все просто! Когда человек хочет воспользоваться любыми фамилиями, кроме своей собственной, то как он их придумывает? Откуда они появляются в его голове? Он берет фамилии своих друзей или родственников. Вспоминает фамилии одноклассников или товарищей по институту. Коллег по работе. Соседей по дому. Открывает телефонный справочник и тычет пальцем наугад. Или называет фамилии людей, в честь которых названы улицы. Конечно, не Пушкин, Горький или Свердлов. Что-нибудь попроще. Михайлов… Коновалов… Кузьмин… Как раз то, что надо.

Но для этого надо хорошо знать район. Жить там или работать.

Настя глубоко вздохнула, стараясь справиться с рвущейся на лицо торжествующей улыбкой, схватила карту и банку с растворимым кофе и снова побежала в соседний кабинет. На этот раз по телефону разговаривал Селуянов, а Юра Коротков деловито намазывал плавленый сыр на хлеб.

– О! – радостно заявил он. – Только я собрался к тебе за обещанным коричневым порошком, а ты сама идешь.

– Ты не радуйся, я тебе вместе с кофе работу принесла.

– Ой нет, – застонал Коротков, – только не это. Скажи, что ты пошутила.

– Я пошутила, – послушно повторила Настя. – Я знаю, где психа искать.

Коротков застыл с ножом в руке.

– Шутишь?

– Ты же сам велел пошутить. – Она пожала плечами и взяла со стола один из готовых бутербродов. – Он живет или работает в районе Кузьминки – Перово.

– Колька! – заорал Коротков, бросая нож на стол.– Кончай ты разговаривать, дело есть.

Селуянов недовольно поморщился, сказал еще несколько слов и положил трубку.

– Вот и давай ей после этого карту, – проворчал он. – Сделал доброе дело, а она теперь поговорить с девушкой не даст. Садистка неблагодарная. Чего у вас стряслось-то?

Настя быстро изложила результаты своих мучительных таблично-топонимических изысканий.

– Вот это да! – восхищенно покачал головой Селуянов, уже забыв недавнюю обиду. – Но, Ася, территория, на которой расположены эти улицы, очень большая. Как искать-то?

– Надо посмотреть по карте места расположения пунктов проката, в которых мелькали эти фамилии, и примерить их к Восточному округу. Может быть, удастся локализовать круг поисков. Коленька, это твой хлеб, без тебя мы тут не справимся. Только ты навскидку можешь сказать, какие в этой части города жилые массивы и какие предприятия.

Коля выразительно посмотрел на часы.

– А жить когда?

– Ладно тебе, – вмешался неожиданно Коротков, который всегда рад был потянуть время, чтобы не идти домой, – тебя Валюшка и так дома ждет, не думай, что общественность этого не знает. Тебе на свидания бегать не надо.

Селуянов после развода долго жил один, завести стабильный, греющий душу роман у него все никак не получалось, и вот месяц назад примерно он познакомился с замечательной девушкой Валечкой из муниципального отдела милиции. Поскольку он был счастливым и единоличным обладателем отдельной квартиры, проблема «сбегать на свидание» перед ним действительно не стояла. Валентина фактически жила у него. По утрам Коля отвозил ее на работу, а по вечерам она ждала его с горячим ужином и неизменным серьезным вниманием к его милицейским заботам.

Они быстро выпили кофе с бутербродами, расстелили карту и принялись за работу. Четырнадцать фильмов брались напрокат человеком с «уличными» фамилиями в восьми разных пунктах проката. Нанеся на карту эти восемь точек, Селуянов вежливо, но непреклонно попросил коллег оставить его одного, не дышать в затылок, не советовать под руку и не стоять над душой. Настя и Юра Коротков послушно повернулись и вышли.

В Настином кабинете стоял арктический холод. Прибежав с картой под мышкой, она была так взбудоражена своей догадкой, что забыла закрыть окно, которое открывала для проветривания. С тех пор прошло достаточно времени, чтобы небольшая по размерам комната успела выстудиться до температуры промышленного холодильника. Зато воздух теперь здесь был абсолютно чистым и свежим.

Коротков торопливо закрыл окно и зябко передернул плечами. Настя достала из шкафа куртку и набросила на плечи. Время было позднее, но она знала, что не может уйти домой. Не может, пока Коля, поколдовав над картой, не скажет своего слова. Она просто умрет от нетерпения и неизвестности, если отложит разговор с ним до завтрашнего утра.

– Ася, а ты сама веришь в свою идею? – спросил Коротков.

– Не знаю. – Она вздохнула и устало прикрыла глаза. – Я уже ничего не знаю, Юрик. Мне иногда кажется, что и маньяка этого нет в природе, я просто его выдумала. Мы гоняемся за тенью, которая является плодом моего воспаленного воображения. Нет этого маньяка, он – миф. И все, что мы с тобой и Колей пытаемся сделать, неправильно с самого начала.

– Но ведь мальчики похожи, – возразил он. – Это-то не выдумка. Мы же все смотрели фотографии – и ты, и Гордеев, и мы с Коляном. Не может же всем нам померещиться одно и то же. И потом, из этих девяти человек восемь – из еврейских семей. Это установлено точно, и в этом ты можешь не сомневаться. Ты что, Асенька, совсем духом упала?

– Угу, – пробормотала она, почти не разжимая губ.

На нее навалилась вдруг такая свинцовая усталость, что даже разговаривать сил не было.

– Ну что мне для тебя сделать, чтобы ты развеселилась? Хочешь, сбегаю на улицу и принесу тебе мороженого? Или конфет. Хочешь?

Она отрицательно покачала головой и открыла глаза.

– Спасибо, Юрик. Ты настоящий друг. Не обращай внимания на мою кислую физиономию. Расскажи лучше что-нибудь.

– Ты и так про меня все знаешь, – улыбнулся Коротков. – Сын растет, теща болеет, Лялька скандалит каждый день. Вот и все мои новости.

– А Люся?

С Люсей Семеновой у Короткова был затяжной роман, перевод которого в официальные рамки был отложен до повзросления детей: один сын у Юры и двое – у нее.

– Люся сейчас в командировке. Ее на целый месяц услали куда-то в Приморье. Им там приспичило разработать прогноз преступности на пять лет. Да еще с вариантами, в зависимости от того, кто победит на президентских выборах.

– Скучаешь без нее?

– Скучаю, – признался Коротков. – Очень.

– Юр, у тебя были когда-нибудь повторные романы?

– Это как?

– Ты встречаешь женщину, с которой у тебя когда-то давно был роман, и все начинается снова. Было такое?

– Нет. А почему ты спросила?

– Так просто. Интересно.

– Аська, не крути! Признавайся, почему спросила.

– Я же сказала: просто так.

– Врешь, – убежденно констатировал Юра. – Хоть бы покраснела для приличия.

Он собрался было добавить еще что-то на тему ее бессовестной лжи, но в этот момент раздался мощный удар в стену.

– Колян зовет. Пошли. Интересно, чего он там нарыл?

Настя даже не успела удивиться, куда девалась только что сковывавшая ее усталость. Просто секунду назад она сидела, откинувшись на спинку стула, и хотела только одного: лечь и уснуть, а уже в следующий момент она поняла, что стоит в соседнем кабинете.

– Ну что, Коленька? Получилось что-нибудь? – спросила она, изо всех сил стараясь перебороть непонятно откуда появившуюся дрожь в голосе.

– Кажется, да. Вот смотрите, граждане сыщики. Я исходил из того, что пункты, где этот тип бывал чаще, являются для него наиболее удобными с точки зрения маршрута. Короче, как и что я считал и измерял, вам неинтересно, важен результат. Либо он живет вот здесь, – Коля обвел простым карандашом небольшой район, – и периодически ездит вот сюда, на север, либо он живет вот тут, а ездит – сюда, в центр. Или, соответственно, наоборот. Живет на севере или в центре, а ездит в эти два места. Но тогда у него должна быть очень специфическая работа.

– Почему? – насторожилась Настя.

– Ну-ка назови мне быстро десять улиц рядом с Петровкой, – потребовал Селуянов.

– Колобовский переулок, Тверская, Пушкинская, Чехова… – Настя запнулась.

– Не густо, – усмехнулся Коля. – А рядом со своим домом назовешь?

– Да, ты прав, – задумчиво сказала она. – Чтобы хорошо знать улицы в районе места работы, надо иметь особую профессию.

– Мастер по ремонту чего-нибудь, обслуживающий определенный участок, – подсказал Коротков.

– Точно. Или что-то в этом роде, – согласилась она. – Значит, первым делом нужно установить все такого рода организации в интересующем нас районе в Кузьминках и Перове. Прямо завтра с утра. Коленька, сделаешь?

– Выдра, – откликнулся тот нежно и почти любовно, – ты бы хоть похвалила меня за мой ударный и результативный труд. У меня дома Валюшка не спит, все глазоньки проглядела, своего сыщика с работы дожидаючись.

– Коля, – Настя посмотрела на Селуянова так серьезно, что он не выдержал и прыснул, – ты – гений сыска. Ты жертвуешь на алтарь работы свою чистую и пламенную любовь. И помни: если этот маньяк есть и если мы его найдем там, где ты обещал, тебе поставят памятник. Все, братцы, по домам.

Глава 7

Насколько помощник Андрей почему-то невзлюбил Анастасию, настолько он сразу проникся симпатией к кареглазой Марине из фирмы «Электротех». Это так бросалось в глаза Соловьеву, что он с трудом сдерживал улыбку и ехидные реплики. Вирус, поселившийся в компьютере, оказался каким-то особенно зловредным, и Марине пришлось приезжать и в понедельник, и сегодня, во вторник, с антивирусными программами, чтобы окончательно изгнать все болезни из тонкого электронного организма. Владимир Александрович злился из-за того, что компьютером нельзя пользоваться и работа застопорилась, а Андрей уговаривал его постараться извлечь пользу из сложившейся ситуации.

– Смотрите, какая погода изумительная, вам надо побольше бывать на воздухе, особенно сейчас, после зимы. И в конце концов пора уже начать общаться с соседями, – убеждал его помощник. – Мало ли что случится, когда меня нет! Используйте вынужденную передышку, чтобы хоть с кем-то познакомиться. Кроме того, у вас накопились дела, которые вы все время откладывали из-за нежелания отрываться от работы. Сейчас самое время ими заняться.

В этом Андрей был прав. Визит к стоматологу откладывался с прошлого лета. Пора было покупать новый костюм и несколько сорочек. Разумеется, Соловьев и не собирался ездить в своей инвалидной коляске по магазинам. Предполагалось, что Андрей договорится за дополнительную оплату в хорошем магазине, чтобы костюмы и сорочки погрузили в фургон и привезли в «Мечту», где Владимир Александрович все спокойно примерит и выберет. В списке отложенных дел значилось и приглашение в гости родственников покойной жены – они очень обижались на Соловьева за то, что он после гибели Светланы совсем перестал с ними общаться. Конечно, ему трудно самому приезжать к ним, но ведь он и их не приглашает! Сколько раз они звонили и говорили, что надо бы повидаться, а он все срочной работой прикрывался или плохим самочувствием. Да и новые очки подобрать не мешало бы, после травмы зрение ухудшилось, а постоянная работа на компьютере вызывала быструю утомляемость глаз.

Костюмы и сорочки привезли во вторник, когда Марина еще колдовала над стоящим в кабинете компьютером.

– Вот и хорошо, – довольным голосом заметил Андрей, – пусть она женским глазом посмотрит.

Соловьев только усмехнулся, но не стал возражать, когда она вышла в гостиную, чтобы поучаствовать в выборе пиджаков, джемперов и сорочек. Вообще ситуация его откровенно забавляла. Андрей симпатизирует Марине, а сама Марина бросает на Соловьева такие взгляды, что и слов никаких не нужно. Загадочная личность – богач, переводчик, отшельник. А то, что инвалид, придает даже некоторый шарм. Она открыто кокетничала с ним, впрочем, Соловьеву это даже нравилось. Был бы он здоровым, он еще десять раз подумал бы, прежде чем ввязываться в легкий флирт, а так… Инвалидное кресло надежно защищает его от любых посягательств и обязательств. Поэтому на взгляды и улыбки миниатюрной кареглазки он отвечал тепло и многообещающе.

– Примерьте вот это, – посоветовала Марина, оглядев привезенную из магазина одежду и выбрав пиджак из рыжевато-коричневого шелка.

Соловьев с сомнением покачал головой, но спорить не стал. Пиджак сидел хорошо, по крайней мере так утверждали и Андрей, и Марина. Кресло подкатили к большому зеркалу в прихожей, Владимир Александрович придирчиво оглядел себя, но выбора не одобрил – его смущал цвет. До болезни он бы схватил этот роскошный пиджак не раздумывая, но теперь, став инвалидом, чувствовал себя постаревшим и боялся выглядеть смешным в яркой одежде. В конце концов выбор остановился на светло-сером пиджаке производства известной итальянской фирмы. После этого пришел черед сорочек. Соловьев искренне веселился, видя, с каким упорством Андрей передает пальму первенства Марине, буквально через слово подчеркивая, что у нее прекрасный вкус, которому можно полностью доверять. Помощник соглашался с ее оценками, поддерживал ее предложения и одобрял сделанный ею выбор, словно она сдавала экзамен, а он был заинтересованным членом экзаменационной комиссии, в чью задачу входило поддержать испытуемого и обеспечить ему высокий балл.

Когда с выбором одежды было покончено и представители магазина уехали, Андрей пригласил их обедать. Соловьев недоуменно хмыкнул, когда понял, что приглашение распространяется и на Марину – раньше он не замечал за помощником избыточного гостеприимства.

За столом вопреки его ожиданиям царило веселое оживление. Андрей явно был на подъеме, много шутил, рассказывал анекдоты, Марина хохотала, показывая ровные красивые зубки, и Соловьев размяк, расслабился.

– Марина, вы замужем? – спросил Андрей.

– Нет, – ответила девушка, вертя в пальцах веточку петрушки. – А это существенно?

– Я просто не понимаю, куда смотрят мужчины, – заявил помощник. – Если уж такие женщины, как вы, ходят незамужними, то, значит, нынешнее поколение мужиков состоит сплошь из идиотов.

– Андрей, вы не правы, – заметил Соловьев. – Дело не в том, что Марину замуж не берут, а в том, что среди мужчин нет того, кто ей понравился бы. Верно, Мариночка? Я уверен, что кавалеры к вам в очереди стоят.

– Увы, – она улыбнулась, но глаза ее при этом оставались серьезными, – не стоят.

– Не может быть, – не поверил Соловьев. – Должны стоять.

– Их, наверное, моя работа отпугивает. Женщина-компьютерщица – это как-то… Не знаю. – Она снова улыбнулась, на этот раз смущенно. – Они думают, что я сама как компьютер. Холодная и расчетливая.

– Так переубедите их, это нетрудно. Расплачьтесь, закатите истерику, начните капризничать.

– Некому, Владимир Александрович, истерики закатывать.

– Неужели так серьезно? – Он сочувственно покачал головой. – Или все дело в том, что вы сами замуж не хотите, только не признаетесь?

На этот раз Марина рассмеялась звонко и от души.

– Вы меня насквозь видите. Вас не обманешь.

– А почему, Мариночка? Хотите свободной любви и частой смены впечатлений? Или боитесь тягот быта и хозяйства?

– Ни то, ни другое. Тут вы не угадали.

– Так в чем же дело?

– Ни в чем. Просто один раз обожглась, больше не хочется.

– Вы побывали замужем, и неудачно? – догадался Соловьев.

– Нет. Я ухитрилась влюбиться в человека, который неправильно меня понял. Он был старше меня и решил, что мне нужны его деньги и связи. Я так и не смогла его переубедить. Моя беда в том, что мне не нравятся молодые мужчины моего возраста. А те, кто нравится, уже обычно к этому возрасту имеют деньги и положение и начинают подозревать меня в корысти. Их можно понять: у меня же ни кола ни двора. Да что мы все обо мне говорим, Владимир Александрович! Это неинтересно.

Только тут Соловьев заметил, что Андрей как бы выпал из беседы, и ему стало неловко. Парень, похоже, влюблен в Марину, а он, Соловьев, тянет одеяло на себя, перехватывая инициативу.

– Вам еще долго возиться с моей машиной? – спросил он, круто меняя тему разговора.

– Нет, совсем чуть-чуть осталось. Сегодня закончу. Правда, мне придется, наверное, заглянуть к вам через пару дней, проверить, все ли в порядке. Этот новый вирус действительно очень коварный. Мне уже несколько раз казалось, что я его вытащила полностью, а через десять минут опять что-то появляется. Но я его, кажется, перехитрила.

После обеда Марина снова скрылась в кабинете, а Соловьев устроился в гостиной с книгой. Через некоторое время из кухни вышел Андрей.

– Владимир Александрович, это жестоко, – сказал он решительно. – Зачем вы так с ней обращаетесь?

Соловьев оторвался от книги и изумленно взглянул на помощника.

– Вы о чем? С кем я обращаюсь?

– Я о Марине. Она же влюблена в вас, разве вы не видите? По уши влюблена. А вы ведете с ней такие разговоры да еще по самому больному бьете.

– Какая чушь! – возмутился он. – С чего вы это взяли?

– Да она сама сказала. Я же почти все время с ней в кабинете торчу, пока она работает. Она просто с ума сходит.

– Глупости, Андрей.

– Нет, не глупости, – упрямо возразил помощник. – Этого только слепой не увидит. Просто вы не хотите замечать.

– Ну и что теперь? – сердито сказал Соловьев. – Что я, по-вашему, должен теперь делать? Влюбилась – это ее проблемы, не мои.

– Но вы можете хотя бы быть с ней помягче. Она говорит, что о таком мужчине, как вы, она мечтала всю жизнь.

– Да? – скептически поднял брови Владимир. – Об инвалиде, передвигающемся в коляске, она мечтала? Или о богатом владельце собственного дома?

– Вот и вы туда же, – в сердцах бросил Андрей. – Она как раз об этом и говорила вам за обедом. Никто не хочет видеть в ней человека, все видят только щучку-потребительницу. А того, что вы – умный, образованный, тонкий, интеллигентный, она, по-вашему, оценить не может? Между прочим, она считает вас очень красивым.

– Что еще она считает? – сухо спросил Соловьев.

– Что в вас есть тайна, настоящая мужская тайна, скрытая сила, невероятная притягательность. Она от вас совсем голову потеряла, а вы…

– Я не намерен это обсуждать, – жестко сказал Владимир, снова открывая книгу.

Андрей ушел в кабинет, но Соловьев уже не мог сосредоточиться на том, что читал. Глупость какая! Эта статуэточка с глазами восторженного олененка влюбилась в него. Впрочем… Взгляды ее были очень выразительными. Да и возится она с его компьютером что-то очень уж долго. Время тянет? Может быть, Андрей не так уж и не прав. И этот разговор за обедом… Хотела дать понять хотя бы в такой форме? Забавно. Глупо, конечно, но забавно. Жалко девочку, если это правда. Глаза у нее изумительные. И фигурка. И улыбка.

Внимание его привлекли странные звуки, доносящиеся с кухни. Какое-то утробное рычание вперемежку с бульканьем. Соловьев развернул кресло и подъехал к двери. То, что он увидел, привело его в ужас. Из раковины на пол вытекала отвратительная черная вонючая вода.

– Андрей! – заорал он. – Срочно перекрывайте воду! У нас авария!

Андрей пулей вылетел из кабинета. Через несколько минут стало понятно, что без сантехника тут не обойтись – трубу надо прочищать специальным гибким тросом. Марина и Андрей схватили тряпки и принялись собирать с пола грязную воду, пока она не протекла на ковер в гостиной. Диспетчер сказала, что «аварийка» приедет в течение двух часов, не раньше.

– Ну как назло! – расстроился Андрей. – Вы же меня на сегодняшний вечер отпустили, вы не забыли? Теперь я не смогу уехать, пока воду не наладят.

Он действительно отпрашивался у Соловьева именно на этот вечер, причем загодя, еще два дня назад. Мать Андрея купила новую мебель и просила сына быть у нее, когда мебель привезут, чтобы помочь ее собрать и расставить. Она предварительно посоветовалась с сыном, на какой день договариваться о доставке, и после разговора с Соловьевым Андрей пообещал приехать во вторник после обеда. Отменять заказ на машину и грузчиков было поздно.

– Если хотите, я могу остаться, – робко сказала Марина, – подожду слесарей.

– Правда? – обрадовался помощник. – Вы не торопитесь?

– Нет, будем считать, что я все еще лечу ваш компьютер. Только вы мне покажите, где у вас трубы и вентили. А то вдруг сантехник не найдет.

– Спасибо, Мариночка, вы так меня выручите!

И только тут Соловьев сообразил, что волею обстоятельств он остается наедине с влюбленной (якобы?) в него молодой женщиной, да еще и на неопределенное время. Хорошо, если «аварийка» приедет через обещанные два часа, а если через четыре? Но ничего не поделаешь, он не может оставаться один, если в дом должны явиться посторонние. Непреложное правило элементарной безопасности. И потом, этим слесарям все время нужно что-нибудь: то тряпку подать, то показать, где вентиль, то ведро принести.

Что ж, давно он не оставался наедине с влюбленной женщиной. В конце концов это может даже оказаться любопытным.

* * *

Сантехники давно ушли, а Марина все еще была в доме, хотя работа по уничтожению упрямого вируса тоже была закончена. К собственному удивлению, Соловьев не тяготился ее обществом. Выполняя указание Андрея, она даже вывезла Владимира Александровича на прогулку, несмотря на его сопротивление, впрочем, довольно вялое. Ему действительно хотелось подышать воздухом, и против беседы с кареглазкой он тоже ничего не имел. После прогулки они пили чай, а теперь сидели в гостиной, залитой приятным полумраком и освещаемой только торшером возле низкого журнального столика. Соловьев маленькими глотками пил коньяк, Марина от спиртного отказалась – она за рулем, ей еще домой ехать.

– Я кажусь вам смешной, – полувопросительно сказала Марина.

Сейчас она была тихой и какой-то сосредоточенной, ничем не напоминая весело хохочущую молодую женщину, какой была всего несколько часов назад, за обедом.

– Ну почему же? – мягко возразил Соловьев.

Конечно, он не хотел ее обидеть. Но, кроме того, он и в самом деле так не думал. Если во время разговора с Андреем все это действительно казалось ему смешным и нелепым, то теперь, в эту самую минуту, он вдруг осознал, что ничего смешного и тем более нелепого тут нет. Почему он решил, что в него нельзя влюбиться? Из сорока трех прожитых лет пятнадцать пришлись на детство и отрочество, а на протяжении следующих двадцати шести лет он постоянно ощущал влюбленность в себя со стороны той или иной девушки или женщины. Уж в этом-то недостатка у него не было никогда. Красота, мужское обаяние, талант, сексуальная сила – все это привлекало противоположный пол, и Соловьев двадцать шесть лет плавно переносил себя из одного романа в другой и до женитьбы на Светлане, и во время совместной жизни с ней, и даже после ее гибели, вплоть до несчастья, сделавшего его инвалидом два года назад. А что, в сущности, изменилось? Он по-прежнему красив, и мужское обаяние, судя по всему, не иссякло, и талант все еще при нем. Сексуальность? Так это еще проверить надо. Главное – чтобы женщина была счастлива, а сделать партнершу счастливой Соловьев умел, в этом не может быть никаких сомнений. Каким путем? Это уже другой вопрос. Но при взаимном расположении людей друг к другу вопрос этот решается легко и к обоюдному удовольствию. Так почему же он решил, что Марина и в самом деле не может в него влюбиться?

– Мне очень приятно, что вы остались со мной, а не уехали домой сразу же вслед за сантехниками.

– Значит, я не кажусь вам излишне навязчивой? Я знаю, вы предпочли бы сесть за работу, вместо того чтобы развлекать меня светской беседой. Но у меня нет сил встать и уйти. Силы воли не хватает, – призналась она.

– И я этому рад, – улыбнулся Соловьев. – Поверьте, Марина, я искренне этому рад. Мне очень хорошо с вами. Легко, уютно, тепло. Вы удивительная женщина. Мне жаль, что вы так быстро починили мой компьютер.

– Неправда, вы сами говорили, что вам нужно работать и вынужденный простой выбивает вас из графика. Не утешайте меня, Владимир Александрович. Я все понимаю.

– Но если вы все понимаете, тогда почему до сих пор сидите на диване?

– А что я должна сделать? Уйти? Хорошо, я сейчас уйду.

– Вы должны меня поцеловать. А для этого вам следует как минимум встать с дивана и подойти ко мне.

Он вел свою партию привычно и уверенно, он обольщал женщин десятки раз и знал все тонкости и приемы этого приятного и щекочущего нервы действа. Марина встала и подошла к нему. Она была такая маленькая, что их головы находились почти на одном уровне. Соловьев осторожно взял ее за руку.

– Ну что же вы? Целуйте, коль подошли, – сказал он чуть наcмешливо.

Ее лицо приблизилось, ее губы коснулись его губ, и Соловьев ощутил такую мощную вспышку желания, что сам себе удивился. В следующее мгновение она уже сидела у него на коленях, накрытых мягким клетчатым пледом, ее руки исступленно гладили его плечи, спину, затылок, а он крепко прижимал ее к себе, упиваясь нежными губами и шелковистой кожей. Наконец Соловьев сделал над собой усилие и оторвался от нее.

– Ты хорошо подумала? – спросил он едва слышным шепотом.

– Да, – выдохнула она, не открывая глаз.

– Еще можно отступить.

– Я не хочу. Я не хочу отступать. Я с ума схожу.

– Ну что ж…

Он не повел ее в спальню, он даже не стал раздевать ее. Но все, что он знал и умел, чему научился за двадцать шесть лет беспрерывных романов, он сейчас положил к ногам этой миниатюрной женщины с огромными карими глазами. Он даже не думал о том, что в любой момент может вернуться Андрей, только слушал ее прерывистое дыхание и наслаждался ее стонами и сдавленными вскриками. Ему казалось, что все кончилось очень быстро, но, когда он бросил взгляд на часы, оказалось, что они занимались любовью сорок минут. Марина сидела на полу, обессиленная, стараясь справиться со слабостью в ногах.

– Вот теперь я поеду, – сказала она хрипло и поднялась. – Я должна унести это в себе, пока мы с тобой ничего не испортили.

– Но ты вернешься? – спросил Соловьев совершенно спокойно, будто ничего не произошло.

– Да. Завтра. Вечером, после работы. Не провожай меня.

Она исчезла так быстро, что ему показалось, будто он видел все это во сне.

* * *

Иногда Колю Селуянова посещало вдохновение. Случалось это не так уж часто, примерно два раза в месяц, но дни эти бывали черными для тех, кем он в тот момент занимался. Николай никогда не поклонялся логике – непременному оружию Насти Каменской, зато у него была хорошо развита интуиция, которая в такие вот исполненные сыщицкого вдохновения дни творила чудеса. Он начинал совершать поступки, которые были непонятны ему самому, но, к всеобщему изумлению, давали быстрый результат. К сожалению, на частоте прихода к нему милицейской музы сильно сказывался алкоголь, который Коля после развода с женой и разлуки с детьми стал употреблять с достойной лучшего применения регулярностью. Однако с месяц назад, после знакомства с Валентиной, количество употребляемого им спиртного резко сократилось и столь же резко возросла частота прихода вдохновения.

Ему понадобилось всего два дня, чтобы очертить круг наиболее подозрительных фигурантов, живущих либо работающих в определенных им местах Кузьминок и Перова. Всего в этот круг попали двадцать три человека. Еще два дня ушло на то, чтобы совместными усилиями Селуянова, Короткова и Гены Свалова негласно дактилоскопировать всех подозрительных мужчин, проще говоря – под тем или иным совершенно невинным предлогом получить качественные, пригодные к идентификации отпечатки их пальцев. В ход шли заранее подготовленные и бережно хранимые в карманах, кейсах и больших спортивных сумках конверты, визитные карточки, денежные купюры и множество других предметов, в том числе и давно проверенные и хорошо себя зарекомендовавшие стаканы и бутылки. В пятницу вечером все эти конверты, визитки, купюры и стеклопосуда были свезены на Петровку и аккуратной кучкой сложены у Насти на столе.

– Все, мать, теперь твой выход, – устало сказал Коротков. – С бабой Светой мне уже не справиться.

– Мне тоже, – откликнулась Настя. – Я ее боюсь до смерти.

Светлану Михайловну Касьянову боялись все за резкость суждений, острый язык и полное отсутствие деликатности. Она никогда не считала нужным скрывать то, что думает, если была уверена в своей правоте, а что по этому поводу считает ее собеседник, эксперта Касьянову совершенно не интересовало. Настя предпочитала иметь дело с Олегом Зубовым, с которым всегда могла договориться, нужно было только переждать обязательную процедуру нытья и жалоб на состояние здоровья и загруженность по работе, а потом принести из буфета какое-нибудь симпатичное подношение, которым Олег тут же и угощал самого просителя. Но Олег лежал в госпитале с язвой, и разминуться с Касьяновой не было никакой возможности. Только ее и Зубова можно было уговорить сделать что-то срочно и в нерабочее время, к остальным экспертам с такой наглой просьбой можно было даже и не подъезжать. И только Касьянову можно было еще застать на работе в девять вечера.

– Давай, Настасья, давай. – Селуянов подвинул ей телефон. – Мы свое уже отработали, теперь твоя очередь. Звони.

Настя обреченно вздохнула и набрала номер Касьяновой.

– Я! – тут же раздался в трубке ее зычный бас.

– Добрый вечер, Светлана Михайловна, – вежливо начала Настя.

– Кому неймется на ночь глядя перед выходными?

– Это Каменская из отдела Гордеева.

– Я счастлива, – саркастически ответила Светлана Михайловна. – И чего ты хочешь, Каменская из отдела Гордеева?

– Только одного: чтобы вы меня не убили.

Касьянова оглушительно расхохоталась. Смех у нее был таким заразительным, что и Настя невольно начала улыбаться.

– А есть за что? – спросила эксперт, отсмеявшись.

– Сейчас будет, – пообещала Настя, уже поняв, что, кажется, обошлось.

– Тебе как, на глазок или с заключением? – спросила Светлана Михайловна, выслушав изложенную в двух словах просьбу.

– На глазок будет достаточно.

– Тогда ладно, а то на писанину эту уйма времени уходит. Неси, – великодушно разрешила эксперт. – За мной зять через час заедет, домой повезет. Что успею – сделаю сегодня, остальное – завтра с утра.

Сыщикам не может везти постоянно. Среди образцов, которые Светлана Михайловна Касьянова успела обработать до приезда любящего зятя, следов, идентичных тем, что оставил преступник в обворованном киоске, не оказалось.

– Придется ждать до утра, – грустно констатировала Настя, надевая куртку. – А я так надеялась.

– Ты не обнадеживай себя раньше времени, – посоветовал оптимистичный Селуянов, – может, и завтрашний день нам ничего не даст. Фирма гарантий не дает, что я выявил всех, кого нужно. Но ты не огорчайся, мать, если баба Света скажет нам завтра твердое касьяновское «нет», я буду дальше искать. У меня там еще кое-какие наметки появились, пока я сегодня за «пальцами» гонялся.

– И вообще, – подхватил Коротков, – лишние надежды – лишние разочарования. Баба Света у нас женщина замужняя и к тому же бабушка. А ну как у нее завтра внучок заболеет, так она и на работу не придет, до понедельника отложит. Так что лучше приготовься к худшему.

– Да ну вас, – рассмеялась Настя. – Накаркаете.

Они вышли на улицу одновременно с Касьяновой, которая появилась из другого крыла огромного здания ГУВД на Петровке. Зять Светланы Михайловны выскочил из машины и распахнул дверцу перед необъятной, грозного вида тещей, которая по случаю проводившегося сегодня строевого смотра была в милицейской форме и при полном параде. Заметив взгляд, которым Настя проводила удаляющуюся машину, Коротков усмехнулся:

– Не страдай, я тебя отвезу. Все равно Лялька скандалить будет, когда приеду, так уж лучше оттянуть приятные мгновения. Может, она уснет раньше, чем я явлюсь.

«Жигуленок» у Короткова был стареньким и годился разве что на металлолом, но Юра ездил на нем, выжимая из дряхлого автомобиля последние жизненные соки, потому что финансовых перспектив на приобретение новой машины не было никаких. Когда-то эти «Жигули» были куплены на деньги тещи, которая собиралась помочь дочери и зятю с кооперативной квартирой. Когда внезапно появилась возможность встать в очередь на улучшение жилья, было решено в кооператив не вступать, а вместо этого купить машину. Было это давно, тогда еще не было маленького сына, теща была энергичной и полной сил женщиной с легким и уживчивым характером, и Юре казалось, что они прекрасно поживут еще какое-то время в двухкомнатной квартире, не стесняя друг друга. Потом родился сын, а через очень непродолжительное время тещу парализовало. Очередь же на жилье, в которой Коротков стоял под номером 586, двигалась сначала медленно, а потом и вовсе остановилась. Теперь он ездил на вконец раздолбанной умирающей машине, ютился в одной комнате с женой и подросшим сыном, потому что в другой комнате лежала больная Лялькина мать, и ежедневно объяснялся с супругой по поводу того, почему он не бросает службу в нищей милиции и не уходит в частный сектор, где, по ее мнению, «платят бешеные бабки».

Все сослуживцы Короткова об этом знали, и потому никого не удивляли его любовь к работе в выходные дни и нежелание по вечерам возвращаться домой.

* * *

После того что произошло во вторник, Соловьев начал чувствовать, что душа его странным образом как бы раздваивается. Марина приезжала каждый вечер, и Андрей при этом проявлял поистине чудеса деликатности, изображая гостеприимного домоправителя, который всегда точно знает, когда приходит пора тактично удалиться под благовидным предлогом, оставив хозяина наедине с гостьей. Но чем больше Соловьев погружался в нескрываемую влюбленность молодой женщины, чем искуснее и изобретательнее ласкал ее, тем чаще он думал об Анастасии.

Почему она не звонит? Почему не приезжает? Потеряла к нему всякий интерес? Неужели она действительно появлялась здесь только для того, чтобы убедиться в своем равнодушии к нему?

Он скучал по ней, и чем дальше – тем сильнее. Марина была прелестна, она согревала его своими пылкими чувствами и жаркими ласками, а Соловьев вспоминал сдержанную, холодноватую, чуть циничную Анастасию, которая никак не реагировала на его поцелуи. И с тоской понимал: он хотел бы, чтобы это она, а не Марина приезжала к нему каждый вечер. Чтобы она, а не Марина обнимала его. Чтобы она, непостижимая, непонятная, ускользающая, когда-то больно обиженная им Анастасия, а не кареглазая влюбленная Марина сидела с ним долгими вечерами в гостиной, ведя неспешный интересный для обоих разговор. С Мариной разговаривать было не о чем, она ничего не понимала ни в культуре Востока, ни в литературе, ни в искусстве перевода, а с Настей он мог говорить об этом часами.

Несколько раз он звонил ей, но к телефону все время подходил мужчина, вероятно, ее заслуженный муж-профессор, и вежливым, доброжелательным тоном сообщал, что Анастасии Павловны нет дома. Спрашивать ее служебный телефон Соловьев не осмеливался, ибо понимал: раз Настя сама не оставила ему номер, значит, его звонки к ней на работу нежелательны. Мало ли какие порядки на этой фирме? Может быть, там работают знакомые ее мужа, а все звонки, в том числе и личные, прослушиваются через коммутатор и фиксируются. Но почему же она сама не звонит?

В пятницу неожиданно заглянул сосед Женя Якимов.

– Владимир Александрович, а куда же ваша знакомая пропала? – спросил он. – Она просила меня узнать, не хочет ли кто-нибудь застраховать дом. Мы договорились, что как только наберется несколько желающих, приедут представители ее фирмы. Я для нее все узнал, а она не звонит.

– А вы позвоните ей, – посоветовал Соловьев.

– Но… Она свой телефон не оставила, – растерялся Женя. – Я так понял, что она собиралась сама мне позвонить, даже номер записала.

– Я дам вам ее домашний телефон. Звоните, не стесняйтесь. Может быть, она думает, что вы еще не успели ни с кем поговорить. Позвоните прямо сейчас, отсюда. Заодно и я с ней поговорю.

Но Анастасии снова не было дома. Женя попросил ее мужа передать, что он звонил, и на всякий случай оставил свой телефон – вдруг она потеряла бумажку с записанным номером. После его ухода Соловьев вдруг почувствовал, что у него дрожат руки, как у влюбленного юнца, который при помощи разных дурацких ухищрений пытается дозвониться до избегающей его девушки.

– Это какая Анастасия? – ревниво спросила Марина, когда за Якимовым закрылась дверь. – Та, что была здесь, когда я в первый раз приезжала?

– Да, та самая, – сухо ответил Владимир Александрович.

Он вовсе не намеревался обсуждать Анастасию с Мариной, но та проявила довольно настойчивый интерес.

– Ты давно ее знаешь?

– Давно. Я был аспирантом у ее матери.

– И у вас был роман?

– Марина, ну какое это имеет значение?

– Имеет. Был?

– Ну был. Но с тех пор прошло много лет.

– А зачем она сейчас приезжает к тебе?

– По старой дружбе. Ты что, ревнуешь?

– Конечно.

Она сказала это так просто и искренне, что Соловьев уже не мог на нее сердиться. С высоты прожитых лет и пережитых трагедий Марина казалась ему совсем юной и очень наивной и трогательной. Тем более она такая маленькая, хрупкая, миниатюрная…

Но перед глазами упорно вставал образ совсем другой женщины. И Соловьев ничего не мог с этим поделать, как ни старался.

* * *

Это была одна из идей Вадима – запустить серию книг российских авторов на темы, так или иначе связанные с Востоком. И делать это нужно было не сразу, а только после того, как «Шерхан» раскрутится и прочно завоюет доверие читателей. По сложившейся традиции зарубежные авторы ценились больше отечественных, их книги охотнее покупали. Во времена жесточайшей цензуры на книжные прилавки практически не попадали произведения с политической подоплекой и прозрачными аллюзиями, а также такие, где описывались бы механизмы совершения преступлений и специфические детали их раскрытия. Все это, но тоже в очень ограниченных пределах, можно было прочесть только у зарубежных авторов, но беда в том, что издавать «свежак» было трудно. Страна присоединилась к конвенции о защите авторских прав только в 1973 году, и произведения, написанные до 1973 года, в СССР переводили и издавали без согласия авторов и без выплаты им гонораров. А вот за то, что было написано позже, нужно было платить, да не жалкие копейки, а доллары, причем много. Гонорар автора прямо зависит от доходов издательства, а доходы эти, в свою очередь, – от цен на книжную продукцию. В Англии, например, книжечка карманного формата «покет-бук» в мягкой обложке стоит 5 фунтов, что по российским меркам означает примерно 40 000 рублей. Ну купит ли у нас кто-нибудь такую книжечку да за такие деньги? Нет, конечно. На российских прилавках «покет-бук» стоит 5–7 тысяч. Соответственно и доходы издателя неизмеримо меньше, и гонорар автора – тоже. А ведь зарубежного автора совершенно не волнуют наши цены, и он не захочет отдавать российскому издателю свой новый роман фактически даром только лишь потому, что в России, видите ли, книги дешевые. Плевать он хотел на наши порядки. И он требует такой гонорар, который равен всему доходу от издания его книги у нас. Поэтому издавать не устаревшие, до 1973 года написанные, а новые произведения может себе позволить только вставшее на ноги богатое издательство. Однако встать на ноги и разбогатеть без этих самых зарубежных детективов, фантастики и триллеров не так-то просто. Для того чтобы раскрутиться на отечественных авторах, которые до последнего времени большой популярностью не пользовались, нужны были особые приемы.

Кирилл Есипов в свое время пошел по другому пути, начав с издания книг зарубежных писателей. Зато сегодня, когда народ «накушался» Чейзом, Роббинсом, Гарднером и Спиллейном и стал с удовольствием читать российских романистов, пришло время вспахивать и это поле. Во всяком случае, так считал Вадим. И значит, так должен был считать и генеральный директор издательства «Шерхан».

Ставя задачу перед Оксаной, Вадим объяснял:

– Есть вещи, связанные с восточной культурой и цивилизацией в нашей российской жизни. Самый простой пример – восточные единоборства. И вокруг этого можно навертеть что-нибудь остросюжетное о нравах в среде спортсменов или об использовании специальных приемов при совершении преступлений. Нужно обязательно давать много профессиональной специфики, например, методики тренировок, особенности образа жизни и так далее. Читателю будет интересно, он же в основной своей массе этого не знает. Другой пример – религиозные секты, пришедшие с Востока. Тоже можно хороший остросюжетный роман сделать. Японские предприниматели в России: с одной стороны, их психология, с другой – наш криминальный бизнес. А китайцы и вьетнамцы, которыми наши рынки забиты! Их жизнь в России показать, детектив какой-нибудь в их среде развернуть – конфетка может получиться. Весь вопрос в том, кто это сможет написать. Судя по всему – никто.

– Почему ты так думаешь? – удивилась Оксана.

– Потому что если бы кто-то мог, уже написал бы. Ты думаешь, легко книги писать, да еще такие, чтобы читались на одном дыхании? Это только единицы умеют. Им от бога дано.

– Как же быть? Выходит, ничего не получится? – огорчилась она.

– Получится, – уверенно ответил Вадим. – Просто для этого нужны два человека. Один – который знает фактуру и может придумать конфликт с «восточной» окраской, другой – который умеет писать. Задание у тебя получается сложное, трехступенчатое. Сначала ты должна внушить своему Есипову идею о российских авторах. Потом, поскольку нельзя терять «лицо» серии, подскажешь, о чем могут быть эти книги. И в третью очередь – о двух соавторах. Справишься?

– Я постараюсь, – пообещала Оксана, в очередной раз приходя в восхищение от его изобретательности.

С тех пор прошел почти год, русская серия «Восточного бестселлера» была представлена на прилавках тремя книгами, первая из которых расходилась, как и следовало ожидать, с большим трудом, зато третья уже шла на ура. Есипов, уверенный в том, что все находки принадлежат лично ему и придуманы им самим, нашел неплохую парочку: бывшего хиппи, прошедшего через множество религиозно-идеологических увлечений и даже прожившего целых два года рядом с ламой где-то в Бурят-Монголии, и некую дамочку с весьма небогатой фантазией, но прытким пером и умением выстроить интригу так, чтобы держать читателя в напряжении. Дамочка пыталась подвизаться в других издательствах со своими любовными романами из жизни российских Золушек, но неудачно. Первую вещь у нее взяли и издали, но вторая была похожа на нее как две капли воды, да и третья тоже. Она совершенно не умела придумывать факты, зато из уже имеющихся лихо и даже с блеском пекла вкусные пирожки в виде рукописей. Престарелый хиппи же, не пренебрегающий наркотиками, факты продуцировал из своей головы с такой же легкостью и быстротой, с какой опытный банкомет сдает карты игрокам. У хиппи и дамы-писательницы завязался роман, они жили вместе и успешно творили «восточно-российские» бестселлеры под общим псевдонимом. Есипов по настоянию скупого Гриши Автаева установил им довольно скромный гонорар, но поскольку эта сумма втрое превышала то, что писательнице заплатили за первый и единственный опубликованный ею роман, а бывший хиппи вообще влачил нищенское существование, то авторы были более чем довольны. В «Шерхане» уже решили было предложить им долгосрочный договор на два года с тем, чтобы авторы гарантировали им написание восьми книг – по четыре в год, тогда как «Шерхан» брал на себя обязательство эти книги издать и выплатить гонорар за каждую даже чуть побольше, чем платил до сих пор, как произошло неожиданное.

Семен Воронец, в чьи обязанности входило поддерживать постоянные контакты с авторами и отслеживать творческий процесс, позвонил литературной парочке со ставшим уже привычным вопросом:

– Ну как? Пишете сейчас что-нибудь?

И, к своему ужасу, услышал:

– Пишем. Но не для вас.

– А для кого? – спросил он, не веря своим ушам.

– Для «Сантаны».

«Сантана» – довольно известное издательство, не такое, конечно, мощное, как «Шерхан», но тоже очень приличное.

– Но как?.. Почему?.. – задохнулся от негодования Воронец.

– Они предложили более выгодные условия, – спокойно ответили ему.

– Какие?

– Более выгодные.

– Ну какие? Какие? Сколько они вам заплатят? – допытывался Семен.

– В два раза больше, чем вы.

– Я спрашиваю: сколько?

– Я же сказала вам: в два раза больше. Вы что, на два умножить не можете? – насмешливо спросила дама-литераторша.

– Я не помню, сколько мы вам платим, – огрызнулся Воронец.

– Очень жаль, – вздохнула она. – Поднимите издательский договор и посмотрите, если не помните.

– И вы уже договор заключили? – спросил он, все еще надеясь на то, что ничего страшного не случилось.

Может быть, никакого договора нет, есть только обещания заплатить в два раза больше, тогда еще не все потеряно. Он быстро объяснит этим самонадеянным идиотам, что их обманывают, что «Сантана» никогда и никому не платила таких больших гонораров.

– Заключили, – сказала писательница.

Тут Семен Воронец, главный редактор издательства «Шерхан», потерял над собой контроль и сорвался.

– Вы понимаете, что вы наделали? – заорал он в трубку. – Есипов же убьет меня! Вы так меня подвели! Ну почему вы не сняли трубку и не позвонили мне, когда с вами связались люди из «Сантаны»? Почему вы не посоветовались со мной?

– А почему мы должны были с вами советоваться? – недоуменно вопросила дама. – Ну, предположим, я бы позвонила вам, и что? Вы бы сказали мне, что в два раза больше – это плохо, а в два раза меньше – хорошо?

– Есипов меня убьет, – в отчаянии повторил Воронец. – Да если бы вы сказали, что вам предлагают такие деньги, мы бы тоже повысили вам гонорар. Конечно, ваша работа столько не стоит, но мы заплатили бы из принципа, лишь бы книга не ушла в другое издательство.

– Если вы считаете, что наша работа столько не стоит, то вы бы не стали платить за нее больше, чем платите, – хладнокровно возразила дама. – А если вы готовы заплатить за нее больше, значит, она действительно стоит дороже, а вы нам просто-напросто недоплачивали.

После этого разговора Семен был сам не свой. Не случайно он, не сдержавшись, брякнул, что Есипов его убьет. Кирилл несколько раз спрашивал его как человека, постоянно контактирующего с авторами:

– Как они? Не сорвутся? Может, прибавить им гонорар?

– Никуда не денутся, – самоуверенно отвечал Воронец. – Я же вижу, они счастливы до посинения, что мы берем у них рукописи и платим. Для них это огромные деньги, они столько за всю жизнь не видели.

– Точно? – недоверчиво переспрашивал Кирилл. – Ты уверен?

– Уверен. Достаточно посмотреть, как они одеваются, чтобы понять, к каким деньгам они привыкли. Не сорвутся, не волнуйся. И потом, никто и никогда не заплатит им больше нас. Нет таких издательств.

Гриша Автаев при этом всегда кивал с важным видом. Ему, коммерческому директору, было хорошо известно, какие издательства какими средствами располагают и какие гонорары платят. Больше «Шерхана» в Москве платили только два издательства, но эти авторы были совершенно не по их профилю. И, разумеется, какая-то «Сантана» в число этих двоих не входила. И вдруг такой удар!

Есипов не убил Семена по единственной причине: он не хотел садиться в тюрьму за «мокрое» дело. Если бы не это здравое рассуждение, жизнь Семена Воронца могла бы бесславно закончиться. Авторов пригласили на беседу.

Дама-писательница приехала одна, ее соавтор-хиппи плохо себя чувствовал и остался дома.

– Мы с вами сотрудничаем уже почти год, – начал издалека Есипов, – и мне хотелось бы услышать от вас, довольны ли вы этим сотрудничеством или, может быть, вас что-то не устраивает в том, как мы построили наши отношения. Может быть, вас не устраивает ваш редактор?

Воронец сидел белый как полотно. Парочка не знала в издательстве никаких редакторов, кроме него самого, и смысл вопроса был ему предельно ясен. Сейчас мадам покатит на него бочку, припомнив все мелкие огрехи, даже те, которых не было.

– Нет, нас все устраивает, – мило улыбаясь, ответила она. – И с Семеном Аркадьевичем у нас сложились прекрасные отношения.

– Тогда чем же можно объяснить ваш поступок?

– Поступок? – вздернула брови дама. – А чем вы, собственно, недовольны? Вы оцениваете нашу работу определенной суммой, и это ваше право. Вы – издатели, и вам виднее, сколько стоят наши рукописи. У нас к вам не было и нет никаких претензий в этой части. Мы же не просили увеличить нам гонорар, полагая, что вы платите за нашу работу столько, сколько она стоит. Но если нашлись издатели, которые считают, что наша работа стоит в два раза дороже, то почему мы должны от этого отказываться? Я не понимаю.

– Мы вложили в вас деньги, – вступил в разговор Гриша Автаев. – Первая ваша книга расходилась очень плохо, мы на ней практически ничего не заработали. Но мы все-таки взяли у вас вторую вещь, потом третью, мы вас раскрутили как авторов, а вы теперь уходите к другим издателям. Эта «Сантана» пришла на готовенькое – читатели теперь вас знают и будут хорошо раскупать ваши книги. Мы вкладывали деньги в вашу рекламу. Вы что же думаете, тот факт, что ваши книги теперь хорошо идут на рынке, – это ваша заслуга? Ничего бы этого не было, если бы мы за это не платили. Подумайте о том, что будет дальше. Сейчас «Сантана» заключила с вами договор и готова заплатить вам в два раза больше. Я уверен, что книга будет расходиться плохо, потому что читатели привыкли находить ваши книги у нас, в нашей серии, а среди изданий «Сантаны» те, кто вас знает, не будут вас искать. Допустим, «Сантана» даже заключит с вами еще один договор. Вы напишете для них еще одну книгу, но и она будет расходиться плохо. И все. «Сантана» больше не будет с вами сотрудничать. А у нас, в нашей серии ваших книг нет уже долго. Пока вы будете писать эту книгу и следующую, пройдет месяцев семь-восемь, если не больше, и наши читатели вас забудут. Тогда и нам станет невыгодно вас издавать. Да, мы не скрываем, сейчас мы на вас зарабатываем, но мы с таким же успехом можем зарабатывать и на других авторах. Мы от ваших книг спокойно откажемся. А что будете делать вы? Больше ни одно издательство вам ничего не предложит…

* * *

Оксана сидела в «комнате отдыха» – маленьком уютном помещении, в котором было две двери: одна – прямо из кабинета Есипова, другая выходила в коридор. До нее отчетливо доносилось каждое слово, и она внимательно прислушивалась к разговору, чтобы потом пересказать все Вадиму. Руководители издательства давно уже перестали ее стесняться и обсуждали свои дела в ее присутствии, почти ничего не скрывая. К встрече с дамой-писательницей они готовились, заранее расписав сценарий и распределив роли. Кирилл должен был мягко начать, затем в атаку бросался Гриша Автаев, которому предписывалось объяснить авторам, какие они твари неблагодарные. После этого Гриша, по замыслу, станет критиковать их книги, расписывая, что в них не так и что надо бы улучшить, а Семен, которому до этого момента предписывалось молчать, кинется их защищать и говорить, что в их книгах все как надо. Авторам следовало дать понять, что никакие они не писатели и уж тем более не гениальные. «Много об себе понимают». Если их книги издаются и продаются, то в этом заслуга исключительно работников издательства «Шерхан», которые из добрых побуждений пожалели бедняг-неудачников, обогрели и платят им деньги за их дерьмовые книжки из чистой благотворительности и себе в убыток. А если эти твари неблагодарные таких вещей не понимают, то пусть знают, что больше их никто и нигде печатать не будет. И подохнут они под забором.

Сломив сопротивление и растоптав авторское самолюбие, можно будет навязать им свои условия, совершенно кабальные, чтобы уж точно никуда не делись. А Семен должен быть в их глазах хорошим и добрым, чтобы они во всем с ним соглашались в дальнейшем, помня, как он их защищал от нападок Автаева.

Все развивалось по сценарию, но, слушая разговор в кабинете Кирилла, Оксана понимала, что все делается неправильно. Сценарий был плох. То есть он был рассчитан на кого угодно, только не на эту дамочку. Оксана это чувствовала, но при этом ясно видела, что никто – ни Кирилл, ни Гриша Автаев, ни Воронец – этого не понимает. У дамы был другой характер, другой склад ума, совсем не такой, на который они рассчитывали. Женщина почти ничего не говорила, только внимательно слушала, и Оксана почти наяву увидела, как писательница молча усмехается и загибает пальцы, подсчитывая промахи, которые издатели допускают в беседе с ней. Видение было таким ярким, что Оксана невольно зажмурилась и тряхнула головой. Видение исчезло.

– Если вы все-таки хотите, чтобы мы продолжали сотрудничество, – раздался наконец женский голос, – то я не совсем понимаю вашу позицию. Если мы пишем плохие книги, то вы должны испытывать облегчение оттого, что мы уйдем в другое издательство.

– Мы не говорили, что ваши книги – плохие, – быстро ответил Есипов.

– Но я же не глухая. Вы только что сказали, что наша работа не стоит тех денег, которые вы за нее платите. Что в наших романах множество недостатков. Что вы с легкостью можете отказаться от наших рукописей, это не принесет вам ущерба. Тогда зачем весь этот разговор? Зачем вы меня сюда пригласили? Поверьте, я не в обиде за критику и низкую оценку нашей работы. Вы имеете право на собственное мнение, и оспаривать его я не собираюсь. Но если вы хотите, чтобы наши отношения продолжались, вам не следует говорить такие вещи авторам. Любой уважающий себя человек после таких слов просто встанет и уйдет.

– Ну, вы слишком хорошо думаете об авторах, – усмехнулся Есипов.

«Идиот! – со злостью подумала Оксана. – Какой идиот! Как же можно так себя вести! Он же фактически в лицо ей сказал, как относится к авторам. Как к нищим придуркам, готовым на брюхе ползти к миске, в которую издатели плеснули теплого супа с барского стола. Он ничего не понял. Он не понял, что эта дама не так проста, как он думал. Кретин безмозглый. Самоуверенный тупица».

Она нервно схватилась за сигарету. Вадим прав. Кирилл пока еще не акула издательского бизнеса. Он не понимает, что главное – люди. Потому что если автор не напишет книгу, то издателю нечего будет издавать. Пусть издательство будет самое лучшее, самое престижное, самое богатое, но если авторы не будут сочинять и приносить им свои сочинения, то ничего и не будет вообще. Издательство превратится в мыльный пузырь. Поэтому с авторами надо дружить. Их надо любить, их надо привечать, лелеять, задницы им лизать и заискивающе в глаза смотреть. Издательство кормится от автора, а не наоборот, и, пока Есипов и его компания этого не поймут, ничего у них не выйдет по-настоящему. Так, по мелочи. А Вадиму не нужна мелочь. Ему нужен монстр, приносящий гигантские прибыли. А коль это нужно Вадиму, то и ей, Оксане, нужно.

Глава 8

Коротков как в воду глядел. Правда, внуки у Светланы Михайловны, слава богу, были здоровы, как и прочие члены семьи, зато в ночь с пятницы на субботу произошла авария на электростанции, и в субботу с утра электричества в здании Главного управления внутренних дел Москвы не было. Ни в одной розетке и ни в одном шнуре. Касьянову это, правда, совершенно не смутило. Пусть нельзя делать тонкую работу, но льющегося в окна дневного света вполне достаточно для того, чтобы заняться писаниной.

– Не плачь, – заявила она Насте, которая расстроилась в самом деле чуть не до слез, – я пока справки и заключения буду писать, а как только свет дадут, займусь твоими «пальцами».

– А если света до вечера не будет?

– Ну, когда-нибудь его починят, в конце концов. Не сегодня – так завтра. Не завтра – так в понедельник. Да ты не отчаивайся, сейчас наше руководство всех на уши поставит с этим электричеством. У нас же в дежурной части все остановилось. Так что максимум через час все наладят.

И оказалась права. Около одиннадцати утра радостно засветились лампочки и экраны компьютеров, а в половине второго в Настином кабинете раздался звонок внутреннего телефона.

– Образец номер восемнадцать, – сообщила Касьянова.

Настя тут же стукнула в стенку, и через пару секунд на пороге возник Юра Коротков, который тоже с нетерпением дожидался результатов.

– Кто у нас под номером восемнадцать?

Юра открыл список и быстро пробежал его глазами.

– Черкасов Михаил Ефимович, тридцати шести лет, проживает на улице Муранова, недалеко от станции метро «Бибирево», работает в Перово, в фирме «Домовой».

– Чем занимается фирма?

– Это что-то типа фирмы «Заря». Помнишь, были такие при советской власти. Выполняли любые домашние работы: мыли окна, убирали квартиры, вешали новые светильники и книжные полки, сидели с детьми.

– Ясно, – кивнула Настя. – Как раз то, что надо, чтобы хорошо знать район и знакомиться с людьми в семьях, куда его приглашают. У него какой профиль?

– Черкасов – мастер на все руки, по крайней мере так утверждает наш друг Селуянов. Окна моет, люстры и полки вешает. Даже на уборку квартир его посылают.

– Ладно, тогда сделаем так. Сейчас закажем справку по этому Михаилу Ефимовичу, а сами поедем посмотрим на него.

Она вынула из сейфа огромную, сантиметров семьдесят в длину, нарядную коробку конфет.

– Пошли, отнесем бабе Свете. Она же из-за нас сегодня на работу притащилась.

– Откуда коробка? – спросил Коротков.

– Купила, откуда ж ей иначе взяться, – усмехнулась Настя.

– Сколько с меня?

– Да ладно, Юр, не бери в голову. Не надо.

– Ася!

Никто никогда не подсчитывал, сколько у оперативников уходит денег на то, чтобы выполнять служебный долг. А зря не считали. Потому что оказалось бы, что по тем или иным причинам работник уголовного розыска должен лезть в свой кошелек так часто, что вообще непонятно, на какие деньги он живет. За любую экспертизу или исследование, сделанные «побыстрей», без очереди или в нерабочее время, – бутылку или коробку конфет, в зависимости от количества экспертов и их половозрастных характеристик. Секретарши в приемных, водители персональных машин, бабушки-соседки, работники РЭУ и многие другие, с кем по ходу работы приходится вступать в контакт сыщикам, – все они требовали затрат. Потому что никто из них не станет тратить на тебя время и тереть мозги, что-то припоминая, рассказывая и отвечая на вопросы, если ты пришел к ним с пустыми руками. Без розы и шоколадки «Кэдберри» с изюмом и орехами секретарша на тебя даже не посмотрит, а без торта и неторопливого чаепития никакого доверительного разговора с бабулей-пенсионеркой у тебя не сложится, и не мечтай, дружок. Не говоря уж о том, что собственный автомобиль есть далеко не у всех оперативников, и, чтобы хоть что-то успевать по работе, им частенько приходится пользоваться услугами такси и частников, которые, естественно, возят их не бесплатно. И столь же естественно, что никому никогда и в голову не приходило эти затраты сыщикам компенсировать.

Настя всегда брала подобные траты на себя, даже если заинтересованной в деле была не только она одна. Но Коротков, узнавая об этом, начинал сердиться, кричать, стучать кулаком по столу, топать ногами и требовать, чтобы Настя приняла от него хотя бы половину затраченной суммы.

– Да ладно, Юрик, не обеднею, – говорила она в таких случаях.

– А меня это не касается, – отвечал он. – Я хочу отдать тебе деньги не потому, что ты бедная и тебе нечего будет кушать, а исключительно ради самого себя. Мне неприятно, что я как бы живу за твой счет. Понимаешь? Мне. И я хочу ради собственного спокойствия отдать тебе деньги и знать, что не сижу на твоей шее.

Но Насте все равно было неудобно брать у него деньги. Она понимала, что ее кабинетный стиль работы фактически освобождает ее от множества трат, на которые вынуждены идти сыщики, собирая информацию по крупицам и вступая в контакты со множеством людей по всему городу. Однако Коротков бывал в таких случаях непреклонен, как, впрочем, и Коля Селуянов. Они всегда возвращали Насте свою часть денег. Были среди сотрудников отдела и такие, кто и не думал об этих глупостях, считая само собой разумеющимся, что коль они тратят деньги, работая за пределами здания на Петровке, то Каменская не переломится, покупая спиртное и конфеты для экспертов, дознавателей и сотрудников информационного центра.

Отдав Касьяновой конфеты, Настя и Коротков уселись в его ветхое транспортное средство и отправились на север, на улицу Муранова.

* * *

Найти Черкасова оказалось несложно. Более того, если бы Настя и Юра хотели избежать встречи с ним, это было бы крайне затруднительным. Михаил Ефимович Черкасов был любимцем всего дома, поскольку умел делать абсолютно все и никогда не отказывал соседям в просьбах починить любую технику, от кофемолки до автомобиля.

Машина Короткова «сломалась» в аккурат перед подъездом, где жил Черкасов. Юра полез под капот, а Настя, усиленно делая злое лицо, стояла, облокотившись на дерево, и курила. Неподалеку выстроился целый ряд металлических гаражей, почти все они были открыты: автовладельцы в субботний день готовили машины к летнему сезону. Через некоторое время Юра подошел к одному из возившихся в гараже мужиков. Они перекинулись парой слов, после чего мужик вместе с Юрой подошел к его машине и начал задумчиво разглядывать ее дряхлое нутро.

– Как же ты ездишь, парень? – сочувственно покачал он головой.

– С трудом, десять минут еду – час стою. Ничем не поможешь?

– Я – вряд ли. Тут надо Мишу звать.

– Какого Мишу? – невинно спросил Коротков.

– Да есть тут у нас мужичок, в этом подъезде как раз живет. Он все может. Если уж Миша не сделает, тогда – хана. Не сделает никто, никакой автосервис. Поднимись в сорок первую квартиру, попроси его спуститься.

– Неудобно, – замялся Коротков, – он меня не знает. Человек отдыхает, субботний день, а я со своей машиной лезу.

На самом деле такая скорая встреча с Черкасовым вовсе не входила в их планы. Машина «сломалась» неподалеку от открытых гаражей как раз для того, чтобы познакомиться с соседями Черкасова, разговорить их, узнать самые необходимые сведения, заодно осмотреться на местности, изучить подходы и пути отхода на тот случай, если преступника придется задерживать дома.

– Да брось ты! Чего неудобного-то? Мы все к нему бегаем и днем, и ночью, он никому не отказывает. Нормальный мужик. И берет недорого.

– Нет, – решительно отказался Коротков, – неудобно. Вам он не отказывает, потому что вы его соседи, а я?

– Да брось ты, – снова заявил дружелюбный автовладелец и уже сделал шаг в сторону подъезда, явно намереваясь вызвать на улицу рукодельного Мишу.

Настя поняла, что пора вмешаться. Встречаться с Михаилом Черкасовым лицом к лицу было еще рано. Конечно, если он ко всей этой истории отношения не имеет и сыщики ошиблись, тогда ничего страшного не случится, если он поможет Короткову устранить неисправность. Но если Черкасов – тот самый маньяк, который увозит и неизвестно где держит мальчиков и юношей, то ушки у него двадцать четыре часа в сутки стоят на макушке торчком и оперативников он может учуять за полкилометра. И что тогда делать? К задержанию они не готовы, и если Черкасов начнет совершать резкие телодвижения, Настя и Коротков его наверняка упустят. Не задерживать? В таком случае надо быть готовым к тому, что Черкасов, почуяв опасность, уничтожит все следы. И что самое страшное – он может быстренько избавиться от мальчиков, которые еще живы. И в данном случае под словом «избавиться» подразумевается отнюдь не отправка несчастных домой к маме.

– Послушайте, – сказала она мерзким голосом сварливой жены. От такого голоса у нормальных мужчин обычно начинается аллергия. – Не нужен нам никакой Миша. Мы вполне можем справиться сами. Поломка не настолько серьезная, чтобы платить деньги за ее устранение. А вы, я вижу, у этого Миши рекламщиком работаете? Поставляете ему клиентов, а он вам за это отстегивает от заработанного, да?

Автовладелец настолько оторопел от таких наглых беспочвенных обвинений, что даже не сразу высказался в Настин адрес. Придя в себя, он сказал все, что думает, правда, вполголоса, но зато от всего сердца, и отошел к своему гаражу.

В это время дверь подъезда открылась и на улице появился мужчина странного возраста. Расплывшаяся фигура, весьма заметное брюшко, рыхлые ягодицы, второй подбородок, отступающая со лба в сторону темени линия волос – все это «тянуло» на сорок и чуть больше. Однако длинные, до лопаток, волосы, схваченные на затылке резинкой, «бандано» – лента из черной кожи, опоясывающая лоб, модные джинсы цвета чернил, очки в тонкой оправе каплевидной формы – это уже было из стиля «тех, кому до тридцати».

– Миш! – тут же раздалось со стороны самого дальнего из гаражей. – Не посмотришь? Или ты торопишься?

– Да я вообще-то в магазин собрался, – ответил разновозрастный мужчина приятным высоким тенорком.

– Петька сбегает. Петр, а ну-ка быстро в магазин и обратно, купишь все, что дяде Мише нужно, – скомандовал владелец дальнего гаража своему отпрыску, который с деловым видом крутился у него под ногами, изображая участие в ремонте машины.

Черкасов стоял так близко от Насти, что ей понадобилось значительное усилие, чтобы удержаться и не посмотреть на него. Она изо всех сил делала вид, что следит за действиями Короткова, заглядывая через его плечо в раскуроченное нутро автомобиля. Краешком глаза Настя все-таки видела Черкасова, и что-то в его облике показалось ей смутно знакомым. Причем ощущение было такое же неясное и неуловимое, как и то, которое возникало у нее во время чтения переведенного Соловьевым романа «Клинок».

Через несколько минут, когда Черкасов дал все указания шустрому Пете и с головой ушел в починку автомобиля Петиного папы, Коротков «починил» машину, и они быстро уехали, не дожидаясь того светлого момента, когда молодящийся Миша обратит на них внимание.

– Странно, правда? – задумчиво сказал Юра, когда они отъехали подальше от улицы Муранова. – Нормальный компанейский мужик, ходит в магазин за продуктами, помогает соседям чинить технику. Такой, как мы. Один из нас. И вдруг оказывается, что он – маньяк. В голове не укладывается.

– Во-первых, пока еще не оказывается. Это мы только проверяем и прикидываем. Может быть, я ошиблась, полагая, что маньяк и вор – один и тот же человек.

– Но уж то, что Черкасов – вор, это совершенно точно. «Пальцы»-то совпали. Ты что, бабе Свете не доверяешь?

– Бабе Свете доверяю на двести пятьдесят процентов. Но ведь вы с Селуяновым могли ошибиться. Перепутали конверты с образцами, ошиблись, когда составляли список. Да мало ли… Вот и окажется, что те отпечатки, которые совпали с оставленными на месте кражи, принадлежат, конечно же, вору, но вовсе не Черкасову.

– Типун тебе на язык, – рассердился Коротков. – Не кличь беду, она сама знает, когда приходить.

– Не буду, – послушно согласилась Настя. – И потом, человек не может быть кровавым убийцей двадцать четыре часа в сутки. Правда же? Даже если он такой жуткий монстр, который убивает каждый день по человеку, то все равно у него остается от этих убийств масса свободного времени. И это свободное время он проводит так же, как и все. Ему нужно питаться? Значит, он ходит в магазин и готовит себе еду. Он не ходит по улице голым? Значит, ему приходится покупать себе одежду, чистить ее и стирать, пришивать пуговицы, зашивать разошедшиеся швы. У него обыкновенный человеческий организм, который хотя бы иногда болеет, и ему приходится обращаться к врачам. За пределами того времени, когда он убивает, он выглядит абсолютно таким же, как мы все. У него есть соседи, с которыми он мило здоровается, у многих из них есть сослуживцы, и почти у всех есть родственники. Опроси их, и ты узнаешь, что многие этого человека уважают за такие-то и такие-то качества, а некоторые даже любят. Для кого-то он – любимый ребенок, для кого-то любимый и единственный мужчина, для детей – любимый папа. И на лбу у него не написан огненными буквами перечень его кровавых подвигов. И все-таки у меня такое ощущение, что я этого Черкасова откуда-то знаю, – неожиданно закончила она философское обобщение, переходя на конкретику.

– Я понял, – засмеялся Коротков, – ты намекаешь на то, что нам надо поесть. Без дополнительных калорий ты не сможешь вспомнить, откуда ты его знаешь. Повезу тебя в одно симпатичное место. Там дорого, зато абсолютно тихо и безлюдно.

– Но ведь дорого, – осторожно возразила Настя.

– Я тебя приглашаю.

– С чего это?

– А мне сегодня утром долг вернули, на который я уже давно рукой махнул. Думал, никогда не вернут. И потом, три года прошло, инфляция-то будь здоров какая. То, что у меня тогда взяли, казалось мне солидной суммой, а сегодня об этом даже говорить смешно. Представляешь, отдали все в пересчете на курс доллара, да еще с процентами, как если бы я эту сумму в валюте держал в банке. Есть еще на свете приличные люди! Жалко только, что их мало.

– Юр, но ведь если это дорогое место, то я одета не для него. Разве туда можно идти в джинсах, кроссовках и куртке?

– Туда можно в любом виде. В этом вся прелесть.

Они выехали с Алтуфьевского шоссе на Дмитровское, проехали высокое голубое здание гостиницы, через некоторое время свернули направо, и очень скоро Юра остановил машину, найдя удобное место для парковки.

– Заходи, – он кивком указал на деревянную, покрытую лаком дверь.

На двери красовалось название «Аленький цветочек», и она выглядела так, словно вела в детское кафе-мороженое, а отнюдь не в ресторан, к тому же дорогой. За дверью начинались ступеньки вверх, где была еще одна дверь, правда, открытая настежь. Поднявшись по лесенке, Настя сразу поняла, что это далеко не кафе-мороженое. Вежливый гардеробщик, мягкое кресло рядом со столиком, на котором стоит телефон, меню в большой красивой папке из натуральной мягкой кожи.

Гардеробщик, судя по всему, Юру знал, уж очень приветливо улыбался. Не снимая куртки, Настя открыла меню. Да, выбор отличный. Трудно найти блюдо, которого здесь не было бы. И цены солидные.

– Ну как? – насмешливо осведомился Коротков. – Устраивает меню?

– Вполне, – спокойно ответила она, снимая куртку и бросая ее на барьер гардероба.

Зал был крошечным, два сдвоенных стола на шесть-восемь человек, три обычных столика на четыре человека и еще два столика, поставленные в углы и обнесенные невысокой балюстрадой. За ними могли сидеть только по два человека. Коротков уверенно повел Настю к одному из этих столиков. В зале они были одни. Больше ни одного посетителя.

– Что это? – тихонько спросила Настя, оглядываясь и закуривая. – Почему здесь пусто?

– А здесь до пяти часов всегда пусто. Потом начинает собираться околомафиозный народ. Но не каждый день. Тут порядки четкие: у каждого иерархического слоя свои дни и часы, в основном после восьми вечера и до полуночи. А днем – пожалуйста, для всех желающих. Обслуживают быстро, готовят вкусно, продукты сюда завозят высококачественные, официантки вежливые.

Настя даже и не подозревала, как сильно проголодалась. Она смела все с тарелки с такой скоростью, что Коротков только рот открыл от изумления.

– Такое впечатление, что тебя неделю не кормили, – заметил он. – Куда смотрит твой любимый муж?

– Он-то кормил, – объяснила Настя, – только я плохо ела. Нервничала сильно, а когда я нервничаю, мне кусок в горло не лезет.

– А теперь что же, успокоилась?

– Не то чтобы… – Она сделала неопределенный жест рукой с зажатой в пальцах сигаретой. – Но сейчас наступила хоть какая-то ясность. По крайней мере мне понятно, что и как нужно делать дальше. Нужно собрать все возможные сведения о Черкасове, в том числе и выяснить, есть ли у него дача или вторая квартира. Если маньяк – он и если к нему соседи обращаются в любое время суток с разными ремонтными просьбами, то совершенно точно, он мальчиков держит не в квартире на улице Муранова. Если мы найдем его дачу или загородную хату, надо будет подключать экспертов. У погибших мальчиков с обуви брали образцы земли, теперь придется сравнивать их с образцами, взятыми с места расположения этой хаты. Кстати, с улицы Муранова тоже надо образцы взять. Потом встает вопрос с транспортом. Есть ли у него машина? Где он ее держит? Короче, что делать дальше – мне понятно, потому и аппетит появился.

Поскольку они были единственными посетителями, обслуживали их быстро, и обед не занял много времени. Около пяти часов вечера они уже снова были на Петровке. Влюбленный Селуянов, который в связи с присутствием Валентины стал спать крепче и дольше, явился на работу, когда они уже уехали в Бибирево. Поскольку на столе его ждала угрожающего содержания записка от Короткова, к пяти часам он был готов представить коллегам довольно много сведений о Михаиле Ефимовиче Черкасове.

Образование у Черкасова оказалось незаконченным высшим техническим, но по специальности он уже не работал года четыре, с тех самых пор, как ликвидировали его КБ. Был женат, но недолго, детей нет. Бывшая жена ныне, как ни странно, проживает вместе с матерью Черкасова. Причем обе они не хотят даже слышать о нем.

– А почему они живут вместе? – спросила Настя.

– Квартирный вопрос, замешанный на жгучей ненависти, – усмехнулся в ответ Селуянов. – Когда молодые поженились, обе семьи произвели целую серию обменов-разменов с доплатами, чтобы Мишенька и Оленька жили отдельно. А когда Мишенька и Оленька рассорились вдрызг, оказалось, что обратно уже ничего не разменивается. Родители жены переехали в другой город, поближе к многочисленным родственникам, в Москве осталась только мать Черкасова. В итоге у матери – однокомнатная квартира, которая ни на что не меняется, и у молодых однокомнатная. Квартира матери на окраине Москвы, в панельном доме, последний этаж, кухня крошечная, прихожая практически отсутствует. Из этого роскошного жилья можно получить только две плохонькие комнатки в коммуналке, больше ничего тут не выкроишь. Вот и встал вопрос: Мишенька после развода должен возвращаться в эту квартиру к маме. А мама родная и слышать не хочет про любимого сына. Пусть хоть чужой человек живет, говорит, только не Михаил. Посему Михаил Ефимович остался в однокомнатной квартире на улице Муранова, а его жена Ольга живет теперь с бывшей свекровью.

– Господи, да чем же он так свою мать обидел?

– Сказать? – хитро прищурился Николай. – А что ты мне за это дашь?

– Щелбан, – беззлобно пообещала Настя. – Не истощай мою нервную систему.

– Жена Оля застала мужа Мишу. Да не с кем-нибудь, а со своим младшим братом. Поскольку брат был совершеннолетним и предавался любовным утехам с Мишей с нескрываемым удовольствием, милицию в это дело впутывать не стали, хотя статья за гомосексуализм в то время еще существовала. Между прочим, младший брат жены Оли – очень симпатичный молодой человек. Как раз в твоем вкусе.

– В моем? – Настя нахмурилась, потом сообразила: – Ты хочешь сказать, что он смуглый и темноглазый?

– Ага. Хорошенький такой – прямо картинка.

– Когда же ты все успел? – поразился Коротков.

– Все тебе расскажи! – фыркнул Селуянов.

– И где теперь этот брат?

– Ну, это все давно было. Шесть лет назад. Между прочим, родители с той и с другой стороны оказались на редкость консервативными и отреагировали на поступок своих сыновей совершенно одинаково, только с разными последствиями. Миша Черкасов остался в однокомнатной картире, а Олиного брата Славика просто выгнали из дома, швырнув ему вслед чемодан с одеждой и не дав ни копейки. А Славик в ту пору был студентом, собственного дохода никакого не имел, даже стипендии, поскольку учился на тройки. Славик куда побрел? Правильно, к Мише. Несколько месяцев они жили душа в душу, но долго так продолжаться не могло, поскольку Мишиной зарплаты на двоих никак не хватало. Славик начал требовать, чтобы Миша оставил его в покое со своими глупыми финансовыми претензиями, дескать, это Миша его соблазнил, это из-за Миши бедного честного Славика выгнали из дома, так что пусть теперь Миша его содержит. Миша очень старался. Но силенок не хватило. И Славик нашел себе покровителя побогаче. Черкасов страшно переживал, как утверждают осведомленные товарищи. Ну вот, а Славик сделал свой выбор крайне неудачно, его новый возлюбленный оказался по уши в криминальном дерьме, и начали Славика таскать в ментовку чуть ли не ежедневно, то по одному поводу, то по другому, то по третьему. А кроме ментовки у богатого любовника была еще целая куча доброжелателей, в том смысле, что они очень сильно желали захапать себе то добро, которым тот располагал. Разборки шли постоянно, причем со стрельбой, мордобоем и прочими ужасами капитализма. В итоге наш Славик влачит сегодня жалкое существование, поскольку его покровителя давно уже отправили на тот свет, а следующего, которого он тоже выбрал неудачно, вскорости посадили. Он пытался вернуться к Черкасову, но тот проявил недюжинную гордость и силу воли и отверг изменника и предателя. Так что Славик Мишу теперь люто ненавидит и считает его виновником своей разрушенной жизни. Образования он не получил, жилья у него нет, денег нет, нормальной семьи тоже нет. Перебивается мужской проституцией и проклинает свою жестокую судьбу. Вот такая сказка, милые мои.

– Колян, ты врешь, – с сомнением протянул Юра. – Не мог ты все это узнать, пока мы с Аськой в Бибирево ездили. Признавайся, ты все это на ходу сочинил?

– Да нет, – засмеялся Селуянов, – все проще гораздо. Сперва я действительно помчался к матери Черкасова, обнаружил там его бывшую жену, взял ее в оборот, она, естественно, про позорное поведение мужа и брата молчит, несет какой-то бред про то, что Михаил оказался подонком, каких земля носить не должна. Мамаша поддакивает, но фактуры никакой. Чувствую – дело глохнет на ходу. Прошу показать свадебные фотографии и на групповом снимке вижу Славика, которого давно знаю. То есть так давно, что все его жизненные коллизии наизусть выучил. И про то, что он с мужем сестры спутался, из-за чего и погорел. Просто я до того момента мужа Славкиной сестры с нашим фигурантом не отождествлял. А тут мне все сразу стало понятно. Помните двойное убийство на улице летчика Бабушкина?

– Девяносто первый год? – уточнила Настя.

– Именно. Это как раз была одна из разборок с участием Славкиного богатого любовника. Вот тогда он мне в первый раз и попался. Больше уж я его не отпускал, сами понимаете. С его помощью я потом еще не одно убийство раскрыл. Ну а он с моей помощью до сих пор на свободе. Если б я за ним не надзирал в шесть глаз, он бы уж давно сел.

– Ну что, недоверчивая ты моя? – торжествующе вопросил Коротков. – Ты убедилась, что мы ничего не напутали? Теперь ты наконец поняла, что Черкасов – тот, кто нам нужен?

– Да, – рассеянно ответила Настя, рисуя на чистом листе бумаги какие-то непонятные закорючки. – Да. Да. А где же он их держит?

– Найдем, – оптимистично заявил Юра. – Можешь не сомневаться.

* * *

На следующий день вышла из строя коллективная телевизионная антенна, установленная на крыше дома по улице Муранова. Почти сразу же подъехала «техничка», специалисты-телевизионщики поработали минут тридцать на крыше, после чего заявили, что где-то самовольно подключено кабельное телевидение и это создает помехи для приема сигнала на коллективную антенну. Чтобы понять, где сделано подключение и каков характер помех, нужно идти по квартирам. И, естественно, пошли. Времени это заняло много, зато после их ухода все телевизоры в доме заработали как новенькие.

Через десять минут после того, как мастера покинули дом на улице Муранова, Настя Каменская узнала, что у жильца квартиры номер 41 имеется простенький видеоплейер из самых дешевых, а также все четырнадцать искомых кассет, аккуратно стоящих на полке под телевизором.

Еще через два часа стало известно, что ни дачи, ни второй квартиры у Михаила Ефимовича Черкасова нет и никогда не было. В связи с этим было решено несколько дней вести за Черкасовым плотное наблюдение. Мало ли что официально считается! Где-то же есть это проклятое место, где он держал взаперти несчастных заложников своих сексуальных пристрастий, где они умирали и откуда он их вывозил. Место, где, может быть, до сих пор находятся еще живые мальчики.

Наблюдение велось постоянно, но прошло пять дней, а результатов никаких не было. Черкасов по утрам ездил на работу в Перово, целый день ходил по адресам, выполняя заказы, вечером возвращался домой. Заходил в магазины. Заглядывал в пункты проката видеокассет, интересовался новинками, один раз нашел фильм, который его заинтересовал, и взял его напрокат. Фамилию при этом назвал снова «уличную»: Владимиров. 1-я Владимирская улица проходила неподалеку от станции метро «Перово», так что Черкасов был по-прежнему в своем репертуаре.

Чем еще занимался Михаил Черкасов? Чинил соседские кофемолки и магнитофоны, смотрел видак. Два раза за эти пять дней встречался со своим знакомым партнером у того на квартире и, уходя, платил по таксе. И больше ничего. Он не слонялся по улицам, высматривая смуглых темноволосых юношей с семитским типом лица. Он не посещал никаких заброшенных домов, дожидающихся сноса, или подвалов. Он не сделал за пять дней ничего такого, что позволило бы утверждать: да, он похищает юношей и держит их взаперти.

– Ну что ж, – констатировал полковник Гордеев через пять дней наблюдения, – по крайней мере мы можем быть уверены, что за эти пять дней он никого не похитил и не убил. Что будем делать дальше? Есть предложения?

– Я бы его задержал, – сказал Селуянов. – А чего? По краже-то у нас доказательств достаточно. Вот за кражу и задержим. А там посмотрим, подумаем, как его раскалывать.

– А ты что скажешь? – обратился Гордеев к Насте. – Согласна с Николаем?

– Нет, – твердо ответила она. – Ни в коем случае. А вдруг он не расколется? Вы только представьте себе: где-то сидят эти несчастные мальчишки, может быть, умирают, может быть, им нужна помощь, но мы же не знаем, где они. А Черкасов будет молчать. И что мы будем делать? Он признает кражу, покается, пойдет под суд. И вполне возможно, суд отправит его в зону. А мальчики? О них ты подумал?

– Ну прямо-таки, будет он молчать, – презрительно протянул Селуянов. – Он кто? Джеймс Бонд? Иоганн Вайс? Обыкновенный педераст, который настоящего страха вообще не нюхал никогда. Вон Славка, про которого я рассказывал, через столько передряг прошел, а и то в глухую защиту уходить не умеет. Ты не думай, что это так просто: молчать на допросах. Это только в книжках легко. Молчит и молчит, честь ему и хвала. На самом деле для этого нужна мощная психологическая подготовка. А откуда она у Черкасова? Он в разведшколе не учился.

– Ты прав, Коля, – тихо сказала Настя. – Я знаю, что молчать очень трудно и не каждый это умеет. Но я все время думаю о самом плохом. А вдруг Черкасов умрет?

– То есть как умрет? – не понял Селуянов. – Зачем ему умирать?

– Ни за чем. Умрет – и все. Сердце не выдержит. Или у него какой-нибудь врожденный порок, о котором он и сам не знает. В один прекрасный момент перегородочка тоненькая лопается – и конец. Мгновенная смерть. И сделать ничего нельзя. И профилактики никакой для таких случаев не существует. Представь себе: мы Черкасова задерживаем по подозрению в совершении кражи, так и не узнав, где находятся мальчики. А Черкасов умирает у нас на руках. И если, когда мы все-таки их найдем, окажется, что кто-то из них умер, потому что мы слишком долго искали и не пришли вовремя на помощь, как ты будешь дальше жить? Что ты будешь делать со своим чувством вины? Пока он на свободе, у нас есть шанс. Когда мы его упрячем в камеру, мы рискуем этот шанс потерять безвозвратно.

– Согласен, – кивнул лысой головой Виктор Алексеевич. – А кстати, у вас есть версия, почему он за пять дней ни разу не навестил своих пленников, если таковые у него имеются?

– Два варианта, – откликнулась Настя. – Либо он почуял слежку, либо в настоящее время пленников у него нет. На сегодняшний день в розыске числятся четыре мальчика-москвича с подходящим типом внешности, но побывали ли они в руках именно Черкасова, можно будет утверждать только после того, как их найдут. Если он почуял слежку и поэтому не навещает их, то это тоже плохо. Мы ведь не знаем, какой режим он сам себе организовал. Может быть, он завозит туда продукты на две-три недели и наркоты побольше, тогда все не так страшно. Но если мальчики полностью беспомощны и у них нет еды, а Черкасов не едет к ним, потому что увидел за собой «хвост», тогда мы опять кругом виноваты.

– Что же получается? – подал голос Коротков. – Если у него в настоящий момент пленников нет, то наблюдение бессмысленно. Мы можем таскаться за ним до второго пришествия, но к месту он нас все равно не приведет. Ему просто незачем там бывать. А ведь в этом месте должны быть улики, без которых нам не о чем будет с ним разговаривать.

– Ты прав, Юра, но ты и не прав, – ответил Гордеев. – Он – маньяк. И рано или поздно он сорвется. Даже если он заметил слежку. Даже если у него никого сейчас нет. Он все равно сорвется, потому что обязательно наступит момент, когда он не в состоянии будет справиться со своими чувствами. И тогда он выйдет на охоту. Но в том, что ждать мы можем до второго пришествия, ты, конечно, прав. И даже дольше. Настасья, завтра возьми у следователя все заключения экспертов по исследованию одежды девяти трупов, посмотри, что там есть интересного с точки зрения привязки конкретно к Черкасову. Коротков, ты за Черкасовым не следишь, он тебя, балбеса, теперь в лицо может узнать, займись вплотную теми четырьмя пацанами, о которых говорила Анастасия. Может быть, нам удастся установить точно, что они не у Черкасова, тогда мы по крайней мере не будем бояться, что они погибнут исключительно из-за того, что мы установили наблюдение и Черкасов нас заметил. Селуянов, тебе и Свалову – самая черная работа.

– Как всегда, – буркнул Николай.

– Не огрызайся. Вы должны придумать мощную легенду для «наружников». Слава богу, Черкасов у нас вполне официально подозревается в краже, и за ним в соответствии с рапортом наблюдают «наружники», но никто не поймет, какого рожна за ним надо столько времени по пятам ходить, вместо того чтобы арестовывать. Ваша задача – сделать так, чтобы это никого не удивляло. Настасья, что-то ты про «Мечту» давно ничего не рассказывала. Ты что, забросила эту линию?

– Забросила, – призналась Настя. – Другой работы много. И потом, коль мы нашли Черкасова, то в «Мечте» надобность как-то отпала.

– Это ты зря, – укоризненно покачал головой Гордеев. – Не пренебрегай запасными вариантами, мало ли как жизнь обернется.

Настя понимала, что начальник прав. Уже неделя прошла с тех пор, как Леша передал ей, что звонил Якимов. Не годится так исчезать, выдала легенду – будь любезна следовать ей. Отпала надобность – аккуратно выйди, не заставляя людей мучиться догадками и подозрениями.

* * *

Геннадий Свалов работать по субботам не любил, это было совершенно очевидно. Настя с удивлением думала, как же он ухитряется работать в уголовном розыске, устраивая себе по два выходных в неделю. Да этого ни один начальник не потерпит. Наверное, Гена умел делать вид, что работает, а сам в это время занимался своими делами, деньги зарабатывал. Поэтому, когда ему объявили, что в субботу он должен ехать вместе с Настей в «Мечту», молодой оперативник не сумел скрыть недовольство.

– Оденься соответственно, – попросила Настя, – ты должен выглядеть как сотрудник достойной доверия фирмы. И ехать нам придется на твоей машине, она все-таки поприличнее.

Из двадцати семей, живших в коттеджах «Мечты», воспользоваться услугами по страхованию выразили желание почти все. Отказавшихся было всего трое, в их числе – Соловьев. Настю это удивило. Ей казалось, что Владимир должен чувствовать себя особенно уязвимым.

– Почему ты не хочешь застраховать дом? – спросила она, отправив Свалова осматривать коттеджи и знакомиться с жильцами.

– Я тебе уже говорил: у меня брать нечего. Мой дом для грабителей никакого интереса не представляет.

– Ну, грабители не всегда бывают достаточно осведомленными, – заметила Настя. – Они могут подумать, что ты – человек состоятельный и у тебя есть чем поживиться. А когда обнаружится, что они ошиблись, уже будет поздно. Двери и окна повреждены, мебель сломана, ты сам напуган до смерти. Ничего не найдя, они могут начать тебя пытать в надежде, что ты им скажешь, где прячешь деньги. Не боишься?

– А ты не пугай, – усмехнулся Соловьев, – тогда и бояться не буду.

Настя предупредила его о своем визите заранее, вероятно поэтому в доме не было ни Марины, ни помощника Андрея. И вообще все в этот раз было как-то по-другому. Сначала Настя подумала, что такое ощущение возникло у нее из-за отсутствия помощника, чье плохо скрываемое негативное отношение было весьма явственным. Но потом она поняла: дело не в помощнике, а в самом Соловьеве. Он был каким-то потерянным, удрученным и ужасно одиноким.

– Что с тобой, Володя? – спросила она, когда поняла, что разговор не клеится, за какие бы темы они ни брались. – Чем ты так расстроен?

Он поднял на Настю измученные глаза и напряженно улыбнулся.

– Все в порядке. Не обращай внимания.

– Но я же вижу, что не в порядке. Тебя раздражает мое присутствие? Извини, но мне придется побыть у тебя, пока наш сотрудник осматривает коттеджи.

– Я тосковал без тебя, – выпалил он неожиданно. – Я даже представить себе не мог, что буду так тосковать.

Он взял ее руку и поднес к губам, потом прижал ее прохладные пальцы к пылающей щеке.

– Смешно, да? Ты стала мне нужна как раз тогда, когда я тебе уже не нужен.

– Если бы это было так, я бы не приезжала к тебе, – мягко возразила она.

Каким-то сторонним, оценивающим взглядом она видела себя и его и думала о том, что двенадцать лет назад умерла бы от счастья, если бы он сделал то, что сделал сейчас, и сказал то, что сказал. Раньше он никогда не целовал ей руки и не говорил, что тоскует, он милостиво и снисходительно позволял любить себя. Он всего лишь терпел ее любовь. А теперь? Неужели влюбился? Настя пыталась заглянуть в глубь себя и понять, что она сама чувствует. Торжествует? Мстительно злорадствует? Или просто радуется тому, что давнее и болезненное чувство наконец встретило взаимность? Но, к своему удивлению, она не видела в своем сердце ничего. Даже его теплый взгляд уже не имел над ней той власти. А ведь две недели назад она все еще поддавалась его обаянию…

– Ты обманываешь меня, – сказал Соловьев, не отпуская ее руки. – Я тебе не нужен. Я не знаю, зачем ты приезжаешь ко мне. Очень хотелось бы верить, что не из жалости, но другого объяснения я не нахожу. Не нужно меня жалеть, Настюша. У меня все в порядке.

– А теперь ты меня обманываешь. Если бы у тебя было все в порядке, ты бы не тосковал. Может быть, тебе просто нужна женщина? Все равно какая, совсем не обязательно именно я.

– У меня есть женщина. Но мне нужна ты. Впрочем, это тебя ни к чему не обязывает. Мало ли кто мне нужен? Это вовсе не означает, что ты должна немедленно бросать мужа.

Настя с трудом сдержалась, чтобы не расхохотаться. Даже в такой непростой ситуации Соловьев остается самим собой – самоуверенным самцом. С чего он взял, что она захочет бросить мужа, поверив в чувства своего бывшего возлюбленного? Да еще немедленно. Не был бы он инвалидом, она, конечно, сказала бы ему все, что думает, не особо выбирая выражения и не стесняясь. Интересно, о какой женщине он говорит? Две недели назад Соловьев уверял, что дамы сердца у него нет. Лгал? Или она появилась за эти две недели? Уж не прелестная ли Марина?..

– А та женщина, которая у тебя есть, тебя не устраивает? Зачем тебе я?

– Я не буду обсуждать ее с тобой, – решительно ответил Владимир Александрович. – Но я хочу, чтобы ты знала: я могу в любой момент расстаться с ней.

– Ради меня?

– Да. Ради тебя.

– Соловьев, я не стою таких жертв.

Настя осторожно высвободила руку и полезла в сумку за сигаретами.

– Я скучная деловая женщина, начисто лишенная романтизма, как ты сам справедливо заметил. Тебе не будет хорошо со мной. Я всегда была немного суховатой, а теперь стала просто жесткой, как кусок хлеба двухнедельной давности. Тебе нужна женщина, которая будет тебя обожать, а я уже разучилась это делать.

– Ты не права. Женщина, которая обожает меня, у меня есть. Но мне нужна та, которую я буду любить. Впрочем, наши препирательства лишены смысла. Я тебе не нужен, и мне придется с этим смириться. Хотя, должен признаться, ты мне подала надежду. Это жестоко с твоей стороны.

– Неправда, Володя. Я не подавала тебе никаких надежд. Я честно сказала тебе в первый же раз: мне нужно понять, освободилась ли я от тебя. И ничего другого.

– Значит, я неправильно тебя понял.

– Значит, неправильно.

– Но ведь ты скучала по мне, ты сама говорила об этом по телефону.

Настя почувствовала, что смертельно устала. Она устала от поисков маньяка. Она устала от Соловьева и от этого бесцельного разговора, который ни к чему не приведет. Она понимала своего бывшего возлюбленного, каждое его побуждение, каждую мысль, словно видела его насквозь. И прекрасно знала, что речь идет не о любви, а о самолюбии. Ему хочется приручить ее, взять на короткий поводок. Много лет назад она первая отступила, поняв, что он ее не любит. И в его глазах это выглядело так, будто она его бросила, хотя он наверняка испытал огромное облегчение, когда это случилось. То, что он легко с этим смирился и не стал ее удерживать, на самом деле означало только одно: он рад был избавиться от нее. Это он ее бросил, а не она его. И Настя считала именно так. Но Соловьев, судя по всему, так не думал, во всяком случае сейчас. Теперь он хочет отыграться хотя бы перед самим собой. Пусть бросила, но прошло много лет – и пришла сама, приползла чуть не на коленях. С годами он утратил интерес к легкой добыче, ему хочется завоевать ее – взрослую, сильную, самостоятельную, и гордиться собой. Владимир Соловьев, она знала, был из той породы людей, которые любят не партнера как такового, а себя в романе с этим партнером. Он мог бы увлечься нищей бродяжкой, кормил бы ее и одевал и любил себя в этой ситуации за свое благородство, щедрость и оригинальность выбора. Ему необходимо было любоваться собой, это было и раньше, но сейчас стало особенно заметным.

Когда явился Свалов, Настя облегченно вздохнула. Слава богу, можно попрощаться и уходить. При постороннем молодом человеке Владимир Александрович не стал задавать настойчивых вопросов о том, когда Настя снова появится, и это ее вполне устроило.

– Ну, рассказывай, – сказала она, когда машина Свалова выехала на шоссе. – Сколько домов осмотрел?

– Как – сколько? – удивился Геннадий. – Все.

– Все семнадцать? – недоверчиво переспросила Настя.

– Конечно.

Она провела у Соловьева два с половиной часа. Получалось, что Свалов тратил на каждый коттедж меньше десяти минут. Это никуда не годилось.

– Ты хоть понимаешь, что это несерьезно? – зло спросила она. – Представитель уважающей себя фирмы не может осматривать двухэтажный дом за десять минут. Мы должны были сделать все это в три-четыре захода, подробно расспрашивать жильцов обо всяких мелочах. Но самое главное – мы должны были собрать сведения о тех, кто не хочет страховаться, выяснить причины их отказа. Ты хотя бы это сделал?

Свалов угрюмо молчал, не отрывая глаз от дороги.

Понятно. Ничего он не сделал. Хотел побыстрее скинуть с плеч задание и рвануть на свободу по своим делам.

– Завтра придется приехать еще раз. И в понедельник тоже, – спокойно произнесла Настя, решив нотаций не читать и выволочки не устраивать.

– Да сколько же можно с этим возиться! – раздраженно ответил он. – Преступник выявлен, а вы вместо того, чтобы его задерживать и раскручивать, заставляете меня тратить время неизвестно на что. На ерунду какую-то.

Настя не хотела с ним ссориться, поэтому решила быть предельно вежливой и миролюбивой.

– Ты же был вчера на совещании и все слышал. Мне казалось, мы все договорились, что задерживать Черкасова рано, пока мы не нашли место, где он держал и продолжает держать мальчиков. Если ты с этим не согласен, то почему промолчал вчера? У тебя была возможность высказаться. Давай сейчас обсудим твои соображения.

– Нет у меня соображений, – буркнул Геннадий. – Время жалко попусту тратить. Я свою основную работу совсем забросил с этим вашим Черкасовым.

– Ну потерпи еще немного, – мягко попросила Настя. – Поверь мне, дело того стоит.

Когда она вернулась на Петровку, все в ней продолжало кипеть от негодования и злости, хотя она сдерживалась изо всех сил, чтобы не показать этого. Неужели действительно поколение грамотных и преданных делу сыщиков вымирает, а на смену им приходят вот такие, как Свалов, равнодушные и думающие только о себе? Ведь Гена далеко не глуп, он способный парень, и мозги у него работают нестандартно, иначе он не смог бы догадаться проанализировать титры в четырнадцати фильмах. Он мог бы стать хорошим оперативником, по-настоящему хорошим, если бы захотел. Но ему это неинтересно. Зачем он вообще в милицию пошел?

* * *

Геннадий Свалов очень хорошо знал, зачем он пошел в милицию. В тот год, когда он закончил школу, в один из московских милицейских вузов разрешили наконец принимать абитуриентов, не служивших в армии. Поскольку в это время уже шли боевые действия в Карабахе, идти в армию с риском оказаться на линии огня Свалову совсем не хотелось. Когда он перешел на третий курс, экономические реформы в стране достигли того этапа, на котором стала очевидной быстро растущая потребность в юристах, специализирующихся на гражданском праве. И Геннадий составил план, в соответствии с которым он будет углубленно изучать правовое регулирование вопросов, связанных с недвижимостью, после окончания вуза поработает в милиции, пока не выйдет из призывного возраста, а потом рванет на гражданку и устроится юристом в риэлторскую фирму. Поскольку работа в уголовном розыске в рамках указанного плана являлась для него вынужденной, временной и, в общем-то, неинтересной, то ничего удивительного, что все свободное (или целенаправленно освобождаемое) время Свалов посвящал тому делу, которое должно было стать делом его жизни – сделкам с недвижимостью. Он подвизался сразу в трех фирмах, составляя для них различные договоры и консультируя их по вопросам заключения сделок. Разумеется, и деньги за это он получал немалые. Но времени на углубленное юридическое обслуживание все-таки не хватало, и Геннадий уже присмотрел себе другую должность в милиции, более удобную с точки зрения свободы маневра. Он собрался переходить в кадровый аппарат, где суббота и воскресенье были действительно выходными днями, не говоря уж о том, что и рабочий день заканчивался в шесть вечера, а не утром следующего дня. И начальника его удалось уговорить, правда, с большим трудом, но удалось. Сейчас с практической работы отпускают неохотно, преступления некому раскрывать. Вопрос о переходе старшего лейтенанта Свалова в другую службу был практически решен, и начальник отдела сказал, что приказ об откомандировании будет подписан, как только Геннадий закончит работу по убийству, которую он вел в составе бригады совместно с сотрудниками ГУВД.

Все было бы ничего, если бы не одно обстоятельство. Геннадий в этом году еще не был в отпуске. И в соответствии с договоренностью с одной из фирм отпуск свой он намеревался провести по-деловому, хотя и не без приятности. Речь шла о выезде в страну, в последние годы интенсивно превращающуюся не только в международный курорт, но и в центр бизнеса, и фирма, в которой подрабатывал Свалов, собиралась заключить там ряд сделок на покупку земли под последующее строительство. Выезд представителей планировался на середину мая, и билеты уже были куплены, поскольку Геннадий клятвенно заверил, что к этому моменту сможет оформить отпуск. Однако для того, чтобы этот отпуск получить, необходимо было в обязательном порядке успеть перейти на новую работу. Кадровика могут отпустить отдыхать практически в любое время и с любого момента, а с оперативным составом этот номер проходил редко. Стало быть, последовательность действий была такой: быстро закончить работу в бригаде, привезти с нового места работы запрос на откомандирование, схватить обходной листок, в течение дня решить все проблемы, «протолкнуть» подписание соответствующего приказа в окружном управлении и в ГУВД, дождаться приказа о назначении на новую должность и тут же написать рапорт на отпуск. И на все про все – меньше месяца, а в начале мая еще и праздники. То есть времени совсем не остается.

Свалов был человеком шустрым и оборотистым и сделал уже заранее все, что нужно, чтобы прохождение документов и приказов шло без дополнительных задержек. Но вот работа в бригаде… Она все тормозила и ставила под угрозу возможность выезда за рубеж для заключения сделок. А подводить фирму ох как не хотелось!

Глава 9

Генерал Руненко полковника Гордеева не любил, в том смысле, что не чувствовал себя в его обществе психологически комфортно. Он уважал Виктора Алексеевича за деловые качества и бесспорный профессионализм, но когда этот пятидесятипятилетний невысокий круглоголовый крепыш появлялся в кабинете Руненко, у генерала возникало такое чувство, будто ему предстоит сдавать экзамен. А экзаменов он со школьных лет терпеть не мог. Гордеев то и дело преподносил ему сюрпризы, иногда приятные – в виде неожиданно быстро и нетрадиционно раскрытых громких преступлений, а порой и неприятные, как вот сегодня. Хотя, похоже, сам Виктор Алексеевич этого еще не знал.

Сегодня в первой половине дня состоялся брифинг с участием руководителей Главного управления внутренних дел Москвы, на котором присутствовал и генерал Руненко. И на брифинге случилось нечто из ряда вон выходящее, после чего Руненко имел крайне неприятный разговор с начальством. Теперь ему предстояло выяснить у Гордеева, как такое могло произойти и что вообще все это означает.

– Виктор Алексеевич, – начал Руненко, стараясь держать себя в руках и говорить негромко и спокойно, – почему я ничего не знаю о деле еврейских мальчиков?

По лицу Гордеева было видно, что удар попал в болезненную точку. Однако стойкости полковника можно было позавидовать.

– Потому что я тоже ничего об этом не знаю, – ответил он, глядя прямо в глаза генералу.

– А я надеялся, что вы дадите мне разъяснения, – заметил Руненко, против воли начиная закипать. – Согласитесь, не очень-то красиво получается, когда журналисты на брифинге задают руководству ГУВД вопросы, а руководство проявляет полную неосведомленность. Может сложиться впечатление, что мы просто не владеем ситуацией и не знаем, что происходит в нашем городе.

– Я не понимаю, о чем идет речь. В нашем производстве дела о еврейских мальчиках нет, – твердо сказал Гордеев.

– Ах нет?! – взорвался генерал. – Значит, нет? А кто такой Черкасов, которого разрабатывают ваши сотрудники? Да так серьезно, что привлекли к работе оперативников из округа, пустили за ним «наружку». Что вы мне голову-то морочите?

– Черкасов – гомосексуалист, который подозревается в совершении тяжких преступлений на сексуальной почве. При чем здесь еврейские мальчики? Товарищ генерал, вас кто-то дезинформировал.

– А то, что те тяжкие преступления, которые ваш Черкасов совершал на сексуальной почве, направлены на еврейских мальчиков, – это так, тьфу? Этот момент можно опустить? Я отказываюсь вас понимать, Виктор Алексеевич. Зачем вы пытаетесь ввести меня в заблуждение?

– Прошу прощения, товарищ генерал, нет никаких доказательств, связывающих Черкасова с детьми из еврейских семей. Черкасов подозревается, но, подчеркиваю, только подозревается, в похищении и убийстве Олега Бутенко, но Бутенко – русский. Я не понимаю, откуда взялось все остальное.

– Очень интересно. Вы не понимаете. Черкасов, как я узнал от журналиста, присутствовавшего на брифинге, подозревается в убийстве не одного Бутенко, а девяти юношей. Да, Бутенко – русский, а остальные восемь – евреи. Вы хотите об этом умолчать? Вы пытаетесь подтасовать факты? Объясните же мне, что происходит, в конце концов. Почему такое страшное преступление скрывается от руководства ГУВД, почему оно до сих пор не на контроле? Что вы себе позволяете?

Генерал выпустил пар и успокоился. Разумеется, он был разгневан, потому что выглядел на брифинге, а потом в кабинете начальства полным идиотом, не имеющим представления о том, чем занимаются его подчиненные. Но, зная полковника Гордеева не один год, он понимал, что дело тут не в халатности и разгильдяйстве. Гордеев ничего просто так не делает, не такой он человек, чтобы держать что-то в секрете, не имея на то веских оснований.

Да, основания эти у Гордеева были, в этом Руненко убеждался, слушая неторопливый рассказ полковника. Для Черкасова, судя по всему, главным была внешность, а то, что мальчики с такой внешностью сплошь оказывались евреями, – просто несчастное стечение обстоятельств. Если какому-нибудь сумасшедшему нравится внешность туркменских девушек, то он совершает преступления не против женщин этой национальности, а против женщин с определенным типом лица. И здесь то же самое. Но это только одна сторона медали. А ведь была и другая, гораздо более серьезная. Дело предано огласке, и ГУВД обязано отреагировать.

– Почему вы не задерживаете Черкасова? – спросил он, когда Гордеев закончил свои разъяснения.

– Нам нужно найти место, где он держал похищенных. Без этого мы ничего не можем ему предъявить. Только кражу.

– Что, наши прославленные сыщики разучились работать с задержанными? Навыки ведения допроса полностью утрачены? Как вести внутрикамерную разработку – тоже благополучно забыли? – нехорошо усмехнулся генерал. – Или вы ждете, когда он соберется еще кого-нибудь похищать, чтобы взять его с поличным и не мучиться с доказыванием? Вы хоть понимаете, что произойдет завтра? Завтра в газетах появится сообщение о том, что в городе идет охота на еврейских детей, а правоохранительные органы сидят сложа руки и молча взирают на этот кошмар. Более того, эти органы, оказывается, даже не в курсе того, что происходит. Это будет завтра. А послезавтра знаете что случится? Не знаете? Так я вам скажу. Послезавтра найдется умник, который обвинит в этом коммунистов, припомнив сталинские антиеврейские репрессии и брежневский антисемитизм. Коммунисты, которые никакого отношения к этому не имеют, станут возмущаться и требовать сатисфакции от обидчиков и решительных действий по разъяснению ситуации от нас. Они станут утверждать, что все это – гнусные инсинуации главного соперника по предвыборной гонке. Выборы на носу, скандал будет – не приведи господь. И никому вы никогда не сможете объяснить, почему Черкасов до сих пор ходит на свободе. Виктор Алексеевич, не испытывайте моего терпения. Через час доложите мне о задержании Черкасова, пока катастрофа не разразилась. Вы меня поняли?

– Я понял, – холодно ответил Гордеев. – Но я прошу вас предоставить мне право самому решать, когда наиболее целесообразно производить задержание. Я считаю, что еще рано это делать. Если вы назовете мне имя этого сверх меры осведомленного журналиста, я сделаю все возможное, чтобы с ним договориться. Я объясню ему, почему не нужно печатать эти сведения.

– Да там полный зал был журналистов! – снова вскипел Руненко. – Спрашивал один, а слышали-то все! Вы что, собираетесь всем им рот заткнуть? Короче, Виктор Алексеевич, обсуждать тут нечего. Через час Черкасов должен быть задержан. Это приказ.

– Товарищ генерал, я настаиваю на своей позиции, – жестко сказал Гордеев. – Вы должны понимать, речь идет о мальчиках, которые еще живы и которых нужно найти. Это не моя прихоть и не упрямство, это здравый смысл и нормальное человеческое сострадание. Возможно, они больны, они нуждаются в помощи, и, если Черкасов сам не приведет нас к месту, мы можем искать его так долго, что, когда найдем, – будет уже поздно.

– Но ведь, насколько я понял, вы не уверены в том, что в данный момент он кого-то прячет. У вас нет таких сведений.

– Нет, – согласился Гордеев. – У нас есть только основания подозревать. В настоящее время в розыске по заявлению родителей находятся четыре человека, которые могут оказаться жертвами Черкасова. Но мы не знаем, действительно ли это так или они пропали при совсем других обстоятельствах. Сейчас ведется интенсивная работа по установлению всех обстоятельств исчезновения именно этих четырех мальчиков и юношей. Если мы будем уверены в том, что они не у Черкасова, я готов пойти на то, чтобы его задержать. Мы придумаем, как и где искать доказательства против него. Но я должен быть уверен, что ни один потерпевший не пострадает из-за нашего поспешного задержания.

– Ну хорошо. – Генерал пожевал губами, задумчиво постукивая пальцами по столу. – Хорошо. Вы меня убедили. Газеты выйдут только завтра утром. По крайней мере до завтрашнего утра можно подождать. Если завтра в прессе ничего не появится, можно будет подождать еще день. Готовность к задержанию должна быть постоянной. Поручите кому-нибудь отследить газеты в тот момент, когда они поступают утром в продажу. Если хоть одно слово напечатано про этих мальчиков – немедленно давайте сигнал к задержанию. Поверьте моему опыту, максимум через полтора-два часа после выхода газет раздастся звонок из какого-нибудь высокого кабинета. К этому моменту мы должны иметь возможность ответить, что преступник задержан. Все, Виктор Алексеевич, больше я ничего для вас сделать не могу. Если бы не уважение к вашему профессиональному опыту, я бы и на эти уступки не пошел. Мы договорились?

– Так точно, товарищ генерал, – отчеканил Гордеев, сделал строевой поворот и направился к двери.

– Виктор Алексеевич! – окликнул его Руненко.

Гордеев так же четко повернулся к нему лицом.

– Слушаю, товарищ генерал.

– А характер незачем мне тут демонстрировать. Этим можете заниматься у себя дома, на кухне. Идите.

Гордеев прикрыл за собой дверь так тихо, что Руненко почудилось, будто он изо всех сил хлопнул ею.

* * *

Он сидел перед Настей, багровый от ярости.

– У кого-то из нас оказался слишком длинный язык. Знаю, что не у меня, и надеюсь, что не у тебя. У кого?

– Коротков и Коля Селуянов исключаются, – быстро ответила она. – Им можете верить, как самому себе.

– Тогда кто же? Свалов?

– Похоже, – кивнула Настя. – Больше некому.

– Вот дурак! – в сердцах выдохнул Виктор Алексеевич. – Ну что ему неймется? Ведь просили же, убеждали, объясняли по-человечески. Ну как так можно! Ладно, процесс отрывания ушей отложим на потом. Сейчас быстро беги в пресс-службу, возьми список всех журналистов, аккредитованных на сегодняшнем брифинге. И выясни обязательно, кто задавал вопрос про Черкасова. Надо попробовать с ними договориться, если это вообще возможно.

Но это оказалось, конечно, невозможно. Представителей средств массовой информации на брифинге было слишком много, чтобы можно было попытаться собрать их вместе и в чем-то убедить. Не говоря уже о том, что больше половины из них просто не было на месте, по крайней мере дозвониться до них не удалось.

– Плохо, – зло сказал Гордеев. – Хуже некуда. Сами виноваты, доверились мальчишке. Хорошо, что Руненко еще про телевидение не вспомнил, он говорил только о газетах, которые выйдут не раньше завтрашнего утра. А ведь по телевизору каждый день всякие милицейские хроники и репортажи передают по разным каналам. Так что жди, деточка, мы об этом деле еще сегодня услышим. Черт бы их всех взял с их любовью к сенсациям! Лишь бы тиснуть громкое словечко, лишь бы газета продавалась, а на остальное им всем плевать. Ничего не попишешь, придется задерживать Черкасова сегодня вечером. Я дам команду. А ты, дорогая моя, хватай ноги в руки и ищи того журналиста, который больше всех знает. Может быть, этот дурак Свалов ему много чего нарассказывал, так пусть хоть об этом молчит. Поняла?

Насте повезло хотя бы в этом. Журналиста популярной ежедневной газеты Гиви Липартию ей удалось разыскать в течение двух часов – он спокойно сидел в своей редакции и готовил материал для завтрашнего номера. Но понимания в нем она не встретила. Более того, Липартия держался откровенно враждебно и высокомерно.

– Я прошу вас сказать мне, откуда вы узнали о деле Черкасова, – сказала ему Настя, но по его лицу уже видела, что ничего он ей не скажет.

– Я полагаю, что, если бы я спросил вас, откуда вы черпаете свои оперативные данные, вы бы мне тоже не ответили.

Что ж, она его понимала. У нее было свое дело, за которое она радела, у него – свое. И в данном случае интересы их не совпадали. Он сидел перед ней, такой невозможно элегантный и надменный, холодно глядя на нее огромными черными глазами, как на полотнах Пиросмани. Липартия был дьявольски красив и, по-видимому, хорошо знал это. Во всяком случае, скромно одетая невзрачная женщина, пришедшая к нему в редакцию, не вызывала у него никаких эмоций, кроме насмешливого недоумения и легкого раздражения оттого, что ради нее пришлось оторваться от работы.

– Гиви Симеонович, вряд ли имеет смысл делать тайну из очевидных вещей. Вам рассказал об этом Геннадий Свалов, несмотря на категорический запрет разглашать оперативную информацию и обсуждать проблему с кем бы то ни было. Он совершил служебный проступок и будет за это наказан. Но я прошу вас выслушать меня, потому что у нас есть очень веские причины не предавать дело Черкасова огласке. Вы журналист, и вы наверняка сами понимаете, какие последствия могут произойти из безосновательного разжигания скандала вокруг еврейской темы.

– Я не считаю это безосновательным. Гибель еврейских мальчиков – достаточное основание для этого. Вы не находите?

– Нет, – твердо сказала Настя. – Я не нахожу. Если вы посмотрите статистику, то увидите, что гибнут юноши всех национальностей, всех без исключения. Но почему-то смерть десятков чеченцев, армян, татар или лезгинов не побуждает вас браться за перо. А что евреи? Они особенные? Им судьбой заказано умирать от рук преступников? Или дело в том, что еврейский вопрос как один из наиболее болезненных даст вашей газете возможность порезвиться на своих страницах?

– Вы напрасно пытаетесь меня оскорбить. И не передергивайте. Речь идет не просто о смерти еврейских мальчиков от рук преступников, а о маньяке, целенаправленно их убивающем. Если бы я узнал о том, что ваш Черкасов похищает, насилует и убивает татарских или лезгинских мальчиков, моя реакция была бы точно такой же.

– Я вам не верю. Вы никогда не стали бы заниматься татарскими или русскими мальчиками, потому что вам это неинтересно. Для вас вся изюминка заключается именно в том, что они – евреи. С этим можно поиграть, на этом можно сделать ряд громких статей. Не делайте из меня дурочку, Гиви Симеонович. Вы своими необдуманными действиями вынуждаете нас задержать преступника уже сегодня, хотя у нас еще очень мало улик против него. Завтра в газетах появятся сообщения, из которых Черкасов поймет, что мы его разыскиваем и обложили со всех сторон. И попытается скрыться и уничтожить все следы. Подумайте хотя бы о том, что где-то он прячет мальчиков, которые останутся совершенно беспомощными после его ареста. Мы же не знаем, где это место, поэтому и оставляем Черкасова на свободе в надежде на то, что он нас туда приведет. И если с мальчиками что-нибудь случится, это будет только на вашей совести, Гиви Симеонович. На вашей и на совести Свалова.

– Как вы, милиционеры, любите перекладывать на других ответственность, – усмехнулся Липартия. – А в том, что Черкасов уже восемь месяцев уничтожает еврейских детей и никто его не остановил, чья вина? Тоже моя? Что наша доблестная милиция делала целых восемь месяцев? Почему не искала его? Почему позволила ему погубить девять жизней?

Настя поняла, что все бесполезно. Он не слышит ее. Не хочет слышать. Он слушает только самого себя. Внезапно ее охватила такая злость, что она почти потеряла контроль над собой.

– Гиви Симеонович, можно задать вам вопрос не по теме?

– Пожалуйста.

– В каком году вы окончили среднюю школу?

– Какое это имеет значение? – изумился Липартия.

– Я прошу вас ответить, если можно.

– В семьдесят четвертом.

– И потом что? Армия? Или институт?

– Институт. Я не понимаю цели ваших вопросов.

– Я тоже не понимаю, – улыбнулась Настя. – Но мне кажется, что в школе вы были активным комсомольцем, а в институте – членом бюро. Я угадала?

– Ну… Да. Как вы догадались?

– По вашей манере вести дискуссию. Вы не желаете вникать в суть доводов собеседника, у вас своя задача – отстоять собственную позицию. Но поскольку истинное содержание вашей позиции не может быть оглашено, вы и не пользуетесь аргументами, подтверждающими вашу правоту, а прибегаете к демагогическим фразам, которые не имеют ничего общего с сутью дискуссии, зато вынуждают собеседника или оппонента оправдываться. Старые приемы плохих партработников. «Ты не можешь идти на субботник, потому что у тебя дети болеют и некому с ними сидеть? А ты знаешь, что в Корее дети от голода умирают?» Вот так примерно. Прошу извинить за то, что отняла у вас время. Всего вам доброго.

Выйдя на улицу, она уже корила себя за несдержанность. Наверное, не надо было грубить этому журналисту. Теперь обязательно напишет в какой-нибудь статье, что все милиционеры – хамы и грубияны, а женщины – особенно. Да ладно, бог с ним.

* * *

Вечером Черкасова доставили на Петровку. Задержание прошло легко и без проблем, потому что было, во-первых, хорошо подготовлено, а во-вторых, Черкасов практически не оказывал сопротивления и оружия у него не было. Узнав об этом, Настя почувствовала близость неудачи. Ощущение было смутным, но очень неприятным. Когда человек, подозреваемый в серии тяжких преступлений, дается в руки так просто, добра от этого не жди.

Работали с Черкасовым Коротков и Селуянов. Настя сидела в своем кабинете, ожидая результатов их беседы. Гордеев тоже домой не уходил, хотя шел уже десятый час. Позвонили оперативники, проводившие обыск в квартире Черкасова.

– Кассеты все на месте. Две упаковки сигарет с марихуаной, немножко кокаина. Больше ничего.

– А метедрин? – настороженно спросила Настя.

Погибшие мальчики умерли от передозировки именно метедрина.

– Нет. Только марихуана и кокаин. Да, еще дневник нашли со всякими сексуальными описаниями.

Это уже хорошо, подумала она. Если в дневнике есть все, что нужно, то, может быть, удастся найти то проклятое место. Ребята мучаются с Черкасовым уже битых два часа, но пока все без толку. Кражу признал сразу, а дальше – ни с места.

В десять к ней в кабинет зашел Гордеев, вид у него был усталый и расстроенный.

– Иди домой, деточка, – сказал он. – Поздно уже. Завтра утром все узнаешь. Все равно, чует мое сердце, ничего он сегодня не скажет. Отправим его в камеру поспать, сами отдохнем, а завтра с утречка с новыми силами возьмемся за дело. Вымотались мы все за эти дни, потому и работа не клеится.

– Сейчас его дневник привезут, – возразила Настя. – Там должно быть то, что нам нужно. Я хочу сама посмотреть.

– Завтра посмотришь. Умей терпеть и откладывать на потом. Очень полезный навык. Давай, давай, собирайся. И Чистякову своему позвони, чтобы встретил тебя у метро.

– Да не стоит, Виктор Алексеевич, дойду, ничего со мной не случится.

– Когда ты доедешь до «Щелковской», будет уже двенадцатый час. Звони прямо сейчас, чтобы я слышал. Мне только этой головной боли не хватало – беспокоиться, чтобы тебя, бестолковую, поздно вечером не ограбили и не убили. Других забот у меня, конечно, нет. Звони, я кому сказал.

Она вздохнула и потянулась к телефону.

* * *

Ночь она провела без сна и около шести утра поняла, что не может больше находиться в постели, что вообще-то было для нее весьма необычным. Настя всегда с трудом просыпалась по утрам.

Она тихонько встала, стараясь не разбудить мирно спящего мужа, приняла душ, выпила кофе и стала одеваться. Но Леша все-таки проснулся.

– Ты куда в такую рань? – удивленно протянул он, высунув руку из-под одеяла и взяв стоящий на полу будильник.

– Поеду я, Лешик, сил моих нет терзаться неизвестностью. Вчера задержали преступника, который мальчиков похищал. Хочу узнать, что он говорит.

– А-а-а, понятно, – кивнул он. – Вчера по телевизору что-то такое говорили. Правда, они в основном возмущались, что маньяк до сих пор не пойман. Можете вчинить телевизионщикам иск за клевету и содрать с них изрядную сумму за диффамацию.

– Была бы моя воля, я б с них не сумму содрала, а шкуру, – в сердцах бросила она. – Испортили нам всю разработку эти охотники за жареным. Как же они милицию не любят! Хлебом не корми, только дай написать или рассказать, какие мы плохие, ленивые и профессионально убогие. Все, солнышко, я помчалась.

Обычно по утрам, когда Настя ехала на работу, вагоны поездов метро были плотно набиты пассажирами. За много лет она привыкла к ежеутренней толчее и давке и уже почти не замечала ее. Но сегодня она ехала намного раньше, и в вагонах было свободно, можно было даже сесть и почитать. Настя устроилась в уголке и открыла купленные в подземном переходе газеты. Так и есть. Никто не промолчал. Сообщения различались только степенью акцентирования внимания читателей на еврейском вопросе. Зато фамилию Черкасова упомянули все. Просто поразительно, до чего журналисты не боятся ошибиться! Хватают непроверенные сведения, неизвестно из какого источника добытые, и публикуют их, совершенно не думая о том, что все это может оказаться неправдой. И не просто неправдой, а клеветой и оскорблением. А это уже статья Уголовного кодекса. Вот окажется, что она, Настя Каменская, ошиблась и что Черкасов никакого отношения к этим смертям не имеет, перед ним извинятся и интеллигентно посадят за кражу видеокассет. А он возьмет да и подаст на журналистов в суд за то, что они публично утверждали, будто он – кровавый маньяк-убийца, губитель невинных детских душ. Ведь фамилию-то напечатали. А что? Идея свежая. Ему в колонии все равно заняться нечем будет, свободного времени навалом, вот и станет письма строчить в инстанции, просить привлечь клеветников к ответу и взыскать с них за моральный ущерб. А журналисты начнут на Свалова кивать, мол, он представитель правоохранительных структур, его слову они доверяют. Он сказал – они написали. Какие у них основания сомневаться? Интересно, что Свалов в этой ситуации будет делать? Наверняка скажет, что пошутил. Или вообще от всего отопрется. Или сошлется на Гордеева и Каменскую, которые уверяли его в том, что Черкасов – преступник…

Мечты все это. Не будет Черкасов никаких исков предъявлять. Не в чем ему упрекнуть журналистов. Правду они написали. Он – убийца. На его совести девять жизней. А может быть, и больше.

* * *

Настя Каменская пришла на работу в органы внутренних дел сразу после окончания университетского юрфака, когда ей было двадцать два года. К сегодняшнему дню, учитывая, что через полтора месяца ей исполнится тридцать шесть, стаж у нее был немаленький, и опыт оперативной работы тоже. За эти годы бывало всякое, были ошибки и поражения, были горькие разочарования, и победы, конечно, тоже были. Но такого, как с Черкасовым, не было ни разу. Нередко после задержания и ареста преступника выяснялись какие-то неизвестные детали, после чего картина преступления выглядела несколько иначе. Даже неожиданные открытия случались. Но такого…

Ни разу за все годы работы Настя не попадала в ситуацию, когда после задержания подозреваемого выяснялось, что все было совершенно не так. Разумеется, картина, выстроенная в ее голове в период разработки, и картина реальная никогда полностью не совпадали. Различия, и порой значительные, были всегда. Но не до такой же степени!

Признав с ходу кражу видеокассет, обо всем остальном Черкасов молчал довольно долго. Во всяком случае, когда Настя приехала рано утром на Петровку, с ним уже снова работал Юра Коротков, и часов примерно до одиннадцати разговор их топтался на месте, что было даже удивительно для человека, не имеющего опыта общения с правоохранительными структурами и не закаленного в ходе длительных предыдущих допросов. Черкасов совершенно не стеснялся своей сексуальной ориентации и спокойно и твердо настаивал на том, что имеет право ее не обсуждать. Статью в Уголовном кодексе, слава богу, отменили, а насилия он никогда ни к кому не применял.

– Вам знакомо это лицо?

Коротков положил перед ним фотографию – кадр из фильма, где красивый темноглазый актер был снят крупным планом.

– Да, – невозмутимо ответил Черкасов. – Это итальянский актер, он мне очень нравится. Вы ведь уже выяснили, что я украл кассеты со всеми фильмами, где он снимался.

– А это лицо вам тоже знакомо?

С этими словами Юра положил перед Черкасовым еще одну фотографию – Олега Бутенко. Черкасов глубоко вздохнул, краска медленно прилила к щекам. Он чуть отодвинулся от стола, пальцы рук вцепились в колени.

– Я так и знал. Это был несчастный случай.

– Поподробнее, пожалуйста, если не трудно, – вежливо попросил Коротков, приготовившись выслушать первую порцию лжи.

– Олег был порочен до мозга костей. Когда мы познакомились, он уже был пушером – мелким торговцем наркотиками. И сам употреблял. Он жил у меня, домой возвращаться не хотел, даже из квартиры не выходил, чтобы случайно не встретить кого-нибудь из знакомых. Он же знал, что родители заявили в милицию и его ищут. Так прошло три месяца. Однажды я пришел с работы и увидел его мертвым. Он экспериментировал с наркотиками, менял дозы, сочетания, последовательность приема. Умер от передозировки. Что я должен был делать? Кому я должен был объяснять, что он добровольно ушел жить ко мне и был вполне счастлив со мной целых три месяца? Когда я понял, что помочь ему уже нельзя, я вывез его тело за город.

– Скажите, Михаил Ефимович, а откуда у Олега были наркотики? Вы ему приносили?

– Нет, что вы! Ему нужны были такие дозы, что я через два дня пошел бы по миру. У меня таких денег нет. Он просто прихватил с собой товар. Уж как он ухитрился скопить такое количество, не знаю. По-моему, у него были какие-то сложности с дилером, конфликт или что-то в этом роде. Олег взял большую партию и с ней скрылся. Впрочем, я деталей не знаю, он не хотел это обсуждать со мной.

– К тому моменту, когда Бутенко умер, он израсходовал все украденные наркотики или что-то еще оставалось?

– Из сильных и дорогих не осталось ничего.

– А из легких и дешевых?

– Ну, дешевыми их вряд ли можно назвать в обычном понимании. Две упаковки сигарет с марихуаной – их Олег принес вместе со всей партией, но сам ими не пользовался, говорил, что для него это слишком слабо, это только для начинающих годится. И еще кокаин. Кокаина у него было много. Вы, наверное, догадываетесь, почему.

– И почему же? – заинтересовался Коротков.

– Кокаин часто употребляют для того, чтобы сделать более острыми сексуальные ощущения. И основными клиентами Олега были люди, придающие сексу слишком большое значение. Или просто любящие порезвиться в виде развлечения. Секс стал сферой бизнеса, и Олег в этом бизнесе крутился уже давно.

– Вы были его первым партнером?

– Что вы, – Черкасов даже слегка улыбнулся, – он зарабатывал этим лет с двенадцати. Я же сказал, он был порочен до мозга костей.

– Хорошо, пойдем дальше. Где вы брали метедрин?

– Простите?

Черкасов чуть вскинул голову и вопросительно посмотрел на Короткова.

– Я спросил вас, где вы брали метедрин? Откуда он у вас, если вы уверяете, что после смерти Олега у вас остались только сигареты с марихуаной и кокаин?

– У меня его нет. И не было. Я вас не понимаю. Метедрином пользовался Олег, это верно, но после него не осталось ничего.

– Вы точно помните, что метедрина у вас не было?

– Точно. Может быть, Олег куда-то спрятал его в моей квартире… Вы его нашли, да? Он был где-то спрятан? Поверьте, – горячо заговорил Черкасов, – мне об этом ничего не известно. Я вам клянусь.

Беда была в том, что метедрина при обыске не нашли. А ведь именно метедрином отравились и Олег Бутенко, и еще восемь человек.

– Пойдем дальше, Михаил Ефимович, – продолжил Коротков. – Кто был следующим после Олега?

– Вы имеете в виду, с кем я встречался?

– Ну например, – кивнул Коротков. – Или, может быть, ваш следующий партнер тоже жил у вас?

– Нет, после смерти Олега у меня не жил никто.

– А до его смерти?

– Как это?

Снова чуть вскинутый подбородок и недоуменный взгляд.

– Может быть, одновременно с Олегом у вас жил еще кто-нибудь. И даже не один.

– Вы с ума сошли! Если вам кажутся странными мои сексуальные пристрастия, это не дает вам права меня оскорблять и превращать в содержателя притона. Я был очень привязан к Олегу. Я любил его, если вы вообще в состоянии это понять. Именно поэтому после его смерти я никого не приводил в свою квартиру.

Коротков отпустил его на обед в камеру и зашел в соседний кабинет, где Настя со все возрастающим недоумением читала дневник Черкасова.

– Ну что? – бодро спросил он, нахально взяв прямо из ее рук чашку с кофе и отпивая огромными глотками сразу половину содержимого. – Накопала мне фактуру для послеобеденной серии?

– Юр, я ничего не понимаю, – растерянно сказала она. – Он что-нибудь признал, кроме кражи?

– Только первый эпизод. Олег Бутенко. И уверяет, что это был несчастный случай, что Бутенко сам отравился. И вообще парень жил у него по собственной воле, прятался от наркодилеров, у которых спер большую партию товара. А что в дневнике?

– А ты послушай.

Я его обожаю. Просто поразительное сочетание внешней красоты, от которой я схожу с ума, и невероятной испорченности, порочности, греховности. Глядя на его чистую смуглую кожу, большие яркие глаза, длинные загнутые вверх ресницы, густые чуть волнистые волосы, хочется плакать от восторга. Прямой нос, аккуратно очерченные губы, округлый подбородок – какая-то библейская красота, от которой веет природной сексуальностью, не опутанной оковами цивилизации. К этой красоте немыслимо прикоснуться, чтобы не оскорбить дурными помыслами. Я мог бы просто любоваться им издалека. Но его порочность будоражит меня, а его жадность, с какой он стремится получить любое удовольствие, сродни жадности ребенка, который видит перед собой много конфет. Он любит секс, потому что это приносит ему наслаждение. Какое счастье, что я его встретил! Ни одна женщина, обладающая такой же красотой и такой же порочной сексуальностью, не сможет в то же самое время оставаться чистой. Есть какая-то извечная тайна в том, что мужчинам дано природой умение хранить чистоту, через какую бы грязь они ни проходили. А к женщинам гадость прилипает мгновенно. Они грязны уже с младенческих лет.

Похоже, там и в самом деле была большая любовь.

– А с другими? Тоже любовь?

– А других нет, Юрик. Вот что странно. Дневник ведется давно, там много записей разного интимного свойства, по которым можно примерно отследить личную жизнь нашего Михаила Ефимовича. У него были партнеры до Бутенко и после него. Но таких записей, как об Олеге, больше нет. И я вот о чем подумала. Если Олег – один из девятерых, то почему о нем записи есть, а о других – нет? Чем он отличается от них?

– Может быть, степенью криминальности ситуации? – предположил Юра. – Олег действительно умер сам, никто его специально не травил, и в самой ситуации Черкасов не видит ничего для себя опасного. А следующих он убивал и, естественно, записей о них не делал.

– Все равно я не понимаю. – Настя в отчаянии стукнула кулаком по раскрытому дневнику. – Если он так безумно любил Олега, обожал его, чуть ли не боготворил, то зачем ему другие мальчики? Зачем? К моменту смерти Олега их уже было трое. Я не понимаю.

– Ну Асенька, ты же сама говорила, что он маньяк. И у него какая-то другая логика, отличная от твоей и моей.

– Да нет, Юра, – тихо сказала она. – Он не маньяк. Он безнравственный тип, это верно, потому что позволил Олегу жить у себя, зная, что родители заявили в милицию об исчезновении сына. Они с ума сходят, они стареют на глазах, а Черкасов прячет парня у себя, помогая ему скрываться от милиции и от наркодельцов, только лишь потому, что у мальчика попка оказалась круглее, чем у других. Черкасов, наверное, даже несчастный человек, потому что его зациклило на этом типе красоты, причем зациклило до такой степени, что он совершил дурацкую кражу. Но он не маньяк. Я внимательно прочитала его дневник, в нем нет ни одного намека ни на преступления, ни на болезненность мировосприятия.

– А кража? Разве это не проявление того, что у него крыша съехала?

– Похоже, наоборот. Он действительно не смог бы купить все четырнадцать кассет, для него это дорого. Он зарабатывает не так уж много, хотя работает и сверхурочно, и по вечерам, и в выходные. Не зря же нам тот мужик сказал, что Миша никому не отказывает, хоть ночью его разбуди. Миша заколачивает бабки, как только может, но законопослушным путем. Деньги нужны для того, чтобы оплачивать свои сексуальные связи. Одежда, подарки партнерам, оплата услуг и так далее. На жизнь остается не так уж много. В квартире у него небогато, и гардероб не роскошный. Не может он купить эти кассеты. А смотреть на актера хочется. Понимаешь? Очень хочется. Может быть, это вообще единственный тип внешности, на который Черкасов реагирует, причем остро, до обморока. Не знаю, Юра, меня сомнения уже до костей изгрызли. Но чем больше я думаю, тем сильнее мне кажется, что это не он.

– Что – не он?

– Не он мальчиков похищал.

– А кто же?

– Откуда я знаю? – Она пожала плечами. – Кто-то другой. Здесь вообще все по-другому, не так, как мы себе представляем.

– Ты уверена?

– Нет. Я ни в чем не уверена и ничего не понимаю. Концы с концами не сходятся.

– Брось, Ася, – уверенно сказал Коротков. – Врет он все, выкручивается. Мы с Колькой его дожмем, вот посмотришь.

– Дай-то бог. Но предчувствие у меня нехорошее.

– Плюнь, – посоветовал он. – Дай лучше что-нибудь поесть, с голоду помираю.

– Печенье хочешь?

– Давай. Только побольше. И кофейку сделай, будь человеком.

Настя включила кипятильник и достала из стола большую круглую коробку с печеньем. Она искренне завидовала оптимизму Короткова, с ужасом понимая, что его оптимизм зиждется исключительно на уверенности в ее, Настиной, безошибочности. Несмотря на то, что ошибалась она так же часто, как и все люди, Юра почему-то свято верил в результаты ее логических умопостроений. Он мгновенно забывал те случаи, когда она ошибалась, зато помнил все ее победы и удачные комбинации. Если Каменская сказала, что маньяк – Черкасов, значит, так оно и есть, а то, что подозреваемый не признается, так это вопрос времени. Поднажмем – расколется, куда денется. И хотя Настя уже сомневалась, Коротков воспринимал это как естественный период нормальных колебаний. Черкасов виновен, и это надо просто доказать.

– Знаешь, о чем я подумала? – задумчиво сказала Настя, подавая ему чашку с горячим кофе. – Если окажется, что Черкасов мальчиков не похищал, надо это использовать. Раз уж журналисты сделали нам такую подлость и вынудили нас его задержать, пусть истинный преступник думает, что мы считаем Черкасова виновным. Может быть, он расслабится и допустит какую-нибудь ошибку.

– Мудро, – согласился Коротков. – Кстати, о журналистах. Ты со Сваловым говорила?

– Нет. Зачем?

– Как это зачем? Пусть объяснит, какого черта он дал информацию этому Липартии. Надо ему мозги вправить, а заодно и ноги оторвать.

– Не надо, Юра, – усмехнулась Настя. – Это бессмысленно. Все равно что объяснять убийце, что убивать нехорошо. Думаешь, убийца сам не знает, что хорошо и что плохо? Знает он прекрасно. Но в момент принятия решения необходимость убить перевешивает желание остаться хорошим и законопослушным. И Свалов отлично знает, что поступил мерзко. Но он сделал то, что сделал, потому что ему так было нужно. И если мы устроим ему разборку с нравоучениями, мы своих проблем этим не решим. Так зачем силы тратить? Все равно он больше в нашей группе не работает, а тот факт, что мы его выперли с треском, его не больно-то волнует. Свою проблему он решил – отвязался от нас.

– А зачем он все-таки это сделал? Ты знаешь?

– Нет, но догадываюсь. Ему наша совместная работа уже поперек горла стояла. Ты видел, на какой машине он ездит? Ты обращал внимание, сколько времени он разговаривает по своему сотовому телефону и на какие темы? Ему надо деньги зарабатывать, а не каких-то там преступников искать. А мы его загружаем, да еще в выходные дни. Вот он и решил свернуть операцию в темпе, чтобы мы от него отстали. Чем он рискует? Ну, прижмут его к стенке, ну, погрозят пальчиком. Во-первых, он и не признается, а если уж сам Липартия его сдаст, так наш Геночка скроит отчаянную мину и с ужасом в голосе скажет, что напился и, вероятно, проболтался, хотя совершенно этого не помнит. Ну казните, виноват. Простите, ребята, я больше так не буду. Что ему можно сделать? Выговор объявить. Очень страшно, он прямо ночей не спит, так выговора боится. Из розыска выгнать, перевести на другую работу. Так он только счастлив будет, на любой другой работе свободного времени больше. Кого сейчас из розыска выгоняют, когда каждая пара рук на вес золота? Вот то-то.

– Все равно он мерзавец, – упрямо сказал Коротков.

– Конечно, кто же спорит, – вздохнула Настя.

* * *

После задержания Михаила Черкасова работа по сбору сведений о нем пошла намного быстрее, потому что теперь можно было не бояться его спугнуть. И чем больше таких сведений набиралось, тем яснее Настя понимала: «Это не он». К исходу третьих суток, когда пришла пора решить вопрос о том, должно ли задержание плавно перейти в меру пресечения в виде содержания под стражей или Черкасова надо отпускать, для Насти все было уже очевидным.

Дело Черкасова вел следователь Ольшанский. Для него, получившего материалы уже после задержания, вопрос о виновности Черкасова выглядел несколько иначе, нежели для оперативников, которые долго и мучительно подбирались к установлению личности подозреваемого. Насколько Юре Короткову трудно было свыкнуться с мыслью о том, что Черкасов невиновен, настолько Константину Михайловичу Ольшанскому было очевидно, что никаких доказательств причастности Черкасова к исчезновению мальчиков нет. Кроме того, хотя он и ценил Анастасию Каменскую достаточно высоко, в нем не было той безоглядной веры в ее непогрешимость, как у Короткова.

– Может быть, ты переборщила, Каменская? – спросил он, когда Настя приехала к нему в прокуратуру. – Может быть, нет никакого дела еврейских мальчиков, а есть каждый отдельный случай со своей отдельной историей?

– Константин Михайлович, вы и правы, и не правы. Дела еврейских мальчиков действительно нет, тут я с вами полностью согласна. Но то, что действовала одна рука, – также несомненно. Во всем этом есть что-то, чего мы не понимаем или не знаем. Ключ ко всему. Вот, взгляните. – Она положила на стол перед следователем девять фотографий погибших юношей, а рядом – десятую, снимок итальянского киноактера.– Черкасов признал кражу и эпизод с Бутенко. Актер и Бутенко – одно лицо. Более того, нам известна еще одна длительная любовная связь Черкасова с мужчиной точно такой же внешности. То есть его склонность к такому типу несомненна. Это уже не просто склонность, а маниакальная зависимость. Вы можете поверить, что в это же самое время в том же самом городе появился мужчина-гомосексуалист, испытывающий болезненную тягу к таким же точно юношам? Да при этом и Бутенко, и остальные мальчики погибают от передозировки одного и того же препарата. Вы сами-то можете в это поверить?

– Могу, – хмыкнул Ольшанский. – Я – как патер Браун у Честертона. Помнишь, его спросили, как же он догадывается, что и как совершил преступник. Ведь для этого нужно как бы стать самим преступником, перевоплотиться в него, начать мыслить и чувствовать так же, как он. То есть на какое-то время стать таким же безнравственным и порочным, как сам преступник. Разве это под силу священнику, который по определению является образцом нравственности, доброты и чистоты? А патер Браун ответил, что он может это сделать. Ему это под силу. Вот и я. Могу даже невозможное. Мне не с чем идти за санкцией на арест. Доказательств нет. Хочешь, я арестую его за кражу? Тут хоть признание есть. Но успеха не гарантирую. Нет оснований его держать под стражей. Преступление не тяжкое, Черкасов вину свою признал, ущерб полностью возмещен, кассеты могут быть возвращены владельцу. Чтобы получить санкцию на его арест, нужно много врать прокурору и долго его уговаривать. Это унизительно, а унижаться я не люблю.

– Что же делать? Его нельзя выпускать, Константин Михайлович. Если он все-таки виновен, то понятно, почему нельзя. А если невиновен, то настоящий преступник насторожится. Он ведь уже знает, что в преступлениях подозревают Черкасова, и теперь должен успокоиться. Он заинтересован в том, чтобы мы считали Черкасова виновным, поэтому он не допустит, чтобы мы догадались о своей ошибке. А это очень важно.

– Почему?

– Потому что, пока Черкасов в камере, настоящий преступник не может никого ни убить, ни похитить, в противном случае мы сразу же сообразим, что арестовали не того. Понимаете? Он сейчас не может себе позволить ни одного преступления. Поэтому, пока Черкасов у нас, мы можем надеяться на то, что ни одного нового трупа мы не получим. Преступник будет беречь своих пленников, если они у него сейчас есть. И не посмеет привести в свою тюрьму больше никого. Я уж не говорю о том, какую сладкую жизнь устроит нам пресса, если станет известно, что мы Черкасова выпустили на свободу. Они ведь уже на триста процентов уверены, что именно он – маньяк, похищающий и убивающий еврейских детей, уговорить их нам не удалось. Так что после освобождения Черкасова они нас вообще с дерьмом смешают. А нам придется это терпеть, потому что, если мы хотим хотя бы как-то остановить этого маньяка, мы не сможем публично заявить, что Черкасов невиновен.

– А откуда они узнают? Ты, что ли, им скажешь?

– Черкасов. Он считает себя незаслуженно и необоснованно оскорбленным и после освобождения тут же побежит в редакции тех газет, которые публиковали сообщения о нем, чтобы потребовать печатного опровержения. И будет прав, между прочим.

– Ясно.

Ольшанский решительно встал из-за стола и достал из шкафа плащ. Настя вот уже сколько лет не переставала удивляться тому, как этот красивый стройный мужчина умудряется выглядеть нелепым жалким недотепой. Хорошо хоть в последнее время он стал ходить в новых очках с хорошей оправой, а то ведь раньше носил чиненую-перечиненую старенькую оправу, в которой был похож на пенсионера-бухгалтера из послевоенных фильмов.

– Поехали, я сам с ним поговорю, – сказал он, застегивая плащ. – Надо попробовать его убедить. Иначе головы не сносить.

Они вместе приехали на Петровку. Настя хотела уступить Ольшанскому свой кабинет и уйти поработать на компьютере, но Константин Михайлович велел ей остаться.

– Претензии у него к тебе, а не ко мне, – жестко произнес он. – Я за тебя извиняться не собираюсь.

Черкасов выглядел усталым и измученным, но держался ровно и даже с достоинством. Несмотря на неприязнь к нему, Настя почувствовала что-то вроде восхищения. Видно, человек за свою жизнь столько унижений и оскорблений натерпелся из-за нетрадиционной сексуальной ориентации, что выработал умение не терять присутствия духа и уважения к себе самому.

– Михаил Ефимович, – начал Ольшанский, – сегодня вечером истекают семьдесят два часа с момента вашего задержания, и я должен принять решение, содержать ли вас под стражей или отпустить домой. Для этого мне необходимо побеседовать с вами еще раз, задать вам ряд вопросов и выслушать ваши ответы.

– В чем меня обвиняют? – неожиданно спросил Черкасов. – В краже или еще в чем-то?

– Пока только в краже, – осторожно ответил Ольшанский. – Но есть еще ряд обстоятельств, о которых вы должны знать.

– Что за обстоятельства?

– Вы подозреваетесь в совершении серии тяжких преступлений.

– Господи, я ведь уже все объяснял…

– Да-да, я знаю. Ваша ответственность за то, что вы позволили Олегу Бутенко скрываться от родителей и употреблять наркотики, уголовно-правовыми нормами не урегулирована. Пусть это останется на вашей совести. Олег был совершеннолетним, и вас трудно упрекнуть в том, что вы не заменили ему няньку. Речь сейчас идет о другом. После Олега Бутенко исчезли и при таких же обстоятельствах погибли еще восемь юношей и подростков. Более того, они умерли от передозировки того же препарата, что и Олег. Согласитесь, у нас есть все основания считать, что вы к этому причастны. Тем более, прошу заранее меня простить, заключение медицинской экспертизы говорит о том, что все восемь погибших вели интенсивную гомосексуальную половую жизнь. И вот, Михаил Ефимович, у нас с вами есть история ваших отношений с Олегом Бутенко и восемь других историй-близнецов. А как бы между ними – ваша неуправляемая тяга к мужчинам с определенным типом внешности. Таким, как у брата вашей бывшей жены Вячеслава Дорошевича. Таким, как у Олега Бутенко. И как у итальянского актера, фильмы с участием которого вы так удачно украли.

– Я не вижу связи, – спокойно возразил Черкасов.

Настя наблюдала за ним чуть со стороны и видела, что он нисколько не напуган этим разговором. Он внимательно следит за аргументами следователя, пытается их понять, но не понимает. Действительно не понимает.

– Вы в самом деле не видите связи?

– Не вижу, – подтвердил Черкасов.

– Тогда посмотрите на эти снимки.

– Кто это?

– Посмотрите внимательнее.

Черкасов взял фотографии и стал перебирать их, потом вернул следователю. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Их что, специально подбирали? Они очень похожи, как будто братья. Кто это?

– А это, Михаил Ефимович, те самые восемь юношей, о которых мы только что с вами говорили. Тоже умерли от чрезмерного употребления метедрина, а до этого длительное время не жили дома, более того – находились в розыске, потому что их семьи не знали, где они. Точь-в-точь как было с Бутенко. Вы можете это как-то объяснить?

– Нет. Объяснить этого я не могу, – твердо сказал Черкасов. – Но я понимаю, что вы хотите сказать. Да, это как раз тот тип, который мне нравится. Я бы даже сказал, единственный тип, который может мне понравиться. Ваши сотрудники собирали обо мне сведения и, вероятно, уже знают, с кем я общался в последние годы. Далеко не все мои друзья имеют такую внешность, но это ничего не означает. Вам должно быть понятно, что люди встречаются и даже иногда живут долгие годы вместе с людьми, не имеющими ничего общего с их идеалом красоты, однако только один тип лица или фигуры может заставить их сердце бешено колотиться. И тогда люди начинают совершать глупости, порой даже опасные. Значит, вы считаете, что это я похитил и убил этих юношей?

– Мнения разделились, – улыбнулся Ольшанский. – Часть сотрудников считает, что это сделали вы, другая часть считает вас невиновным. Идет интенсивный обмен аргументами и поиск новых фактов и доказательств.

– А как считаете лично вы?

– Лично я пока никак не считаю, потому что мне еще не представили тех самых фактов и доказательств. Я в данном случае выступаю в качестве судьи, к которому две разные группы сотрудников уголовного розыска придут со своими соображениями. Я выслушаю их, посмотрю, что они мне принесли, какие факты и доказательства, и только после этого приму решение. Время еще есть, семьдесят два часа истекают только в двадцать ноль-ноль, а сейчас, – он посмотрел на часы, – семнадцать тридцать. У нас в запасе два с половиной часа, чтобы принять решение.

Настя с восхищением и благодарностью наблюдала, как следователь отводил удар от конкретных сыщиков, в том числе и от нее самой. «Мнения разделились», «идет обмен аргументами», «поиск новых фактов и доказательств». В то же время Константин Михайлович ловко уклонялся и от обсуждения собственной позиции, чтобы не настраивать Черкасова против себя прямыми обвинениями и в то же время не вводить его в заблуждение демонстративной верой в его невиновность, зарабатывая легкие и дешевые очки.

– Я невиновен. Я могу сделать что-нибудь, чтобы это доказать? Какие вам нужны сведения и факты, чтобы убедиться в моей невиновности?

– Вы можете помочь нам разобраться. Я прошу вас, Михаил Ефимович, выслушать меня сейчас внимательно и очень спокойно. Если вам что-то не понравится в моих словах, постарайтесь держать себя в руках и следить за моей мыслью, а эмоции мы оставим на потом. Хорошо?

– Я вас слушаю.

– У каждого из нас своя правда, Михаил Ефимович. У вас – своя, у меня – своя, у Анастасии Павловны, – он слегка кивнул в ее сторону, – тоже какая-то своя правда. Вы точно знаете, совершали вы эти преступления или нет. То есть вы свою правду знаете и, вероятно, очень удивляетесь, почему она не очевидна для всех остальных. Не очевидна. И с этим вам придется смириться. Вашему слову, ничем не подкрепленному, никто верить не обязан. Это только в пунктах проката видеокассет у вас спрашивали фамилию и верили на слово, не заставляя вас предъявлять документы. Но хочу вам напомнить, что и там вы не называли свою настоящую фамилию. Если уж вы лгали в такой мелочи, то как я могу поверить вам на слово, когда речь идет о серьезных вещах? Все это я говорю к тому, чтобы вы отдавали себе отчет: вы не имеете права обижаться на нас за то, что мы вас в чем-то подозреваем. Раскрывать преступления – наша работа, и в ходе этой работы мы постоянно собираем, проверяем и перепроверяем различные факты и сведения, чтобы выяснить для самих себя совершенно точно то, что преступник уже и так знает, но, разумеется, рассказывать нам не собирается. Часто случается, что под подозрение попадают люди невиновные. Бывает даже, что их арестовывают и держат в тюрьме, а потом выпускают с извинениями. Но все-таки мы стараемся действовать как можно более аккуратно и осмотрительно, чтобы сведения, которые мы добываем в ходе работы, были проверенными. Мы делаем все возможное, чтобы понапрасну никого не обижать, и очень переживаем, если это все-таки случается. А теперь, Михаил Ефимович, я перейду к самой важной части нашей с вами беседы. Итак, мы не знаем, виновны вы в тех убийствах или нет. Пока не знаем. А через два с половиной часа время наше истечет, и я должен буду принимать решение. И если за эти два с половиной часа я не получу доказательств вашей абсолютной невиновности, то мне придется добиваться вашего ареста. Скажу честно, это будет непросто, потому что доказательств виновности у нас тоже нет. Я имею в виду – прямых доказательств. Есть только косвенные.

– Как же так? – Черкасов был удивительно спокоен, словно вел научную дискуссию с доброжелательным оппонентом. – У вас нет доказательств, но вы меня задержали?

– Вас задержали за кражу. И за эти трое суток собрали вполне достаточно доказательств того, что кражу совершили именно вы, так что в аресте нет жесткой необходимости. Вы полностью признались и даже раскаялись, добровольно дали все показания, выдали похищенное и теперь до суда вполне можете находиться дома под подпиской о невыезде. Поэтому, решая вопрос о вашем дальнейшем пребывании в камере, мы должны в основном исходить из вашего обвинения в убийствах. Может так случиться, что доказательств, я имею в виду достаточных доказательств, мы не найдем и вас отпустят, а окажется, что вы тем не менее виновны.

– Я же сказал, я невиновен.

– Я это слышал. А вот вы слушаете меня невнимательно. Это вы знаете, что вы невиновны. Вернее, вы так утверждаете. А я? Мне что прикажете делать? Верить вам? И если окажется, что вы виновны, а я вас отпустил, это будет неправильно.

– Но если окажется, что я невиновен, а вы меня арестовали, разве это будет правильно?

– Да, Михаил Ефимович, это будет правильно, и вот в этом-то и состоит самая сложная часть наших с вами переговоров. Вы, вероятно, уже знаете, что газеты опубликовали сообщение о том, что вас подозревают в этих убийствах. Именно поэтому нам пришлось вас задерживать, хотя мы еще не собрали доказательства ни вашей вины, ни вашей невиновности. Мы не хотели торопиться с задержанием, потому что, как я уже сказал, обычно тщательно все заранее проверяем и перепроверяем. Но так случилось, что информация попала к журналистам, они ее напечатали и огласили по телевидению, и нам пришлось задерживать вас раньше, чем мы это планировали. Если бы этого не случилось, вас, конечно, все равно взяли бы за кражу, имейте это в виду. Но тогда все было бы намного проще. Через трое суток вас отпустили бы домой без всякой головной боли. А теперь подумайте вот о чем. Если вы невиновны, значит, где-то ходит настоящий преступник, убийца этих юношей. Пока он спокоен, потому что благодаря неумным действиям журналистов считает, что мы крепко за вас взялись. Как только мы вас отпустим, он забеспокоится и начнет уничтожать улики или попытается скрыться. Более того, пока он думает, что мы вас серьезно подозреваем, он не совершит больше ни одного преступления, чтобы мы не поняли, что ошиблись. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать.

– Значит, получается, что меня отпускать нельзя? Если я виновен, то понятно, почему нельзя, и если невиновен – то для того, чтобы дезориентировать истинного убийцу? Я правильно вас понял?

– Да, Михаил Ефимович, вы поняли меня правильно.

– А кто виноват в том, что журналистам стало известно насчет меня? Откуда они узнали?

– Это я виновата, – сказала Настя, которая понимала, что если Ольшанский оставил ее здесь, то какую-то роль она должна сыграть. Что ж, неприятно, конечно, но ведь действительно виновата. Доверилась Свалову.

– Вы им рассказали?

– Нет. Но моя вина в том, что я привлекла к работе молодого неопытного сотрудника, и он, несмотря на все мои неоднократные предупреждения и просьбы, передал информацию журналистам. И я не снимаю с себя ответственности за то, что не разглядела вовремя его низкий профессионализм. В результате ваше имя появилось практически во всех газетах. Хочу сразу сказать, Михаил Ефимович: если окажется, что вы невиновны, я готова оказать вам всяческое содействие, чтобы реабилитировать вас и очистить от таких тяжких обвинений.

– Что ж, спасибо, – кивнул он. – Я догадываюсь, что вы хотите мне предложить. Вы хотите, чтобы я при всех условиях остался в камере. Нет, нет и нет. Ни за что.

Конечно, Настя ничего другого и не ожидала. Гомосексуалисту в российских камерах появляться противопоказано, лучше сразу удавиться. Особенно если у него нет опыта внутрикамерной жизни.

– Я хотел вам предложить несколько иное. Вы не вернетесь в камеру. Но и домой вы не поедете. Мы вас изолируем. Вас будут охранять на тот случай, если вы виновны. А на тот случай, если невиновны, это позволит нам ввести истинного убийцу в заблуждение, поддерживая мнение о том, что вы арестованы и с вами ведется работа.

– А если я не соглашусь?

– Очень жаль. Тогда у нас с вами будет два варианта. Вы выходите отсюда, и убийца совершает новое преступление. Или ударяется в бега, и тогда мы уже никогда его не поймаем. Вы этого хотите?

– А какой второй вариант?

– Я сообщу прокурору некоторые факты, которые подтверждают, что вы представляете опасность для общества, и тогда он даст санкцию на ваш арест даже за такую ерундовую кражу. Не хочу вводить вас в заблуждение, поэтому скажу еще кое-что. Если человек до суда находился на свободе, то суд при определении меры наказания может приговорить его с равной степенью вероятности и к реальной мере, и к условной. То есть может отправить вас в зону, а может и оставить дома на время испытательного срока. Но если вы до суда будете находиться под арестом, то реальная мера вам гарантирована. Это не пустые угрозы. Я вам объясню, в чем тут фокус. В срок наказания засчитывается срок пребывания под арестом. Поэтому если вас приговаривают к реальному лишению свободы с отбыванием наказания в колонии, то расчет идет – день за день. А если вас приговорят, например, к штрафу, то совершенно непонятно, как засчитывать время пребывания в камере. День за тысячу рублей? За десять тысяч? Или как? Для исправительных работ такая норма предусмотрена, там прямо в законе указано, за сколько дней исправработ считать один день пребывания в тюрьме. А про другие меры там ничего не сказано. Поэтому по так называемым «арестантским» делам приговоры обычно заранее предопределены, вопрос только в сроке. Вы уверены, что в колонии вам с вашими особенностями будет хорошо? Так что выбирайте.

– Вы загнали меня в угол, Константин Михайлович. Я знаю, что я невиновен, а вы вынуждаете меня…

Разговор шел трудно, то и дело пробуксовывая. Ольшанскому приходилось все время делать вид, что он сомневается, что не знает, виновен Черкасов или нет. На этом была построена вся беседа. Хотя Настя была теперь уже совершенно уверена, что Черкасов – не тот, кто им нужен. Да и Ольшанский, она это видела, склонялся к той же мысли. Но как же это получилось? Неужели совпадение? А если не совпадение, то что же? Что?

Черкасова увели обратно в камеру до двадцати ноль-ноль. Как только за ним закрылась дверь, следователь расстегнул пиджак и буквально сорвал его с себя. На рубашке под мышками и на спине расплылись огромные пятна пота.

– Черт, ну и работенку мы с тобой себе выбрали, Каменская. Час разговора – а как будто вагон угля разгрузил. За каждым словом следи, чтобы чего лишнего не сказать. Вдруг невиновен, а я его обижу, настрою против себя. Вдруг виновен, а я лишнее сболтну, карты приоткрою, игру вам испорчу. Да еще по ходу каждое его слово взвесить и оценить, правильно отреагировать, не упустить ни единого шанса добыть информацию для дела и одновременно склонить его к сотрудничеству. Нет, ты скажи, Каменская: я виртуоз? Или так, на грядке вырос?

– Вы – маэстро, – искренне сказала Настя. – Паганини вербовки. Бернстайн допроса.

– Обидеть хочешь, – покачал головой Ольшанский. – Слова незнакомые говоришь, унижаешь.

– Не хотите Бернстайна – можно Гершвина, – засмеялась она.

– Ну, ты нахалка, Каменская. Ты что же, полагаешь, что я не знаю, кто такой Леонард Бернстайн? Я, по-твоему, чучело безграмотное, урод необразованный? Такое у тебя обо мне мнение, да?

– Простите, Константин Михайлович, – смутилась Настя, – но вы же сами сказали, что слова незнакомые… Я не хотела вас обидеть.

– Да, сказал. И знаешь какое это слово? Вербовка. Вот этого слова я не знаю и знать не хочу. Это твоя работа, которую я за тебя как дурак только что выполнял, вон аж весь вспотел. А мое дело – закон. Протоколы, акты, постановления, заключения, представления и прочие официальные документы. А вы, голуби мои, дело запороли, а меня отдуваться посадили. Теперь я должен был изо всех сил делать вид, что у меня есть основания Черкасова подозревать, хотя ежу пьяному понятно, что он тут ни при чем. Когда знаешь, что человек врет, делать вид, что веришь ему, не так уж сложно. А вот попробуй-ка сделать вид, что не веришь человеку, когда знаешь точно, что он говорит правду. Попробуй при этом смотреть ему в глаза и доказывать, что у тебя есть основания сомневаться. Я посмотрю, сколько килограммов живого веса ты на этом потеряешь.

– Простите, – снова пробормотала она. – Константин Михайлович, давайте уже мириться, а то и без того тошно.

– А ты что, думаешь, я сержусь? – изумился Ольшанский. – Ты уже от меня отвыкла, Каменская, давно мы с тобой вместе не работали. Сколько? Месяца два?

– Почти три, – с облегчением улыбнулась Настя. – В конце января дело Параскевича закончили. Вы правда не обижаетесь?

– Да нет, что ты, Настасья? Ты уже забыла, что я все время придираюсь и брюзжу. Манера такая. Не зависай. Открой лучше окно, что-то и правда жарко тут у тебя.

Настя знала, что Ольшанский не преувеличивает. Его манеру разговаривать на грани откровенного хамства знала вся Московская городская прокуратура, все Управление уголовного розыска плюс сотрудники Экспертно-криминалистического центра и Федерального бюро судебных экспертиз. Многие не любили его за это, многие просто терпели из необходимости, а некоторые отдельно взятые личности просто-таки ненавидели. Были и такие, которые его любили, но они оказались в меньшинстве. Возглавляли список жена Ольшанского Нина и две их дочери, а в конце шли имена полковника Гордеева и майора Каменской. Эти двое уважали следователя за высочайший профессионализм, абсолютную независимость и неподкупность, безупречную юридическую грамотность и бесконечную доброту к друзьям и просто симпатичным ему людям. Для Насти это было не столь бесспорным, как для Гордеева. Если Виктор Алексеевич был знаком со следователем Ольшанским много лет и столько же лет ценил его и уважал, не замечая неприятных особенностей его характера, то Настя начала свое знакомство с Константином Михайловичем не так давно, года четыре назад, и с первого же момента столкнулась именно с хамством и резкостью, которые произвели на нее впечатление крайне неприятное и тягостное. Причем настолько сильным было это впечатление, что затмило даже знаменитый профессионализм следователя. И только чуть больше года назад их отношения нормализовались, Ольшанский объяснил Насте, что хамит всегда и всем, и просил ее не обращать внимания, дабы это не мешало им нормально работать, раскрывать преступления и успешно отлавливать всяких разных убийц, от бытовых до наемных.

Сразу после двадцати ноль-ноль из камеры вновь привели Черкасова, который заявил, что подумал и решил согласиться на добровольную изоляцию, но только при условии, что, когда все кончится, милиция публично его реабилитирует и никогда никому не скажет, что он – вор. Что ж, Михаил Ефимович своего не упускал.

Коротков и Селуянов повезли его на заранее подготовленную квартиру, охраняемую приспешниками одного мафиози среднего пошиба, который считал себя должником Селуянова и рад был оказать ответную услугу. А Настя убрала со стола бумаги в сейф, сняла удобные кожаные туфельки-тапочки без каблука, в которых сидела на работе, сунула ноги в кроссовки, надела куртку и поплелась домой. Она чувствовала себя такой вымотанной, словно за последние несколько дней переделала трехлетний объем работы. И что самое главное, вся эта работа оказалась никому не нужна. Потому что Черкасов – не он. Не убийца. Не маньяк.

И все надо начинать сначала.

Глава 10

Вадим никогда не встречался с Оксаной на людях, он не хотел афишировать их знакомство. Но понимал, что молодую женщину, согласившуюся сотрудничать с ним фактически бесплатно, то есть за деньги, конечно, но за будущие, которые придут еще не скоро, так вот эту женщину надо баловать. Хотя бы иногда. Если бы мог, он водил бы ее в рестораны. Но вместо этого устраивал ей ресторан на дому: приносил множество дорогих продуктов и сам готовил стол. Причем продукты выбирал с учетом особенностей Оксаниной диеты, за что она была ему искренне признательна. Единственное, чего она не переносила совершенно, – ананасы, столь необходимые для сжигания жира. От такой высокой концентрации кислот у нее, во-первых, моментально выступали аллергические пятна на щеках и шее, а во-вторых, начинала облезать тонкая кожа на деснах и внутренней стороне щек. Невозможность есть ананасы превращалась для Оксаны почти в трагедию, потому что вкус их она обожала. Это тоже было частью радостных воспоминаний детства, когда голубые баночки с «ананасами дольками в собственном соку» считались вожделенным дефицитом, которым ее баловал отец, время от времени получавший доступ к элитарным буфетам.

Сегодня Вадим в очередной раз устроил домашний ресторан. Когда он вчера договаривался с Оксаной о встрече, то по ее голосу понял, что она собирается сообщить ему что-то важное. А коль так, девочку надо поощрить. Пусть старается.

С аппетитом поедая принесенные Вадимом морепродукты (минимум калорий, зато масса витаминов, полезных для кожи), Оксана в деталях пересказала ему разговор руководителей «Шерхана» с авторами-изменниками, переметнувшимися в другое издательство.

– А что, эта «Сантана» действительно более богатое издательство? – спросил Вадим.

– Не знаю. Я всегда слышала от Кирилла, что «Шерхан» платит самые высокие гонорары в Москве. С ними в этом никто конкурировать не может. Поэтому Кирилл так и удивился, когда узнал, что «Сантана» готова заплатить им в два раза больше.

– Очень любопытно.

Вадим задумчиво поковырял маленькой вилочкой салат из консервированных овощей, вылавливая оттуда маслины. Действительно любопытная информация. Или «Сантана» неожиданно разбогатела, или между двумя этими издательствами обострилась конкуренция, причем настолько, что «Сантана» готова выплатить большой гонорар в ущерб рентабельности издания, чтобы насолить «Шерхану». Или тут что-то еще…

– Послушай повнимательнее, детка, что твои издатели будут говорить о «Сантане». Я хочу знать, какие у них есть версии происходящего. Кстати, до чего они в конце концов договорились?

– Да ни до чего конкретного. Поговорили и разошлись. Вероятно, Кирилл считает, что воспитательная мера возымела действие и больше авторы таких фокусов откалывать не будут. Пообещали платить им столько же, сколько и «Сантана». Но не это самое интересное, Вадик.

– Рассказывай.

– У них какие-то проблемы с Соловьевым.

– Соловьев? Это тот переводчик, который делает им «Восточные бестселлеры»?

– Ну да, тот самый. Они на нем зарабатывают самые большие деньги. Гриша Автаев все время говорит, что эта серия продается лучше всех остальных книг, которые выпускает издательство. А эту серию переводит только Соловьев.

– Так, понятно. И какие же там проблемы?

– Они хотят у него что-то найти.

– То есть?

– Я толком пока не поняла. Просто слышала случайно разговор.

– Давай подробно, – потребовал Вадим.

– Мы с Кириллом ехали в машине. Подъехали к какой-то фирме, он вышел буквально на пять минут, ему надо было с кем-то встретиться, а телефон с собой не взял. У него трубка, сотовая связь. Ну вот, пока его не было, раздался звонок. Какой-то мужчина попросил передать, что звонил Коренев. Когда Кирилл вернулся, я ему передала. Он тут же стал перезванивать ему, разговор был очень коротким. Кирилл сказал: «Ах ты, черт возьми! Очень плохо. Надо стараться. Я знаю, что ты стараешься. Но найти надо. И так это уже очень долго тянется». А потом, где-то через полчаса, когда мы уже у него дома были, он позвонил Грише Автаеву. Они разговаривали о новой книге, которую перевел Соловьев. Ну там оригинал-макет, пленки, типография. Мура всякая. И Кирилл вдруг говорит: «Да, кстати, опять ничего не нашли. Этот вариант тоже не прошел. Да, конечно, еще попытаемся, но нужно искать что-то новое».

– И почему ты считаешь, что они что-то ищут именно у Соловьева?

– Потому что они только о нем говорили. И Кирилл сказал: «Да, кстати, опять ничего не нашли». Если бы речь шла не о Соловьеве, он бы сказал, у кого не нашли. Разве нет?

– Все может быть, – медленно протянул Вадим. – Может быть, они так озабочены этими поисками, так много ими занимаются, что им и без предисловий понятно, у кого не нашли. Но в любом случае это очень важно, детка. Очень важно. Там происходит что-то такое, чего мы с тобой не знаем. А знать должны. Мы должны знать о них все. Только тогда мы сможем вывести их на высокий уровень доходов, а потом прибрать к рукам. Тебе придется очень постараться, детка.

Больше ничего интересного Вадим в тот день от Оксаны не узнал, но и этого было достаточно, чтобы дать новый толчок его размышлениям и планам в отношении издательства «Шерхан». Первым делом следовало выяснить, не промахнулся ли он, сделав ставку именно на это издательство. Может быть, следовало бы с самого начала заняться «Сантаной»? Два года назад, когда Вадим делал свой выбор, «Шерхан» выглядел самым перспективным из всех существующих в Москве издательств, а о «Сантане» тогда вообще мало кто слышал. И в «Книжном обозрении» – профессиональной газете книголюбов, книгоиздателей и книготорговцев – это название не мелькало в отличие от «Шерхана», который регулярно размещал на его страницах свою рекламу. И то, что малоизвестная «Сантана» вдруг позволила себе предложить огромный гонорар шерхановским авторам, кое о чем говорило. Например, о том, что «Сантана», возможно, была создана в свое время для отмывания денег. Иначе говоря, ее бедность и незаметность были лишь видимостью, а теперь пришла пора выходить на большую арену. Это следовало проверить.

* * *

Он совсем потерял способность работать. Соловьев даже не подозревал, что мысли о женщине могут настолько выбить его из колеи. Да не о какой-то новой женщине, а о Насте, которая много лет назад была его любовницей. Она же принадлежала ему безраздельно, она смотрела на него полными обожания глазами, ее не надо было завоевывать, она всегда была доступна – только руку протяни. Он действительно испытал огромное облегчение, когда все кончилось, этот роман был ему в тягость и не приносил радости. Так в чем же дело? Почему он так мается сейчас, почему никак не может успокоиться, почему постоянно думает о ней?

Владимир Александрович смотрел на испещренные иероглифами страницы, но не понимал ни слова. Эта страница открыта перед ним со вчерашнего дня, а в русском переводе не прибавилось ни строчки. Словно ступор на него нашел. И даже мысль о приходе Марины почему-то раздражает. Не может она заменить ему Анастасию.

Внезапно он испытал сильное желание вновь окунуться в атмосферу того времени, когда Анастасия безраздельно принадлежала ему. И он знал, как это сделать. У него были письма. Ее письма. Вернее, не письма даже, а короткие записки, которыми она сопровождала написанные ею стихи. Тогда Соловьеву все это казалось смешным и ненужным, но выбрасывать эти листки со стихами рука не поднималась. Он прятал их от жены, рассовывал по разным папкам, а потом, когда нужда что-то скрывать отпала, когда Светлана умерла, он, занимаясь своими архивами, сложил Настины стихи вместе в одну пластиковую папочку. Он никогда их не перечитывал, он вообще не вспоминал о ней все эти годы, но выбросить так и не смог.

Переехав в новый дом, он попросил оборудовать в кабинете два встроенных сейфа. Один – поменьше – для денег и документов, другой – большой и глубокий – для архивов. Соловьев с детства боялся огня, он отчего-то был уверен, что в его жилище рано или поздно обязательно случится пожар, в котором окажутся безвозвратно утрачены важные или просто милые сердцу вещи, поэтому в своем коттедже сейфы велел сделать несгораемыми. Жена всегда в шутку называла его Плюшкиным – Соловьев бережно хранил все свои бумаги, он просто органически не мог ничего выбрасывать и уничтожать. В архиве было все, начиная с переводов, которые он делал, еще будучи студентом, и кончая черновыми распечатками последних работ, которые делались уже для издательства. Черновики и наброски к диссертации, к монографиям по специальности, письма, фотографии, школьные сочинения сына Игоря, контрольные оттиски статей в толстых журналах. И для стихов Насти Каменской здесь место нашлось.

Соловьев достал из ящика стола ключи и открыл архивный сейф. Тоненькая голубая пластиковая папочка должна быть где-то в нижней части. После переезда он в очередной раз любовно разобрал свои архивы, сделал аккуратные надписи на папках и сложил в наиболее разумном, по его представлениям, порядке: то, что вряд ли когда-нибудь понадобится, – в самый низ, то, что может востребоваться, – повыше. Потом сюда складывались рукописи новых переводов, издательские договоры и масса других бумаг.

Он сразу окинул глазами нижнюю часть архивных папок, но голубой папки не увидел. Наклонился, посмотрел более внимательно. А, вот она. Странно, что она оказалась так высоко, эта папка с самого начала считалась «неперспективной» и была положена в самый низ вместе с овеществленными воспоминаниями о школьном детстве сына. Неужели он, заполняя сейф, предчувствовал появление Анастасии в своей жизни? Да нет, ерунда это, появление ее было абсолютно неожиданным. Тогда что же?

Ответ пришел сам собой и был настолько неприятным и пугающим, что Соловьев даже задохнулся. В его сейфе кто-то хозяйничал. Кто-то открывал его и перебирал папки. Зачем? Простое любопытство? Но кто? И когда? Первая мысль была о предыдущем помощнике. Парень оказался нечист на руку, за это Соловьев и выгнал его. Может быть, перед самым уходом он в отместку решил поживиться чем-нибудь из архива хозяина? Чем же? Что ценного для этого парня могло быть в архивном сейфе Соловьева? Да ничего, это совершенно очевидно. Но точно так же очевидно и другое: кто-то перекладывал папки, в противном случае стихи Насти не могли бы оказаться так высоко.

Соловьев сделал глубокий вдох, восстанавливая ритм дыхания, и начал методично перебирать все папки. Кажется, ничего не пропало, все на месте, но мелькнувшее было подозрение еще больше укрепилось: порядок, в котором оказались сложены бумаги, явно был кем-то нарушен. Во всяком случае, переводы лежали определенно не в том порядке, в каком он их туда складывал.

С трудом борясь с нарастающей тревогой, он снова сложил архив в привычном порядке и запер сейф. Перечитывать Настины стихи и записки ему уже не хотелось. Тут же вспомнились ночные страхи, когда ему мерещились шорохи и звук шагов. Так, может быть, не мерещились? Но что у него можно искать? Чушь какая-то. Бред. Глупость.

Но папки лежат не в том порядке…

Он решительно нажал кнопку, вызывая помощника. Андрей появился через полминуты.

– Слушаю, Владимир Александрович.

– Я подумал, что мне, наверное, тоже имеет смысл застраховать дом, – сказал Соловьев, стараясь не глядеть на помощника слишком уж пристально. – Свяжитесь, пожалуйста, с нашим соседом Женей Якимовым, выясните у него, как он договорился с Анастасией. Может быть, она оставила ему свой служебный телефон. Если оставила, то позвоните ей и скажите, что я прошу прислать представителя. Если же нет, то попросите Женю сказать ей, когда она с ним свяжется, что я тоже хочу заключить договор.

– Хорошо, Владимир Александрович, я все сделаю. Но…

– Что? Вам что-то непонятно? – спросил Соловьев, может быть излишне резко, потому что лицо Андрея неуловимо изменилось и стало вдруг слегка обиженным, словно его незаслуженно упрекают в тупости и непонятливости.

– Мне казалось, раз Анастасия Павловна ваша давняя знакомая, у вас должен быть ее телефон.

– Андрей, я прошу вас сделать так, как я сказал. И не обсуждать этого.

На этот раз реакция помощника была еще более странной. Он испытал видимое облегчение, но Соловьев, занятый своими тревожными мыслями, не обратил на это внимания.

Владимир Александрович подавил в себе первый порыв – позвонить Анастасии домой, благо повод есть вполне деловой, ничего личного. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поддаться этому порыву. Он ей не нужен. И он не станет навязываться ей.

Через очень короткое время Андрей сообщил, что у Якимовых Настиного служебного телефона нет, но, как только она позвонит им, они ей все передадут. Соловьев постарался успокоиться и взяться за перевод, но не было ни сил, ни желания работать. Уже седьмой час, скоро придет Марина, все равно поработать сегодня толком не удастся. Он решительно выключил компьютер и уселся в своем инвалидном кресле возле окна. Вчера и позавчера шел дождь, а сегодня целый день светило солнце, и буквально за какие-то десять-двенадцать часов стоящий напротив лес покрылся «зеленой дымкой». Приглушенный светло-зеленый фон радовал глаз и успокаивал взвинченные нервы. Минут через пятнадцать Соловьев почувствовал себя намного лучше и уже готов был списать кажущийся беспорядок в архивных бумагах на собственную забывчивость и чрезмерную мнительность.

Незадолго до семи зашел Андрей, чтобы сказать, что уезжает. Проявляя ставшую уже привычной деликатность, он старался не бывать в доме, когда приезжала Марина, и для этого откладывал на вечер все дела, связанные с разъездами. Сегодня ему предстояла поездка на городскую квартиру Соловьева – нужно было отвезти Игорю справку об инвалидности отца, которая позволяла ему получить освобождение от службы в армии.

Когда в половине восьмого Марина еще не появилась, Владимир Александрович удивился, а в девять начал беспокоиться. Она ни разу не проявила необязательности, приезжала в точно оговоренное время, а если почему-либо задерживалась – обязательно звонила и предупреждала. «Не попала ли она в аварию?» – с тревогой подумал Соловьев. Впрочем, может быть, у нее срочный вызов, и ей пришлось задержаться в таком месте, где нет телефона. Но в любом случае надо это выяснить.

Он слишком хорошо помнил, что случилось с его женой Светланой. Приехала в дом отдыха, пошла в лес с фотоаппаратом и не вернулась. Больше всего его поразило то, что хватились Светлану только дня через четыре, никто даже внимания не обратил на то, что одна из отдыхающих не ходит в столовую и не ночует у себя в номере. Удивительное равнодушие к окружающим! Ни соседка по комнате, ни сотрапезники по столу не сочли нужным побеспокоиться о пропавшей женщине. А ведь, как знать, хватились бы ее сразу – может быть, можно было ее спасти. Следователь тогда сказал ему, что Светлана умерла не сразу, ее не убили, а только тяжело ранили. Если бы ее сразу кинулись искать…

Страх перед необъяснимым отсутствием стал в нем с тех пор постоянным. Он нервничал, когда задерживался уехавший по поручениям Андрей. И сейчас, когда Марина вовремя не появилась, он тоже испугался.

Соловьев сообразил, что телефона Марины у него нет. В фирму, где она работала, всегда звонил Андрей, а после того, как их знакомство стало более близким, Марина сама звонила раз по пять в день. Но Андрей, это Соловьев помнил точно, однажды звонил в «Электротех» около десяти вечера, чтобы перенести визит Марины на другое время. Значит, там есть круглосуточный диспетчер. Владимир Александрович быстро набрал номер телефона Игоря. Может быть, Андрей сейчас там и скажет, по какому телефону звонить.

– Он уже уехал, – сообщил сын не вполне трезвым голосом.

– Давно?

– Минут пятнадцать назад. Спасибо за справку.

– На здоровье, – буркнул Соловьев. – Не потеряй.

Значит, Андрей появится еще не скоро. После визита к Игорю он должен был заехать к себе домой за летними вещами. Синоптики обещали в ближайшие дни около двадцати градусов. Ну что ж, в конце концов есть справочная.

Но в справочной ему ответили, что телефон фирмы «Электротех» у них не значится. Это было странным и в свете сегодняшнего происшествия с сейфом особенно неприятным. Хотя никакой связи между этими двумя событиями Соловьев не видел, тревога снова проснулась и отчаянно заколотила кулачками в дверь его сознания. Плевать на приличия, подумал он, пусть Анастасия считает его тряпкой и слабаком, он все равно ей позвонит.

– Она еще не пришла, – спокойно сказал ему вежливый голос ее мужа. – Ей что-нибудь передать?

– Передайте, пожалуйста, что я прошу ее позвонить. Моя фамилия Соловьев. Это очень важно и очень срочно.

– Хорошо, я передам.

В его голосе Соловьеву почудилась насмешка. Он представил себе, как благополучный немолодой заслуженный профессор и почетный академик сидит в глубоком мягком кресле и смеется над ним, неудачливым, отвергнутым, более молодым и красивым влюбленным.

– Это действительно очень важно. Скажите, что я прошу ее позвонить, даже если будет очень поздно, – настойчиво повторил он, с отвращением слыша свой предательски дрогнувший голос.

– Конечно, я все передам, не волнуйтесь. Она обязательно вам позвонит.

У Анастасии должны остаться друзья в милиции, ведь она когда-то там работала. Пусть она сведет его с кем-нибудь, с кем можно посоветоваться насчет архива. Может быть, наведут справки о его предыдущем помощнике, да и о нынешнем заодно.

* * *

У каждого оперативника есть свои могилы. И чем дольше работаешь, тем их больше. Это не могилы родственников и друзей – они есть у каждого. Это могилы людей, которые могли бы остаться живы, если бы… Если бы ты вовремя вспомнил. Вовремя сообразил. Вовремя предупредил. Проявил настойчивость и сумел уговорить. Если бы ты догадался. Если бы не доверился. Если бы подстраховал. Если бы… Это могилы тех, в чьей смерти есть и твоя вина, пусть крошечная, но есть. И вина эта не дает тебе покоя, она растет год от года, лишает сна, грызет и точит тебя изнутри. И нет от нее лекарства.

Такие могилы были и у Насти Каменской. Генерал Вакар и Сережа Денисов. Вадим Бойцов. Олег Мещеринов. Антон Шевцов. И даже Павел Сауляк, который убил столько людей, что его самоубийство было избавлением для него самого. Более того, Настя сама подтолкнула его к этому шагу, пойдя на страшный компромисс: он должен был дать информацию о высокопоставленных преступниках, но за это ему дадут возможность самому уйти из жизни, не проходя процедуры предварительного следствия, суда и тягостного многомесячного ожидания исполнения неминуемого приговора к высшей мере наказания.

Все они, кроме Сергея Денисова, были похоронены на московских кладбищах. И иногда Настя их навещала. Она не могла бы сказать точно, почему идет к их могилам. Это не была потребность создать иллюзию общения с ними – никто из них не был ее другом, ни с кем из них она не была близко знакома. Но это и не была потребность отдать им дань уважения – все они были преступниками. Скорее всего, это было желание напомнить самой себе о той цене, которую приходится платить за ошибки.

Посещения кладбищ оставляли в ее душе тяжелый осадок, но помогали принимать решения. Если ей приходилось долго и мучительно взвешивать и просчитывать разные варианты, то, выходя с кладбища, она знала твердо: все, что угодно, только сохранить ту жизнь, которую еще можно сохранить. Даже если это самое трудное, самое невыполнимое решение, все равно нужно пытаться осуществить именно его. Потому что дороже человеческой жизни нет ничего. Нет и быть не может.

Сегодня она тоже была на кладбище, смотрела на могилу генерала Вакара и думала о тех мальчиках, которых она пытается спасти.

Домой Настя пришла, когда было уже совсем поздно. Войдя в квартиру, она услышала из ванной шум льющейся воды.

– Лешик! – крикнула она. – Ты там плаваешь?

В прихожую вышел муж со взъерошенными волосами и руками, по локоть покрытыми мыльной пеной.

– Ты что, стираешь? – удивилась Настя. – На ночь глядя?

– Я совсем забыл, что мне завтра ехать в институт на заседание ученого совета. Кинулся – все рубашки грязные. Решил заодно их все и постирать.

– Так мне что, одной ужинать? Мы так не договаривались. Я одна есть не буду, мне скучно.

– Ты раздевайся пока, любительница легких развлечений. Я уже заканчиваю.

Черт знает что, подумала Настя, переодеваясь и закутываясь в длинный теплый халат. Как-то неправильно она живет. Муж готовит еду и стирает сам себе рубашки. Ладно бы, если бы она была добытчицей финансовых средств в их семье, тогда ее домашнее безделье и бытовое разгильдяйство можно было бы считать извинительными. Но ведь Лешка зарабатывает ничуть не меньше, а гонорары за учебники, монографии и лекции у него бывают огромными. Конечно, он – ученый, имеет право сидеть дома и двигать математическую науку по пути мирового прогресса, но все-таки… Какое счастье, что у него такой спокойный и покладистый характер, ни один другой мужчина не стал бы терпеть Анастасию Каменскую с ее патологической ленью в сочетании со страстью решать криминально-аналитические задачки.

– Между прочим, звонил твой ненаглядный, – сообщил муж за ужином.

– Который?

– А у тебя их много?

– Уйма. Целая колонна. Но, разумеется, во главе с тобой.

– И кто в первой шеренге шагает?

– Папа Леня, Саша, Гордеев, Коротков. Кто-нибудь из них звонил?

– Нет. Соловьев.

– Да ну? И чего хотел?

– Хотел, чтобы ты ему позвонила. Клялся, что это очень важно и очень срочно.

– Перебьется. – Настя пренебрежительно махнула рукой. – У него не может быть ко мне ничего важного и срочного.

Алексей замолчал и углубился в поедание цветной капусты. Но выражение его лица Насте не понравилось. Извлекая уроки из прошлого опыта, она решила неясную ситуацию не затягивать, дабы та не переросла в конфликт, из которого выходить потом придется с большими затратами нервной энергии.

– Тебе что-то не нравится? – спросила она.

– Да нет, все в порядке, – спокойно ответил муж. – Тебе еще капусты положить?

– Нет, спасибо, мне хватит. Так все-таки, Лешик, чем ты недоволен? Тем, что Соловьев позвонил мне домой? Что в этом страшного? Тем более, как я понимаю, это не в первый раз.

– Мне не нравится твоя реакция на его просьбу позвонить.

– Обычная реакция. – Она пожала плечами. – Не выдумывай, пожалуйста.

– Я не выдумываю, Асенька. – Алексей усмехнулся и положил вилку. – Я просто считаю варианты, как в шахматах. Вариант первый: он просит тебя позвонить под явно надуманным предлогом. Что это означает? Что он тебя домогается, а ты от него прячешься. Стало быть, ваши отношения зашли уже достаточно далеко и приобрели сомнительную окраску. И мне как твоему законному супругу это нравиться не может. Вариант второй: у него действительно что-то произошло, он нуждается в твоей помощи. А ты, забыв свой профессиональный долг, поддаешься эмоциям. И это неправильно.

– Лешенька, милый, он не может нуждаться в моей профессиональной помощи по определению, потому что он не знает, что я работаю в милиции. Для него я работаю юристом в фирме. Какая от меня может быть помощь в одиннадцать часов вечера?

– Но он очень просил, чтобы ты ему позвонила, даже если будет поздно.

– Хорошо, я позвоню ему завтра. Леш, давай уже оставим это, а? У меня голова болит совсем о другом.

– Ася, я не хотел бы выглядеть в глазах твоего приятеля ревнивым дураком. Я обещал ему, что все тебе передам и что ты ему позвонишь сегодня. И мне бы очень не хотелось, чтобы он думал, что я из мелкой пакостности ничего тебе не передал и оставил его наедине с его проблемами. Позвони, пожалуйста, выясни, что у него случилось, и закроем вопрос.

Она вздохнула, поставила грязные тарелки в раковину и взяла большое желтое яблоко. Чай она старалась на ночь не пить – к утру лицо отекало.

– Ладно, позвоню.

Соловьев ответил сразу же, еще первый сигнал не успел догудеть. По этой поспешности Настя поняла, что он действительно чем-то обеспокоен и с нетерпением ждет звонка.

– Я хочу заключить договор на страхование дома, и как можно скорее. Пусть поставят хорошую сигнализацию.

– Это не могло подождать до завтра? – с сомнением спросила Настя. – Ты же понимаешь, что ночью к тебе представители не приедут.

– Но я могу дозвониться до тебя только по домашнему номеру. Ты же мне не оставила своего служебного телефона.

Объяснение показалось Насте надуманным. А голос у Соловьева напряженный, тревожный. Видно, что-то все-таки у него случилось.

– Что-то произошло?

– Да.

– Ты не можешь говорить?

– Да.

– Что, помощничек бдит? – насмешливо сказала Настя. – Не позволяет тебе разговаривать с женщинами бесконтрольно? Или его неприязнь к дамам сконцентрирована только на мне одной?

– Не надо так. Ты не права.

– Хорошо, я могу перезвонить тебе в более удобное время. Или ты настаиваешь на том, чтобы я приехала?

– Это было бы лучше всего.

– Но мне это сложно, Володя. Я работаю допоздна. Если это так необходимо, я могу приехать только в субботу, во второй половине дня. Тебя это устроит?

– Нет. Это слишком долго.

– Послушай, не надо диктовать мне условия жизни, договорились? Скажи, когда тебе удобно будет разговаривать, я перезвоню. А тратить полдня на поездку к тебе только лишь потому, что у тебя такой специфический помощник, я не могу. Когда мне позвонить? Через час? Через два?

Соловьев молчал. Настя сообразила, что поставила его своим вопросом в сложное положение. Если Андрей и в самом деле находится рядом и внимательно слушает, а Владимир по какой-то причине не хочет перед ним открываться, то что он может сейчас ей ответить? «Перезвони мне через час?» Это все равно, что сказать помощнику: «Я надеюсь, что через час ты не будешь стоять у меня над душой и дашь поговорить о том, что тебе слышать не полагается». После этого можно быть уверенным в том, что Андрей спать не ляжет, а будет находиться в полной готовности подслушивать.

– Позвони мне сам, – предложила она. – Минут через сорок, но не позже, а то я усну. Сможешь?

– Да. Спасибо. До завтра.

Настя положила трубку. «До завтра»! Ничего себе. Неужели с помощником что-то не так? Это уже становится даже интересным.

А вдруг Соловьев заметил в поведении своего помощника какие-то странности, которые позволят привязать наконец угнанную голубую «Волгу» к обитателям «Мечты»?

* * *

Наконец ему удалось задремать. Весь вечер его тревожили две вещи: архив и Марина. Но Марина объявилась, правда, не приехала, но позвонила и извинилась. Оказалось, у нее сел аккумулятор на довольно пустынном отрезке шоссе на обратном пути из Истры, куда она ездила по вызову владельца компьютера. Понятно, что позвонить ей было неоткуда, а доброжелательный водитель, остановившийся, чтобы ей помочь, подвернулся далеко не сразу. После разговора с Анастасией Соловьеву стало спокойнее, она обещала проконсультироваться со знакомыми в милиции и в субботу приехать.

Его разбудил звук шагов. Опять Андрей полуночничает, не спит, бродит по дому. Соловьев прислушался. Нет, это шаги не Андрея. Нет… Снова ему что-то мерещится. Нервы никуда не годятся, собственной тени боится. Нельзя так.

Он повернулся на бок и натянул одеяло на голову. Нет никаких звуков, ему все это кажется. Надо взять себя в руки и уснуть.

Внезапно он откинул одеяло и приподнялся в постели. Ему не кажется. Звуки доносятся из его кабинета. Совершенно точно. А он так беспомощен со своими обездвиженными ногами! Кто же это? Андрей? Или в доме кто-то посторонний? Если Андрей, то это можно по крайней мере проверить. Соловьев протянул руку и нащупал кнопку вызова помощника. Если сейчас послышатся шаги по пандусу, значит, в кабинете кто-то чужой.

Да, так и есть, сверху послышались шаги. Сейчас все разъяснится, сейчас Андрей заглянет в кабинет, и выяснится раз и навсегда, что там никого нет, что все это – плод больного воображения и напряженных нервов. Тем более что звуки из кабинета больше не доносятся. Скорее всего там никого нет и не было. Конечно, неудобно выглядеть перед помощником испуганным истериком, но пора уже покончить с этими одолевающими его по ночам страхами. Пять минут позора – зато спокойный сон.

– Иду, Владимир Александрович! – раздался голос Андрея.

Дверь в спальню распахнулась, молодой человек, как и в прошлый раз, стоял босиком и в одних шортах.

– Принесите мне из кабинета рукопись, – произнес Соловьев едва слышно. – Не спится что-то, попробую поработать.

– Распечатку? – уточнил Андрей, тоже переходя на полушепот.

– Нет, оригинал, японский текст.

Андрей вышел, прикрыв за собой дверь. Вот сейчас, подумал Соловьев, сейчас из кабинета раздастся шум и грохот, может быть, голоса… Или Андрей вернется и скажет, что в кабинете беспорядок, дверца сейфа открыта.

Но все было тихо. Щелкнул выключатель – Андрей зажег свет в кабинете. Шаги. Снова щелчок – свет погашен. Скрип двери.

– Вот, пожалуйста. Помочь вам сесть?

– Да, будьте добры.

Помощник ловко приподнял Соловьева, подсунул ему под спину подушки, подал папку с держателем-зажимом для страниц.

– Еще что-нибудь, Владимир Александрович?

– Нет, больше ничего. Идите отдыхать, Андрей. Извините, что разбудил.

– Ну что вы, – улыбнулся помощник, – это же моя работа.

Оставшись один, Соловьев постарался заставить себя читать текст. После только что пережитого испуга он все равно не смог бы заснуть. Что же такое с ним творится? В кабинете никого не было, ему почудилось. Андрей спокойно вошел туда, взял рукопись и вышел. Значит, там было пусто. А если там все-таки кто-то был? Услышал голоса и спрятался. Ведь Андрей не ожидал, что там кто-то может находиться, поэтому наверняка по сторонам не смотрел. Ночной посетитель мог спрятаться за дверью, за книжным шкафом или, на худой конец, за шторой. Теперь уже Соловьев ругал себя за то, что постеснялся сказать Андрею о своих страхах. Надо было предупредить его, что в кабинете может оказаться посторонний. А так – снова неизвестность.

В доме царила полная тишина. Соловьев сумел сосредоточиться и прочесть несколько страниц, машинально отмечая карандашом на полях кажущиеся ему неудачными фразы, слишком короткие и отрывочные, которые в русском варианте нужно будет объединить в одно связное предложение. Прошел почти час, пока он не почувствовал, что глаза слипаются и теперь, пожалуй, удастся уснуть. Отложив рукопись на прикроватный столик, он опустил подушки и выключил свет. Но не прошло и десяти минут, как снова послышались шорохи.

Он сходит с ума, в этом нет никаких сомнений. У него развилась мания преследования. Или что-нибудь в этом роде. У него слуховые галлюцинации. Ему нужна помощь не милиции, а врача-психиатра.

Шорохи стали громче. Теперь Соловьеву слышались уже не только звуки из кабинета, но и шаги в гостиной. Нет, это уже слишком. Наплевать на приличия, надо позвать Андрея и все ему рассказать, пусть осмотрит дом, заглянет в каждый угол. С мнимыми страхами можно бороться только одним способом – реальностью.

Он снова потянулся к кнопке вызова. То, что произошло дальше, было мгновенным и очень страшным. Быстрые шаги по пандусу, какой-то непонятный шум… И выстрелы. Три выстрела. Сначала один, потом, после короткой паузы, еще два. Снова быстрые шаги, на этот раз через гостиную в сторону выхода. И опять тишина. Полная. Абсолютная.

На этот раз Соловьев уже не утешал себя тем, что у него галлюцинации. Если выстрелы ему почудились, сейчас в его спальне стоял бы Андрей с вопросом, что еще нужно неуемному хозяину. Но Андрея не было. С трудом преодолевая разлившуюся по всему телу слабость, Владимир Александрович зажег свет и потянулся за костылями. Рывком подняв себя с дивана, он тяжело оперся на костыли и потащил непослушное тело к двери. За эту ночь страшные картины так часто возникали в его воспаленном мозгу, что он даже почти не удивился тому, что увидел в гостиной. Сделал два шага назад в спальню, усадил себя в инвалидное кресло и потянулся к телефону.

Звонок в милицию отнял последние силы. Положив трубку, Соловьев до приезда опергруппы так и просидел в своей спальне неподвижно, уставившись в окно, за которым чернела непроглядная ночь. Ему было очень страшно.

* * *

Телефонный звонок прозвенел почти одновременно с будильником. Настя, с трудом выкарабкиваясь из сна, сняла трубку.

– Просыпайся, подруга, – послышался усталый голос Коли Селуянова.

– Что случилось? Я разве проспала?

– Конечно, проспала все самое интересное. У твоего дружка Соловьева ЧП.

Сон как рукой сняло. Она рывком села на постели.

– Что с ним?

– С ним ничего. Жив-здоров. Только напуган сильно. Но это и немудрено.

– Колька, я тебя когда-нибудь убью. Ты долго будешь меня терзать? Говори быстро, в чем дело.

– А у него в доме два трупа.

– Что?!

– Что слышишь. Два трупа, мужской и женский. Поедешь к нему?

– Да, конечно… То есть нет, – спохватилась она. – Я же в фирме работаю. Черт, как неудачно вышло. Надо с Колобком посоветоваться. Чьи трупы?

– Мужчину соседи опознали как его помощника. Женщину никто не знает. Слушай, у твоего инвалида любовница есть?

– Есть, кажется. Как выглядит женщина?

– Маленькая такая, рост меньше ста шестидесяти сантиметров. Очень хорошенькая, но, к сожалению, без документов.

– Ищите машину, – посоветовала Настя. – Туда пешком люди не приезжают. Где-то неподалеку должна быть машина этой женщины. Возле дома нет?

– Нет, перед домом только машина хозяина. Короче, Настасья, у меня уже сил нет, я сутки додежуриваю, ты приезжай в темпе на Петровку, я тебе всю информацию передам и поеду спать.

– Подожди, Коленька, подожди минутку, – взмолилась Настя. – Что сам Соловьев говорит? Это он их застрелил?

– Говорит, нет. Утверждает, что услышал посторонние звуки в доме, позвал помощника, который живет на втором этаже, тот стал спускаться, потом раздались выстрелы. И все.

– А оружие?

– Пока не нашли. Так ты едешь или нет?

– Еду, еду.

Она вскочила и стала быстро одеваться. Наливая себе кофе, она хотела было попросить у Леши машину, но вспомнила, что ему нужно сегодня ехать в Жуковский, где находится его институт, на ученый совет. Плохо. Значит, она не сможет съездить к Соловьеву. А надо бы.

Настя уже стояла в прихожей и зашнуровывала кроссовки, когда из комнаты послышался голос мужа:

– Ты уже уходишь?

– Да, солнышко, убегаю.

– Что-то ты быстро сегодня собралась.

Она открыла дверь и заглянула в комнату. Лицо у Алексея было совсем не заспанным, и она поняла, что проснулся он давно. Наверное, еще тогда, когда Селуянов позвонил.

– У тебя что-то случилось? – спросил он, внимательно глядя на нее.

– Не у меня, у Соловьева. Коля звонил, он сегодня дежурил, выезжал на место.

– Возьми машину, – неожиданно сказал муж. – Небось захочешь к нему поехать.

– А ты как же? Тебе ведь в институт нужно.

– Позвоню Аграновичу, он меня захватит, не проблема. А обратно приеду на электричке.

Настя, с сомнением глянув на свои ноги, обутые в кроссовки, все-таки вошла в комнату и присела на край постели. Черт с ним, с паласом, подумала она. Положив ладонь на лоб Алексея, она наклонилась и ласково поцеловала его.

– У тебя со мной сплошные хлопоты, правда? – тихо спросила она. – Но я же не виновата, что у меня работа такая дурная. Одни люди убивают других людей, не спрашивая о наших с тобой личных планах. К сожалению, я не могу на это повлиять. Ну хочешь, я уйду с этой работы? Тебя раздражает, что я вечно создаю тебе проблемы?

– Еще чего, – усмехнулся Алексей. – Пока ты сидишь на своих неконтролируемых трупах, я целый день безраздельно пользуюсь твоей квартирой и компьютером. Вожу сюда женщин и устраиваю пьянки. И вообще веду свободный образ жизни. И ты мне тут совершенно не нужна.

– Ты сердишься, – грустно констатировала Настя. – Поезжай на машине, я обойдусь. В конце концов, мне совсем не обязательно ехать к Соловьеву именно сегодня. Это можно сделать и завтра. Или вообще не делать.

– Не выдумывай, – рассердился муж. – Бери машину и не морочь мне голову. А если тебя угрызения совести мучают, можешь завтра вечером за мной приехать в Жуковский. Сегодня после совета я останусь у родителей, у нас же защита, а потом наверняка банкет, закончится поздно.

Настя уехала на работу с тяжелым сердцем, но очень скоро полностью переключилась на то, о чем ей сообщил Селуянов. В доме Соловьева убиты два человека. Один из них – помощник Андрей Коренев. Женщина, по-видимому, Марина, специалист по компьютерам. Что она делала ночью у Соловьева? Глупый вопрос. У них роман, это очевидно. Настя вспомнила ревнивый и оценивающий взгляд, которым окинула ее Марина в их первую и единственную встречу. Первое, что приходит в голову: их застрелил сам Соловьев. Застукал в недвусмысленной ситуации и рассвирепел. А где же оружие? Спрятал хорошенько. Или выехал на своем кресле из дома, выбросил пистолет в лесу, благо это совсем рядом, вернулся и позвонил в милицию.

«Опомнись, Анастасия. Соловьев – убийца? Нельзя сказать, что он мухи не обидит, это верно, но он не похож на человека, способного на решительные действия даже под влиянием сильных эмоций. Он всегда плыл по течению, он не умеет сопротивляться обстоятельствам. И тогда, много лет назад, он позволил втянуть себя в тягостные и ненужные ему отношения и с тоской ждал, когда все само собой рассосется. Соловьев и теперь остался таким. Он не борец. И если бы застал свою любовницу с помощником, то наверняка сказал бы что-нибудь презрительное и обидное и гордо удалился. Может быть, выгнал бы Андрея и расстался с Мариной. Но не более того. А этот его вчерашний звонок? Ему кажется, что кто-то посторонний рылся в его архивах. Может, все дело именно в этом?»

По лестнице на пятый этаж Настя летела, сгорая от нетерпения. Ей хотелось побыстрее услышать от Селуянова все подробности. Но ее ждало разочарование. Еще не было десяти часов, суточное дежурство пока не закончилось, и Николай уже выехал на очередной труп.

Глава 11

После того, что случилось днем, Оксана пребывала в шоке. Она пришла вместе со своим фотографом пообедать в ресторан, в тот, куда обычно ходила с Кириллом. Фотограф был славным парнем, и в их совместном обеде не было ничего особенного, даже легкого флирта, просто они давно уже работали вместе.

И вдруг она увидела Кирилла. Да не одного, а с женщиной. Сначала Оксана настолько не приняла ее всерьез, что даже хотела было подойти поздороваться. Женщина была намного старше и ее самой, и Кирилла, лет под сорок, и совершенно неинтересная. Полная, грудастая, невысокая – абсолютная противоположность Оксане. Но уже в следующий момент Оксана заметила жест, которым Кирилл погладил плечо своей спутницы, и у нее от негодования даже дыхание остановилось. В этом жесте было столько нежности и ласки, что возможностей для двойного толкования уже не оставалось. Кирилл сидел к ней спиной и довольно далеко, в центре зала, тогда как Оксана с фотографом пришли намного раньше и успели занять столик в огороженной нише, где их вообще мало кто мог видеть. Фотограф тоже заметил Есипова, о чем не замедлил сообщить Оксане.

– Ксюша, это не твой ли Кирилл с бабой заявился? – спросил он, не считая нужным проявлять излишнюю, по его мнению, деликатность.

– Да, кажется, – пробормотала она, стараясь казаться совершенно равнодушной. – Наверное, из деловых, бизнес-вумен.

– Да что ты? Он же глаз с нее не сводит.

– А ты не лезь, – внезапно огрызнулась Оксана. – Это не твое дело.

Фотограф был человеком покладистым и незанудливым и заостряться на обсуждении неприятного для Оксаны вопроса не стал. С этого момента ей кусок в горло не лез.

– Пошли отсюда, – скомандовала она, даже не допив кофе.

На улице они сели в машину фотографа. Свободное время у них было, вечерний показ начинался в девять, а сейчас было только пять часов. Оксана планировала употребить это время совсем по-другому, собиралась сделать несколько важных дел, но теперь все отступило на второй план. Нет ничего для нее сейчас более важного, чем появление рядом с Кириллом неизвестной женщины, на которую он так ласково смотрит.

– Куда тебя отвезти? – спросил фотограф.

– Никуда. Давай подождем, пока они выйдут.

– Да ты никак следить за ним собралась! – всплеснул руками фотограф. – Ты что, Ксюша? Делать тебе нечего.

– Помолчи, – оборвала она его. – Ты мне друг или кто?

– Друг, но в разумных пределах. Потакать явным глупостям я не намерен. Нечего тебе в Шерлока Холмса играть.

– Витя! – она повернулась к нему и посмотрела так умоляюще, что фотограф дрогнул. – Для меня это очень важно. Поверь, очень важно. Давай дождемся, пока они выйдут, и посмотрим, куда поедут. Ну пожалуйста. Я тебя прошу.

– Ладно, – вздохнул Виктор. – Вечно ты из меня веревки вьешь.

Ждать пришлось не очень долго. Примерно минут через сорок из ресторана вышел Кирилл со своей сорокалетней дамой. То, что произошло дальше, поистине ужаснуло Оксану. Сев в машину, они начали целоваться. И как! А потом поехали прямо к Кириллу домой.

Этого Оксана вынести уже не могла. Опрометью выскочив из машины фотографа, она кинулась к ближайшему автомату, позвонила Вадиму и тоном, не терпящим возражений, потребовала, чтобы он приехал к ней вечером после показа.

– Я не понимаю, какого рожна ему надо! – кричала она, фурией мечась по комнате в своей квартире.

Вадим тоже был ошарашен тем, что она ему поведала, но не до такой степени. Видимо, мужскую душу, еще более ветреную, чем у женщин, он знал и понимал несколько лучше Оксаны.

– Ну чем я ему нехороша? Ну чем? Чем? Она старше меня лет на пятнадцать и страшнее раз в двадцать. Что он в ней нашел, можешь ты мне сказать?

В ней говорила не столько ревность, сколько опасение быть брошенной Есиповым. Ведь Вадим много раз напоминал ей, что найти другую девку «под Есипова» он всегда сможет, но тогда и деньги получит уже не Оксана. Стало быть, ее задача – любыми путями сделать так, чтобы остаться возле «Шерхана». А как остаться, если Кирилл решит ее бросить? Ни разу за два года у нее не было повода думать, что у Есипова есть другая женщина. И она расслабилась, решила, что завоеванные позиции уже достаточно прочны и самое главное теперь – самой не давать повода для конфликта и скандала. Ни с кем не флиртовать и не заигрывать, не поощрять ничьих ухаживаний. А оказалось, что дело совсем не в ней…

– Может быть, она в постели его больше устраивает? – миролюбиво предположил Вадим.

– Чего?! В постели? Да видел бы ты, как я стараюсь, как выкладываюсь! Каждый раз как будто показательное выступление устраиваю, честное слово. Уж если я ему в койке не гожусь, тогда вообще не знаю…

Она в ярости схватила миниатюрную керамическую вазочку, стоявшую на низком столике, и запустила ею в стену. Вазочка разбилась, осколки разлетелись по комнате. Вадим неодобрительно покачал головой.

– Ксана, возьми себя в руки и успокойся. Своим тупым бешенством ты ничего не изменишь. Надо искать конструктивное решение. От битья посуды проблема не исчезнет.

– Какое еще решение? – Она почти плакала. – Я два года мучилась с этим недомерком, притворялась, терпела его в постели, не позволяла себе ничего на стороне, и что теперь? Все зря? Пришла эта корова с немереными сиськами и увела его, как безмозглого теленка?

Вадиму стало жаль ее. Он подошел к Оксане, повернул к себе лицом, обнял и стал ласково гладить по голове.

– Тише, детка, тише, не все еще потеряно. Конечно, нам с тобой придется потрудиться, но даю тебе слово – дело того стоит. Давай сядем и все спокойно обсудим.

Оксана уже рыдала в голос, судорожно вцепившись пальцами в плечи Вадима и уткнувшись лицом в его шею. Он осторожно повел ее в ванную.

– Ну все, Ксаночка, все, маленькая моя, надо успокоиться. Давай-ка умоемся. Ну-ка, где у нас тут «молния»?

Он нашел «молнию», расстегнул ее и ловко снял с рыдающей Оксаны роскошное экстравагантное платье, в котором она приехала домой с показа. Теперь она стояла перед ним почти совсем обнаженная, на ней не было ничего, кроме крошечных узеньких трусиков. Вадим легко поднял ее на руки, поставил в ванну и включил душ, сделав воду едва теплой. Оксана моментально перестала плакать и с визгом отскочила в сторону.

– Ты что! Холодно же!

– Вот и хорошо, – с улыбкой заметил он. – Зато реветь прекратила. Подставь лицо под воду, а то будешь некрасивая, в красных пятнах.

Она послушно умылась, вытерлась большим розовым полотенцем и только тут заметила, что стояла под душем в своих эфемерных трусиках.

– Отвернись, – деловито сказала она Вадиму, – и подай мне халат.

Повесив трусики сушиться, она вылезла из ванны. Ситуация уже не казалась ей такой катастрофической. Вадим умный, он придумает, что делать.

В комнате Оксана сразу уселась в кресло и налила себе ликер в маленькую рюмку.

– Хочешь? – Она кивнула на пузатую бутылку из толстого стекла.

Вадим отрицательно покачал головой. Оксана заметила, что он вообще пил мало, но если и пил, то только хороший коньяк. Она же, напротив, коньяк не любила и дома его не держала.

– Значит, так, детка, у нас с тобой два варианта. Или ты переходишь к кому-то другому из руководителей «Шерхана», или будем стараться вернуть Кирилла. Тебе какой вариант больше нравится?

Оксана задумалась. Семен Воронец, конечно, всегда готов, как пионер. Но она его терпеть не могла. Гриша Автаев тоже не годится. Конечно, если нет другого выхода, то она все стерпит, но очень уж не хочется связываться ни с Гришей, ни с Семеном.

– Я думаю, – осторожно начала она, – что, если я свяжусь с Автаевым или с Воронцом, Кириллу это будет неприятно. Не в том смысле, конечно, что меня это очень беспокоит. Но он начнет меня избегать, и тогда я уже не буду присутствовать на всех их совещаниях и переговорах. Сейчас я для них как мебель, они меня не замечают и не стесняются, а если Кирилл будет на меня злиться, они постараются сделать так, чтобы мы с ним как можно реже встречались. Тогда вся наша затея теряет смысл. Правильно, Вадик?

– Правильно, – согласился он. – Тогда надо думать, как отвадить Кирилла от той женщины. Ну-ка расскажи мне, как вы с ним любовью занимаетесь.

– Да ты что! – Оксана даже задохнулась от негодования. – Как ты можешь!

– Да брось ты, Ксаночка, – рассмеялся Вадим. – Я же не любитель дешевой клубнички. Просто я должен оценить, как и что у вас происходит в постели, чтобы постараться понять, чем его могла прикупить эта дамочка.

Оксана, в общем-то не стеснявшаяся Вадима, вынуждена была сделать над собой немалое усилие, чтобы выполнить его просьбу. Очень уж это было дико – рассказывать ему в деталях, как протекает их с Кириллом половой акт. Она вообще не привыкла об этом рассказывать даже подружкам, и у нее не было навыка использования в таких целях подходящих слов и эвфемизмов, чтобы ее речь не звучала совсем уж вульгарно и непристойно. Первые несколько фраз дались ей с огромным трудом, однако, когда она увидела реакцию Вадима, ей стало легче. Глаза его не сделались масляными, на лице не появилось гадкого выражения, какое бывает у людей, сумевших обманом заставить другого человека делать что-то неприличное. Он слушал внимательно, иногда подсказывал нужные слова, которые Оксана никак не могла подобрать, понимающе кивал и подбадривал ее короткими фразами. Наконец Оксана с грехом пополам добралась до финальной части своего описания.

– И что, всегда по этой схеме? – уточнил Вадим.

– Ну, с вариациями, конечно, но, в общем, всегда так.

– Ясно, – вздохнул он. – Вы в постели устраиваете сафари. Он – охотник, ты – тигрица, которую он должен загнать в угол и усмирить.

– Я думала, это как раз то, что нужно мужчине – чувствовать себя победителем.

– Не всем, детка. Если бы наш друг Есипов был неудачником, твоя стратегия была бы правильной. Пусть у него в делах не получается, но зато в койке он – ого-го! При помощи секса он поддерживает свою самооценку. А у Есипова в делах и без того все отлично, он богатеет день ото дня, он сегодня возглавляет самое мощное издательство в Москве, так что ему в постели самоутверждаться не нужно.

– Так что же ему нужно, недомерку этому? – раздраженно спросила Оксана.

Ей была неприятна мысль о том, что все ее сексуальные старания в течение двух лет оказались ненужными и неправильными.

– Судя по тому, как ты описала эту женщину, ему нужна не любовница-соперница в игре, а любовница-мать. Ты Фрейда читала?

– Слышала, – поморщилась Оксана.

Ее всегда задевало, когда Вадим спрашивал ее о книгах, которых она не читала, или о вещах, которых она не знала. Образованностью и эрудицией Оксана похвастать не могла, и, когда выяснялось, что Вадим знает намного больше, она чувствовала себя уязвленной и даже слегка униженной.

– Но хотя бы про эдипов комплекс знаешь?

– Про это знаю, – с облегчением улыбнулась Оксана. – Но я думала, это бывает только у психически больных.

– Нет, детка, не только. Конечно, если человек болен, то он на почве эдипова комплекса может убить отца, чтобы не смел прикасаться к матери. А если человек здоров и нормален, он инстинктивно выбирает себе в партнерши женщину, которая либо напоминает ему мать, либо с которой он может вести себя как сынок с заботливой маменькой. С таким мужчиной нужна совсем особая тактика в постели, чтобы он был доволен. И тебе придется ее освоить.

– О господи, – тяжело вздохнула Оксана, – вот морока-то! Ну давай, учи. Только будет ли толк от этого…

– Не гарантирую. Но пробовать надо. Первое: ты не должна быть агрессивной. Второе: ты не должна считать само собой разумеющимся, что твой партнер сам прекрасно знает, что и как надо делать. Должно подразумеваться, что он робеет и при этом знает и умеет далеко не все, а твоя задача – мягко и ненавязчиво его научить. И тут же показать, что он быстро освоил науку и добился прекрасных результатов. Ему нужно признание своих способностей, поощрение, похвала, то есть то, что ребенок в детстве получает именно от матери. Третье: ты должна его жалеть и утешать. Обнимать, прижимать его голову к своей груди и баюкать. Четвертое: ты должна следить за речью. Никаких резких фраз и высказываний за гранью цензурного. Почаще употребляй слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами. Миленький, маленький, сладенький, солнышко и так далее. Уяснила?

– Я не смогу, – удрученно ответила Оксана. – Это не мой стиль. Я так никогда не делаю.

– Будешь делать, потому что так надо, – жестко произнес Вадим.

– Да ну, Вадик. – Она капризно надула губки. – Сопли какие-то получаются. Не койка, а колыбель, залитая сиропом.

– Ничего, потерпишь.

– А если не получится? Если я все сделаю, как ты говоришь, а ему совсем другое надо?

– А если, а если, – передразнил он насмешливо. – Не ошибается только тот, кто вообще ничего не делает. А кто ничего не делает, у того ничего и не получается. У нас есть цель? Есть. И мы с тобой должны работать для ее достижения. И рисковать, куда ж без этого?

Когда Вадим ушел, была уже глубокая ночь. Оксана забралась в постель, свернулась калачиком и попыталась представить себе, как будет по-новому заниматься любовью с Кириллом. Картина энтузиазма у нее не вызвала. Миленький, сладенький… Тьфу, пакость какая. Но Вадим прав, надо стараться, надо вырвать Кирилла у этой грудастой старухи. Потому что речь идет о больших деньгах, о таких, которые дадут ей свободу выбирать мужа не по кошельку, а по сердцу, сохранив приличный уровень жизни. Ради этого можно и в сиропе побарахтаться.

* * *

Картина происшедшего в доме Соловьева оставалась пока не очень понятной. Дом тщательнейшим образом обыскали, но оружия, из которого были застрелены два человека, так и не нашли. Зато нашли его действительно поблизости в лесу, однако следов инвалидной коляски на пути от крыльца дома до места обнаружения пистолета не было. Стало быть, оружие выбрасывал не Соловьев. Но это его пока еще не реабилитировало. Ведь у него мог быть сообщник.

Эксперты, обследовав дом, сошлись на том, что, кроме Соловьева и двоих погибших, был еще один человек. Но тут начинались некоторые неувязочки. Во-первых, машины, на которой приехала женщина, возле дома не было. Она нашлась, конечно, но стояла довольно далеко от дома, примерно в десяти минутах ходьбы. И было совершенно непонятно, зачем ей нужно было оставлять машину так далеко и идти к дому пешком. Во-вторых, документы на машину и водительское удостоверение на имя Марины Сергеевны Собликовой нашлись именно в машине, в дамской сумочке, что опять-таки показалось малопонятным. Где вы видели женщину, которая, идя в гости, оставляет в машине свою сумочку, да еще с документами, да еще ночью, да вдобавок когда машина стоит не под окнами, на расстоянии вытянутой руки, а довольно далеко и из дома не видна? Если такие женщины и есть, то они должны быть или сверх меры беспечными, или чем-то чрезвычайно встревоженными. Или…

И вот это самое «или» наводило Настю Каменскую на серьезные размышления. Ибо обстановка в кабинете Соловьева, на пороге которого и лежала убитая Собликова, недвусмысленно свидетельствовала о том, что там что-то искали. Дверцы обоих сейфов были открыты, а на полу лежало несколько папок. А уж когда около полудня Насте принесли справку об очаровательной Марине Собликовой, картина стала совсем уж неприятной. Собликова Марина Сергеевна, 1968 года рождения, имела судимость за квартирную кражу, провела в исправительно-трудовой колонии два года и уже почти полтора года находилась на свободе. Преступление совершила в группе, специализировалась на открывании замков всех видов и систем. Следователь, который вел ее дело, был уверен, что Собликова принимала участие в десятках краж, но доказать смогли только одну – последнюю. Правда, некоторым участникам преступной группы удалось «навесить» по несколько эпизодов, но все они стояли за подельницу горой и начисто отрицали ее участие в еще каких-либо кражах, кроме той, на которой они все дружно попались. Джентльмены, одним словом.

Ничего странного не было в том, что освободившаяся после отбытия наказания Собликова нашла себе нормальную работу, освоила компьютерную технику и занялась делом. И ничего необычного не было в том, что, занимаясь этим делом, она оказалась в доме Соловьева, понравилась ему и стала его любовницей. Ситуация могла сложиться следующим образом: Собликова, положив глаз на Андрея, приехала в дом Соловьева поздно ночью, когда хозяин уже спит. Потому и машину оставила подальше, чтобы Владимир Александрович не слышал звук мотора. Приехала и уединилась с Андреем на втором этаже, в его комнате. В это время в дом проник неизвестный, который что-то искал в кабинете Соловьева. Соловьев услышал шум и вызвал помощника. Но ничего пока не случилось. Помощник зашел в кабинет, принес рукопись, не заметив спрятавшегося ночного визитера. Через некоторое время Соловьев снова услышал шум, доносящийся из кабинета, опять вызвал Андрея, но на этот раз вместе с Андреем зачем-то спустилась вниз и Марина. Ну мало ли зачем? В ванную, например, или в туалет. Или вообще уходить собралась. И вот тут они столкнулись с ночным посетителем лицом к лицу. Посетитель их застрелил и скрылся. Да, похоже, Марина действительно собралась уходить. На Андрее Кореневе были только шорты, а Собликова полностью одета.

Выстроив в голове такую картинку, Настя уже собралась было составлять план неотложных действий, когда к ней зашел Миша Доценко с тоненькой папочкой в руках.

– Я вам еще информацию по Собликовой принес. У соседей выпросил. Они дали под честное слово, только посмотреть и сразу вернуть.

– Спасибо, Мишенька, – кивнула Настя, открывая папочку.

И тут ее как ушатом ледяной воды окатило. Марина Сергеевна Собликова имела в кругу друзей-воров кличку Газель.

«…Без «Газели» нам не обойтись…»

Где она слышала эту фразу? Конечно, в доме у Соловьева, когда приезжала к нему в день рождения. Эти слова произнес кто-то из руководителей издательства «Шерхан». И Настя тогда подумала, что они обсуждают какие-то транспортно-перевозочные проблемы, называя «Газелью» симпатичный грузовой автомобильчик марки «ГАЗ». Она часто слышала это название от водителей. Выходит, Соловьев не ошибся, у него действительно что-то целенаправленно искали. И даже подослали к нему с этой целью профессиональную воровку, специалистку по ключам и замкам. А Андрей? Несомненно, он был в курсе. Именно поэтому он так невзлюбил Настю. Настя представляла для него опасность, ибо если ее отношения с Соловьевым будут развиваться успешно, то Марине будет уже не вклиниться. Интересно, Владимир Александрович, в какое же дерьмо ты вляпался? Что у тебя ищут? Вещь? Документ?

Но тогда выходит, все было совсем по-другому. В кабинете орудовала именно Марина. И понятно в таком случае, почему Андрей, зайдя в кабинет за рукописью по просьбе Соловьева, «не заметил» постороннего. И понятно, почему машина Собликовой стояла так далеко и почему сумочку с собой не взяла. Опытный преступник старается не брать с собой личные вещи: мало ли как ситуация сложится, застукают, удирать придется, в спешке можно что-то обронить, потерять, оставить по забывчивости. А сумочка в этом случае играет роль балласта, занимает руку, мешает бежать. И понятно, как неизвестный ночной посетитель ухитрился неслышно проникнуть в дом. Дверь-то была открыта. Вероятно, Андрей заботливо открыл ее для Марины.

Да, все это чудесно. Но кто же их убил? Кто и зачем пришел ночью в дом Соловьева?

И еще один вопрос не давал покоя Насте. Как быть с Соловьевым? Признаться, что она работает в милиции, и вплотную заняться двойным убийством, совершенным в его доме, но тем самым поставить большой жирный крест на возможности отработки обитателей «Мечты» на причастность к похищениям и убийствам юношей? Или продолжать прикидываться юристом из фирмы? Как лучше? Как правильнее?

Сделать ставку на те жизни, которые еще можно попытаться спасти?

Или признать, что линия «Мечты» оказалась ошибочной, бесперспективной, и расшифроваться?

Попытаться спасти…

Или признать…

Голова у нее шла кругом. Она нервничала, поэтому никак не могла сосредоточиться, чтобы все хладнокровно обдумать, и от этого злилась и нервничала еще больше.

Она решительно встала из-за стола, заперла кабинет и поехала в тир, к Анатолию Хвастунову.

* * *

Способ был проверенным многократно. После занятий у Хвастунова Настя снова обретала способность логично и здраво рассуждать.

– О, привет, – расплылся в улыбке Толя. – Опять за ум взяться не можешь?

– Не могу, – призналась она. – Шарики за ролики заехали, и, кроме злости и испуга, ничего не чувствую.

Он усадил ее за стол.

– Сейчас покажу тебе наглядно твои шарики с роликами, – пообещал Хвастунов. – Выклянчил наконец прибор.

Он поставил перед Настей небольшой чемоданчик размером с «дипломат» и открыл крышку. Ничего особенного Настя не увидела: четыре небольшие металлические пластины, по две с левой и с правой стороны, и две шкалы.

– Это что за чудо техники? – недоверчиво спросила она.

– Много ты понимаешь, – фыркнул Хвастунов. – Это активациометр.

– И для чего он?

– Для диагностики… Дальше много слов, ты их все равно не знаешь. Короче, клади руки на пластины и не разговаривай.

Настя послушно положила руки на пластины. Стрелки на шкалах дернулись и поползли в сторону.

Хвастунов что-то записал на листке бумаги, подумал и неодобрительно покачал головой.

– Эк тебя заклинило. Переживаешь? Неприятности, что ли?

– Да нет, все в порядке.

– А чего ж ты вся в правое полушарие ушла? У тебя сейчас не мозг, а одно сплошное правое полушарие. Преобладание эмоционально-образного компонента. Соображаешь хорошо?

– Плохо. Потому и примчалась к тебе лечиться. Я же знаю, стоит мне пострелять под твоим руководством полчасика, и мозги на место становятся.

– Не волнуйся, сейчас поставим твои мозги на место. Потом посмотришь, что прибор покажет. Иди на линию. Заряжать сама будешь?

– Никогда, – засмеялась Настя. – Я тебе доверяю. У меня ногти длинные, маникюр мешает.

Анатолий ловко снарядил магазин и подал ей заряженный пистолет.

– Давай, лечись. Слова помнишь?

– Помню.

– Только вслух, – предупредил Хвастунов.

– Да ладно тебе, я не перепутаю.

– Вслух, я сказал. А то толку не будет.

– Ладно, – обреченно вздохнула Настя. – Начинай процедуру.

Она встала на линии огня, опустив руку с пистолетом вниз.

– Эй, оружие-то положи, ты еще не сосредоточилась, – прикрикнул Анатолий. – Отвечай на вопрос: что является базовым компонентом результативной стрельбы в любых условиях? Отвечай не торопясь, проговаривая каждое слово.

– Базовым компонентом, – медленно начала Настя, – обеспечивающим результативную стрельбу в любых условиях, является согласованное выполнение таких элементов, как нажатие на спусковой крючок, охват рукоятки пистолета и фиксация лучезапястного сустава.

– Правильно. Чему соответствует первая опорная точка?

– Моменту осознавания правильного захвата рукоятки пистолета.

– Вторая опорная точка?

– Наводка оружия и предварительная обработка спускового крючка.

– Третья опорная точка?

– Контроль за удержанием «ровной мушки» и согласованием работы указательного пальца с фиксированием кисти руки.

– Четвертая точка?

– Контроль действий после выстрела.

– Молодец, все помнишь, – похвалил Хвастунов. – Бери оружие. И все вслух. Думаешь только о том, что говоришь, больше ни о чем.

– Скобу на палец посадил, рукоятку облепил, – послушно начала Настя.

– Ну так и облепи. Чего ты в нее вцепилась, как в волосы ненавистной соперницы? Не надо так судорожно, мягче, мягче.

– Но он тяжелый, – пожаловалась Настя.

– Ничего, не выпадет, – усмехнулся Хвастунов. – Облепи – не случайное слово. Пальцы и ладонь как бы прилипли к рукоятке, пистолет и рука составляют одно целое, они срослись. Как будто перчатку на руку надела. Ты не должна думать о том, что оружие может выпасть из руки. Оно не выпадет, оно уже приросло. Так, хорошо. Дальше.

Настя стала медленно поднимать руку с пистолетом.

– А слова? – напомнил Анатолий. – Не молчи.

– Свободный ход и палец – «стоп».

– Так свободный же, Ася! – взвыл Хвастунов. – Свободный. Представь себе, что ты поднимаешь руку, чтобы поправить прическу. Спокойно, без напряжения, естественно. Не смей думать о том, что будет, если ты не попадешь в мишень. Не попадешь – ну и не надо, подумаешь, большое дело. Я тебя от этого меньше любить не буду. Твоя задача – полностью сконцентрироваться на выполнении всех действий по опорным точкам, правильно выполнить все базовые движения. А результат – это так, мелочь, дело десятое. Ты меня поняла?

– Угу.

– Опускай руку и давай движение вверх сначала. Легко, непринужденно. Ну вот, – одобрительно хмыкнул он, – можешь же, когда хочешь. Дальше.

– Пальцем жму, кисть держу, – ровным голосом произнесла она.

– Повторяй пять раз и делай, что говоришь.

– Пальцем жму, кисть держу. Пальцем жму, кисть держу. Пальцем жму…

Грохнул выстрел. Настина рука судорожно дернулась в сторону.

– Дальше! – требовательно прикрикнул Анатолий. – Сразу дальше!

– Хватку не меняю, палец отпускаю.

– Все. Положи оружие. С тобой никакого терпения не хватает.

– А куда я попала? – поинтересовалась Настя, близоруко прищуриваясь, чтобы разглядеть в мишени след от выстрела.

– Куда надо, туда и попала. Повтори упражнение и сделай три выстрела. Рука свободная. И думай только о том, что делаешь, а про поражение мишени вообще забудь.

Настя, повторяя вслух магические стихи как заклинания, сделала три выстрела и положила пистолет.

– Умница, – довольным голосом сказал Хвастунов. – Три девятки выбила. Садись к прибору.

Настя снова положила руки на металлические пластины активациометра.

– Ты смотри, – насмешливо произнес Анатолий, – у тебя, оказывается, и левое полушарие наличествует. Ну-ка иди на линию, сделай пять выстрелов.

В третий раз прибор показал, что левое полушарие у Насти Каменской даже несколько преобладает над правым. Абстрактно-логический компонент снова показывал себя во всей красе.

– Толя, ты волшебник, – благодарно сказала она. – Где ты этому научился? Когда это такое было, чтобы я с трех выстрелов выбила двадцать семь, и с пяти – сорок три? Я же всю жизнь только в «молоко» била.

– Честно сказать, это мое личное изобретение. Я же на этом свою диссертацию сделал. Боялся, что на защите члены совета меня на смех поднимут с этими стихами.

– Но не подняли?

– Нет. Ко мне на защиту сам Корх приезжал. После того, как он меня похвалил, никто уже пикнуть не смел. Ты что, шутишь? Корх – человек-легенда. Если он сказал, что это толково, значит, так и есть.

Аркадий Яковлевич Корх действительно был личностью легендарной. Первый в нашей стране кандидат наук, писавший диссертацию по методике обучения стрельбе. И первый же профессор в этой области. Заслуженный тренер России. Если уж он одобрил придуманную Толей Хвастуновым методику, то немудрено, что Настя уже на пятом занятии стала показывать более чем приличные результаты. А еще Аркадий Яковлевич был знаменит своей коллекцией значков. Когда еще существовал журнал «Разноцветные мишени», посвященный самым разным аспектам стрелкового спорта, на его обложках то и дело публиковали фотографии экземпляров из огромной коллекции Корха.

– Толя, а ты многих уже по своей методике стрелять научил?

– Многих. Тех, конечно, кто хочет учиться. А кто не хочет – что с ними сделаешь? Я им как инструктор вообще не нужен, они считают себя мастерами, в тир ходят только форму поддерживать да друг перед другом покрасоваться. Ничего, вот введу комплексное упражнение, тогда посмотрим, кто из вас чего стоит. Сначала полоса препятствий, потом единоборство с двуми противниками под психотравмирующий шумовой фон, а потом сразу же стрельба. У меня уже и фонограмма специальная заготовлена – выстрелы, гранаты рвутся, сирены воют, женщины визжат. Давление на психику жуткое. Пусть постреляют после такого стресса, я на них посмотрю, много ли они выбьют, мастера эти.

– И ты можешь их научить нормально драться и стрелять в таких условиях? – не поверила Настя.

– А то. Я уже и методику разработал. Тоже, между прочим, Корху показывал. Было бы кого учить! Пока что ко мне только спецназ регулярно на занятия ходит. А оперсостав меня не очень-то жалует.

Насте стало неловко. Она искренне уважала Толю Хвастунова, человека, болеющего за свое дело, живущего им. Хвастунову было интересно все, что он делал, наверное, поэтому все, что он делал, он делал хорошо. Он придумывал методики обучения и тренировок, он обивал пороги, выпрашивая оборудование и боеприпасы, он за собственные деньги приобретал брошюры и видеофильмы с зарубежными материалами. И ему было очень обидно, что, кроме спецназовцев, мало кто проявлял интерес к его занятиям.

– Толя, ты не сердись на нас, не обижайся, – виновато сказала она. – Ты же знаешь, какие мы все замотанные, света белого не видим.

– Да что ты, Ася. – Он примирительно махнул рукой. – Я без претензий. Мое дело – подготовиться, методики наработать, чтобы в случае надобности максимально быстро обучить большое число сотрудников. А пока надобности нет – что ж… Вот ты ко мне ходишь – мне приятно. Уж тебе-то «милицейская стрельба» вообще не нужна, ты же на задержания не выезжаешь. По-моему, ты даже оружия не носишь.

– Не ношу, – призналась Настя. – Я к тебе езжу стресс снимать, мозги на место ставить. Позанимаюсь полчаса – и могу мыслить стройно и последовательно. Очень полезно, когда эмоции эфир забивают.

– Ну, хоть на этом спасибо, – грустно улыбнулся Хвастунов. – Какая-то польза от меня все-таки есть.

Выходя из тира, Настя с удивлением обнаружила, что за все время занятий ни разу не вспомнила о том, что так мучило ее весь день. Анатолий все-таки заставил ее полностью сконцентрироваться на «опорных точках». За этот час проблема, что называется, «вылежалась», и решение ее, очищенное от тревоги и страха, теперь казалось Насте очевидным и вполне логичным.

* * *

– Да, дорогой, подставил ты меня, – сказала Настя недовольным тоном. – Я понимаю, твоей вины в этом нет, но мне-то каково, а? Я как идиотка звоню своим друзьям в милицию, говорю, что у моего знакомого Соловьева такая-то и такая-то проблема, не подскажут ли они мне чего умного. А они хватают меня под белы рученьки и чуть ли не допрашивают. Оказывается, у моего знакомого Соловьева два трупа и сам он под сильным подозрением, а не арестовывают его исключительно из сочувствия к состоянию его здоровья. Ну ты мне скажи, мне это надо?

Соловьев выглядел совсем плохо, глаза потухли, лицо посерело. Настя приехала к нему в тот же день вечером, буквально через полчаса после того, как от Соловьева уехал следователь, который в связи с отсутствием возможности доставить неходячего инвалида в прокуратуру счел более простым и быстрым приехать к нему лично.

– Но ты мне веришь? – уже в который раз спросил Соловьев. – Ты веришь, что я их не убивал?

– Да я-то верю, а толку? Я же не следователь. Это он должен тебе верить. Когда в доме находятся три человека и двоих из них убивают, подозрение, совершенно естественно, падает на третьего. А чего же ты хочешь?

– В доме был кто-то еще, – упрямо повторял Владимир Александрович.

– Володя, твой единственный шанс – понять, что у тебя искали. Только узнав, что искали, можно догадаться, кому это нужно. Дальше уже проще. Пока ты этого не сделаешь, все разговоры о злоумышленниках, проникающих в твой дом, гроша ломаного не стоят. Кто-то же подсунул тебе Марину.

– Это неправда, – горячо возразил Соловьев. – Марина не может иметь к этому никакого отношения.

– Да что ты говоришь! – насмешливо протянула Настя, прищуриваясь. – А откуда же она, позволь тебя спросить, взялась?

– У меня в компьютере появился вирус, Андрей вызвал специалиста из фирмы по обслуживанию компьютерной техники. Вот и все. Тот факт, что она имеет судимость, ни о чем не говорит.

– Как называется фирма?

– «Электротех».

– У тебя есть телефон этой фирмы?

– Нет. У Андрея был, он сам туда звонил.

– Володя, я вынуждена тебя огорчить. Когда ты вчера сказал мне про свою проблему, я сразу подумала именно о Марине. И сегодня утром, еще до того, как звонить своим друзьям из милиции, навела справки. Такая фирма в Москве есть, но никакая Марина там не работает. Там вообще нет ни одной сотрудницы с таким именем. И обслуживанием компьютерной техники они не занимаются. Теперь ты понимаешь, насколько серьезно то, что тебя вчера беспокоило? Андрей, уж не знаю, по чьему указанию, вместе с твоей красавицей Мариной устроили целую мистификацию, предварительно занеся в компьютер вирус, с одной-единственной целью – получить неконтролируемый доступ в твой кабинет. И ради чего? Ну соберись же, Соловьев, возьми себя в руки! Чем быстрее ты найдешь то, за чем они охотились, тем быстрее милиция раскроет преступление, и нас с тобой оставят в покое. Может быть, тебе это все равно, над тобой не капает, к тебе следователь вон на дом приезжает. А меня же затаскают! У меня, между прочим, время не дармовое, я получаю зарплату за реальные консультации и составление и обслуживание договоров. Ну и много я наконсультирую, если буду каждый день по несколько часов проводить то в прокуратуре, то на Петровке?

– Чего ты от меня хочешь? – устало спросил Соловьев.

– Я хочу, чтобы ты пересмотрел все свои бумаги и вещи и постарался понять, что у тебя искали. Чем быстрее ты это сделаешь – тем лучше. Если хочешь, я помогу тебе. Отпрошусь с работы, возьму два-три дня за свой счет и вместе с тобой перетряхну весь твой архив, по листочку, бумажку за бумажкой. Если тебе это все равно, то мне – нет. Меня могут просто с работы выгнать.

– Хорошо, – монотонно сказал он, – давай пересмотрим мои бумаги. Если это для тебя так важно, давай займемся. Только не сегодня. Я устал.

– Завтра?

– Хорошо, пусть будет завтра.

– Так я приеду прямо с утра?

– Хорошо, прямо с утра.

Настя видела, что мыслями он находится где-то далеко. Там, вдали, можно было отгородиться от того, что произошло этой ночью.

– Тебе нужен новый помощник, – заметила она. – Ты же один не справишься.

– Издатели пришлют кого-нибудь, – равнодушно ответил он.

– Но пока не появится новый помощник, кто-то должен жить с тобой. Ты не хочешь попросить сына приехать и побыть здесь?

– Сына? – переспросил он, словно Настя сказала очевидную и непростительную нелепость. – Нет.

– Почему?

– Это не обсуждается.

– Как скажешь. Но кто-то ведь должен быть с тобой.

– Завтра будешь ты. А там посмотрим.

Соловьев впал в глубокую депрессию, это было очевидным, но вряд ли следовало этому удивляться. Обнаружить два трупа, один из которых принадлежит твоей любовнице, и провести наедине с ними ночью довольно длительное время, пока не приехала милиция, – это все-таки не слабый удар по нервам.

– Я могу что-нибудь сделать для тебя сегодня? – спросила Настя. – Может быть, ужин приготовить?

– Не надо, я не хочу есть.

– Помочь тебе лечь в постель?

– Не надо, я справлюсь сам.

– Тогда до завтра?

– Да, до завтра. Спасибо, что приехала.

Она подошла к нему, наклонилась, поцеловала в щеку.

– Держись, Соловьев. По прошлому опыту знаю: первые сутки самые тяжелые. Прими снотворное и постарайся поспать. Завтра, когда проснешься, будет легче. С бедой надо провести ночь. Не расклеишься, когда я уеду?

– Постараюсь.

На его лице проступило слабое подобие улыбки. Он взял Настю за руку и снова, как и несколько дней назад, прижал ее пальцы к своей щеке.

– Поезжай, Настенька. И приезжай завтра пораньше.

Глава 12

Предпраздничные дни таили в себе серьезную опасность. Уж что-что, а законы невезения Настя Каменская знала как свои пять пальцев. В соответствии с одним из этих законов, чем ближе «длинные» праздники, тем больше вероятность того, что откроются новые неожиданные обстоятельства, которые нужно будет немедленно проверять. Особенно результативно идет такая проверка, когда все разъезжаются и отдыхают. Никого нигде не найдешь, не застанешь и на работу не вытащишь. А начало мая обещало быть весьма в этом плане удачным: четыре выходных, потом четыре рабочих дня, потом три выходных. И негосударственные структуры устраивают себе сплошной праздник, пренебрегая жалкими четырьмя днями между официальными выходными.

Нынешний год ничем от прошлых лет не отличался, добросовестно следуя когда-то сформировавшемуся закону. В аккурат 29 апреля был проведен повторный обыск на квартире Черкасова, внимательный, неторопливый, в отличие от первого, проведенного сразу после задержания. В результате этого обыска были обнаружены две вещи: тщательно спрятанный блокнот, исписанный почерком, явно не принадлежащим самому Черкасову, и следы специфической грязи под ковром.

Содержание записей в блокноте говорило о том, что его владелец увлекался компьютерными играми. Вполне вероятно, что это был блокнот Олега Бутенко. В тот же день связались с его родителями, но версия не подтвердилась. Во-первых, Олег играми не увлекался и дома у него компьютера не было. А во-вторых, почерк был явно не его. Конечно, в таких вопросах слово «явно» права на существование не имеет. У родителей Бутенко взяли образцы написанных им текстов – тетради, блокноты, записки, и отправили на экспертизу.

А сам Михаил Черкасов ничего вразумительного по поводу блокнота объяснить не смог, и это Юре Короткову очень не понравилось.

– Вы когда-нибудь видели этот блокнот? – спросил он, приехав на квартиру, где в полной изоляции и под неусыпной охраной находился Черкасов.

– Нет, никогда, – покачал головой Черкасов.

– Как он мог попасть в вашу квартиру?

– Наверное, это блокнот Олега, – неуверенно предположил он.

– Мы это проверим. А если это не его блокнот, то чей?

– Понятия не имею.

– Вы можете перечислить людей, которых приводили к себе после смерти Бутенко?

– Я никого не приводил. Если вы имеете в виду моих партнеров, то я сам к ним ездил.

– А не партнеры? Просто знакомые, соседи, родственники?

– У меня никто блокнот не оставлял. Я совершенно точно это помню.

– Тогда как он мог к вам попасть?

– Не знаю.

– К Олегу в ваше отсутствие мог кто-нибудь приходить?

– Вряд ли. Он же прятался. Значит, со старыми знакомыми он бы побоялся вступать в контакт.

– А с новыми?

– А где бы он их взял? – ответил Черкасов вопросом на вопрос. – Он ведь из дома не выходил.

– Как вы можете быть уверены? – возразил Коротков. – Вы уходили на работу, а Бутенко оставался один. Мало ли как он проводил время в ваше отсутствие.

– Но он же прятался, скрывался… Он очень боялся тех наркодилеров, у которых украл товар.

Больше ничего Юра от него не добился. А когда стало понятно, что найденный блокнот принадлежал все-таки не Бутенко, Настя сказала, что придется предъявлять его родителям всех погибших юношей. И невиновность Черкасова в убийствах снова оказалась поставленной под сомнение…

Для того чтобы быстро получить хотя бы поверхностное заключение о следах грязи, обнаруженных под ковром, который покрывал пол в комнате Черкасова, Коле Селуянову пришлось употребить все свое красноречие, обаяние и некоторую сумму денег, истраченную на очередную бутылку. Эксперт сказал, что это земля, смешанная с песком и бетоном. Причем бетон довольно дефицитной марки.

– Откуда-то со стройки приволокли на ботинках, – заявил он.

30 апреля был коротким днем, после обеда все учреждения, в том числе и государственные, уже не работали, и Коля, как ни старался, ничего не успел. Вопрос о том, откуда получали и кому отгружали этот дефицитный бетон, пришлось отложить. Прошли те времена, когда по звонку из милиции служащие бросали праздничное застолье и мчались на работу, чтобы выдать нужную справку. Никто теперь милицию не уважает…

Зато родителей погибших юношей собрать все-таки удалось. Вернее, собрать удалось только пятерых, еще в три семьи Короткову пришлось съездить самому.

– Это блокнот нашего Валерика, – помертвевшими губами произнес отец Валерия Лискина, пропавшего в начале декабря и найденного мертвым в феврале.

– Вы уверены?

– Это его блокнот. Он с ним не расставался, всегда в кармане носил.

– У вас есть его тетради или другие блокноты? Мы должны быть уверены, поэтому придется проводить экспертизу.

– Да, конечно… Значит, вы уже нашли преступника?

– Пока нет, к сожалению.

– Тогда откуда у вас блокнот Валерика? Почему вы от нас скрываете? Я отец, я имею право знать, кто убил моего мальчика.

– Поверьте мне, Борис Аркадьевич, мы делаем все, чтобы найти убийцу.

– Вы лжете, – твердо заявил Лискин. – Вы делаете все, чтобы его выгородить. Сначала вы позволяли ему разгуливать на свободе, пока газеты за вас не взялись, а когда вам дали по рукам, вы пытаетесь снять с него ответственность. Вы, милиционеры, всегда были антисемитами. Но я этого так не оставлю.

* * *

Свою угрозу Борис Аркадьевич Лискин выполнил. На следующий день полковник Гордеев велел срочно разыскать Селуянова и Короткова. Настю он дергать не стал, она уже третий день вместе с Соловьевым перебирала его архив и вообще все в доме в поисках предмета, который вызывал такой острый интерес загадочных преступников.

– Поздравляю, – мрачно сказал он. – В последний день перед праздниками мы получили замечательный подарок. Родители восьми потерпевших накатали на нас жалобу. Этот сучонок Свалов дал журналисту не только общую информацию, он еще и назвал фамилии тех мальчиков, которых мы пока предположительно объединили в одну группу. Поэтому жалобу подписали не только те пятеро, кого мы вчера собирали на Петровке, но и те трое, к которым ты, Юра, ездил и которых вчера здесь не было.

– И что теперь? – робко подал голос Селуянов.

– Ничего. Будем терпеть плевки и пинки и объяснять на каждом углу, что мы не верблюды, в смысле – не антисемиты. После удачного выступления журналиста на брифинге дело и без того находится на контроле, так что после этой жалобы изменится только регулярность получения нами взбучек от руководства. Не раз в три дня, а каждый день. Что у нас с вами есть по этому делу? Только Черкасов, который ни в чем не признается, кроме эпизода с Бутенко.

– А Настя? У нее же линия коттеджей. Вдруг там что-нибудь высветится? – с надеждой сказал Коротков.

– А вдруг нет? – отпарировал Гордеев. – Блокнот Лискина в квартире Черкасова – это хоть что-то. А с коттеджами вообще все до сих пор глухо. Конечно, пока она возится с убийствами в доме Соловьева, может быть, что-нибудь прорежется, но надежды на это мало. Сейчас весь упор делаем на Черкасова. Ему удалось нас обмануть, заморочить нам голову на какое-то время, слава богу, не очень длительное. Хорошо, что вовремя спохватились. Пусть сидит на этой частной хате и думает, что мы ему поверили. Коротков, беседовать с ним будешь каждый день, очень аккуратно, чтобы он не насторожился. Лови на каждой мелочи, но делай вид, что веришь всем его объяснениям. Этот Черкасов, по-видимому, не так прост, как мы сначала подумали.

Они совещались еще минут десять, пока не затренькал аппарат прямой связи с руководством.

– Ну вот, – вздохнул Гордеев, вставая и застегивая китель на широкоплечей приземистой фигуре, – предпраздничное вливание. Пойду отдуваться. Работайте, дети мои.

* * *

Уже третий день они методично обследовали весь дом Соловьева, заглядывая в каждый угол, перелистывая книги, перебирая бумаги. Владимир Александрович чувствовал себя лучше, воспоминания о той ужасной ночи стали понемногу отступать. Настя по-прежнему делала вид, что не имеет к работе по раскрытию преступления никакого отношения и помогает Соловьеву исключительно ради того, чтобы милиция побыстрее отстала от нее самой. За эти три дня она поняла, что Владимир на самом деле не был таким уж беспомощным, каким казался, когда под рукой был помощник, выполнявший любую мелочь. Да и опасаться за Соловьева на тот случай, если злоумышленник захочет повторить попытку и попробует еще раз вломиться ночью в дом, у Насти оснований не было. В холле перед входной дверью круглосуточно дежурил милиционер, выполнявший двойную функцию: с одной стороны, защитить хозяина от незваного гостя, а с другой – не дать хозяину отбыть в неизвестном направлении, поскольку подозрение с него окончательно не снято. Оружие выбросил в лесу, по-видимому, действительно не он, но ведь загадочный четвертый, чьи следы эксперты обнаружили в доме, вполне мог оказаться помощником коварного инвалида. И Андрея с Мариной он застрелил, и оружие в лес отнес, и следствию своим присутствием голову заморочил. Но как бы там ни было, охрана у Соловьева была надежная и постоянная. Так что, оставляя его на ночь одного, она уже не испытывала к нему щемящей жалости, хотя и не могла понять его упорного нежелания пригласить сына временно пожить в доме.

– Когда твои издатели найдут тебе нового помощника? – спросила она, сидя на полу перед открытым архивным сейфом и развязывая очередную папку.

– Попозже. Они разъехались по заморским курортам на все праздники. Вернутся и подыщут кого-нибудь. Ну что ты хочешь здесь найти, Настя? Это перевод, черновик. Больше в этой папке ничего нет.

– Не мешай, ладно? – сердито откликнулась она. – Если бы преступники тоже думали, что здесь ничего не может быть, они бы не искали именно у тебя в кабинете и именно в сейфе. Не хочешь бумажки перебирать – пойди свари кофе.

– У меня, кажется, сахара нет, – растерянно заявил Соловьев.

– О господи, – застонала Настя, – как ты мне надоел. Сними трубку, позвони Жене Якимову и попроси, чтобы он одолжил тебе сахар. Тебя всему учить надо, да? Привык жить за спиной у помощников. И составь заодно список продуктов, которые тебе нужны, я завтра куплю и привезу. Ну иди же, займись чем-нибудь полезным, если дело делать не хочешь.

– Ты сердишься, да? – грустно спросил Соловьев.

Настя видела: он хочет, чтобы она его пожалела, посочувствовала ему. Но жалости и сочувствия в себе не находила. Подслушанная случайно фраза насчет Газели, сказанная кем-то из руководителей «Шерхана», свидетельствовала о том, что с издателями не все чисто. Настя всегда с трудом верила в рассказы о невинных жертвах, поэтому сделала для себя вывод о том, что Соловьев не может не быть в курсе проблемы. Он связан с издателями, и не один год, и если именно они направляют к нему на работу в качестве помощника Андрея Коренева, а потом подсылают профессиональную воровку Марину Собликову по кличке Газель, то не может быть, чтобы сам Соловьев никаким образом не был в этом замаран и ни о чем не догадывался.

Соловьев молчит. Он даже не упоминает про «Шерхан». И упорно уклоняется от обсуждения вопроса о том, при каких обстоятельствах он стал инвалидом. А коль так, то и она, Настя, не будет с ним излишне откровенничать.

Сидя на полу, она страницу за страницей листала перевод. Это был роман, которого она еще не читала, вероятно, из тех, которые уже исчезли из продажи. Зацепившись глазами за одну фразу, она сама не заметила, как увлеклась и начала читать все подряд. Немудрено, подумала она, что книги этой серии так хорошо продаются. Написано действительно здорово. И язык просто изумительный, фразы легкие, изящные, никакой тяжеловесности, ни малейшей корявости.

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторваться от текста и снова вернуться к мерному перелистыванию страниц. Из гостиной доносился голос Соловьева, он разговаривал по телефону с соседом. Через некоторое время раздался звонок в дверь – Якимов принес сахар. Настя замерла, боясь произвести хоть малейший шум. У нее совсем не было настроения общаться с Якимовым, хотя он ей в общем-то нравился. Может быть, у Владимира хватит сообразительности не говорить Жене, что она здесь. Хотя перед домом стоит ее машина…

К счастью, Якимов быстро ушел, не заглянув в кабинет. Машину он наверняка заметил, но, видимо, природная застенчивость не позволила ему задавать вопросы Соловьеву. Через некоторое время Владимир вкатился на своем кресле в кабинет, держа на коленях поднос с кофейником, сахарницей и чашками.

– Спасибо, – благодарно сказала Настя, уже жалея о своей недавней резкости.

Она налила себе кофе, отпила немного и поставила чашку рядом с собой на пол. Аккуратно сложив просмотренную рукопись обратно в папку, она протянула руку и вытащила из сейфа следующую – тоненькую голубую пластиковую папочку.

– Здесь нет, можешь не смотреть, – быстро и, как показалось Насте, несколько нервно сказал Соловьев.

– Володя, мы же договорились, – поморщилась она. – Или ты делаешь дело, или не мешаешь.

– Отдай мне папку, – резко произнес Владимир Александрович, протягивая руку. – Я сам ее просмотрю.

Настя отвела руку с голубой папочкой в сторону и внимательно посмотрела на Соловьева.

– Там твои личные бумаги? Ты не хочешь, чтобы я их видела?

– Совершенно верно. – Голос его стал холодным и отчужденным. – Дай их мне.

– Я должна в этом убедиться, – спокойно ответила Настя.

Она отогнула гибкий край папки и бросила взгляд на первую страницу. Щеки ее запылали, неловкость, смешанная с гневом, мгновенно разлилась по всему телу.

– Зачем ты это хранишь? Тебе приятно вспоминать о моем унижении?

– Ты не права.

Соловьев, казалось, был смущен не меньше ее.

– Неужели то, что между нами тогда было, ты расцениваешь как унизительную для себя ситуацию? Ты не должна так думать.

– Володя, мы, кажется, уже обо всем с тобой договорились. Я не нуждаюсь в утешении по этому поводу и тем более не нуждаюсь во лжи. Ситуация, какой она тогда была, предельно ясна для меня уже много лет, и тот факт, что за двенадцать лет ты ни разу не поинтересовался мной и не попытался меня разыскать, говорит только о том, что моя оценка той ситуации совершенно правильна. И мне было бы приятнее, если бы у тебя не было моих записок и стихов.

Она вытащила из папки листы. Вид стихотворных строчек, написанных ее почерком, был ей неожиданно неприятен. Снова нахлынуло воспоминание о том отчаянии и стыде, которые охватили ее, когда Настя двенадцать лет назад поняла правду про Соловьева и себя. Но тут же появилась другая мысль, которая заставила ее улыбнуться. Она сидит в доме у Соловьева, в его кабинете и разбирает его бумаги, а он находится рядом, варит для нее кофе, ловит каждый ее взгляд и, когда она уезжает, с нетерпением ждет ее возвращения. Случись это двенадцать лет назад, она бы умерла от счастья и восторга. Они вдвоем в пустом доме, они заняты общим делом, и он не хочет, чтобы она уходила… А сегодня все это вызывает у Насти Каменской только насмешливое раздражение. И с каждой минутой ей все более неприятно думать о том, что у этого самовлюбленного самца остались ее стихи – свидетельство ее давнего позора.

Она быстро просмотрела страницы, но не стала вкладывать их обратно в голубые пластиковые корочки, а сложила пополам и сунула в стоящую рядом сумку.

– Я это заберу, – заявила она тоном, не допускающим какого-либо обсуждения.

– Но почему? Они принадлежат мне, – попытался посопротивляться Соловьев.

– Они принадлежат мне и больше никому, – поправила его Настя. – И я не хочу, чтобы у тебя были эти бумаги. Мне это неприятно.

– Я понимаю, – вздохнул он. – Мне жаль, что так вышло. Прости.

Она достала из сейфа следующую папку.

– Ты не устала? – заботливо спросил Соловьев. – Может быть, пообедаем?

– Угу, – промычала она. – Иди разогревай, я как раз пока еще одну папку просмотрю.

В общем-то она понимала, что просматривать материалы лучше именно ей. У нее глаз свежий, и постороннюю бумажку она заметит быстрее. Человек, имевший дело с содержимым папок десятки раз, не сможет заставить себя забыть о том, что он наизусть знает их содержимое, и будет смотреть невнимательно.

В этой папке был не перевод сплошного текста, а черновики, наброски, сделанные для того, чтобы не путаться в книгах, имеющих сквозных героев. Переводчик должен точно помнить, как он переводил все, что касается такого героя, в предыдущих книгах, особенно если сам автор использует для описания термины, не имеющие строго однозначного перевода. Например, если уж переводчик написал в одной книге, что у героя глаза сине-зеленые, то в следующей книге он не должен говорить «зелено-голубые» или «цвета морской волны». Но все разве упомнишь… Эти черновики, как поняла Настя, как раз и были сделаны для того, чтобы не забыть, что про кого и какими словами описывалось.

Она перебрала уже почти все страницы, когда наткнулась на нечто не имеющее отношения к сквозным героям восточных детективов и боевиков. Две сколотые скрепкой странички размером в половину обычного листа были исписаны совсем другим почерком, мелким и очень убористым.

Хар. пр-ти: Личн. прест.: Стадии проф.:

состояние пол возраст предупр.

структура соц. полож. предотвр.

динамика город-село пресеч.

карьера

На второй страничке текст был таким же сокращенным.

Мода – наиболее часто втречающееся значение.

Медиана – значение, которое делит совокупность значений пополам.

Темп роста – 100 + Х

Темп прироста – (100 +Х) – 100

Норм. распред. – около 65–70% значений попадают в поле «средняя плюс-минус две сигмы».

– Ну-ка взгляни. – Настя протянула листочки Соловьеву. – Откуда это у тебя?

Владимир Александрович с недоумением пробежал глазами записи.

– В первый раз вижу. Что это?

– А это я у тебя хотела спросить. Типичная шпаргалка по курсу криминологии. Среди твоих знакомых есть студенты-юристы?

– Ни одного. Представить не могу, как это ко мне попало.

– А если напрячься? – насмешливо предложила Настя. – Вспомни, например, тот период, когда ты делал свои записи по сквозным персонажам.

– Ну, это было давно, – отмахнулся Соловьев.

– Насколько давно?

– Несколько лет назад. Разве я могу сейчас вспомнить в деталях, где был и что делал? И потом, неужели ты всерьез полагаешь, что в моем доме искали именно эти шпаргалки? Это же смешно.

– Да? Тебе смешно? А мне – нет. Если ты такой смешливый, дружок, то иди заниматься обедом, я без тебя справлюсь.

«Несколько лет назад» ее совсем не устраивало. Понятно, что произошло это давно, но хотелось бы знать конкретнее. Все-таки странно: откуда в бумагах Соловьева могла появиться эта «шпора», если он утверждает, что студентов-юристов среди его знакомых нет.

Настя примерно представляла себе, где и как искать ответ на свой вопрос, но при этом понимала, что времени понадобится уйма. Что ж, если дражайший Владимир Александрович не желает проникнуться серьезностью ситуации, придется действовать самостоятельно.

Она разложила перед собой на полу заметки Соловьева по сквозным персонажам и внимательно их прочла. Хорошо, что Владимир – человек пунктуальный и аккуратный, рядом с каждым описанием стояло указание на роман, в котором оно использовано. Настя включила компьютер и посмотрела на даты, когда делались переводы. Те романы, о которых шла речь в записках, были переведены Соловьевым в период с марта 1990-го по ноябрь 1993 года. В мае 1994 года он взялся за перевод «Детей тьмы», но это произведение в записках уже не упоминалось. Стало быть, сами записи были сделаны в интервале между ноябрем 1993-го и маем 1994-го. Не такой уж большой промежуток времени…

– Володя! – крикнула она погромче, чтобы находящийся на кухне Соловьев ее услышал. – Ты в этом году как Новый год встречал?

– А что? – раздался с кухни его голос.

– Ничего, просто интересно.

– Здесь был.

– Один?

– Один, конечно.

– Даже сын не приезжал?

– Нет. У него своя компания.

– А в прошлом году?

– То же самое. Я ведь бирюком стал. Мне никто не нужен.

– А в позапрошлом? Ты ведь тогда еще жил в городской квартире, разве нет? Тоже один сидел или с гостями?

– В позапрошлом году я в это время лежал в больнице. Почему ты об этом спрашиваешь?

– Просто так. Перерыв сделала. Задаю вопросы, чтобы отвлечься. Скоро обедать будем? А то есть хочется.

– Минут через пятнадцать.

Очень интересно. Выходит, в декабре 1993-го – январе 1994 года Соловьев лежал в больнице. Уж не потому ли, что его избили? И где-то в этот промежуток времени к нему попала неопознанная шпаргалка. Или, может быть, чуть позже. Но не раньше. Ну конечно, соседи по палате!

– Эй! – снова крикнула она. – А ты не помнишь, случайно среди твоих соседей по палате в больнице не было студентов или аспирантов?

– У меня не было соседей, – донесся его голос. – Я лежал в одноместной палате.

– И долго ты был в больнице?

– Три месяца. Я не понимаю смысла твоих вопросов. У тебя любопытство так своеобразно проявляется?

– Можно считать и так, – вздохнула Настя. – А с чем ты лежал в больнице?

– С ногами, я же тебе говорил. У меня ноги отнялись.

– Отчего? Почему они у тебя стали отниматься?

– Заболел. Ты долго будешь меня допрашивать?

– Чем заболел?

Соловьев не ответил. Через пару минут Настя услышала, как катится его кресло.

– Твое любопытство переходит все допустимые границы деликатности, – сухо произнес он. – По-моему, я ясно дал тебе понять, что эта тема мне неприятна. Я не хочу ее обсуждать. В конце концов, я мужчина и говорить о своих болезнях с женщиной, которая мне нравится, не намерен.

– А женщина тебе действительно нравится? – улыбнулась Настя.

Он подъехал ближе и протянул ей руку. Настя коснулась его теплой сухой ладони, наткнулась глазами на его теплый ласковый взгляд и снова почувствовала на себе силу его обаяния, сопротивляться которой она когда-то не могла, как ни старалась.

– Больше чем нравится, – тихо сказал Соловьев. – Эта женщина мне очень дорога.

– А как же Марина? У вас ведь был роман.

– Ты прекрасно понимаешь, что Марина ничего для меня не значила. Она была влюблена в меня, а я просто пошел ей навстречу. Думал же я все это время только о тебе.

– Соловьев, ты неисправим! – засмеялась Настя. – Она влюбилась, а ты пошел навстречу. Точно так же было и со мной. Ты всю жизнь так живешь? Тебе проще пойти навстречу, чем отстаивать свое мнение, да?

Лицо Владимира приобрело замкнутое, сердитое выражение.

– Ты не права, – только и сказал он, выпустив ее руку. – Через несколько минут приходи на кухню, обед будет готов.

Конечно, не права, задумчиво сказала себе Настя. Мое любопытство в вопросе его болезни достаточно настойчиво, но здесь Владимир Александрович не желает пойти мне навстречу, хотя куда проще было бы один раз рассказать мне все и избавиться от моих назойливых приставаний. Неужели действительно сын?

А что? Идея богатая, усмехнулась Настя про себя. Сынок в компании с дружками решает ограбить собственного папашу, особенно если знает, что у папы с собой приличная сумма. Может быть, сынок сам-то в мероприятии не участвовал, а дружков навел, узнав заранее, когда папенька отправится в издательство за гонораром. А среди дружков вполне может оказаться студент. И почему бы этому студенту не быть юристом? Другой вопрос, как шпаргалка попала к Соловьеву. Да как угодно. Дружок-студент пришел в гости к сыну-подонку, что-то выкладывал из портфеля и не заметил, как выложил «шпору». Сын Игорь этого тоже не заметил, а Соловьев, когда собирал бумаги и переезжал в новый дом, случайно прихватил и эти криминологические листочки, если они лежали в общей куче бумаг на его письменном столе. Можно еще какое-нибудь объяснение придумать.

Но если эти маленькие листочки действительно связаны с кем-то из участников нападения на Соловьева, то что за срочность и необходимость их искать? Ну, дружил сын Игорь со студентом-юристом, ну, оставил этот студент в квартире Соловьевых свою шпаргалку, в чем криминал-то? Если этот студент ходил к ним в дом, то наличие среди бумаг Соловьева этих листочков ни в какой мере не свидетельствует о том, что тот же самый студент принимал участие в нападении и избиении. Зачем же их искать?

– Настя, все остывает! – раздался из кухни сердитый голос Владимира.

Она ушла в свои мысли так глубоко, что не заметила, как прошло время. Он же сказал, что можно садиться за стол через несколько минут, а прошло уже значительно больше. Настя быстро вскочила, предварительно сунув найденную шпаргалку в свою сумку. Целее будет.

Обед был невкусным и типично холостяцким: суп из пакетиков «Кнорр», сосиски с маринованными огурчиками из банки, кофе с финским кексом. За столом царило неловкое молчание. Наконец, когда дело дошло до кофе, Настя решилась.

– Володя, давай считать установленным, что твоя болезнь – это результат преступления. Не надо мне рассказывать про неизвестный науке вирус или нервное потрясение, в результате которого ты потерял способность ходить. Ты не хочешь в этом признаваться – твое дело. Но ты не прав. И я тебе это докажу. Тебя ограбили?

– Я не понимаю, к чему все это.

Соловьев сидел бледный как полотно, на лбу и висках выступила испарина.

– Ты все прекрасно понимаешь. Ты кого-то выгораживаешь. И у меня есть все основания полагать, что своего сына.

– При чем тут Игорь? С чего ты взяла…

– С того, что ты упорно отказываешься пригласить его сюда, хотя нуждаешься в помощи, пока твои издатели не пришлют тебе нового холопа. Чем вызвана такая острая неприязнь к сыну, ты можешь мне внятно объяснить?

– Я не должен тебе ничего объяснять. Мои отношения с сыном – это мое личное дело, тебя они не касаются.

Все было сказано предельно ясно. Можно, конечно, пойти на конфликт, припереть Соловьева к стенке, заставить признаться. Можно. Но нужно ли? Так ли уж необходимо ссориться сейчас? Ведь пока не доказано, что эта чертова шпаргалка – именно то, за чем охотились преступники. И более того, это наверняка не она, ибо поисками неизвестно чего в доме Соловьева руководят люди из издательства, а это означает, что сам характер искомого должен быть совсем иным.

После обеда они молча разошлись по своим углам. Соловьев уселся в гостиной возле стеллажа и методично перетряхивал книги, которые по очереди снимал с полок, в поисках случайно залежавшейся между страниц бумажки. Настя достала из архивного сейфа очередную папку.

Часам к восьми вечера она поняла, что устала. Ей надоел этот дом, в котором она не чувствовала себя уютно. Ей надоел Соловьев, которому поиски неизвестно чего были явно неинтересны и который с гораздо большим удовольствием переводил при каждом удобном случае разговор на межличностные темы. Ей надоели эти папки, бумаги, конверты…

– Все. – Она поднялась с пола, сладко потянулась и вышла в гостиную к Соловьеву. – С архивным сейфом я закончила. Может, погуляем полчасика хотя бы? Надо организм размять. Когда вернемся, я просмотрю бумаги из маленького сейфа, и на этом закончим.

– Как – закончим?

На лице Владимира проступило обиженное недоумение.

– И ты завтра уже не приедешь?

– А зачем? Пока я возилась с твоими бумагами, ты должен был просмотреть свою библиотеку. Разве ты не сделал этого?

– Я не успел.

– Послушай, – она внезапно рассердилась, – не веди себя как ребенок. Я знаю, ты периодически начинал читать те книги, которые смотрел. Что ж, любовь к печатному слову – это похвально, но, дружочек, не за мой счет. У меня есть масса других дел кроме того, чтобы торчать здесь. И не забывай, пожалуйста, твои проблемы созданы не мной. Если бы ты не обратился ко мне за помощью и если бы я как дура последняя не кинулась к знакомым в милиции выяснять, чем можно тебе помочь, меня никогда не стали бы таскать в связи с убийством, совершенным в твоем доме. Так что будь любезен, сделай все возможное, чтобы твои проблемы не превратились в мои. Сейчас мы немного прогуляемся, потом я разберу маленький сейф и уеду, а книги оставляю на твою добросовестность.

Соловьев выслушал ее тираду не перебивая, но смотрел при этом не на Настю, а куда-то в окно.

– Если ты хочешь пройтись – иди одна. Я не могу допустить, чтобы меня возила женщина, – сказал он, так и не повернувшись.

– Володя, перестань, – с досадой откликнулась Настя. – Ну как это будет выглядеть, если я одна буду расхаживать вдоль ваших домов? Кому я должна буду объяснять, что не пришла сюда с нехорошими намерениями, а просто вышла прогуляться, потому что целый день разбирала бумаги одного из жильцов? После того, как здесь целые сутки сновала милиция, каждое новое лицо будет раздражать людей и пугать. Ты хочешь, чтобы меня останавливали у каждого дома и допрашивали, кто я такая и что здесь делаю?

– Я не пойду на улицу, – упрямо повторил Владимир.

Настя молча пожала плечами и снова ушла в кабинет заниматься бумагами Соловьева, на этот раз не архивными, а деловыми. Детский сад какой-то, честное слово. Он не может допустить, чтобы его инвалидную коляску везла женщина. Ах ты боже мой! Тоже мне, Казанова.

В маленьком сейфе лежали паспорта – российский и заграничный, свидетельство о браке, о смерти жены, банковские книжки, документы по оформлению инвалидности, книжки для оплаты коммунальных услуг и документы на владение домом. Одним словом, обычный набор бумаг, который можно встретить в любой квартире в ящике письменного стола, в закрытой секции мебельной стенки или просто в специальной шкатулке. В основном бумаги в этом сейфе были «малоформатные», единственное исключение составляла красивая кожаная папка, которая сразу привлекла Настино внимание своей чужеродностью. Среди «малоформатных» бумажек она выглядела монументально и дорого.

Ничего особенного, похоже, и здесь Настю не ожидало. В папке оказались аккуратно подобранные в хронологическом порядке издательские договоры Соловьева. Настя пробежала глазами самый первый договор. Обычный юридический текст, не очень грамотный, но вполне внятный. Настоящий договор заключен на срок с… по… Издательство имеет право издания и распространения произведения… Автор обязан представить рукопись не позднее… Порядок расчетов… За каждый день просрочки… Итого четыре листа.

Она машинально листала договоры, на всякий случай проверяя хронологию и поэтому внимательно глядя только на первую страницу каждого договора. От мелких букв, на которых она ломала глаза уже третий день, побаливала голова, поэтому Настя, глянув на первую страницу договора, зажмуривалась и следующие три страницы перелистывала вслепую, на счет «четыре» снова открывая глаза. Раз, два, три, август 1994-го, раз, два, три, декабрь 1994-го, раз, два три, апрель 1995-го, раз, два, три, сентябрь 1995-го, раз, два, три… А это еще что такое? В каком-то договоре оказалось не четыре листа, а пять? Во всяком случае то, что она увидела, открыв глаза, совершенно не напоминало первую страницу следующего договора. Но, надо признать, последнюю страницу предыдущего это тоже напоминало мало. То есть просто совсем ничего общего.

Это был оригинал факса, на котором сверху стояли реквизиты издательства «Шерхан», дата – 16 сентября 1995 года, а ниже шли названия книг, которые издательство готовило к выпуску в октябре 1995 года. Судя по всему, послание направлялось дилерам издательства для своевременного формирования заказов на тиражи. Ну и что? Что эта замечательная бумажка здесь делает?

Настя вытащила договор из папки и стала рассматривать его со всех сторон. Лист с текстом факса был скреплен вместе с договором при помощи степлера. На договоре дата – 16 сентября 1995 года. А сам договор не оригинал, а в отличие от факса ксерокопия. Настя даже улыбнулась – настолько явственно представила она себе, как все получилось. Соловьев приехал в издательство, там подготовили договор, согласовали с переводчиком сроки работы, размеры гонорара и порядок его выплаты, вписали все недостающее, подписали у автора и у руководства «Шерхана» и сделали ксерокопию с подписанного экземпляра, вместо того чтобы брать новый бланк договора и вписывать туда все, начиная с имени переводчика и кончая его паспортными данными. Век прогресса. Вероятно, ксерокс стоит там же, где и факс, и на столе, на котором скрепляли откопированные листы договора, лежал и листочек с посланием дилерам. И попался под руку, точнее, под степлер.

Вполне вероятно. Она еще раз пробежала глазами список книг, предполагаемых к изданию в октябре 1995 года, и вдруг насторожилась. Книг было много, но два названия показались ей знакомыми. Она их видела совсем недавно в бумагах Соловьева. В его договорах.

Настя быстро перелистала содержимое красивой кожаной папки. Да, вот одна из книг, с простеньким названием «Честь самурая», договор заключен 4 апреля 1993 года сроком на один год, в течение которого издательство «Шерхан» имеет право издавать и распространять роман. Но год истек 4 апреля 1994 года. Как же «Шерхан» может издавать книгу в октябре 1995 года? Никак не может. Права не имеет. А вот и второе название, такое же оригинальное: «Смерть самурая». С фантазией у этого японского писателя все в порядке, это уж точно. Да, но перевод романа «Смерть самурая» был сдан в издательство 1 сентября 1993 года, и в этот же день был заключен точно такой же годовой договор, который благополучно истек 1 сентября 1994 года. Ах, мошенники!

Она вспомнила купленный на площади у трех вокзалов роман «Клинок», пахнущий свежей типографской краской. То-то Соловьев был уверен, что книги давно нет в продаже, а она лежит себе на прилавках, однако же не залеживается.

Да, в поисках этой бумажки руководители «Шерхана» очень даже могли быть заинтересованы. Потому что, попадись она на глаза Соловьеву, он сразу же сообразит, что переиздавались книги незаконно. Уж он-то лучше, чем кто бы то ни было, помнит сроки по всем своим договорам. И вздумай Соловьев устроить скандал, последствия могли бы быть катастрофическими для издательства, вплоть до лишения лицензии.

Глава 13

Раскрывать карты перед издательством «Шерхан» оперативники не торопились. Кирилла Есипова для начала пригласили на Петровку побеседовать о Соловьеве – единственном на данный момент реальном подозреваемом в двух убийствах. Настю при этом строго-настрого предупредили: сидеть в кабинете и по коридорам не шастать. Есипов видел ее на дне рождения Соловьева, и не нужно, чтобы у него возникли сомнения в роде ее занятий. Другой вопрос – кто должен с ним беседовать. Генеральный директор издательства – не какой-нибудь уголовник, которого нужно прижимать в угол и демонстрировать ему силу. Судя по найденному Настей документу, речь пойдет о финансовых и налоговых нарушениях, выявлять и доказывать которые российские правоохранительные органы пока не очень-то умеют. Поэтому и тональность разговора, и его тактика должны быть совсем иными. Полковник Гордеев решил взять беседу с Есиповым на себя.

– Насколько я понимаю, – начал Виктор Алексеевич, – в последние годы вы тесно общались с Соловьевым. Судя по уединенному образу жизни Владимира Александровича, возьму на себя смелость утверждать, что основной круг его общения замыкался на вашем издательстве. Я прав?

– В известном смысле, – согласно кивнул Есипов. – Во всяком случае, в последние два года он действительно общался в основном с нами. После болезни он с головой ушел в работу и занимался только ею.

– Кстати, а чем Владимир Александрович заболел? – невинно поитересовался Гордеев. – Что с ним случилось?

– Вы знаете, он не любит об этом говорить. Дело в том, что у него трагически погибла жена и после этого сын полностью отбился от рук, связался с дурной компанией. Владимир Александрович очень остро это переживал, и его болезнь имеет невротическое происхождение. Понятно, что он, как мужчина самолюбивый, не хочет об этом говорить.

– В какой больнице он лежал?

Есипов развел руками.

– К сожалению, не знаю.

– Но ведь он пробыл там достаточно долго, – заметил полковник. – Неужели вы ни разу его не навестили?

– Ну, у нас отношения были на тот момент не настолько близкие, – улыбнулся Кирилл. – Он ведь один из наших переводчиков, а не личный мой друг. Он связался по телефону с Семеном Воронцом, это наш главный редактор, и сообщил, что заболел, так что перевод, над которым он в то время работал, будет закончен позже, чем планировалось. Вот, собственно, и все.

– Однако вы приехали поздравить его с днем рождения. Разве это не свидетельствует о более личностных связях?

– Что вы! – засмеялся Есипов. – Мы умеем работать с переводчиками и авторами, обязательно поздравляем их с днем рождения и со всеми праздниками. Мы так относимся не только к Соловьеву.

– Это похвально, – одобрительно кивнул Виктор Алексеевич. – Расскажите мне о нем все, что знаете. Я хочу понять, кто мог проникнуть в его дом и застрелить помощника и любовницу. У вас нет никаких предположений?

– Абсолютно! – горячо откликнулся Есипов. – Ни малейших предположений. Ни одной догадки. Ума не приложу, кому мог понадобиться Андрей. Да и Марина тоже. Может быть, ее отвергнутый возлюбленный? Выследил, пришел ночью, принял Андрея за хозяина и убил обоих.

– Интересное предположение. Об этом стоит поговорить более подробно. Кстати, а вы не допускаете мысли, что этим ревнивцем мог оказаться сам Соловьев? Он мог заметить, что между Мариной и Андреем что-то происходит, подловил момент, когда она приехала ночью на свидание, дождался, когда они оба спустятся вниз, и застрелил их. Нет?

– Что вы! – На лице Есипова был написан такой неподдельный ужас, что Гордеев чуть не расхохотался. – Выбросьте это из головы. Что угодно, только не это.

– Ну почему же? Если вы не очень хорошо знаете Соловьева, то как можете быть уверены?

– Я хорошо знаю Андрея, – твердо ответил Кирилл. – Он никогда не позволил бы себе ничего подобного.

– Поподробнее, пожалуйста, – заинтересованно попросил Гордеев. – Кто такой Коренев, как давно вы его знаете?

– Андрюша работал у нас курьером-водителем. Необыкновенно дисциплинированный, собранный, исполнительный. Вот я приведу вам только один пример, и вам как работнику милиции сразу все станет понятно. До Андрея у нас водителем работал другой парнишка, так двух недель не проходило, чтобы мы не ездили в ГАИ спасать его права. Постоянно нарушал правила, а ведь кто сейчас их не нарушает? По-моему, все. Работники ГАИ как с цепи сорвались, останавливают всех за малейшее прегрешение, даже машины со спецсигналами, даже водителей в милицейской форме. А когда за руль сел Коренев – все. Как отрезало. Мы вообще забыли, как начальника ГАИ зовут. А при прежнем водителе мы уж всю московскую ГАИ по именам и званиям знали. Андрюша правильно понимал слово «нельзя». И твердо знал, что если нельзя, но очень хочется, то все равно нельзя.

– Как же вы такого золотого работника отпустили?

– Видите ли… – Есипов замялся. – Это был вынужденный шаг. До Андрея у Владимира Александровича был помощник, которого мы ему подыскали. Так вот, этот помощник не оправдал доверия и нагло пользовался беспомощным состоянием Соловьева. Воровал, обманывал, по ночам девок приводил. Когда Владимир Александрович это понял и выгнал его, нам было очень неудобно, мы же вроде как поручились за парня, сами привели его в дом. И чтобы как-то реабилитироваться, мы должны были подыскать на замену человека совершенно безупречного, в котором мы могли бы быть уверены как в себе. Андрей Коренев был самой подходящей кандидатурой. И Владимир Александрович, насколько я знаю, был им очень доволен. Поэтому я могу с уверенностью утверждать, что Андрей никогда не позволил бы себе ничего за спиной хозяина. Тем более шашней с его возлюбленной.

– Редкий человек, – согласился Гордеев. – В наше время таких поискать. Кстати, вы давно его видели в последний раз?

– Дней десять назад, он привозил от Соловьева готовую рукопись.

– А до того?

– До того? – Есипов задумался. – Только в день рождения, пожалуй. Да, точно, пятого апреля мы с Воронцом и Автаевым приезжали поздравить Соловьева.

– И по телефону не общались?

– Ну как же, он звонил нам, чтобы договориться, когда ему приехать с рукописью. Конец не ближний, ехать без предупреждения рискованно, а вдруг Воронца на месте нет?

– А что, кроме Воронца, никто у него рукопись не примет?

– Нет. Это правило. Рукописи принимает только ведущий редактор серии. Воронец ведет серию «Восточный бестселлер», и работы Соловьева принимает только он. И потом, даже если просто привезти рукопись и оставить ее на столе, все равно придется приезжать еще раз. Редактор в присутствии автора или переводчика определяет объем рукописи, передает дискету в производственный отдел, где ее проверяют и переписывают текст в компьютер. Если в договоре предусмотрена выплата части гонорара в момент передачи рукописи, то издательство выдает деньги. Но для этого нужно подтверждение редактора, что рукопись сдана в надлежащем виде и без нарушения сроков. Если срок нарушен, то с переводчика вычитается штраф, определенный процент за каждый день просрочки, и это тоже определяет редактор. Короче, сами видите, приезжать и не застать Воронца – бессмысленно.

– Давайте еще раз уточним. Вы общались с Кореневым пятого апреля, когда приезжали поздравить Соловьева с днем рождения. В следующий раз вы общались по телефону, когда Коренев договаривался о времени приезда в издательство. Правильно?

– Да.

– Кому он звонил? Лично вам или Воронцу?

– Вообще-то Воронцу, но Семена не было на месте, и Андрея соединили со мной.

– И что было дальше?

– Я сказал, что Семен будет на следующий день с одиннадцати до шести и Андрей может приехать назавтра в любое время.

– Он после этого перезванивал Воронцу?

– Н-не знаю, – неуверенно произнес Есипов. – Кажется, нет. Во всяком случае я не помню, чтобы Семен говорил мне об этом.

– Хорошо. На следующий день Коренев приехал. Так?

– Да. Часов около пяти вечера.

– К вам он заходил?

– Нет, специально не заходил. Семен зашел подписать бумагу на выплату денег Соловьеву, я понял, что Андрей приехал, и сам зашел в кабинет Воронца. Хотел спросить, как дела у Владимира Александровича.

– А почему об этом надо было спрашивать у Коренева? – удивился полковник. – У самого Соловьева вы спросить не могли?

– Я уже говорил, он никогда не жалуется на здоровье, считает, что это недостойно настоящего мужчины. А у нас производство, причем производство плановое. И мы должны точно знать, сможем мы издать книгу в запланированные сроки или нет. Конечно, когда речь идет о в принципе здоровом человеке, мы не думаем каждые пять минут, что он может заболеть. Но когда речь идет об инвалиде, мы должны постоянно держать в уме, что он может выйти из строя в любой момент и надолго задержать рукопись. Понимаете? Поэтому я при каждом удобном случае спрашивал Андрея о здоровье Владимира Александровича. А самого Соловьева послушать – так его можно хоть завтра в космос отправлять. Даже на головную боль никогда не посетует. Необыкновенно стойкий характер.

– И что же вам ответил Коренев в тот раз?

– Что все хорошо, проблем нет. Взял следующую книгу для перевода, Семен тут же составил новый договор, позвонил Соловьеву, по телефону согласовал с ним сроки и размер гонорара, подписал договор у меня и передал Андрею, чтобы тот дома получил подпись переводчика и потом при случае завез в издательство.

– Вы передали с Кореневым один экземпляр договора?

– Два. Один Соловьев подписывал и оставлял у себя, второй возвращал нам.

– Вы делаете два первых экземпляра или ксерокопируете?

– Конечно, копируем. Это не нарушение. Нигде не сказано, что оба экземпляра должны быть первыми. А что, это неправильно? – вдруг забеспокоился Есипов.

– Я думаю, что, раз у вас не было с этим никаких трудностей, значит, правильно, – успокоил его Гордеев. – Припомните, пожалуйста, как можно подробнее, о чем вы говорили с Кореневым по телефону и во время встречи в издательстве.

– По телефону – только о времени его приезда к Воронцу. А в издательстве – о том, что Владимир Александрович по-прежнему держит хороший темп, работает быстро. Может быть, благодаря уединенному образу жизни. Его ничто не отвлекает.

– Кто это сказал? Вы или Коренев?

– Андрей.

– А вы что на это ответили? Возразили?

– Нет, почему я должен возражать? Это же правда.

– Но ведь у Соловьева была любовница. Разве он на нее не отвлекался?

Есипов пожал плечами.

– Откуда мне знать? Я вообще узнал о ее существовании только теперь, когда ее убили.

– Хорошо, Кирилл Андреевич. Значит, из того, что говорил Коренев, никак нельзя было понять, что Собликова его интересует?

– Нет. Абсолютно.

– Каких еще знакомых или друзей Соловьева вы знаете?

– Еще? – Он задумался. – Сын. Но Владимир Александрович с ним почти не общается. Омерзительная личность.

– Чем же парень ему так досадил?

– Да ничем особенным. Просто мразь – и все. Наглый, лживый, ленивый, беспутный. Соловьев, как я уже говорил, избегает рассказывать о своих несчастьях. А такого сына он воспринимает именно как несчастье.

– Еще кто?

– Еще на дне рождения у него была женщина. Владимир Александрович сказал, что она его давняя знакомая. Совсем давняя, еще с тех времен, когда он в аспирантуре учился.

– Вы ее в первый раз видели?

– В первый. Как я понял, они много лет не встречались.

– Кто она такая? Чем занимается? Как ее зовут?

– Зовут, кажется, Анастасия, фамилию не знаю. Юрист на какой-то фирме. Подробнее Соловьев не рассказывал, а я не спрашивал.

Гордеев снял очки, сунул дужку оправы в рот и задумчиво погрыз ее. Потом положил очки на стол и вздохнул.

– Видите ли, Кирилл Андреевич, небольшая загвоздочка у нас с вами выходит. Соловьев категорически отрицает, что знал о присутствии Собликовой в своем доме той ночью. Как же так могло получиться? Человек не знает, что его любовница у него ночует? Абсурдно. Не знать об этом он мог только в одном случае: если Собликова приехала ночью и потихоньку вошла в дом. И зачем? Ответ может быть только одним: она приехала, чтобы уединиться с Кореневым. Значит, все-таки ревность, и Андрей ваш совсем не такой порядочный, как вы мне тут живописали.

– Этого не может быть. Я не могу в это поверить. Я не мог ошибиться в Андрее, он никогда так не поступил бы. Никогда.

– Тогда остается одно. Соловьев лжет, о присутствии Собликовой он знал. А коль он говорит неправду, стало быть, он замешан в этом преступлении.

– И этого не может быть.

– Но, Кирилл Андреевич, голубчик, третьего-то не дано, – развел руками Гордеев и виновато улыбнулся. – Может быть, у меня фантазии не хватает? Может быть, я чего-то не понимаю или не знаю? Предложите мне свой вариант событий. Потому что по моим вариантам, что так, что эдак, все одно выходит, что Соловьев виноват. Помогите же мне, если можете.

Но никакого третьего варианта Кирилл Есипов предложить не смог.

* * *

Выждав минут десять после ухода Есипова, Виктор Алексеевич зашел в кабинет к Насте.

– Ну Есипов! – восхищенно заявил он. – Ну мужик! Кремень. За Соловьева своего горой стоит. Не может он быть убийцей – и все тут.

– Но он действительно не может быть убийцей, – возразила Настя.

– Деточка, ты сколько времени знаешь Соловьева?

– Когда-то знала в течение полутора лет.

– И близко?

Она покраснела, но решила не врать.

– Очень близко.

– Он сильно изменился за эти годы?

– Практически нет.

– Вот видишь. Ты имеешь право утверждать, что он не убийца, другой вопрос, права ли ты и поверю ли я тебе. А Есипов-то? Он же уверяет меня, что близко с Соловьевым не знаком. Ничего личностного в их отношениях не было. Откуда же такая уверенность?

– Может, он дурака валяет? Знает, что тот вполне может быть виновным, но выгораживает? – предположила она.

– Да нет, Стасенька, тут что-то другое. Я нутром чувствую. Но одно несомненно: он панически боится, как бы Соловьева не обвинили в убийстве. Именно панически. До дрожи в голосе и мышечных судорог. Владеет-то он собой не очень хорошо, опыта, видно, нет с сыщиками общаться. Так обычно бывает, когда речь идет либо о близких родственниках, либо о том, что вся комбинация выстроена с целью навесить это преступление на кого-то конкретного, но никак не на Соловьева. Поскольку Кирилл Андреевич в близких отношениях с переводчиком не состоит, остается вторая версия. Подозрение должно пасть на кого-то, кого нам подсовывают уже сейчас или подсунут в ближайшем будущем, а наши грязные домыслы в отношении Владимира Александровича портят нашим неизвестным доброжелателям всю игру. Что скажешь?

– Есть третий вариант, – задумчиво сказала Настя, вытаскивая сигарету. – Ничего, если я закурю?

– Валяй, ты уже старая, тебя не перевоспитать. Так что за вариант?

– Соловьев этим издателям, конечно, не близкий родственник, не сват и не брат, и выгораживать его нет никаких причин. Ну, знает он два редких языка, ну, переводит быстро и качественно, ну, делают они на нем большие деньги, но, если его обвинят в убийствах и посадят, они найдут других переводчиков. Конечно, специалисты с японским и китайским языками на дороге не валяются и на каждом углу их не сыщешь, но найти все-таки можно. Но они не хотят другого. Они хотят, чтобы с ними работал именно Соловьев. Вопрос: почему?

– Вопрос хороший, – ехидно усмехнулся Гордеев. – Главное – оригинальный. Только я что-то ответа не слышу.

– Сейчас услышите. Только дайте слово, что бить не будете.

– Не обещаю. Может, стукну пару раз по мягкому месту. Говори.

– «Шерхан» постоянно делает «левые» тиражи и имеет на этом колоссальные деньги. При этом «левые» тиражи делаются не только в течение срока издательского договора, но и после него, что грубо нарушает права переводчика. За тираж, сделанный после истечения срока договора, они обязаны ему заплатить. А они, судя по всему, такой мелочью пренебрегают. И насколько я понимаю, фокус весь в том, что Соловьев ведет очень уединенный образ жизни, в город выезжает несколько раз в год со строго определенной целью и тут же возвращается домой. И мало с кем общается. Эдакий затворник. При таком образе жизни он почти со стопроцентной вероятностью не узнает, что книги появляются на прилавках после истечения срока действия договора. Любой другой переводчик об этом узнает очень быстро, с ним такие номера не пройдут. Если я не ошиблась, весь сыр-бор как раз и разгорелся из-за того, что к Соловьеву случайно попала бумажка, из которой явно видно такого рода нарушение.

– А ты не передергиваешь? – недоверчиво спросил Виктор Алексеевич. – Уж больно чудно. Раньше мы с таким не сталкивались.

– Так раньше и жизнь была другая. Вся издательская деятельность была монополизирована государством, в тираже каждый экземпляр был на учете, там не смошенничаешь. И то, кстати, не факт, что раньше так не делали. Братьев Вайнер, братьев Стругацких или какую-нибудь «Анжелику» при существовавшем тогда спросе можно было выпускать миллионными тиражами – все бы разошлось в мгновение ока. А вы видели когда-нибудь книгу, на которой стоял бы тираж в миллион экземпляров?

– Видел, – уверенно отпарировал Гордеев. – Отчетный доклад ЦК очередному съезду партии. И бестселлеры дорогого Леонида Ильича.

– Вот-вот. А я зато видела сборник стихов Евтушенко, изданный в начале семидесятых тиражом в сто тысяч экземпляров, так его днем с огнем было не сыскать. Из магазинов в три дня смели, из-под полы перепродавали втридорога. Так что, уверяю вас, Виктор Алексеевич, при хорошем знании рынка и покупательского спроса и при налаженной сети реализации деньги на книгах можно делать совершенно сумасшедшие. И наши издатели из «Шерхана» очень не хотят, чтобы об их доходах узнал переводчик Соловьев, которого они нагло обманывают, пользуясь тем, что он инвалид и из дома почти не выходит.

– Хорошо, допустим, ты меня убедила. Бумажка случайно, по чьему-то недосмотру попала к Соловьеву, шерхановцы подсылают к нему Собликову, которая втирается в доверие с помощью Коренева и пытается найти эту бумажку раньше, чем ее обнаружит переводчик. Но кто их убил-то? Если не сам Соловьев, то кто? И если не из ревности, то из-за чего? Есть у тебя идеи?

– Ни одной, – честно призналась Настя. – Ни самой малюсенькой. То есть я понимаю, что нужно раскопать все, что можно, про Коренева и Собликову. Особенно про Собликову, учитывая ее криминальную деятельность в прошлом и в настоящем. Вероятно, убить хотели кого-то одного из них, а второй просто под руку попался и видел убийцу. Из гостиной двери ведут в кабинет и в спальню Соловьева, обе комнаты расположены рядом. Со второго этажа спуск пологий, не ступеньки, а пандус, чтобы Соловьев мог ездить на своей коляске. И ведет этот пандус тоже в гостиную. В гостиной горел свет, Коренев успел включить его, когда спустился со второго этажа. Если, конечно, все было так, как нам рассказал Соловьев. Судя по положению трупов и дальности выстрелов, Коренев спустился, включил свет и сразу увидел кого-то, кто стоял уже почти у выхода из гостиной в холл. До этого в гостиной было темно, и незнакомец, услышав шаги по пандусу, хотел скрыться, но в темноте и в незнакомой комнате не смог сделать это достаточно быстро. Ведь ему нужно было двигаться очень осторожно, чтобы ничего не задеть и не нашуметь. Короче, когда Коренев зажег свет, то увидел в гостиной чужого и, вероятно, вскрикнул. На крик из кабинета выскочила Собликова, и чужой дядя их, не долго думая, порешил. Труп Коренева лежал у самого пандуса, труп Собликовой – на пороге кабинета. Вопрос в том, кто был истинной целью ночного гостя: Собликова, Коренев или сам Соловьев? Либо он вообще был случайным человеком, например грабителем, который ночью приехал осмотреться на местности и выбрать объект будущего преступления, не бросаясь в глаза жильцам. Заметил неплотно прикрытую дверь, вошел и нарвался на неприятность.

– Прелестно, – хмыкнул Гордеев. – Четыре версии, и по каждой работы непочатый край.

– Ребята работают, – возразила Настя, – напрасно вы так.

– Неужели? Ладно, завтра с утра на оперативке я и заслушаю, как они работают. Слушай-ка, у тебя аквариум дома есть?

– Откуда? Сроду не было.

– Жалко. А про морских черепах знаешь что-нибудь?

– Ничего. А зачем вам?

– Моей Надежде Андреевне ученики двух морских черепашек подарили вместе с аквариумом. Так ты представляешь, они сырое мясо жрут! Как ты думаешь, это нормально или нет? Разве морской житель может есть мясо? Патология какая-то!

– Ну здрасте! – рассмеялась Настя. – А акулы? А крокодилы? Очень даже едят, и с удовольствием.

– Скажешь тоже, акулы. Они большие. А эти-то крохи, с ладонь величиной, а туда же. Забавные – ужас. Глазки голубые.

– Виктор Алексеевич, по-моему, вы заболели. Ну какие же могут быть голубые глазки у морских черепах с ладонь величиной?

– А я тебе говорю – голубые, – рассердился Гордеев. – И мордочки у них разные.

– Вы их различаете? – изумилась Настя.

– А как же!

– Тогда точно заболели. И имена дали?

– Дал. Донателло и Микеланджело.

Такого хохота стены тихого кабинета на пятом этаже в здании на Петровке, 38 не слышали никогда. В крайнем случае, очень давно.

– Вот ты смеешься, а напрасно, – с упреком сказал полковник, хотя по его лицу было видно, что он сам с трудом удерживается от смеха. – Мне еще обещали какую-то мексиканскую живность, тоже водную, вроде ящерицы, с огромными ушами, специально для похудения.

– Вы ее есть будете?

– Нет, я ее посажу в аквариум, а аквариум поставлю на кухне. Тот человек, который мне ее обещал подарить, похудел на восемь килограммов. Он садится есть, а эта Чебурашка к стеклу прилипает, уши растопырит, глаза выпучит и смотрит ему в рот. Страшная – жуть. Кусок в горло не лезет. Он сначала похудел, а теперь начал газеткой от нее закрываться. Одной рукой вилку держит, а другой – газету, чтобы не видеть эту неземную красоту.

Настя отерла ладонью выступившие от смеха слезы.

– С вами с ума сойдешь, Виктор Алексеевич, честное слово. Зачем вам худеть? Мы вас и такого любим.

– Нет, надо, надо, – уже серьезно ответил он. – Килограммов десять надо сбросить, они явно лишние. Вон китель скоро застегиваться не будет. Ладно, разрядились – вернемся к делам. Я вот еще что хотел тебе сказать. Я Есипова не дергал насчет его знакомства с Собликовой, пусть думает, что мы про Газель ничего не знаем, кроме того, что она убита в доме переводчика. Он первый в нашем разговоре назвал ее по имени, как будто само собой разумеется, что он знает эту Марину. А когда я назвал ее по фамилии, он не удивился и ничего не переспросил. Я на этом останавливаться не стал, незачем ему знать, что он допустил промашку. Зато стал очень подробно выспрашивать, когда и при каких обстоятельствах он в последнее время общался с Соловьевым и его помощником, о чем разговаривали. Все ждал, что Кирилл Андреевич мне скажет, мол, узнал от Коренева или от самого Соловьева, что там появилась дама по имени Марина. Ничего подобного! Он мне прямо открытым текстом заявляет, что узнал о существовании любовницы у Соловьева только после того, как ее убили. И в то же время говорит о ней как о знакомой. Так что ты ребят предупреди, пусть не вздумают у Есипова про Собликову спрашивать. Он должен быть уверен, что о связи между ними мы даже и не подозреваем. Пусть его ошибки накапливаются, придет время – мы его этими ошибками, как тухлыми помидорами, закидаем.

– Хорошо, я предупрежу.

Уходя, Гордеев в дверях столкнулся с Селуяновым. По Колиному лицу и взъерошенным остаткам волос было понятно, что по лестнице он бежал бегом.

– Ну, Аська, – задыхаясь, проговорил он, – ну, я не знаю… Твоя кличка теперь будет Ванга.

Гордеев, услыхав из-за двери эти слова, немедленно вернулся.

– Докладывай, – потребовал он.

– Это насчет бетона редкой марки. Мне дали список московских строек, где его использовали. Вернее, конечно, не так было. На заводе-изготовителе мне дали список фирм, которые этот бетон закупали. А уже фирмы дали мне списки строек, куда его отгружали. Одна из них – коттеджи «Мечты». При этом последний коттедж достраивался в декабре. То есть человек, который живет или бывает в «Мечте», вполне мог принести этот бетон на своей обуви в квартиру Черкасова. Но это пока только приблизительно. Я уже следователю сообщил, он сегодня возьмет образцы грунта в районе «Мечты» и направит на экспертизу, пусть сравнят с образцами, изъятыми в квартире Черкасова. Если ответ сойдется – все, Михаилу Ефимовичу от нас не уйти. Он же все время твердит, что никогда в «Мечте» не был и даже не знает, где она находится.

– Погоди, Коля, не так быстро, – попросила Настя. – Может быть, в «Мечте» бывал Бутенко, а вовсе не Черкасов, и грязь на ботинках тоже он принес.

– Но ты же сама говорила, что маньяк как-то связан с «Мечтой»! – возмутился Селуянов.

– Мало ли что я говорила! Просто это была единственная зацепка, ничем, между прочим, не подтвержденная. И я за нее схватилась как за соломинку.

– Да ну тебя, – расстроился Николай. – Я старался, бегал, выяснял, радовался, а теперь оказывается, что это и не нужно вовсе.

– Да не плачь ты, – вступил Гордеев. – Стройка – это хорошо в любом случае. Даже если грязь не из «Мечты», а из другого места. Потому что на стройке каких только гадостей не случается. Ловишь идею?

– Ловлю, – буркнул Селуянов.

– Тогда отдай список этих строек Короткову, пусть едет к Черкасову с очередным визитом. И тряханет его как следует. Пусть объяснит, зачем он туда ходил, чистоплюй этот. Тоже мне, женщины для него грязные чуть не с самого рождения, – припомнил полковник запись в дневнике Черкасова, которая его сильно покоробила.

* * *

Михаил Ефимович на «конспиративной» квартире вполне обжился и даже завел более или менее дружеские отношения с охраняющими его мафиозными «шестерками», которые поняли, что Черкасов никуда сбегать не собирается, и расслабились. Они устраивали длинные общие застолья и часами играли в преферанс, причем постоянно проигрывали своему пленнику. Как игрок Черкасов был классом выше, а поскольку охранники не понимали смысла игры «на интерес», то деньги в его кармане все время прибывали. Ребята, впрочем, оказались с нормальным характером, на свои проигрыши не злились, каждый раз с изумлением убеждаясь, что этот рыхлый, начавший полнеть длинноволосый пидер в очередной раз их обставил. Они решили использовать время вынужденного совместного пребывания для повышения квалификации и после каждой сыгранной раздачи требовали, чтобы Михаил им объяснил, где они ошиблись.

– У меня железный «семерик» был. Ничего не понимаю, куда одна взятка уплыла, – говорил громила с нежным именем Велик, произведенным от Савелия.

– Я сколько раз тебе говорил, если вистующий играет втемную, значит, он хочет скрыть расклад. Стало быть, какая-то масть лежит на разных руках не поровну. А может, и не одна. Зачем же ты ходишь с туза от длинной масти, не проверив предварительно расклад? Ты должен был пойти с маленькой, – терпеливо объяснял Черкасов. – Твой туз сразу же налетел на моего козыря. Вот тебе и взятка.

– Ну почему я все время без виста остаюсь? – удивлялся второй охранник, ростом пониже, но более накачанный, по прозвищу Фил.

– А зачем ты вистуешь, имея на руках вторую даму в козырях? Ты должен помнить, что игрок, делая заявку, закладывается на то, что на одних руках лежит третья дама. Если у него пять козырей, то он считает это как четыре взятки, а не как пять, потому один козырь уйдет на третью даму. Ты же видишь, что дама у тебя не третья, а вторая, стало быть, играющий возьмет на козырях все пять взяток. Ну и пасуй, не лезь на рожон. Преферансиста жадность губит.

В таких импровизированных занятиях на курсах молодого преферансиста дни проходили быстро и нескучно. Правда, прерываться приходилось, когда приезжал Коротков. Сегодня Юрий явился ближе к вечеру, когда теплая компания собиралась садиться за ужин.

– Поешьте с нами, – гостеприимно предложил Черкасов.

Вечно голодный Коротков с завистью принюхался к запаху жареной курицы с чесноком и специями, но от еды отказался.

– Михаил Ефимович, какой у вас распорядок уборки квартиры? – спросил он.

– В каком смысле? – растерялся Черкасов.

– Да в самом прямом. Как часто вы устраиваете генеральную уборку, моете полы, окна и так далее.

– Это из-за блокнота? Думаете, я должен был его найти, если не сам спрятал?

– Михаил Ефимович, не нужно догадок, ладно? Отвечайте на вопрос, пожалуйста.

– Окна я мою два раза в год, весной и ранней осенью.

– А полы?

– У меня всюду линолеум, кроме комнаты, я его мою примерно два-три раза в неделю.

– Понятно. А в комнате?

– Господи, я не понимаю, какое это имеет значение…

– Михаил Ефимович, мы же договорились, что вы будете отвечать на мои вопросы, а не задавать мне свои.

– В комнате у меня ковер. Я его чищу пылесосом где-то раз в месяц. И зимой, когда снег выпадет, выношу на улицу и выбиваю.

– А пол?

– Когда снимаю ковер, пол мою во всей комнате, а в другое время только открытые участки. Чтобы снять ковер, надо мебель двигать.

– Значит, пол под ковром вы моете один раз в год?

– Совершенно верно.

– Когда вы это делали в последний раз?

– Когда? – Черкасов задумался. – В начале декабря, пожалуй. Да, еще Олег был жив. Точно. Он помогал мне сдвинуть мебель и свернуть ковер.

– Поточнее можете вспомнить?

– Надо посмотреть календарь. Это могло быть только в субботу или в воскресенье.

– Хорошо, Михаил Ефимович, с этим пока все. Скажите, вам часто приходится бывать на стройках?

– На стройках? – неподдельно удивился Черкасов. – Нет. Что мне там делать?

– Значит, специально вы там не бываете?

– Нет.

– А мимо проходить случалось?

– Наверное. – Он пожал плечами. – Я как-то внимания не обращаю на это. Иду себе и иду.

Коротков вытащил список Коли Селуянова, разложил на столе карту Москвы и начал подробно выспрашивать Черкасова обо всех его передвижениях за последние несколько месяцев. Времени это заняло много, упоительный запах курицы с чесноком стал заметно слабее – видно, еда остыла, а может, ее уже и не осталось. Всего строек, на которых в интересующее сыщиков время использовался бетон той самой редкой марки, было четыре, включая «Мечту». И если верить словам Михаила Черкасова, ни на одной из них он не был и даже близко не проходил.

Если Черкасов лгал, то нужно было скрупулезно обследовать местность вокруг этих четырех объектов в поисках места, где он держал похищенных юношей.

Если же он говорил правду, то нужно было понять, каким образом грязь с одной из этих строек попала в его квартиру.

И хорошо было бы при этом решить, верить Черкасову или все-таки не верить.

* * *

Экспертиза хороша тем, что позволяет получать ответы на самые разные вопросы. Но плоха тем, что ответы эти приходится ждать довольно долго. Примерно месяц. Если быстрее – то только на личных контактах или по приказу вышестоящего начальника.

Образцы грунта с четырех объектов уже лежали у экспертов, но рассчитывать на немедленный ответ было бы верхом неоправданного оптимизма. Единственным, на что приходилось надеяться, был факт нахождения дела Черкасова на контроле у руководства ГУВД. Под это традиционный месячный срок сократили до десяти дней. Казалось бы, что такое десять дней? Да ерунда, и говорить не о чем. Но только не в тех случаях, когда тебя ежедневно вызывают на ковер, требуют отчитаться о проделанной работе, а над твоей головой как дамоклов меч висит угроза скандала на национальной почве. Отец Валерия Лискина, чей блокнот был обнаружен в квартире Черкасова, оказался человеком энергичным и инициативным, а в лице журналиста Гиви Липартии он нашел понимание и поддержку, так что разгромная, разоблачительная статья о царящих в милицейских кругах равнодушии, бездеятельности, непрофессионализме и, главное, антисемитизме уже была написана и ждала своего часа. О чем разгневанный Лискин не замедлил сообщить руководству ГУВД.

Всю тяжесть этой ситуации полковник Гордеев мужественно нес на себе, стараясь не дергать подчиненных и не мешать им работать. Он знал, что оперативники делают все, что нужно и как нужно, они, не дожидаясь результатов экспертизы, осматривают каждый куст и каждый закоулок в районе четырех строек, как уже завершенных, так и текущих. Опрашивают всех знакомых Черкасова, выясняя, не упоминал ли он когда-нибудь о том, что бывал в одном из этих четырех мест. Проверяли по своим каналам, действительно ли Олег Бутенко в свое время присвоил большую партию наркотиков и скрылся, чем вызвал гнев наркодельцов. В общем, каждое сказанное Михаилом Ефимовичем слово будто под микроскопом рассматривали.

А Гордеев ходил к генералам, выслушивал в свой адрес комплименты, больше смахивающие на угрозы и упреки, багровел, пыхтел, злился, огрызался, но терпел. Потому что хорошо понимал генералов. Они боялись скандала.

– Вы что, не можете выбить признание из этого Черкасова? – раздраженно спрашивали руководители у Гордеева. – Чем вы там вообще занимаетесь?

– Мы ищем доказательства его вины. У нас нет уверенности, что маньяк – он.

– Тогда на каком основании вы его разрабатывали? Если его фамилия попала к журналистам, значит, вы работали с ним очень серьезно. И одного из потерпевших он признал. Чего вам еще нужно?

– Мы ищем доказательства, – упрямо твердил Гордеев.

Что еще он мог им сказать?

* * *

Настя пришла домой в десятом часу. Алексей встретил ее неожиданным вопросом:

– Дорогая, ты в почтовый ящик давно не заглядывала?

– Давно. Мы же ничего не выписываем, а писем нам не пишут. Теперь все больше по телефону общаются. А что?

– А ничего. Если бы ты туда заглядывала хотя бы раз в неделю, ты бы узнала, что у тебя номер телефона с завтрашнего дня изменится. Тебе извещение пришло с телефонного узла и провалялось в ящике дней десять. Хорошо, что хоть у меня ума хватило посмотреть.

– Как изменится? – растерялась Настя. – Почему?

– АТС меняют. Сейчас по всей Москве такая история. Тебя заблаговременно предупредили, даже новый номер указали, чтобы ты заранее его всем раздала. Заботятся о людях, а ты в ящик посмотреть ленишься. Ну нельзя же так, Ася. Хороши бы мы с тобой были, если бы завтра ждали нужных звонков. Кстати, сегодня телефон вообще отключен.

– Отключен? – испугалась она. – Но мне должны звонить…

– Ага. И кому ты собираешься это объяснять? Если бы ты вовремя получила извещение, ты бы и об этом знала заранее. Они специально указали, что телефон сегодня отключат, а завтра будет уже новый номер. Если уж ты носишь ключ от почтового ящика, так пользуйся им хотя бы через день.

Она поняла, что муж сердится. Видно, он тоже ждал сегодня каких-то звонков.

– А между прочим, – спохватилась она, – как ты достал извещение? У тебя же ключа нет.

– А между прочим, – передразнил он, – у тебя на почтовом ящике замок сломан. Просто удивительно, что ты этого до сих пор не знаешь.

– Ну не злись, Лешик, – примирительно сказала Настя. – Ты же знаешь, что жена у тебя растяпа.

– Толку-то – на тебя злиться, – пробурчал Алексей. – Отдай мне ключ, я завтра починю замок и буду сам следить за почтой. Горе ты мое.

Во время ужина Настя в уме перечисляла людей, которым нужно завтра же с утра дать новый номер телефона. Родители, брат, сотрудники отдела, да и в дежурную часть не забыть сообщить, мало ли что. Кто еще? Подруг у нее нет, с пятнадцати лет ее единственным близким другом был Леша. Да, не забыть бы следователя Ольшанского, он тоже частенько позванивает ей домой, когда они вместе работают…

Мысль ее перескочила на другое. Что же, кроме мамы, отчима и брата у нее нет никого, кому нужно было бы оставить свой телефон? Служба не в счет. А по жизни… Может быть, ее жизнь неправильно устроена? Ведь это ненормально, когда у тридцатипятилетней женщины нет ни одного близкого человека, который не был бы ее родственником.

– Лешик, ты составил список, кому надо сразу же дать наш новый номер?

– Естественно, – откликнулся муж, который уже перестал сердиться на нее в силу полной бесполезности этого занятия.

– Написал?

– Конечно. У меня память не такая блестящая, как у тебя, я на нее не полагаюсь.

– Большой список получился?

– Человек сорок.

– Сколько?!

– Сорок. А чего ты удивляешься? У тебя больше выходит?

– Меньше. Леш, из этих сорока сколько с твоей работы?

– Ну, примерно двадцать – двадцать пять.

– А остальные?

– Друзья, приятели, дамы сердца. Чего ты меня пытаешь? Моральный облик оцениваешь?

– Ага. Только не твой, а свой. У меня, кроме сослуживцев, получилось всего четверо. Родители и Санька с Дарьей. И я подумала, что, наверное, я какая-то неправильная. Я никогда раньше не задумывалась над тем, что у меня, в сущности, совсем нет друзей. На работе – Коротков. А так – только ты один.

– Ничего себе, – фыркнул Алексей, – единственный и, хотел бы надеяться, любимый муж у тебя проходит по категории «так». Ты за речью следишь?

– Леш, не цепляйся к словам, ты же понимаешь, о чем я говорю.

Алексей положил вилку и внимательно посмотрел на жену.

– Асенька, тебя что-то тревожит в этой связи? Ты всегда была не похожа на других и всегда знала это. Почему вдруг сейчас тебя это обеспокоило?

– Да глупости это все! – с досадой бросила она. – Я точно такая же, как все, во мне нет ничего особенного. В школе занималась математикой, а потом рванулась в юристы и в милицию? Так у нас в милиции кого только нет. И филологи, и педагоги, и психологи, и технари. Пять языков знаю? В России сотни специалистов, которые знают и большее число языков. Замуж поздно вышла? И таких женщин не перечесть. Почему же так получается, что в моей жизни нет никого, кроме тебя?

– А тебе этого мало? Тебе хочется, чтобы был еще кто-то?

– Нет. В том-то и дело, что мне никто не нужен. И мне кажется, что это неправильно.

– Ася, ну что ты выдумываешь? Ты живешь так, как живешь. Как живешь, так и правильно.

– Но другие-то живут не так, – возразила она. – Вот ты, например.

– С каких это пор я стал для тебя эталоном? – рассмеялся Алексей. – Ты никогда ни на кого не оглядывалась. Что с тобой происходит?

– Не знаю. Старею, наверное, – вздохнула Настя.

– Кстати, ты, по-моему, забыла о своем Соловьеве. Разве ему ты не собираешься дать свой новый телефон?

– Лешка, не провоцируй меня, – улыбнулась она. – Соловьев перебьется.

– Почему же? Он впал в немилость? Или вы уже поймали своего убийцу и несчастный больной переводчик стал тебе не нужен?

– Нет, убийцу еще не поймали.

– Так в чем же дело?

– Ни в чем. Я сама буду ему звонить, когда нужно. Давай закроем эту тему.

– Давай, – покладисто согласился Леша. – Давай поговорим о том, как мы с тобой будем отмечать первую годовщину нашей свадьбы. Судя по выражению растерянности и вины на твоем лице, ты об этом успешно забыла. Я прав?

– Ой, Леш, я все время помнила, но мне казалось, что тринадцатое мая еще так далеко.

– Вынужден тебя огорчить, подруга, тринадцатое мая наступит через несколько дней. И у твоего брата Александра на этот счет была масса всяческих идей, одна затейливее другой. На всякий случай напоминаю тебе, что у них с Дашунчиком тоже годовщина свадьбы, и тоже первая.

– А что Саня предлагает? Какую-нибудь экзотику?

– Естественно, у него же замашки миллионера. Я у них сегодня был, Дашка веселая, уже совсем в себя пришла и готова праздновать на полную катушку. Тебе на выбор предлагается три ресторана, один дороже и диковиннее другого.

– А без этого никак? – с робкой надеждой спросила Настя. – Это же понедельник. Если идти в ресторан, то после работы. Что же мне, целый день на Петровке в парадном виде торчать? В костюме и при каблуках? Я этого не вынесу.

– Твой брат это учел и предлагает нам выбор из ночных ресторанов. После работы ты можешь заехать домой переодеться, потому что в эти заведения можно приходить и в десять вечера, и в двенадцать, они работают до шести утра.

– Ты с ума сошел! – возмутилась она. – До шести утра! А на работу? После бессонной ночи, что ли?

– Асенька, но выбора-то нет, – развел руками Алексей. – Праздновать нужно именно тринадцатого числа, переносить нельзя, это же не банкет по поводу защиты диссертации, который можно устроить и через день, и через два, и через неделю. Это годовщина конкретного события, которое произошло тринадцатого мая. И с этим уже ничего не поделаешь.

– Есть выбор, – решительно сказала Настя.

– Какой же?

– Вообще не праздновать. Мы с тобой вдвоем прекрасно выпили бы по бокалу, посидели тихонько на кухне, поговорили и легли спать в установленное время. Может быть, ради такого случая ты купил бы мне цветы, а я тебе – какую-нибудь симпатичную трогательную ерундовинку. Вот и все.

– Асенька, ты не права, – мягко сказал муж. – Ты забыла про Саню и Дашку. Для них этот день значит очень много, гораздо больше, чем для тебя. Ты вспомни, как трудно они шли к своему браку. И вспомни, как Саня расшибался в лепешку, чтобы обе наши свадьбы состоялись в один день. Для них это важно, ты не можешь этого не понимать. Они оба считают, что их счастье – полностью твоя заслуга. Если бы ты не отнеслась в свое время к Саше с пониманием и сочувствием, он бы просто бросил Дашку и ничего бы не было. Они и представить себе не могут, чтобы праздновать годовщину своей свадьбы без тебя. И мы с тобой обязаны пойти им навстречу. В конце концов, ты сама только что сказала, что близких людей у тебя немного. Вот и не нужно их обижать.

– Ладно. – Она обреченно махнула рукой. – Не буду обижать. Хотя мне эти ночные ресторанные гульбища поперек горла. Может быть, уговорим их собраться у нас, а? Все-таки проще. И переодеваться не надо, и время на дорогу домой тратить не придется.

– Ася, возьми себя в руки. – Голос Алексея стал строгим. – Это праздник для всех четверых. Если мы соберемся здесь, то получится трое празднующих, из них двое – нарядных, а четвертый – кухарка. И моей бедной фантазии, в общем-то, хватает на то, чтобы догадаться, кто из нас будет этой кухаркой.

– Прости, – пробормотала Настя, смутившись. – Я не подумала. Пойдем в ресторан.

– В какой? Саня просил выбрать.

Алексей протянул ей три фирменные карточки ночных ресторанов. Настя мельком глянула на названия. Два из них ничего ей не говорили, третий – «Лада» – был тем рестораном, возле которого полтора года назад было совершено чрезвычайно хитроумное убийство. «Ладу» она отмела с ходу, а из двух оставшихся выбрала тот, в котором предлагалась китайская кухня.

Глава 14

Одной из версий, прорабатывавшихся по двойному убийству в доме Соловьева, была версия о том, что ночной гость охотился за тем же документом, что и Марина Собликова по наущению людей из «Шерхана». В рамках этой версии старший лейтенант Доценко попытался собрать сведения в налоговой полиции. Нужно было выяснить, попадало ли издательство в сферу внимания, и если попадало, то выявлены ли какие-либо нарушения. Но Доценко ждало разочарование. Перед налоговой полицией издательство «Шерхан» было чисто аки ангел.

Разговаривал с Доценко сотрудник, который курировал издательскую и книготорговую деятельность в Москве. Высокий, с тонким интеллигентным лицом, он производил впечатление человека, свободно ориентирующегося в финансово-налоговых проблемах, и не оставлял ни малейших сомнений в том, что свой участок он знает не хуже собственной биографии.

– Вы же понимаете, «Шерхан» – такое крупное издательство, что у меня не мог не возникнуть интерес к нему. Даже, честно вам признаюсь, некий охотничий азарт появился подловить их на чем-нибудь, прищучить. Эдакое профессиональное честолюбие, знаете ли. И ничего.

– Совсем ничего? – не поверил Доценко. – Так не бывает.

– Я тоже так считал, – улыбнулся сотрудник налоговой полиции по фамилии Устинов. – И тоже долго не мог поверить, что у них с налогами все в порядке, все копал, искал. Можете мне поверить, за ними ничего нет. Ни одного не обложенного налогом рубля. Или они живут честно, или работают очень аккуратно. Во всяком случае, упрекнуть их с нашей стороны не в чем. Я могу узнать, чем вызван ваш интерес к «Шерхану»? Они где-то засветились?

– Нет. В доме переводчика, который много лет работает на это издательство, совершено убийство, и мы проверяем, не связано ли оно с какими-то махинациями «Шерхана». Просто одна из рабочих версий, не более того, – ответил оперативник в соответствии с инструкцией, полученной от Гордеева.

* * *

Оксане не терпелось поделиться с Вадимом своей радостью. Она долго собиралась с духом, прежде чем решилась повести себя с Кириллом так, как советовал Вадим. Все эти дни она старательно делала вид, что не знает о появлении в его жизни другой женщины, мило улыбалась, близости сама не предлагала, а когда Кирилл пытался уложить ее в постель, спокойно ссылалась на усталость или недомогание, с горечью замечая плохо скрываемое облегчение, проступавшее на его лице. Утешало одно: Есипов не дал ей сразу же от ворот поворот, значит, либо понимает, что эта выдра грудастая у него ненадолго, либо все-таки дорожит ею, Оксаной, не хочет рвать с ней.

Поняв, что тянуть дальше нельзя и пора делать решительный шаг, она согласилась на очередное предложение Кирилла поехать к нему домой.

– Я должна тебе кое в чем признаться, – начала она трагическим голосом. – Ты можешь счесть меня лгуньей и бросить после этого.

– У тебя кто-то появился? – спросил Кирилл, и Оксана с удовлетворением отметила, что это предположение ему явно не понравилось. Нет, не ищет он повода, чтобы от нее избавиться. А это уже хорошо.

– Бог с тобой! – возмутилась она. – Как ты мог такое подумать. Дело в другом. Понимаешь, мне надоело разыгрывать из себя светскую львицу и роковую женщину, потому что на самом деле я совсем не такая.

– Зачем же ты притворялась?

– Хотела тебе понравиться, – робко улыбнулась Оксана. – Я думала, что тебе нужна именно такая женщина, какой я старалась быть. Сексуальная, раскрепощенная, даже бесстыдная. А теперь я поняла, что не могу больше врать тебе. Я слишком тебя люблю, чтобы обманывать.

– Вообще-то я не совсем понимаю… – растерялся Кирилл. – Какая же ты на самом деле?

– Только дай слово, что не будешь надо мной издеваться, – попросила она. – Если я окажусь смешной, просто выгони меня без всяких объяснений, но не говори ничего.

Она подошла к сидящему на диване Кириллу, наклонилась, обняла его, прижала его голову к своей груди и стала ласково гладить по плечам. Такой быстрой реакции она даже не ожидала. Есипов завелся с пол-оборота, обхватил стоящую перед ним Оксану за бедра и судорожно прижал к себе, зарываясь лицом в ложбинку между грудями. Следовать программе, намеченной Вадимом, оказалось не так уж трудно, и она для первого раза справилась вполне успешно. Во всяком случае, Кирилл был в полном восторге.

– Ксана, – бормотал он, задыхаясь, – Ксаночка, Ксюшенька, любимая…

За два года Оксана впервые слышала от Есипова хоть какие-то слова во время акта любви. До этого все обычно ограничивалось молчаливым сопением и коротким «спасибо» в конце.

Но Вадим-то! Вот кто знаток, оказывается. С первого слова сообразил, что нужно Кириллу и как это сделать.

Правда, дальше события развивались несколько неожиданно. Отдышавшись после бурного проявления чувств, Есипов задремал минут на двадцать, свернувшись клубочком и положив голову Оксане на плечо, чего раньше тоже не случалось, а проснувшись, предложил ей вступить в законный брак. Это ей было совсем не нужно. Она хорошо относилась к Кириллу, даже по-своему привязалась к нему за два года, но она его не любила. Ни капельки. Ни граммулечки. И замуж за него ну совершенно не хотела.

Несмотря на модную профессию и соответствующий образ жизни, Оксана в вопросах семьи и брака придерживалась веками сложившихся представлений. Замуж нужно выходить по любви, а не по расчету. При этом, будучи девицей современной и в меру испорченной царящей кругом простотой нравов, она считала возможным в других вопросах придерживаться принципов более циничных. Ради дела, ради денег можно лечь в постель с кем угодно, можно притворяться влюбленной, можно разыгрывать африканскую страсть. Но выходить замуж можно только за того человека, рядом с которым ты будешь счастлива много лет, желательно до самой старости. И в понятие «счастлива» она вкладывала отнюдь не достаток и комфорт, а эмоциональный подъем, вызванный присутствием конкретного человека. Поэтому она не видела ничего предосудительного в том, чтобы быть любовницей нелюбимого мужчины, если это нужно для обретения финансовой самостоятельности и независимости в будущем. Но не замуж же за него выходить!

Смяв разговор и уклонившись от прямого ответа, Оксана тут же вызвала к себе Вадима, чтобы похвастаться успехом, а заодно и посоветоваться.

– Ты молодец, девочка, – похвалил ее Вадим. – Я тобой горжусь. Ты все сделала на «пять с плюсом». А насчет замужества стоит подумать. Нам с тобой работать над своим благосостоянием еще три года. Может быть, стоит на эти три года обеспечить себе крепкий тыл путем законного брака. А когда я буду готов действовать, разведешься. Не отвергай эту мысль с ходу, Ксюша, подумай как следует.

– Да ну. – Она недовольно скривилась. – Зачем мне искать хлопот на свою голову. А вдруг ребенок появится?

– Так это от тебя зависит, появится он или нет. Можно сказать, что ты хочешь еще несколько лет поработать манекенщицей, какая же тут может быть беременность. А можно сказать, что у тебя какое-нибудь заболевание по женской части и тебе нужно сначала полечиться, прежде чем рожать. Кстати, услышав эти аргументы, он может и передумать насчет свадьбы. Тут надо поступить с умом, чтобы не оттолкнуть его.

– А вдруг я за эти три года встречу того человека, за которого по-настоящему захочу выйти замуж? И у меня с ним ничего не получится, потому что я буду несвободна. Может, у него принцип такой будет: с замужними женщинами романов не заводить и чужих семей не разрушать. Что тогда делать?

– Да, это, конечно, проблема, – усмехнулся Вадим. – А что с конкурсом? Ты внедряешь идею в его сознание?

– Я стараюсь, – кивнула Оксана. – Сначала я несколько раз заговаривала с ним о разных шоу-конкурсах по телевизору, мол, почему это люди такие азартные, так надеются на халяву приз выиграть. Потом высказала мысль, что, может, дело не только в призах, но и в желании оказаться умнее и удачливее других и чтобы об этом непременно узнали многие. Кажется, он клюнул. Во всяком случае, на днях он вскользь сказал, что идея с номерами на бутылочных пробках не так уж плоха. Это по поводу пепси-миллиономании. Я так понимаю, он подумывает, не ставить ли номера на книги, а потом разыгрывать как лотерею или еще что-нибудь в этом же роде. Наверное, надо ему дать еще пару дней поварить в голове эту мысль, а потом подбросить идею с анонимным автором.

– Как ты собираешься это делать? План уже есть?

– Наверное, начну говорить о том, что человеку все-таки важнее чувствовать себя умнее других, а не удачливее. Удача – это фортуна, если и привалила, то не по твоей заслуге. А выиграть конкурс благодаря собственному интеллекту – это куда престижнее. Все-таки конкурс-то между читателями, а не между дворовой шпаной. Читатель уже по определению считает себя интеллектуалом. Я права, Вадик?

– Ты умница, Ксюша.

Вадим посмотрел на нее так, как будто видел впервые в жизни и внимательно изучал.

– Иногда мне кажется просто кощунственным, что такая светлая головка пропадает зазря на подиуме. Может, тебе бросить это занятие и пойти учиться? Из тебя вышел бы прекрасный педагог, психолог или менеджер.

– Что ты, Вадик. – Она покачала головой и улыбнулась. – Ну куда мне учиться? Я же вступительных экзаменов не сдам, я из школьной программы ничего не помню. Да и вообще я учиться никогда не любила. И потом, это может не понравиться Есипову. Одно дело – манекенщица, это вполне соответствует его статусу, и совсем другое дело – студентка. Генеральному директору крупного издательства иметь в любовницах студентку? Смех, да и только. Ему со мной в обществе будет стыдно появиться. Тогда уж он точно найдет себе другую.

– Жаль. Ну походишь ты по подиуму еще года три-четыре, а потом? Ты же умрешь от скуки. Хорошо, если за это время ты встретишь своего долгожданного, тогда хоть будешь семьей и детьми заниматься. А если нет? И не забудь, дети имеют неприятную привычку вырастать, взрослеть и уходить от родителей. Тебе нужно иметь какое-нибудь занятие, свое дело, чтобы не быть ни к кому привязанной и ни от кого не зависеть. Пойми, Ксана, если вся твоя жизнь будет сконцентрирована на муже, это до добра не доведет. Ты сама не заметишь, как станешь чрезмерно требовательной к нему, начнешь цепляться по пустякам, зависеть от каждого его слова, от каждого взгляда. Не дело это, девочка, поверь мне.

Она опустила голову и стала преувеличенно внимательно разглядывать узор на паласе, устилавшем пол в ее комнате. Оксана стеснялась признаться Вадиму, что очень хочет иметь такого мужа, вокруг которого она могла бы сосредоточить все свое существование. Она давно уже не живет с родителями, манекенщицы рано выходят на подиум и становятся самостоятельными, а ей надоела эта независимость, и ее не радует одиночество. Ей не нужна свобода, она уже успела нагуляться всласть. Теперь ей хотелось сидеть дома и ждать мужа с работы, а детей – из школы, варить борщи, печь торты и пирожные, не думая о талии, и смотреть по вечерам сериал про доктора Куин, вместо того, чтобы расхаживать с Есиповым по набившим оскомину светским тусовкам.

Но ей казалось, что Вадим ее не поймет.

* * *

Лето наступило быстро и неожиданно рано, в начале мая в Москве все деревья уже были зелеными и стояла отупляющая жара градусов под тридцать. Период «зеленой дымки», в иные годы длившийся дней по десять, в этом году проскочил буквально за два дня. Как ни странно, такая погода благотворно сказалась на работе. Акклиматизация москвичей после зимы шла явно медленнее, чем набирало силу лето, отравленные грязным воздухом, табаком и напичканной химией пищей организмы столичных жителей оторопели от резкой смены холода на тепло и все никак не могли приспособиться, многие люди жару переносили пока еще с трудом, и если у них и была привычка уходить среди дня с работы по своим делам, то теперь они большей частью сидели на рабочих местах, предпочитая дождаться вечерней прохлады. Насколько продуктивно было такое отсиживание, сказать трудно, но зато оперативникам гораздо чаще удавалось заставать нужных им людей на службе.

Таким образом, благодаря майской жаре сотрудники отдела по борьбе с тяжкими насильственными преступлениями заметно продвинулись в раскрытии нескольких убийств и изнасилований, загрузив Настю Каменскую горой новой информации, которую она должна была рассортировать и проанализировать. Сама же Настя, в отличие от многих, жару любила, во всяком случае, только при температуре воздуха выше двадцати пяти градусов руки у нее переставали быть ледяными. Правда, при этом начинали отекать ноги, что делало невозможным ходьбу в туфлях или босоножках и вынуждало ее даже в жаркую погоду носить кроссовки. Но она считала, что кроссовки – это в любом случае лучше, чем ледяные пальцы.

Ближе к вечеру появился Коротков и заглянул к Насте доложить об очередном посещении Черкасова. Вопреки ожиданиям, даже после обнаружения в его квартире блокнота одного из погибших юношей попытки «раскрутить» его ничего не дали. Черкасов ни разу не сбился и не путался в показаниях.

– Чем же он там занимается целыми днями в обществе двух громил? – поинтересовалась Настя. – Глазки им строит?

– Вроде нет, – пожал плечами Коротков. – Они в преферанс целыми днями дуются. И вполне довольны друг другом.

– И кто выигрывает?

– Наш друг Черкасов. С завидным постоянством и огромным преимуществом. Они мне даже одну показательную «пульку» подарили, чтобы нагляднее было. Хочешь посмотреть? Ты ж у нас известная картежница.

Настя взяла у него расчерченную и заполненную в процессе игры «пулю». Сразу видно, что у людей времени – вагон, с усмешкой подумала она. Играли не традиционную «двадцаточку», а целую «сотню». Но запись действительно была впечатляющей. Судя по вистам, Черкасов закрыл свою «пулю» первым, причем у одного из партнеров в «пуле» к этому моменту было чуть больше сорока, а у другого – вообще двадцать шесть. А к концу игры Михаилу Ефимовичу удалось загнать их высоко в «гору», одного на сто шестьдесят, другого аж на двести восемнадцать, умело ловя на мизере, всовывая им взятки на «распасах» и оставляя без нескольких взяток на восьмерной игре, при этом сам он выступал, естественно, «амнистером», имея в «горе» смешные тридцать.

– Да, – покачала она головой, – мастер, ничего не скажешь.

Снова в сознании ее мелькнуло смутное ощущение, что она где-то видела Черкасова раньше. Настя кинула взгляд на листок, который держала в руках, и вдруг вспомнила. Миша Черкасов. Они сидели рядом на всесоюзной письменной олимпиаде по математике. Господи, как давно это было… В десятом классе. Почти двадцать лет назад. Они оба тогда стали победителями, Настя завоевала второе место, а Черкасов – третье. Ну надо же, такой способный математик – и ходит по квартирам мыть окна и вешать люстры. Почему? Что с ним случилось? Стал бы программистом, зарабатывал бы приличные деньги, программный продукт сейчас дорого стоит. А он, судя по анкете, даже институт не окончил.

– Юра, – тихо сказала она, – а почему Черкасов бросил институт? Или его выгнали?

– Не интересовался. Это ж когда было…

– Ну а все-таки?

– Ладно, завтра спрошу, если тебе интересно.

Настя помолчала, задумчиво крутя в руках лист с результатами игры в преферанс.

– Как тебе кажется, он похож на психа?

– Никак мне не кажется, – сердито бросил Коротков. – Я устал, я хочу есть, я хочу спать, и на мне куча трупов висит, а работа не идет.

– Не сердись, Юрик. Мне важно знать твое мнение.

– Если хочешь знать мое мнение – нет, не похож. Я общаюсь с ним каждый день, и ни разу он не сказал ни одного слова, которое заставило бы меня усомниться в его психическом здоровье. Он логичен, последователен, ничего не забывает и не путает. Настроение у него ровное, без заметных перепадов. И прекрасно играет в карты. Этого достаточно, или ты хочешь услышать еще что-то?

– Юр, но если он говорит правду и если он не сумасшедший, то что же тогда случилось с мальчиками?

– Настасья, я обожаю, когда ты задаешь свои гениальные вопросы. Хотелось бы еще услышать на них гениальные ответы.

– С ответами напряженка, – скупо улыбнулась она. – Пошли по домам, что ли.

* * *

Жена Александра Каменского Даша твердо знала, что за Настей нужно обязательно проследить, иначе она непременно оденется как-нибудь не так. 12 мая, в воскресенье, она начала осуществлять контрольную функцию прямо с утра, позвонив по телефону и задав сакраментальный вопрос:

– Ты уже решила, что наденешь завтра в ресторан?

Этого Настя совершенно не понимала. Почему нужно думать о том, что надеть, если одеваться придется не раньше завтрашнего вечера?

– Завтра решу, – легкомысленно ответила она.

– Ты решишь! – фыркнула Даша. – За тобой не углядишь, так ты явишься в джинсах и в майке. Или ты немедленно об этом подумаешь, или я приеду и выберу тебе наряд сама, так и знай.

Настя знала, что это не пустые угрозы. В прошлом году Даша занималась ее свадебным нарядом задолго до бракосочетания, и даже это не помешало ей примчаться в день свадьбы домой к Насте, чтобы проконтролировать, не перепутала ли она, какую юбку надевать и какую блузку.

– У тебя есть роскошное черное платье, которое Леша подарил, длинное, с разрезами. Наденешь его, поняла? – решительно приказала Дарья.

– Поняла, – покорно вздохнула Настя. – Еще указания будут?

– Не вздумай надеть к нему туфли на низком каблуке.

– Дашка, ты моей смерти хочешь? – взмолилась Настя. – Я этого не вынесу.

– Вынесешь. Зато я разрешаю тебе из украшений надеть только браслет. Платье без рукавов, так что руки надо чем-нибудь украсить.

– И больше ничего не надо? Ни кулонов, ни серег, ни колец?

– Можно обойтись, – великодушно разрешила Даша. – Платье само по себе настолько дорогое, что вешать рядом с ним драгоценности – это уже плебейство.

– Хоть на этом спасибо, – усмехнулась Настя.

Несмотря на вялое сопротивление Дашиному натиску, она признавала, что молодая женщина, имеющая диплом визажиста, обладала безупречным вкусом и чувством стиля. Когда Саша познакомился с ней, Дарья работала продавщицей в секции женского платья фирменного магазина с «запредельными» ценами, и ее мастерство в подборе одежды и аксессуаров и в создании нужного образа Настя имела возможность оценить еще тогда.

Сама Даша, слегка располневшая после рождения сына, пришла в ресторан в брючном костюме цвета слоновой кости с длинной свободной туникой. Она снова сияла своими невероятными синими глазищами, и трудно было поверить, что всего три недели назад она, бледная и заплаканная, лежала под капельницей на больничной койке, не в силах даже встать.

Столик для них был заказан заранее. Зная характер своей сводной сестры, Александр позаботился о том, чтобы они сидели подальше от музыкантов и желательно в уголке.

– Я надеюсь, здесь не бывает мафиозных разборок? – на всякий случай спросила Настя.

– Что ты, – заверил ее брат, – это тихое респектабельное место, здесь глупостей не бывает.

– Ну гляди, – улыбнулась Настя, – на твою ответственность.

Наверное, у официантов есть особое чутье, благодаря которому они умеют из любого количества пришедших вместе гостей выделить главного, того, кто заказывает музыку. Во всяком случае, обслуживавший их молодой человек с внешностью Сталлоне смотрел только на Сашу. Настя чувствовала себя первое время ужасно неуютно, но примерно через полчаса привыкла и расслабилась. Только спать очень хотелось…

Саша и Дарья ушли танцевать, Настя машинально проследила за ними взглядом и увидела за одним из столиков в центре зала Кирилла Есипова. Есипов был в компании высокой красивой девушки и двух мужчин, одетых дорого и вычурно.

– Лешик, помнишь, я тебе показывала две книжки, одна из которых была, по всей видимости, из «левого» тиража?

– Помню. И что?

– Здесь находится генеральный директор издательства, в котором эта книга вышла. Хочешь на него посмотреть?

– Не хочу. Тоже мне, Сикстинская мадонна.

– Леш, не будь занудой. Пригласи его даму танцевать.

– Да зачем?! Не нужна мне его дама. У меня своя есть.

– Ну пожалуйста…

– Ася, ты можешь хотя бы сейчас забыть о работе? Или тебе обязательно нужно испортить праздник?

– Ладно, извини.

Она примирительно улыбнулась и снова принялась за цыпленка с апельсинами. Вернувшиеся Саша и Дарья сразу заметили, что за столом царит молчание.

– Эй, что случилось? – озабоченно спросил брат. – Поссорились?

– Ну что ты, мы никогда не ссоримся, – ответила Настя. – Просто я увидела одного нужного мне человека и попросила Лешу пригласить на танец его даму.

– И этого оказалось достаточно, чтобы вышла размолвка, – констатировал Саша. – Покажи даму-то, может, я на нее соблазнюсь.

– Второй столик справа от центральной колонны.

Александр повернул голову и удивленно хмыкнул.

– Из троих мужиков двоих знаю. Они в банковском деле крутятся. Тебя который интересует?

– Третий. Он издатель.

– А дама тебе зачем?

– Хочу, чтобы издатель обратил на меня внимание сам. Он меня не видит, а если бы Лешка повел ее танцевать, Есипов обязательно посмотрел бы потом, что это за фрукт, где сидит, с кем пришел. Кроме того, мы с этим господином уже встречались, и мне хотелось бы на всякий случай подтвердить свою легенду.

– А какая легенда?

– Работаю в фирме юристом.

– Название фирмы?

– А она безымянная. Не было необходимости придумывать название.

– Ладно. – Александр поднялся из-за стола. – Хоть дама и не в моем вкусе, но чего не сделаешь ради любимой сестры.

* * *

Оксана охотно пошла танцевать с незнакомым мужчиной. Танцевать она любила, но во время светских мероприятий это удавалось ей редко. Кирилл был значительно ниже ее ростом, и они оба этого немного стеснялись, а принимать приглашения других кавалеров слишком часто Оксана не хотела, помня наказ Вадима: вести себя безупречно, не заставлять Есипова ревновать, чтобы не дай бог не спровоцировать ссору. На этот раз Кирилл, занятый деловым разговором с двумя банкирами, неудовольствия не выказал, и она решила, что может себе позволить несколько минут развлечения. Кроме того, от этого незнакомого мужчины, худого, высокого и довольно некрасивого, исходил явственный запах богатства.

Новый кавалер отвел Оксану подальше, почти к самой эстраде, и вежливо обнял, удерживая пристойную дистанцию.

– Вы, наверное, умираете от скуки в этой денежной компании, – сказал он с милой улыбкой.

– Откуда вы знаете, что она денежная? – удивилась Оксана. – Вы с ними знакомы?

– С двумя – лично, о третьем знаю понаслышке. Я могу спросить, с кем из них вы пришли, или это нескромно?

– С Кириллом Есиповым. Вы его знаете?

– Вот его как раз не знаю. А с двумя другими знаком. Зануды ужасные, для них весь мир сузился до размеров банкноты. А вы сами чем занимаетесь?

– Манекенщица. А вы?

– А я тоже зануда, – засмеялся партнер по танцу. – Если вам станет совсем скучно, подходите к нашему столику, с нами вам будет веселее.

– И кто сидит за вашим столиком?

– Кроме меня – моя жена и моя сестра с мужем. Дамы у нас совершенно очаровательные, а муж сестры – профессор математики. Так что мое банкирское занудство на их фоне совсем незаметно.

– Спасибо, – улыбнулась Оксана, – я буду иметь в виду.

«Зануда» ей нравился, он не пытался прижать ее к себе и слегка потискать, что частенько случается во время танцев, и даже не делал поползновений познакомиться. Имя, во всяком случае, не спрашивал, да и свое не называл. Вообще-то это было необычно…

– Почему вы пригласили меня? – внезапно спросила она.

– А для этого нужна серьезная причина? – ответил он вопросом на вопрос.

– Знаете, чужих дам приглашают в двух случаях: либо когда хотят с ними познакомиться, либо когда своих дам нет. Знакомиться со мной вы не пытаетесь, зато в вашей компании целых две дамы, да еще, как вы сами сказали, очаровательные.

– Против этого трудно возразить. Придется мне открыть вам страшную правду, – заявил «зануда». – Я был уверен, что вы пришли с кем-то из тех двоих, кого я знаю, и у меня возникло чисто мальчишеское желание заставить их чуть-чуть поволноваться.

– Поволноваться? Из-за чего?

– Во-первых, из ревности.

– А во-вторых?

– А во-вторых, я хорошо знаю их жен. Но когда я понял, что ошибся, то подумал, что вы, наверное, умираете с ними от скуки. Я прав?

– Нет, – просто ответила Оксана. – Вы не правы. Мы с Кириллом вместе уже два года, и, где бы ни были, вокруг меня все время ведутся деловые и денежные разговоры. Я привыкла, они меня не раздражают. А если разговор идет о делах издательства, то мне даже интересно, потому что в этих проблемах я полностью в курсе. Так что спасать меня не надо.

– С ума сойти! – восхищенно протянул богатый «зануда». – Такая красавица – и в курсе проблем целого издательства. Будь я на месте вашего Есипова, я бы на вас немедленно женился. Соединение в одном лице красивой возлюбленной и заинтересованной соратницы – это редкостная удача. Или я сказал глупость? Ваш друг несвободен?

Оксана, сама не зная отчего, вдруг почувствовала симпатию к этому некрасивому, но ужасно обаятельному банкиру.

– Он свободен и даже сделал мне предложение. Так что вы не так уж далеки от истины.

– И когда свадьба?

– Вы что же, уверены, что я ответила согласием? – насмешливо спросила она. – Вы тоже считаете, что все дело за мужчиной: как он решит, так и будет?

– А вы – феминистка и считаете, что решение принимает женщина? Впрочем, вы, конечно, правы. Одна из множества женских хитростей – принять решение и незаметно заставить мужчину сделать так, как нужно, чтобы он пребывал в полной уверенности, будто это он сам придумал.

Оксана резко отстранилась, сердце ухнуло, замерло и потом быстро заколотилось. Откуда он знает? Да нет, спохватилась она, что за глупости, не может он ничего знать, просто сказал банальную фразу, озвучил старую, всем известную истину. Обычное совпадение. Ничего особенного. Только спокойно, не паниковать.

К счастью, музыка закончилась, и Оксана в сопровождении партнера по танцу направилась к своему столику. Когда они подошли, разговор за столом прервался, двое банкиров поднялись, чтобы пожать руку «зануде».

– Ты так быстро увел нашу Ксюшу, что мы и опомниться не успели, – сказал один из них. – Подумали даже, что обознались и это не ты.

– А я думал, что Ксюша действительно ваша, – легко отпарировал «зануда», – и хотел вас немножко уесть. Но она мне популярно разъяснила всю глубину моего заблуждения.

– Ты здесь с кем?

– С женой и родственниками. У нас семейное торжество.

– Саша, ты Гурвича давно не видел? – вступил в разговор второй приятель Кирилла. – Что-то он не появляется нигде.

– По-моему, он в Израиле, он что-то такое говорил насчет поездки к друзьям в гости на месяц-полтора.

– Значит, норку себе выкапывает, линять собирается, – грустно констатировал банкир. – Жаль. Я надеялся, что он передумает.

«Зануда» попрощался и пошел к своей компании. Трое мужчин внимательно смотрели ему вслед. Внезапно Кирилл близоруко прищурился, словно старался кого-то разглядеть.

– Вот это номер! С ним за столиком… Ксана, помнишь, я тебе рассказывал про день рождения Соловьева? Там была его старая знакомая. Так вот она сидит вместе с ним. Кто такой этот Саша? – обратился он к собеседникам.

– Каменский. Неужели не знаешь?

– Слышал, – кивнул Кирилл. – Интересно, кем ему приходится эта баба.

– Или жена, или сестра, – ответила Оксана.

– Он сам так сказал?

– Ну да.

– Тогда это сестра, – уверенно сделал вывод Есипов. – Его жена не ездила бы на «Жигулях». Как минимум на «Вольво». А второй мужик кто?

– Он сказал, муж сестры.

– А он кто, не знаешь?

– Вроде бы профессор математики.

– Нет, этот не годится, – задумчиво произнес Есипов. – А вот сама сестричка Каменского – это любопытно. И Соловьева она знает.

– Зачем она тебе? – ревниво спросила Оксана.

Ей опять почему-то стало страшно. Этот «зануда», которого, как выяснилось, зовут Сашей, сказал слова, которые ее испугали. И ей очень не хотелось, чтобы Кирилл с ним знакомился ближе. А вдруг этот Каменский и ему скажет то же самое, а Кирилл о чем-нибудь догадается? Она уже достаточно давно крутилась возле издательства и понимала, что банкир – это спонсирование нового проекта. Неужели Кирилл хочет привлечь Каменского к осуществлению идеи о конкурсе? Сегодняшние посиделки с двумя банковскими деятелями преследовали именно эту цель, но результата не дали. Приятели выразили сомнение в том, что разыгрывание книг по номерам, как в лотерее, может сильно увеличить раскупаемость тиражей и принесет большую прибыль. А ради маленькой прибыли в современной России надрываться как-то не принято. Даже если объявление конкурса позволит продать больше книг, то может так случиться, что размер призов, которые придется выплатить, окажется выше, чем прибыль от дополнительно проданных книг.

– Она мне нужна, чтобы подкатиться к Каменскому. Раз она знает Соловьева, то ее можно заинтересовать. А она поможет убедить брата, – объяснил Есипов.

Оксана лихорадочно соображала, как правильно себя повести. С одной стороны, идею конкурса нужно проводить в жизнь, это задание Вадима, и оно должно быть выполнено. Но, с другой стороны, пока что в сознании Есипова существует совсем не тот конкурс, который задумал Вадим. Она еще не успела внушить Кириллу мысль об анонимных авторах, а тот уже ищет спонсоров… Рано. Пока рано. Она очень волновалась перед сегодняшней встречей Кирилла с банкирами, но уже через пятнадцать минут успокоилась, поняв, что они денег не дадут, стало быть, у нее есть еще какое-то время для доведения дела до нужной позиции. За те два года, что она с Кириллом, Есипов имел дело только с этими двумя банками, только у них он брал кредиты под каждую новую идею. Если они откажут, ему придется искать новые каналы в банковские сферы, на это уйдет время, которого Оксане вполне хватит на реализацию собственной задачи. А тут подвернулся этот банкир Каменский, и Кирилл, похоже, вознамерился войти с ним в контакт через сестру. Этому надо помешать во что бы то ни стало.

Но, с другой стороны, если эти два банкира денег не дают, то кто их даст, когда задача Оксаны будет доведена до логического конца? Можно ли быть уверенной, что новый источник денег найдется? Если он не найдется, Кирилл откажется от затеи, и она провалит задание Вадима.

Что же предпринять?

* * *

– Даму зовут Ксюшей, – сообщил Александр Каменский. – Вероятно, Ксения или Оксана. Работает манекенщицей. Утверждает, что Есипов хочет на ней жениться. Самое забавное, что она, по-видимому, не тяготится деловыми разговорами за столом. Умненькая особа.

– Вот видишь, Лешик, – насмешливо заметила Настя, – ты своим упрямством лишил себя разговора с умной собеседницей. Кусай теперь локти.

– А Саня лишил себя изумительных гренок из креветок, – отпарировал Алексей. – Пока он под медленную музыку выяснял интеллектуальный уровень длинноногой манекенщицы, мы их все съели. Теперь ему остается только кусать остывшую утку по-пекински.

– Но затея имела успех, – с удовлетворением отметила она. – Господин Есипов таращится на меня во все глаза. О, и Ксюша обернулась. Эффект достигнут. Он меня узнал. Теперь будем ждать, чем дело кончится.

– А чем оно должно кончиться? – спросила Даша.

– Не знаю. – Настя пожала плечами и отпила вино из бокала. – Главное – ввязаться, а там посмотрим.

Алексей бросил на жену неодобрительный взгляд, но ничего не сказал.

Минут через двадцать к их столу подлетел официант с бутылкой хорошей водки в руках.

– От господина Есипова, – сообщил он, ставя на стол бутылку и кладя рядом с ней визитную карточку генерального директора издательства «Шерхан».

– Ну вот, – изрекла Настя, когда официант отошел, – они хотят с нами дружить. Надо же, какая разительная перемена. Когда мы с ним встретились в первый раз, он смотрел на меня как солдат на вошь. С таким же презрением и ненавистью. Я для него была человеком из другого социального слоя. А теперь, значит, признал. Выгодно быть лицом, приближенным к банкам.

Она повернулась в сторону той части зала, где сидел Есипов. Кирилл смотрел на нее и улыбался. Настя изобразила царственный кивок, который должен был обозначить снисходительную благодарность. Есипов поднял бокал в приветственном жесте. Настя ответила тем же.

Через очень короткое время Есипов подошел к ним.

– Рад встрече, – лучезарно улыбнулся он. – Вы меня помните?

– Помню, – ответила Настя.

– Вы позволите пригласить вас на танец?

– Я не танцую, прошу меня извинить.

Кирилл смутился, было видно, что он был абсолютно уверен в том, что ему не откажут.

– Но, может быть, вы сделаете исключение для меня?

Ну как могла Настя ему объяснить, что в изящных туфлях на высоком каблуке у нее болят ноги? Медленно идти она еще может, но танцевать? А пойти вообще-то надо было бы. Он, судя по всему, хочет с ней о чем-то поговорить. И не при всех.

– Ну только если в виде исключения, – милостиво согласилась она.

Боль была неимоверной. Настя с трудом сдерживалась, чтобы не морщиться при каждом шаге. Хорошо еще музыку играли медленную.

– Вас, кажется, зовут Анастасией? – начал Кирилл, обняв партнершу и начиная плавное движение в танце.

– Совершенно верно.

– Почему я раньше не видел вас у Володи? Он прятал от всех такое сокровище?

– Вы грубо льстите мне, – сухо ответила Настя. – Но на ваш вопрос я отвечу. Я в тот день приехала к нему впервые за много лет.

– Вы были в ссоре? Простите, если я веду себя бестактно.

– Нет, мы не были в ссоре. Просто не нужны друг другу, и все. Когда я случайно узнала, что с ним произошло несчастье, то решила навестить старого знакомого.

– Да, несчастье ужасное, – сокрушенно вздохнул Есипов. – Сначала смерть жены, потом болезнь. Но Володя держится на удивление стойко. Поразительно мужественный характер. Мы, я имею в виду наше издательство, стараемся делать для него все, что можем. И знаете, я задумал один проект, который при успешном осуществлении позволил бы послать его на лечение за границу за счет издательства. Это стоит огромных денег, но проект позволил бы их заработать.

– Это похвально. За чем же дело стало?

– За спонсорами. У нас силенок не хватает поднять это дело самим, а спонсоров найти не можем. Не далее как сегодня я вел переговоры с представителями двух банков, и они мне, к сожалению, отказали.

– Почему? Они считают вас ненадежным партнером?

– Надеюсь, что нет. У нашего издательства хорошая репутация, это все подтвердят. Банки не верят в мою затею. Она действительно совершенно новая и очень необычная. А я уверен, что на этом мы могли бы заработать достаточно, чтобы оплатить лечение Володи в хорошей клинике.

– Вы полагаете, лечение ему поможет?

– Я знаю точно. Видите ли, позволю себе открыть вам секрет, если вы сами до сих пор этого не знаете. Володя вам говорил, что с ним случилось?

– Нет. Он избегает эту тему.

– Вот видите. А я знаю, что все это на нервной почве. Психогенный паралич. Он очень тяжело переживал смерть жены, а когда выяснилось, что единственный сын не хочет ни учиться, ни работать, употребляет наркотики и водит компанию с криминальным элементом, Володя уже не смог этого перенести. Я специально консультировался со специалистами, за рубежом такие случаи лечат очень успешно.

– Значит, здоровье Соловьева на данный момент находится в руках банка, который согласился бы оказать спонсорскую помощь вашей затее? Я правильно вас поняла?

– Правильно. И где искать такой банк – ума не приложу.

– Я тоже, – усмехнулась Настя.

Она с самого начала разговора поняла, к чему клонит Есипов, и твердо решила на провокацию не поддаваться.

– И вообще я бы на вашем месте не спешила, – сказала она. – Вы, наверное, знаете, что в доме у Соловьева произошло убийство. Меня, например, следователь раз пять уже допрашивал. И я поняла, что его очень сильно подозревают в убийстве собственного помощника и собственной любовницы. Так что, может быть, его ждет не лечение за границей, а обвинительный приговор.

– Вы не должны так говорить. И даже думать так не должны, – с неожиданной горячностью заявил Кирилл. – Володя невиновен.

– Откуда вы знаете?

– Я чувствую. Я знаю его не один год, мы работаем вместе с первого же дня, с тех пор, как было основано издательство. Он не мог этого сделать.

– Но у милиции другое мнение.

– Они его изменят. Они просто еще не разобрались.

Настя ничего не ответила, и до конца танца они больше не обменялись ни словом.

* * *

Бессонница стала привычной. Он лежал в своей спальне с открытыми глазами и прислушивался к шорохам. Андрея больше нет, на втором этаже никто не ходит. Если звуки и доносятся, то только со стороны холла, где круглосуточно дежурит милиционер.

После того как Анастасия нашла в его бумагах какое-то письмо, она больше не приезжала и даже не звонила, и Соловьев вдруг почувствовал, что никогда раньше не был таким одиноким. Как быстро все изменилось, буквально в одно мгновение! Еще совсем недавно в доме постоянно жил молодой энергичный помощник, а у Соловьева была молодая прелестная любовница и одновременно женщина, о которой он мечтал и по которой скучал. А теперь? Помощник убит. Любовница, которая оказалась профессиональной воровкой, тоже убита. А женщина, о которой он мечтает, исчезла из его жизни. Он даже не может до нее дозвониться. Он слышит только длинные гудки. Утром, днем, вечером. От отчаяния он несколько раз набирал ее номер по ночам. Но ему снова никто не ответил. Куда она пропала? Уехала с мужем в отпуск? Или вообще переехала жить в другое место? Она никогда больше ему не позвонит и не приедет. Зачем он ей? Инвалид…

Еще недавно он знал, что руководители «Шерхана» – это люди, с которыми приятно иметь дело, люди надежные и добросовестные, которые прекрасно к нему относятся, всегда придут на помощь. А сегодня он знает, что они делают из него идиота, пользуясь тем, что он из-за болезни не ездит по городу и мало с кем общается. Крохоборы. Зачем все это? Неужели нельзя было заплатить и не иметь головной боли? Они же должны понимать, что для него гонорары за перевод – единственный источник существования, что деньги ему нужны, потому что для больного человека, для инвалида жизнь автоматически становится во много крат дороже. Лекарства, специальное оборудование, услуги, помощник. Не заплатить инвалиду – гадко. Низко. Недостойно.

Он никогда не был мстительным. Анастасия права, он не способен на поступок. Ему всегда проще было плыть по течению, приспосабливаясь к складывающимся обстоятельствам и не пытаясь их изменить. Он не уехал с женщиной, которую любил, за границу, потому что не хотел оставлять сына одного. А что толку? Все равно дерьмо выросло. Все равно сядет – не сегодня, так завтра. У него был единственный шанс изменить свою жизнь, а он так бездарно его упустил. И что теперь? Полное одиночество. Даже работы нет.

В этот момент Соловьев с необыкновенной ясностью понял, что не будет больше работать на издательство «Шерхан». А в следующую секунду его захлестнула яростная жажда мести. Открутить им голову. Уничтожить, чтобы и следа на земле от этого издательства не осталось.

Глава 15

Николай Селуянов был влюблен и впервые за несколько лет чувствовал себя счастливым, а потому, как и многие влюбленные, хотел, чтобы всем было хорошо и все окружающие были тоже по возможности счастливы. Узнав о результатах экспертизы образцов грунта накануне вечером, он не стал никого дергать, в том числе и Настю, которая, как он знал, собиралась отмечать годовщину свадьбы, а просто сел в машину и поехал в «Мечту». Ибо специалисты твердо заявили: образец, представленный для исследования в конверте номер один и изъятый в квартире Черкасова М. Е., имеет множество совпадающих признаков с образцом, помещенным в конверт номер три и изъятым на участке местности, где расположен последний по времени постройки коттедж микрорайона «Мечта». Что же касается других образцов, представленных для исследования, то они имеют с образцом номер один гораздо больше различающихся признаков, нежели совпадающих.

Для посещения «Мечты» благодаря преступлению, совершенному в доме переводчика Соловьева, повод был всегда, чем Селуянов и не замедлил воспользоваться. В ночь, когда были совершены убийства Коренева и Собликовой, он уже был здесь в составе дежурной опергруппы, да и потом приезжал один или два раза, так что с единственным свидетелем, он же единственный подозреваемый, был знаком. Несмотря на то, что было уже около девяти вечера, Владимир Александрович обрадовался ему, чем немало удивил Николая, ибо тот помнил, что во время предыдущих встреч хозяин дома не показался ему человеком приветливым и искренне желающим помочь. Собственно, именно эта закрытость и заставила Селуянова настаивать на версии о виновности самого Соловьева.

Отпустив дремавшего в холле на стульчике милиционера поужинать, Николай предложил Владимиру Александровичу обсудить возможность проникновения в его дом случайного грабителя. На самом деле он хотел более подробно поговорить с ним о случаях появления на территории «Мечты» незнакомых людей.

– Вы постоянно находитесь дома, ваш коттедж стоит ближе к началу улицы, и люди, приезжающие или приходящие в дальние дома, должны проследовать мимо ваших окон. Давайте попробуем вспомнить все, что вы видели хотя бы за последний месяц, – начал оперативник.

– Я не большой любитель смотреть в окно. Вряд ли я чем-то вам здесь помогу.

– Но вы все же попытайтесь, – просительно улыбнулся Селуянов. – Я понимаю, что вы не могли видеть все и всех. Но в то же время не могу поверить, что вы не видели вообще ничего и никого. Так не бывает.

Разговор шел вяло, Соловьев явно не был настроен напрягать память и вспоминать, кого он видел из своих окон или во время прогулок. Коля понимал, что у Владимира Александровича нет ни малейшего интереса к разговору. Но ведь он обрадовался, когда Николай приехал. Селуянов не мог ошибиться. Почему?

Впрочем, ответ не заставил себя ждать.

– У меня к вам просьба… – неожиданно сказал Соловьев. – Насколько я знаю, в связи с этим делом вы допрашивали мою знакомую Анастасию Каменскую.

– Да, было такое, – осторожно подтвердил Коля.

– Видите ли… – Он замялся и некоторое время молчал, потом словно собрался с духом: – Я бы хотел, чтобы вы помогли мне с ней связаться. У меня есть только ее домашний телефон, но там уже несколько дней никто не отвечает. А служебный телефон она мне не оставила. Но у вас-то этот номер наверняка есть.

– Владимир Александрович, – мягко сказал Коля,– я не могу дать вам номер ее служебного телефона. Каждый человек вправе сам решать, кому оставлять свои телефоны. И если Каменская не хочет, чтобы вы звонили ей на работу, я не могу вмешиваться. У нее могут быть свои причины и резоны, которые мы с вами обязаны уважать. А что касается ее домашнего телефона, то, может быть, она уехала. На дачу, например. Погода стоит более чем теплая, и многие уже переселились на дачи до самой осени.

Соловьев молча уставился в окно. Пальцы рук, лежащих на прикрытых пледом коленях, крепко сцеплены, лоб перерезала глубокая морщина.

– Пожалуйста, – неожиданно тихо проговорил он, – я вас прошу, помогите мне. Для меня это очень важно.

– Это как-то связано с тем преступлением, над раскрытием которого мы работаем?

– Нет-нет, – быстро ответил Соловьев. – Уверяю вас, это чисто личное. Мы друзья, и сейчас я особенно нуждаюсь в ней как в друге.

Николай собрался было вежливо отказать, но в лице переводчика было столько мольбы, что оперативник дрогнул.

– Если будет возможность, я передам ей, что вы просите связаться с вами, – расплывчато пообещал он.

На другой день Селуянов ворвался к Насте в кабинет с перекошенным от ярости лицом.

– Ты что же творишь, мерзавка? – чуть не кричал он. – Глазки мужику строила, слова говорила, а когда он попался – в кусты? Одинокого инвалида в себя влюбить – невелик фокус! Попользовалась его добрым отношением в интересах дела и бортанула? Неприлично это, мать. Надо все-таки думать, что делаешь.

Настя подняла на него усталые после бессонной ночи глаза. Из ресторана они вернулись в пятом часу утра, и поспать ей удалось всего два часа. Голова была чумная и словно забита песком.

– Погоди, Коля, не так быстро. Давай все сначала и по порядку.

– Какой уж тут порядок, – буркнул он, немного остыв после того, как выпустил первый пар. – Никакого порядка нет. Почему ты не сказала Соловьеву, что у тебя домашний телефон сменился?

– А почему я должна была ему об этом говорить?

– Да потому, что он влюблен в тебя по уши. И страдает, между прочим. Звонит тебе день и ночь и не может понять, почему никто трубку не берет. Сидит в своей «Мечте» один как сыч, к каждому шуму прислушивается, все надеется, что его ненаглядная Настенька к нему в гости пожалует. Да он чуть не плакал, когда просил меня помочь связаться с тобой. Ты хоть понимаешь, что творишь?

– Коля, ты преувеличиваешь, – спокойно ответила она. – Ты все это сам придумал. И Соловьев тоже все это придумал от скуки и одиночества.

– А хоть бы и так! – снова взвился Селуянов. – Хоть бы и придумал. Но ты дала ему повод. Ты дала надежду. Нельзя играть людьми, даже если это нужно для раскрытия преступления. Неужели тебе его не жалко?

– Мне? Нет. Не жалко. Взрослый самостоятельный мужчина, имеет работу, собственный дом и более чем приличный доход. Почему я должна его жалеть?

– Ася, а тебе не кажется, что ты мелко и гадко мстишь ему? Я, правда, не знаю, за что, но впечатление такое складывается.

– Нет, Коленька, мне не за что ему мстить. Да, когда-то у нас был роман. Но он начался четырнадцать лет назад, когда я только еще заканчивала университет, и двенадцать лет назад закончился. Не могу сказать, что благополучно, но закончился. Без слез, скандалов и истерик. И никаких счетов между нами нет и быть не может. И не забывай, милый мой, что после моего появления в его доме он завел себе любовницу, Марину Собликову. А вот когда Марины не стало, да еще когда выяснилось, что она любила его исключительно из корыстных соображений, вот тогда он вспомнил про меня и придумал себе повод красиво пострадать. Я не считаю, что в этой ситуации я должна его жалеть и чувствовать себя виноватой.

– И ты можешь дать мне слово, что не делала этого специально?

– Могу.

– И можешь поклясться, что прячешься от него не из мести и не из ревности к Собликовой?

– Конечно, могу. – Настя рассмеялась, настолько чудовищным показалось ей само это предположение. – Коля, ну посмотри на меня. Я что, произвожу впечатление женщины, способной делать гадости из ревности? Да я, по-моему, и ревновать-то толком не умею. А за Соловьева не беспокойся, он не пропадет.

– Но ты все-таки позвони ему, – потребовал Селуянов. – Он мне может еще понадобиться, не хотелось бы, чтобы он считал меня необязательным болтуном. Я обещал, что поговорю с тобой.

– Интересно, зачем он тебе может понадобиться?

– Ну как же… Ох, черт, я ж совсем забыл тебе сказать, эксперты с уверенностью утверждают, что грязь, найденную в квартире Черкасова, принесли из «Мечты». Там не только бетон, там еще и почва какая-то особенная.

– Конечно, – фыркнула Настя, – что тебе какие-то пропавшие мальчики, что тебе маньяк-гомосексуалист! Наплевать. Вот страдания одинокого несчастного инвалида тебе ближе и милее, про них ты помнишь и устраиваешь мне тут воспитательные сцены.

– Ну ладно, – примирительно сказал Николай, – не злись. Ну виноват, признаю. Но ты тоже хороша.

После разговора с Соловьевым Коля зашел в несколько коттеджей, благо вечером почти все жильцы были дома. Посетил он в первую очередь тех, у кого в семье были люди, остающиеся днем дома. Всех их он спрашивал, не видели ли они человека, который шатается по улице вдоль коттеджей, присматриваясь к домам, и вообще не замечали ли они на своей территории чужаков. О происшествии в коттедже Соловьева знали все, поэтому расспросы никого не удивили. Легкое недоумение, правда, вызвал сам факт опроса, потому что со всеми уже подолгу беседовал на эту же тему высокий черноглазый сотрудник. Высоким черноглазым сотрудником был Миша Доценко, считавшийся непревзойденным специалистом по работе со свидетелями, которых нужно было заставить что-нибудь вспомнить и воспроизвести как можно ближе к реальным событиям. Однако итоги этих опросов оказались малоутешительными. Разумеется, в «Мечте» появлялись люди, которые там не жили. Гости, врачи, слесари, электрики, рабочие мусоросборки, почтальоны и прочая публика. На них обращали внимание и тут же забывали. Никто не смог припомнить, что видел незнакомого человека, который показался бы явно подозрительным и непонятно что здесь делающим. Может быть, незнакомые подростки? Знаете ли, их часто используют опытные воры для предварительной разведки, ведь подросток ни у кого опасений не вызывает. Нет, подростков тоже не видели.

Всем обитателям коттеджей предъявляли фотографию Черкасова, но никто его не узнал. Этот человек в «Мечте» никогда не появлялся. Но ведь откуда-то появилась в его квартире грязь. И ответов могло быть только два: либо сам Черкасов все-таки здесь бывал, хотя он категорически это отрицает, либо у него в квартире побывал кто-то, кто либо жил в «Мечте», либо хотя бы раз сюда приезжал. Причем интервал между посещением коттеджей и жилища Черкасова должен был быть небольшим. Во всяком случае именно так объяснил эксперт. Грунт с территории, на которой расположены коттеджи, был преобладающим в представленном на исследование образце. Так не может быть, если человек побывал в «Мечте», потом ходил еще где-то и только потом явился в квартиру Черкасова. Скорее всего, этот человек сел в машину на территории «Мечты», а вышел из нее на улице Муранова, возле дома Михаила Ефимовича, и сразу вошел в подъезд.

Ситуация казалась Насте какой-то нелепой. Концы с концами ну никак не хотели сходиться. Кто этот человек? Если сам Черкасов, то какие у него причины скрывать, что он бывал в «Мечте»? Причины могут быть самые веские, если они связаны с пропавшими юношами, но тогда почему его никто никогда не видел рядом с коттеджами? Вечерами все дома, он не смог бы остаться незамеченным. Днем – тем более. Ночью? Да, вполне возможно. Где-то рядом с «Мечтой» находится место, так или иначе связанное с совершением преступлений. Лес? Милиционеры его прошерстили на совесть. Ни спрятанной в глубине избушки, ни места захоронения трупов. И потом, если верить эксперту, человек, принесший на своих ботинках грязь из «Мечты», сел в машину прямо на территории коттеджей. Значит, машина стояла у всех на виду. Что же получается? Маньяк Черкасов приезжает ночью (о том, что такое могло произойти днем или вечером, даже речи быть не может), оставляет машину там, где ее может увидеть любой житель, разбуженный звуком мотора, уходит куда-то, потом возвращается, садится в машину, заводит двигатель и отбывает, никем не увиденный и не услышанный? И это в месте, где дома двух-трехэтажные и до шоссе с идущим транспортом не меньше километра? Чушь. «Мечта» тем и хороша, что в ней стоит полная, умиротворяющая и благостная тишина. Не случайно убитая Марина Собликова остановила машину далеко от коттеджей и оставшуюся часть пути шла пешком. И точно так же, судя по всему, поступил и неведомый убийца, проникший в дом Соловьева. Выстрелы, которыми были убиты Коренев и Собликова, слышали все жители. Шума мотора – никто.

Идею о том, что Черкасов бывал в коттеджном городке, придется оставить, она находится за гранью здравого смысла. Но тогда кто же? Михаил Ефимович клянется, что в его квартире никого из посторонних не бывает. Во всяком случае, после смерти Олега Бутенко. И уверяет, что Олег никогда не рассказывал ему о визитах кого бы то ни было в отсутствие Черкасова.

А еще блокнот Валерия Лискина… Если маньяк – Черкасов, то понятно, как блокнот оказался в его квартире, правда, не совсем ясно, зачем он его хранил, но это уже другой вопрос. А если он говорит правду, если он не имеет к этому блокноту никакого отношения, то кто его принес в квартиру? И, главное, с какой целью?

Совершенно идиотская ситуация. Есть человек, гомосексуалист, питающий непреодолимую склонность к стройным смуглым черноволосым мальчикам, признавший свою связь с Олегом Бутенко, хотя и отрицающий свою вину в его смерти, но такой человек есть. И по всему выходит, что к остальным погибшим юношам он никакого отношения не имеет. А с другой стороны, находятся улики, заставляющие в этом сомневаться. И у самого Черкасова нет никаких приемлемых объяснений по поводу этих улик. Ну что ему мешает, например, заявить, что у него в квартире бывало множество случайных людей, которые вполне могли принести и спрятать у него блокнот? И где теперь искать этих людей, он не знает. Про грязь, обнаруженную под ковром, ему пока никто не сказал, но ведь ее можно списать на любого, если придерживаться той линии, что в квартире бывали многие. Но нет, он твердо стоит на том, что в знакомствах очень избирателен, а в дом никого из посторонних не водит, к сексуальным партнерам ездит сам. Более того, аккуратные беседы с соседями Черкасова по дому это косвенным образом подтверждают. Вот, например, запись разговора с жильцом соседней квартиры:

«…Да, я знал, что у Миши живет какой-то его друг, хотя Миша нас не знакомил. Он вообще мужик безотказный, и руки золотые, все может починить, наладить, отремонтировать. Но не гостеприимный.

– Вы хотите сказать, неприветливый?

– Нет, что вы, совсем наоборот. Миша очень вежливый, улыбается всегда. Даже если поздно вечером к нему придешь со сломанным феном, он никогда неудовольствия не выкажет, не скажет ничего. «Оставь, – говорит, – я посмотрю и занесу, когда сделаю». И действительно, глядишь – на другой день с утра сам приносит, и все работает как новенькое. Я хочу сказать, что он в квартиру никогда не приглашает. Вот ведь он сколько лет в нашем доме живет, и нет, наверное, ни одной семьи, которая бы к нему за помощью не обращалась, да и из соседних домов к нему ходят, а дальше прихожей ни один человек у него не был. Мы даже думали первое время, что он что-то скрывает. Может, вещи дорогие, аппаратура там или антиквариат, и он не хочет, чтобы люди знали об этом, воров остерегается. Потом поняли, что он просто болезненный чистюля, боится, что мы ему грязь нанесем. Если уж у него в прихожей пол всегда сверкает, хоть языком лижи, то могу представить, что творится в комнате. Операционная, не иначе…»

Тогда остается предположить, что человек, спрятавший у Черкасова блокнот, приходил, когда дома был только Олег Бутенко, и Олег по каким-то причинам Михаилу об этом не сказал. Либо посетитель приходил уже после смерти Бутенко и открывал дверь своими ключами. Ибо взлома замка в квартире Черкасова не было, это проверяли.

Свои ключи. Если в последнее время Михаил Ефимович замка не менял, то в этом направлении можно поискать. Потому что после развода в этой квартире довольно долго жил брат его жены Славик и расстались они не самым лучшим образом. А Славик вращается в среде гомосексуалистов…

* * *

Как и следовало ожидать, брат бывшей жены Михаила Черкасова Вячеслав Дорошевич отнесся к встрече с Селуяновым без видимого энтузиазма, хотя, памятуя о том, скольким он обязан оперативнику, приличия соблюдал, от беседы не отказывался и не хамил. На вопрос о ключах сразу же категорически заявил, что в момент окончательного разрыва с родственником ключей этих с собой не уносил. Впрочем, вопрос был задан на всякий случай, ибо уже было известно, что года через два после истории со Славиком Черкасов замок все-таки сменил, потому что старый совсем вышел из строя и постоянно заедал.

Основной целью разговора с Дорошевичем была попытка собрать как можно больше сведений о жизни Черкасова, о его характере и привычках, а кто же мог рассказать об этом больше, чем человек, живший с Михаилом под одной крышей. Если верить Славику, то пристрастие к определенному типу внешности у Черкасова появилось давно, еще в те времена, когда он пытался быть как все и заниматься любовью не с юношами, а с девушками. О своих гомосексуальных склонностях он знал лет с семнадцати, но боялся этого, считал неприличным и ненормальным, старательно ухаживал сначала за одноклассницами, потом за сокурсницами. Правда, все выбранные им объекты внимания были, что называется, на одно лицо – высокие, стройные, коротко стриженные брюнетки с матово-смуглой кожей и большими темными глазами в обрамлении длинных ресниц, узкобедрые, с маленькой грудью и мальчишеской спортивной фигуркой. Однако на молодых людях с такой же внешностью его взгляд задерживался намного дольше, и интереса в этом взгляде было куда больше.

В какой-то момент он не смог больше переламывать себя и на четвертом курсе завел роман со студентом-первокурсником. Каким-то образом об этом узнали, скандал получился громким и отвратительным, и Черкасова в три секунды выперли из института. Первокурсник отделался легким испугом и переводом в другой вуз, поскольку имел влиятельного папу. После этого Михаил сделал решительную попытку «завязать» с привычкой, которую сам начал считать позорной, и жениться. Что он и сделал, выбрав себе в супруги родную сестру Славика Дорошевича. Черненькую, стройненькую, узкобедрую. Она внешне была очень близка к его идеалу, но ее брат оказался к этому идеалу еще ближе, хотя Черкасов мужественно держался и изо всех сил старался пореже смотреть в его сторону. Но выдержки его хватило ненадолго, и что было дальше – уже известно.

К моменту перехода к постоянным гомосексуальным контактам Черкасов был уже не тем Мишей, который стеснялся и стыдился сам себя. В попытках понять свою тягу к юношам, дать ей разумное объяснение он много читал, а также общался с истинными гомосексуалистами и уяснил, что влечение к мужчинам – это не грязное и отвратительное извращение, а составной элемент целой системы эстетических взглядов, корни которых уходят, как ни парадоксально, в религиозные догматы христианства. Не случайно ведь во время обряда крещения девочек, в отличие от мальчиков, не допускают к алтарю, ибо они даже в невинном, казалось бы, младенчестве уже считаются нечистыми. Любовь между мужчинами – это не стыдно, это прекрасно, если доставляет радость обоим партнерам. Так, во всяком случае, считал Черкасов, который перестал терзаться идеями самообвинения и греховности и дал наконец себе волю любить тех, кого хотел любить, а не тех, любить кого предписывалось общепринятой моралью.

Сам Дорошевич до начала связи с Михаилом приверженцем гомосексуальных отношений не был, но ему, как очень многим в восемнадцать-девятнадцать лет, хотелось «попробовать всего». И наркотиков, и авантюр, и любовных контактов с мужчинами. Юношеское любопытство разбирало. А Черкасов был все-таки не посторонним, не случайным мужиком с улицы, а человеком, которого Славик хорошо знал и к которому прекрасно относился. Почему бы не попробовать? Опыт контакта отвращения не вызвал, вероятно, оттого, что Михаил очень постарался, чтобы у юного родственника не возникло ощущения, что они занимаются чем-то порочным и грязным. Напротив, Черкасов сделал все возможное, чтобы донести до Славика общую эстетическую идею, так сказать, основы мировоззрения. После двух-трех встреч Дорошевич втянулся и даже ощутил некоторую прелесть нежных отношений с мужчиной. А уж после того, как их застукали и он вынужден был переселиться к Михаилу, у него и выбора-то не осталось. Попробуй закрути роман с девчонкой – моментально с квартиры вылетишь. А жить где?

По словам Дорошевича, Черкасов был человеком добрым и даже сентиментальным, с нежностью относился к подаркам и просто к старым вещам, с которыми у него связаны какие-то дорогие ему воспоминания. И очень любил чистоту и порядок, постоянно намывал полы, протирал мебель и драил кафель. Не терпел, когда вещи лежали не на своих местах. Это, кстати, тоже было одним из камней преткновения в период их совместного проживания. Славик подтвердил то, что говорил сам Черкасов и о чем рассказывал сосед по дому: Михаил не любил посторонних людей в квартире, никого не приглашал в гости и при возможности дальше прихожей никого не пускал. Нет, он никого не боялся и в воровстве не подозревал, просто характер такой.

– Вот если я скажу тебе, что в отсутствие Черкасова кто-то проник в его квартиру, ты на кого в первую очередь подумаешь? – спросил Селуянов.

– В первую? Ни на кого, – моментально отреагировал Дорошевич, и было видно, что это действительно первая и самая естественная реакция.

– Ну а во вторую? Если не спешить, а немножко подумать.

Славик воспринял эти слова как руководство к действию и задумался. Селуянов терпеливо ждал, стараясь не сбить его со сложного процесса шевеления мозгами, поскольку большого навыка в этом непростом деле Дорошевич явно не имел. Думал Славик долго, морщил лоб, жевал губами, пыхтел, качал головой в такт каким-то своим мыслям и наконец произнес:

– Нет, не представляю, кто бы мог это сделать. Мишка никогда никому ключ от своей хаты не давал. Он в этом смысле был как зверь, я имею в виду инстинкт охраны собственной территории, своего гнезда. Он даже не переносил, когда кто-то брал в руки принадлежащую ему вещь. Очень болезненно реагировал. А если бы у него ключи украли или он заметил бы, что кто-то их брал, он бы тут же замок сменил. Миша очень осторожный. И потом, от одной мысли, что чужой человек в его отсутствие может прийти в его квартиру, ходить в грязных ботинках по его стерильному полу и трогать его вещи, у него обморок сделается. Я вам точно говорю, я Мишу знаю.

Настя внимательно выслушала подробный рассказ Коли Селуянова о встрече с Дорошевичем. Мягкий, добрый и сентиментальный? История знает множество случаев, когда добрые и сентиментальные оказывались садистами и палачами. Кстати, и мировой кинематограф это обстоятельство неоднократно использовал, показывая нацистов, которые со слезами умиления смотрят на фотографии любимых жены, детей и собаки, а спустя пять минут загоняют толпы чужих малышей в газовые камеры. Так что полученные сведения о характере Черкасова на доказательство его невиновности не работали. Скорее наоборот. Но все же… Все же…

Если Черкасов виновен, то нужно непременно найти место, куда он отвозил похищенных мальчиков. Сделать это непросто, но по крайней мере сама задача ясна. А если он невиновен, значит, его кто-то пытается подставить. Причем подставить по-крупному, подвести под высшую меру. Этот кто-то принес в его квартиру блокнот Валеры Лискина. Интересно, что еще сделал этот неизвестный доброжелатель? Наверняка ведь есть что-то еще. Не может не быть.

– Коля, я поняла, что надо делать, – внезапно сказала Настя.

* * *

Черкасова задержали по подозрению в убийствах только потому, что он совершил кражу. Если бы не кража видеокассет, его не нашли бы. Но ведь кража была случайностью, и если неизвестный доброжелатель у Черкасова существует, рассчитывать на то, что Михаил совершит кражу и на этом попадется, он не мог. Он должен был принять меры к тому, чтобы подозрение в убийствах мальчиков пало на Черкасова. И блокнота Валерия Лискина для этого было совершенно недостаточно. Более того, блокнот мог стать только одним звеном в цепочке, причем звеном последним, самым убедительным. В качестве первого звена он не годился.

– Виктор Алексеевич, – заявила Настя полковнику Гордееву, – мне кажется, пришло время воспользоваться тем, что дело Черкасова находится на контроле у руководства. Нужны люди.

– И много? – скептически осведомился начальник. – Роты тебе хватит?

– Вполне, – великодушно согласилась она. – Если с ротой сложно, обойдемся тремя сотрудниками. Надо немедленно проверить разыскные дела по всем восьмерым юношам. Меня интересуют все, кроме Бутенко, с ним и так все понятно.

– И что ты хочешь найти в этих делах? Имя убийцы?

– След. Пока только его след.

Настя в двух словах изложила Гордееву свои соображения. Виктор Алексеевич только вздохнул и кивнул.

– Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Подключай Доценко и Игоря Лесникова.

Они разделились. У Игоря Лесникова и Коли Селуянова были свои машины, а Миша Доценко, хоть и безлошадный, не боялся длинных концов из одной части города в другую. Для Насти же такие поездки были мучительными, и она присоединилась к Юре Короткову, старенький автомобиль которого хоть и с трудом, но еще дышал.

Заглянуть в розыскное дело, которое ведешь не ты сам, – задача не из простых. Ни один оперативник за красивые глаза и нежное «спасибо» тебе своих материалов не покажет. Для этого нужен либо приказ начальства, либо личные и очень дружеские связи. Правда, все нужные розыскные дела должны были уже находиться в архивах, поскольку разыскиваемые юноши были найдены мертвыми. Но все равно без разрешения руководителей никто эти дела не покажет и в архив не пустит. Насте и Короткову не повезло. В тех двух местах, где они побывали, начальства на месте не было, пришлось долго ждать, потом так же долго объяснять и уговаривать, давая честное слово, что они не собираются проверять качество работы и критиковать сотрудников за халатность и неумелость. Наконец они прорвались к вожделенным папкам, но того, что искали, не нашли.

– Не кисни, подруга, – ободряюще сказал Коротков, глядя на Настино огорченное лицо, – у ребят еще шесть дел. Глядишь, кому-нибудь из них и повезет. Если, конечно, ты все правильно придумала.

– Вот именно, – уныло поддакнула она. – Если я правильно придумала. А если нет?

– Тоже не беда. Мало ли мы ошибок делаем? Не смертельно.

– Обидно, – возразила Настя. – Уж больно идея красивая. Жалко, если пропадет.

– Это точно, – кивнул Коротков, выруливая на Садовое кольцо. – Идея красивая. Но идея поесть чего-нибудь, по-моему, тоже неплоха. Как ты считаешь?

– Давай поедим, – согласилась она. – Ты прав, Юрик, есть хочется.

Они купили по дороге пакетик с нарезанным сыром, две упаковки супа с креветками, который нужно было только залить кипятком и оставить на три минуты, и батон. Вернувшись на Петровку, они устроились у Насти в кабинете, вскипятили воду и принялись за импровизированный сыщицкий обед.

– Ты что-то выглядишь неважно, – заметил Коротков, вылавливая из супа креветки и складывая их на отрезанный ломтик белого хлеба. – Не болеешь?

– Нет. Две ночи подряд выспаться не могу. Ты же знаешь, для меня недосыпание хуже смерти.

– Чем же ты занимаешься по ночам?

– Да если бы чем-нибудь полезным! Вчера с любимым братом и его женой в ресторане гуляли, годовщину свадьбы отмечали. А сегодня – вообще стыдно сказать. С комарами воевала. Их в комнату поналетела чертова туча, а они же после зимы голодные и злые. Все норовят моей кровью пообедать. И жужжат как очумелые. И ведь что обидно, Лешка спит без задних ног, они его почему-то не трогают. А на меня, маленькую, как накинулись! Сволочи. Управы на них нет.

– Ну, разворчалась, – улыбнулся Юра. – Между прочим, мне Коля на тебя жаловался.

– На тему?

– На тему твоего неприличного поведения.

– Это про Соловьева, что ли?

– Что ли. Что там у вас случилось?

– Да ничего особенного, Юр, – с досадой сказала она. – Колька, как всегда, преувеличивает. Ему, видишь ли, показалось, что я намеренно влюбила Соловьева в себя, а потом юркнула в кусты, оставив несчастного одинокого инвалида наедине со своими страданиями.

– А это не так?

– Конечно, нет. Выбрось это из головы. Слушай, я никак не пойму, что ты с креветками делаешь. У тебя какой-то замысел или ты их просто не любишь?

– Обожаю. И замысел у меня грандиозный. Я сначала съем суп, а потом сделаю себе комплексный бутерброд с сыром и креветками.

– А вкусно? – с сомнением спросила Настя, переводя взгляд со стаканчика с супом на лежащий рядом с Коротковым солидный ломоть хлеба, на котором красовались уложенные ровными рядами розовые креветки.

– Мне нравится. Если очень попросишь – дам один раз откусить.

– Я подумаю, – засмеялась Настя. – Хоть бы ребята скорей объявились, сил нет ждать.

Первым вернулся Селуянов. К сожалению, с пустыми руками.

– Не смотри на меня, как учитель на двоечника Сидорова, – заявил он, увидев на Настином лице одновременно разочарование и недоверие. – Я хорошо смотрел. Не сомневайся. Нет в этих делах ничего. А у вас пожрать не осталось?

Настя сделала ему два бутерброда с сыром и чай. Николай промычал что-то невразумительное, но, судя по интонации, благодарственное. Понять точнее было трудно, потому что половина довольно солидного куска хлеба с сыром моментально оказалась у него во рту.

Через полчаса позвонил Миша Доценко. У него тоже ничего. Настя совсем приуныла. Шансов на успех оставалось с каждой минутой все меньше. Неужели она ошиблась? Но ведь должны быть звенья, составляющие замысел человека, который решил расправиться таким образом с Михаилом Черкасовым. Он не мог ограничиться только блокнотом, это глупо, это бессмысленно. Блокнот могли не найти вообще никогда. Должно быть еще как минимум два звена, и первое – наводка на Черкасова. Очень приблизительная, но дающая возможность его подозревать. Без этого все остальное в принципе теряет смысл.

Но она все-таки не ошиблась. Приз в этой гонке достался Игорю Лесникову.

– Был звонок в отделение милиции по месту жительства разыскиваемого Валентина Гольдина. Звонили дежурному дня через два после объявления о розыске, которое сделали по телевизору. Неизвестный мужчина сообщил, что видел юношу, похожего на разыскиваемого, на улице Муранова вместе с мужчиной лет около сорока, с длинными волосами, завязанными сзади в хвост.

– Хорошие приметы, – кивнула Настя. – В точности указывают на Черкасова, было бы желание искать. И что дальше?

– Дежурный сделал запись и передал ее оперативнику, который вел розыскное дело. А тот на следующий день выехал в Калугу на задержание и был тяжело ранен. Сообщение проверить не успел. В больнице он пролежал полтора месяца, розыскное дело передали другому сотруднику, который по нему вообще практически ничего не делал. А на это сообщение даже и внимания не обратил. Это то, что ты хотела?

– Да.

Настя закрыла глаза, через несколько секунд открыла их и торжествующе улыбнулась.

– Да, Игорь, это то, что я хотела. Это то, что нам нужно. Конечно, в убийствах нет ничего хорошего, и радоваться тут нечему. Но, черт возьми, до чего же приятно чувствовать, что ты не глупее убийцы!

Игорь Лесников славился своей серьезностью, хотя чувством юмора обделен не был, совсем наоборот. Просто улыбался он редко. Поэтому в ответ произнес всего несколько слов:

– Ну и хорошо, что я тебе угодил. Я пошел, счастливо.

Что ж, истинный преступник постарался обеспечить привязку Черкасова к пропадающим юношам. Но пока только к живым. Кроме этого, он должен был «привязать» его и к трупам. И сделать это он мог самым простым способом. Ничего проще и эффективнее криминальная мысль человечества пока не придумала.

* * *

На этот раз к Черкасову Коротков приехал вместе с Настей. Сцену они застали самую непринужденную. Михаил Ефимович, облаченный в фартук поверх плавок и майки (по случаю жары), старательно драил раковину на кухне, а двое охранников с упоением смотрели по видаку американский фильм с Чаком Норрисом. Увидев Настю, Черкасов смутился и ринулся надевать брюки. Через минуту он вернулся одетый и причесанный и только тут посмотрел на гостью более внимательно.

– Мы никогда раньше не встречались? – спросил он, с любопытством разглядывая ее. – Вы беседовали со мной на Петровке, это я помню. Но мне еще тогда показалось, что я вас где-то видел до этого.

– Мы действительно встречались, – улыбнулась Настя. – Незадолго до того, как вас задержали. Прямо возле вашего дома.

– Ах да! – вспомнил Михаил. – Конечно. Злая такая девушка, от моей помощи отказалась. Значит, вы тоже в милиции работаете? Надо же.

Она решила не рассказывать ему об их первой встрече почти двадцать лет назад. Скорее всего, Михаил тогда вообще не заметил ее, лицо у Насти было неяркое и запоминалось с трудом.

– Михаил Ефимович, нам сейчас придется поехать вместе с вами к вам домой.

– Меня отпускают? – обрадовался он. – Вы все выяснили наконец? Слава богу!

– Нет, к сожалению, мы пока ничего существенного не выяснили. Но домой к вам поехать все-таки надо.

– Зачем? Что мы там будем делать?

– Вы внимательно посмотрите, не пропало ли у вас что-нибудь.

– Пропало? – изумился Михаил. – Вы хотите сказать, что, пока я тут сижу, мою квартиру обокрали? Я так и знал, так и знал, что добром эта ваша затея не кончится!

Он побледнел и, казалось, готов был расплакаться.

– Успокойтесь, Михаил Ефимович, ваша квартира в порядке. Но у нас есть основания думать, что несколько месяцев назад кто-то в ваше отсутствие вас навестил. И, вполне возможно, прихватил с собой что-нибудь.

– Я ничего не понимаю, – растерянно пробормотал Черкасов. – Но если нужно, поедем, конечно, какой разговор!

– Мы тоже пока мало что понимаем, – успокоил его Коротков.

Впрочем, утешением это послужило слабым. Всю дорогу Черкасов ерзал на сиденье машины и хрустел пальцами. Пожалуй, Дорошевич не преувеличивал, мысль о чужом человеке в собственной квартире вызывала у Михаила ужас, близкий к брезгливому отвращению. Настя представила себе, что будет с Черкасовым, когда он увидит свое жилище, и содрогнулась. После задержания квартиру дважды обыскивали и осматривали, и сохранение в ней чистоты и порядка представлялось более чем сомнительным.

В целом опасения ее подтвердились, хотя Черкасов держал себя в руках намного лучше, чем ожидалось. Он старался не смотреть на грязные следы на полу в прихожей, сразу же снял ботинки и прошел в комнату.

– Что именно я должен искать? – деловито спросил он.

– Небольшую вещь, принадлежность которой лично вам не вызывает сомнений. Такую вещь, которой вы редко пользуетесь и могли не заметить ее пропажу, – объяснила Настя. – В первую очередь я прошу вас обратить внимание на вещи с дарственными гравировками или на парные предметы, например, запонки. Или сувениры, состоящие из двух-трех частей. Вот в таком роде.

– Если бы вы объяснили мне по-человечески, зачем это нужно, – сердито откликнулся Черкасов, – мне было бы легче искать. А так я и не соображу с ходу, что вам надо.

Настя вздохнула. Она очень устала и хотела присесть, но боялась вызвать раздражение хозяина. Диван и мягкие кресла в комнате были обиты бежевым велюром, а ее джинсы и черная куртка так далеки от стерильности… Нельзя Черкасова злить. Эмоционально взвинченный человек никогда ничего не найдет, даже если это лежит у него под носом. Он быстро окинет взглядом свои вещи и скажет, что ничего не пропало, только бы эта настырная девица в грязных джинсах поскорее встала с велюрового шедевра.

– Понимаете, Михаил Ефимович, я подозреваю, что кто-то взял принадлежащую вам вещь и подбросил рядом с трупом. Я не знаю, чей это труп, поэтому я должна знать по крайней мере, какая это вещь. Разумеется, это не пальто и не том энциклопедии. Я думаю, что это совсем небольшая вещица, но она красноречиво указывает именно на вас.

У Черкасова будто ноги подогнулись. Он покачнулся и сел в кресло, возле которого стоял.

– Вы хотите сказать… Но я же никого не убивал. Я не терял возле трупа своих вещей. Я ведь объяснял… Я говорил вам… Господи, неужели вы не верите мне только потому, что я не такой, как все вы?

Голос его дрожал, и в нем было столько отчаяния, что Насте и Короткову стало неловко.

– Вы не поняли, Михаил Ефимович. Я не говорю, что вы убивали и потеряли на месте преступления свою вещь. Я говорю о том, что кто-то хочет свалить вину на вас. И для этого он украл что-то у вас и подбросил рядом с трупом.

– Я вам не верю, – тихо сказал Черкасов. – Зачем кому-то сваливать на меня вину за убийства? У меня нет врагов. Некому желать мне зла. Вы все это придумали, вы меня специально обманываете, потому что считаете меня убийцей.

И в этот момент Настя окончательно ему поверила. Поверила, потому что он не уцепился за подсказанную ему идею о чьем-то злом умысле.

– Хорошо, пусть вы мне не верите, – спокойно ответила она. – Зато я вам верю. Верю, понимаете? Верю, что вы никого не убивали. Поэтому и прошу вас поискать то, о чем мы говорим.

Черкасов молча поднялся с кресла и принялся за поиски. Присесть он им так и не предложил. Настя продолжала стоять, чувствуя, как ноют ноги и начинает побаливать спина. Коротков долго не мучился, присел на корточки и оперся спиной о стену. Настя не умела отдыхать в таком положении и искренне позавидовала Юре, который сидел с закрытыми глазами и чуть ли не дремал.

Время шло, в комнате царило молчание. Наконец Черкасов обернулся к Насте, держа в руках маленькую прямоугольную коробочку. Лицо его было изумленным и одновременно встревоженным.

– Вот, – произнес он. – Но я не понимаю, как это могло получиться.

– Что это? – встрепенулся Коротков, поднимаясь.

– Булавка для галстука. На ней была подвеска, маленькая подкова на цепочке. А теперь ее нет.

Черкасов протянул коробочку Юре. Позолоченная булавка и сиротливо болтающаяся часть оборванной цепочки.

– Вы часто носите ее? – спросил Коротков.

– Не ношу вообще. Это подарок, очень давний подарок, и я просто храню его как память. Но как вы узнали?..

– Додумались, – хмыкнул Коротков. – У вас под ковром обнаружили грязь. Зная вашу любовь к чистоте, мы и подумать не могли, что это вы вошли в комнату, не сняв ботинок. Помните, я подробно выспрашивал вас, как часто вы делаете генеральную уборку и когда снимаете ковер?

– Да, я тогда очень удивился, не понимал, почему вам это интересно.

– А вы мне ответили, что ковер снимали в начале декабря вместе с Бутенко и носили его на улицу чистить на снегу. Тогда же и пол тщательно вымыли. Значит, после этого к вам и приходил гость. Можно даже сказать чуть точнее. Если у него не было ключей от вашей квартиры, значит, дверь ему открывал Бутенко. То есть приходил он в период между днем уборки и днем смерти вашего друга. Подсунул блокнот Лискина, оторвал подвеску от булавки.

– Но Олег… Он мне ничего не говорил. Почему он скрыл от меня, что кто-то приходил? Я ничего не понимаю. И потом, как он мог позволить чужому человеку прятать блокнот и рыться в моих вещах? Нет. Невероятно.

– Да, Михаил Ефимович, невероятно. Я тоже так думаю, – сказала Настя, вертя в руках булавку с оборванной цепочкой. – Скорее всего, было не совсем так. Этот человек приходил к вам дважды. В первый раз он познакомился с Олегом, и Олег по какой-то причине вам об этом рассказывать не стал. Я могу предположить, что они нашли общий язык и гость смог убедить вашего друга молчать о его визите. А во второй раз ему уже нечего было опасаться. И Олег не мог помешать ему спрятать блокнот и оторвать подвеску.

– Почему не мог? – еле слышно спросил Черкасов, уже понимая, о чем идет речь, но не желая в это верить.

– Потому что Олега он убил. А поскольку умер Бутенко от передозировки наркотика, то можно говорить о том, что и знакомство их состоялось на этой почве. В первый раз этот гость выяснил, какими препаратами пользуется Бутенко, а во второй раз спровоцировал его на прием слишком большой дозы. Вы сами должны знать, это несложно, ведь концентрация препарата визуально не определяется. Говоришь, что в дозе три миллиграмма, а на самом деле – в десять раз больше. Человек, систематически употребляющий наркотики, а тем более постоянно экспериментирующий с их комбинациями, теряет осторожность…

Настя запнулась и замолчала. Михаил Черкасов сидел в кресле, закрыв лицо руками. Плечи его тряслись. Он плакал.

* * *

Оксана привыкла приходить в офис издательства «Шерхан» в любое время, когда там был Есипов. И даже когда его там не было. Маленькая комната позади красивого представительного кабинета генерального директора служила девушке и местом встречи с женихом, и убежищем, где она могла передохнуть посреди суетливого, заполненного поездками и беготней дня, и штабом, откуда она внимательно слушала все разговоры, ведущиеся в кабинете у Есипова.

Сегодня она пришла в офис, когда еще не было двух часов, что, по ее меркам, было просто-таки рано утром, поскольку глаза она продирала обычно не раньше двенадцати. Кирилл приветливо кивнул, чмокнул ее на ходу в щеку и легонько подтолкнул в сторону комнаты отдыха со словами:

– Иди, сейчас Вика кофе принесет.

Оксана послушно прошла в дверь и уселась в мягкое низкое кресло, в котором ей тут же захотелось уснуть – такое оно было удобное и расслабляющее. Секретарша Вика принесла кофе и коробку низкокалорийных галет, которые покупались специально для соблюдающей диету манекенщицы и которых никто, кроме нее, не ел, настолько они были противными и безвкусными. Да и сама Оксана, будучи большой любительницей вкусной еды, притрагивалась к галетам только от сильного голода или когда нервничала.

Она выпила уже полчашки кофе, когда услышала, как в кабинете Есипова открылась дверь и незнакомый мужской голос уверенно произнес:

– Добрый день, господин Есипов.

Как странно! Голос, совершенно точно, Оксане незнаком, а ведь за два года она узнала как облупленных всех работников «Шерхана», вплоть до мальчиков, работающих на книжном складе и в экспедиции. Любого узнает по голосу. Но если пришел посторонний, то мордастый охранник в милицейских погонах, сидящий у входа в офис, должен был сообщить Кириллу по интеркому о посетителе и спросить, примет ли его директор. Оксана пришла пятнадцать минут назад и никакого разговора по интеркому с охранником за это время не слышала.

– Здравствуйте, – послышался в ответ удивленный голос Есипова.

Он не возмутился, не стал спрашивать имя посетителя и по какому вопросу тот явился, из чего Оксана сделала вывод, что человека этого Кирилл знал, хоть и не ждал к себе именно сейчас. Но странно все-таки, что охранник не доложил…

– Ну что, господин Есипов, обсудим наши общие дела, – весело сказал посетитель. – Должок за вами.

– Разве? – небрежно откликнулся Кирилл. – Я что-то не припомню.

– Да ну? А Газель? Вы должны были ей заплатить. Вот и заплатите.

– Во-первых, вы – не Газель и вам я платить ничего не буду. А во-вторых, Газель задания не выполнила, стало быть, денег своих не отработала и не заслужила. Так о чем у нас с вами может идти речь?

– У-у-у, какой злой, – задумчиво протянул посетитель. – Такой злой, что прямо даже недобрый. Не понимаете вы, господин Есипов, языка деловых переговоров. Что ж, перейдем на способ общения более понятный и более доходчивый. Значит, так, Кирюша. Газель ты нашел через меня. Ты меня попросил, я ее к тебе привел. И я обещал ей, что работа, которую ты ей предложишь, будет приличная и безопасная, а деньги за это будут хорошие и надежные. Выполняя твое задание, Газель погибла. Выходит, ты ее обманул и работа была не такая уж безопасная, как ты обещал. А девочка, между прочим, – старшая в семье, ей братьев и сестер содержать надо, не говоря уж о родителях-алкоголиках, которые моментом пропивают все, что она младшим детям купит. Семья, Кирюша, кормильца потеряла, и потеряла по твоей вине, стало быть, и пенсия с тебя причитается. До совершеннолетия детей. Я доходчиво объяснил?

– Нет. – Голос Кирилла был пока еще довольно спокоен.

– Так. И чего же ты, золотой мой, не понял?

– А ничего. Я не понял, почему я должен платить за работу, которая не была сделана, и не понял, почему я должен содержать семью многодетных алкоголиков после того, как уголовницу Газель застрелил какой-то другой уголовник на почве ваших грязных воровских дел.

– Согласен, – ответил посетитель. – Твоя позиция понятна и убедительна. Но в ней есть одна большая дыра, прореха, так сказать. Почему ты думаешь, что Газель застрелили на почве НАШИХ разборок? А может быть, это все-таки были ВАШИ разборки, а?

– У нас не может быть никаких разборок. Вы что, не понимаете?

– Нет, – засмеялся гость. – Вот теперь ты совершенно не убедителен. Значит, так, золотой мой. Вариантов у нас только два. Первый: ты платишь семье Газели столько, сколько я скажу, и мы вопрос закрываем. Второй: ты даешь мне деньги, но не окончательно, а как бы в виде гарантии, и потом доказываешь мне, что Газель убили наши люди из-за наших разборок. Докажешь – деньги верну все до копейки. Не докажешь, будет считаться, что она погибла из-за твоих дел, и деньги уйдут на помощь ее семье.

– Интересно у тебя получается. – Есипов внезапно тоже перешел на «ты». – Значит, если ее убили ваши деятели, то семье помогать не нужно? А если мои – так родители-алкоголики и их детки вдруг стали несчастными и беспомощными? Не пойдет.

– Пойдет. Очень даже пойдет. Если Газель уложил кто-то из братвы, мы деньги на семью с него возьмем. Сначала обдерем его до мяса, шкуру снимем, а потом решим, что с ним делать. Или легавым сдадим, или сами разберемся. Но тогда уж помощь семье Газели будет нашим делом, внутренним. Со своих сук мы сами спросим. А за твоих – тебе придется заплатить. Ну как, теперь понятно получилось? Или еще что-то объяснить надо?

– Надо. Давай уж дойдем в наших отношениях до логического конца. Я не люблю, когда меня запугивают, поэтому предпочитаю спросить первым: что вы хотите мне предложить, если я не выполню ваших условий и не дам денег?

– Правильная постановка вопроса, – одобрительно усмехнулся посетитель. – Наезжать на тебя мы не будем. У тебя вон мент при погонах на дверях сидит, как пес цепной. Он хоть и на пенсии, но друзей-то у него полно в милиции осталось. Да и у тебя наверняка «крыша» есть или в округе, или на Петровке, так что в обиду не дадут. Стало быть, наезжать на твою контору, как я уже сказал, мы не станем. А девка у тебя хороша, я невесту твою имею в виду, Оксаночку. Ежели в тебе жалости нет к семье несчастной Газели, ежели не хочешь ты понять, что такое потерять близкого человека, то мы тебе это быстро объясним. Очень доходчиво получится. И наглядно. Ну как?

– Теперь понятно. – Голос Есипова был по-прежнему ровным и спокойным, и Оксана не могла не восхититься им, хотя сама похолодела от ужаса, услышав последние слова. – Не дать денег я не могу в любом случае. Вопрос только в том, вернутся они ко мне или нет. Для того чтобы вернуть их, мне надо быстро найти убийцу Газели и доказать, что он не имеет ко мне ни малейшего отношения. Так?

– Точно. Приятно с тобой дело иметь, Кирюша, спокойный ты, в истерике не бьешься, милицию вызывать не бросаешься. Давай мы с тобой лучше дружить будем. Хочешь?

– Я подумаю. Вот листок, напиши сумму, какую я должен тебе отдать.

Возникла небольшая пауза, потом послышался сдавленный вздох.

– Ну и аппетиты у тебя. Ладно, считай, что мы договорились. Позвони мне через два дня… Да, в четверг. Сейчас скажу, в котором часу… – Пауза, шелест страниц – Есипов листал свой «органайзер». – В четверг, с часу до трех. Позвонишь сюда, договоримся о передаче денег.

– Насовсем отдаешь? – поинтересовался гость. – Или под личность убийцы?

– Разумеется, под личность. Я точно знаю, что убийца не имеет ко мне и к моему издательству никакого отношения. А коль так, значит, он из ваших. Я уверен, что смогу это доказать. И тогда с огромным удовольствием посмотрю в твои наглые глаза.

– А вот этого не надо. Ты Газель нанимал, ты давал ей задание, значит, грешки-то – у тебя, а не у меня. Так что не будем ссориться. Пока, Кирюша.

Шаги, звук закрывающейся двери. Оксана вжалась в кресло, судорожно вцепившись пальцами в чашечку с остывшим кофе. Ей было страшно.

Дверь, ведущая в кабинет, открылась, и она вздрогнула, увидев лицо Кирилла. Оно было совершенно белым, губы тряслись. Оксана поняла, что спокойный голос, который она слышала из-за двери, был только ширмой: Есипов прекрасно умел владеть собой и не терять лица в сложных ситуациях. А перед ней он не притворялся.

– Ты все слышала? – спросил он.

– Да, – прошептала она, не сводя с него глаз.

– Суки. Такую сумму заломили – по миру пойдешь. Ничего, за два дня я придумаю, как их прищучить. Ничего они не получат от меня, ни рубля.

– Но он сказал, что если ты не дашь денег, они меня…

– Глупости. Они этого не сделают. Я не собираюсь им платить.

– Но, Кира… Ты не можешь… – залепетала Оксана. – Заплати им, пожалуйста. Я боюсь.

– Не вмешивайся. – Голос его снова обрел жесткость. – Тебя это не должно беспокоить. Они тебя не тронут. Они же понимают, что, если с тобой что-нибудь случится, я буду знать, что это их рук дело, и обязательно скажу об этом в милиции. Он просто запугивал.

– Лучше постараться найти убийцу и честно получить деньги назад. Ты ведь точно знаешь, что никого не посылал убивать.

– Что ты понимаешь! – зло огрызнулся Есипов. – Налей мне выпить. Я отдам деньги, а где гарантия, что я получу их назад? Как я их буду обратно выцарапывать? Ты что же, думаешь, этим ворам верить можно? Или ты хочешь, чтобы я обратился в милицию и пошел выколачивать деньги вместе с ОМОНом? Не смеши меня.

– Но он сказал, что убьет меня, если ты не заплатишь. Пожалуйста, Кирилл…

– Я сказал – нет. И будет так, как я сказал. Тебе не о чем беспокоиться.

«Сволочь! – в ярости твердила про себя Оксана, смешивая в высоком бокале джин с тоником для Есипова. – Самоуверенный мудак. Отдаст меня не задумываясь, только чтобы не платить денег. Надо немедленно поговорить с Вадимом. Только он может помочь. Только он знает, как найти убийцу за те два дня, пока этот тип не позвонил. Потому что, когда он позвонит, а Кирилл начнет крутить и тянуть резину, они сразу поймут, что он не хочет платить и собирается выскользнуть. И тут же примутся за меня. Да, на Вадима вся надежда».

Глава 16

Вадим к ее страхам отнесся сочувственно, однако не мог сказать Оксане ничего обнадеживающего по поводу срочных поисков убийцы Марины Собликовой по кличке Газель и Андрея Коренева.

– Ксюша, я вряд ли смогу в этом помочь, – честно признался он. – У меня таких возможностей нет. Я могу, конечно, дать тебе совет, но не уверен, что он окажется полезным. Попробуй вспомнить все, что знаешь об этой истории, и расскажи работникам милиции. Может быть, твоя информация будет важной и поможет им быстро найти преступника. Но это имеет смысл только в том случае, если ты уверена, что убийца не связан с издательством. Потому что если его послал кто-то из «Шерхана», то издательству крышка. И все наши с тобой планы рухнут. Нам ведь нужно, чтобы «Шерхан» процветал и богател, верно? И нам нет никакого смысла подводить под монастырь его руководителей.

– Господи, что же мне делать? – Оксана чуть не плакала. – За что мне такое мучение! Мало того, что я два года его терплю, мало того, что я строю из себя невесть что в постели, только чтобы он не сорвался с крючка, так теперь выясняется, что он готов мной пожертвовать, потому что не хочет платить деньги. Ему деньги дороже меня! Никто еще никогда меня так не унижал.

– Ну-ну, девочка, не надо, – успокаивал ее Вадим. – Никто тебя не унизил. Есипов уверен, что тебе ничто не угрожает, потому и ведет себя так. Если бы он думал, что ты в опасности, уверяю тебя, он говорил бы и поступал совсем по-другому.

– Да плевать я хотела на то, что он думает! – взвилась Оксана. – Тоже мне, мыслитель, Спиноза, Диоген. Для меня важно, что я сама думаю. А я думаю, что этот уголовник через два дня позвонит Кириллу, почует, что дело пахнет керосином, и возьмется за меня. А у меня даже охраны нет. Со мной справиться – раз плюнуть, даже ребенок сумеет.

– Кстати, об уголовнике, – напомнил Вадим. – Почему все-таки ваш милиционер-охранник его пропустил?

– Потому что он пришел с Вовчиком, телохранителем Есипова.

– Ах вон что, – задумчиво протянул Вадим. – Это очень любопытно.

– Что тебе любопытно? – зло всхлипнула Оксана. – Есипов думает только о том, как хапнуть побольше денег, а отдать поменьше. Ты думаешь о том, как бы тебе издательство к рукам прибрать. А обо мне кто-нибудь вообще думает? Кто-нибудь думает о том, что мне страшно, мне плохо, мне противно, мне трудно? Я для вас вещь, предмет неодушевленный, инструмент, при помощи которого вы добиваетесь каждый своего. Какие же вы все сволочи…

Она не выдержала и расплакалась. В этих слезах внезапно выплеснулось все, что копилось так долго, тщательно пряталось в глубине сознания и не находило выхода. Ненависть и отвращение к Кириллу, унизительность притворства в сексуальных экзерсисах, страх перед угрозами невидимого, но зато так хорошо слышимого уголовника. И еще одно. Она больше не могла обманывать сама себя. Она нашла того единственного мужчину, рядом с которым хотела бы провести свою жизнь. Мужчину, ради которого она с удовольствием сидела бы дома, варила борщи, пекла пироги, жарила мясо, пылесосила ковры, мыла окна. Рожала и растила детей. Мужчину, которого она хотела отчаянно, до озноба, до остановки дыхания. Самого умного, самого решительного и в то же время спокойного и рассудительного. И этот мужчина сидел сейчас перед ней на диване и озабоченно рассуждал о связи личного телохранителя генерального директора издательства «Шерхан» с уголовным миром. Больше года она носит в себе тщательно скрываемое чувство к нему, она сумела убедить себя в том, что ей просто кажется, что Вадим – партнер по бизнесу и не надо даже думать о нем как о партнере по сексу, а тем более по жизни. Ее Мужчина еще придет, они встретятся и будут вместе, а Вадима надо выкинуть из головы. Она подсознательно вела себя так, будто видит в нем только друга и партнера, расхаживала перед ним в прозрачном белье, принимала его, лежа в постели, одним словом, всячески демонстрировала, что ничуть не стесняется его, потому что не видит в нем мужчину. А он, глядя на ее стройное, длинноногое обнаженное тело, ни разу не дрогнул лицом, ни разу не показал, что это роскошное тело его хоть каплю интересует. С деловым видом расспрашивал, как она занимается любовью с Есиповым, и давал ей советы, как это нужно делать правильно, чтобы он не заводил себе других баб. Раздевал ее до трусиков и мыл под душем, и при этом руки его не становились потными и горячими. И Оксана твердо поверила, что она Вадиму просто не нравится как женщина. Она не в его вкусе. Она нужна ему только для осуществления задуманной операции с «Шерханом».

Оксана смирилась почти сразу, она, собственно, даже и не предпринимала попыток соблазнить Вадима, затащить его в постель. Задавила в себе все мысли о нем в тот же день, когда случайно оказалась перед ним полуодетой и не заметила в его глазах ни малейшей искорки интереса. А вот теперь все то, что так тщательно скрывалось и подавлялось, выплеснулось наружу. Она боялась, что через два дня ее убьют. И это вмиг сделало ее свободной от всего, в том числе и от собственноручно наложенных запретов на мысли о Вадиме.

– Прости, Ксюша, – говорил Вадим, осторожно гладя ее по волосам, – я не думал, что ты это так воспринимаешь. Ведь то, что мы с тобой пытаемся сделать, это не только для меня. Это и для тебя тоже. Если у нас с тобой все получится, ты будешь счастлива всю оставшуюся жизнь.

– Я не буду счастлива, – пробормотала она сквозь слезы.

– Почему?

– Я не буду счастлива без тебя, – почти выкрикнула она и зарыдала еще горше.

Руки Вадима, обнимавшие ее за плечи, дрогнули, он отстранился и попытался заглянуть в ее залитое слезами покрасневшее лицо.

– Что ты говоришь, Ксюшенька? Зачем ты так говоришь?

– Потому что это правда. Я люблю тебя. И мне никто не нужен, кроме тебя. Я ни с кем не буду счастлива. Только с тобой.

Вадим снял руки с ее плеч, встал и подошел к бару. Налив в стакан на два пальца водки и плеснув тоник, он протянул напиток Оксане.

– На, выпей. Только залпом.

Девушка покорно выпила крепкий коктейль и поставила стакан на пол возле дивана. Она знала, что от слез лицо ее распухло и стало уродливым, но ей было все равно, потому что через два дня ее убьют и никто не может или не хочет ей помочь. Вадим подвинул кресло вплотную к дивану, сел как можно ближе к Оксане и осторожно взял ее за руки.

– Девочка, я благодарен тебе за твои чувства. Наверное, я могу гордиться тем, что меня любит такая замечательная девушка. Я не миллионер, я обыкновенный государственный служащий, и зарплата у меня небольшая. Я не молодой киноактер, не секс-символ, не всемирно известный модельер. Я – никто. И если молодая красавица говорит, что не может быть счастлива ни с кем, кроме меня, это значит очень много. Это, может быть, высшая похвала в моей жизни. Спасибо тебе, Ксюша.

Она все поняла. Она ведь была девушкой очень и очень неглупой. Слегка отодвинувшись, она высвободила руки, достала из кармана халатика платок, вытерла глаза и вымученно улыбнулась жалкой, дрожащей улыбкой.

– Но у тебя есть женщина, которую ты любишь, и все, что ты затеял, ты делаешь ради нее. И, кроме нее, тебе никто не нужен. Правильно? – сказала Оксана охрипшим от рыданий голосом. – А я кажусь тебе смешной и навязчивой. Не бойся, я не буду приставать к тебе. Я бы никогда не сказала тебе, просто я очень испугалась этого уголовника и подумала, что если мне суждено умереть через несколько дней, то… Впрочем, неважно. Мне ничего от тебя не нужно. Я хочу остановиться.

– Чего ты хочешь? – не понял Вадим.

– Остановиться. Прекратить игру. Я не хочу больше жить с Есиповым. Даже видеть его не хочу. Я не хочу ложиться в постель с человеком, для которого деньги важнее меня. И я не хочу быть богатой, чтобы выбирать себе мужа по любви, а не по кошельку, как ты мне обещал. Потому что я хочу быть с тобой, а если это невозможно, то никакое богатство и никакая свобода выбора мужа мне уже не нужны. Если я не могу выбрать тебя, тогда все бессмысленно.

– Но, Ксюша, сейчас еще рано останавливаться. Мы с тобой не готовы. Я ведь объяснял тебе… В конце концов, если ты действительно меня любишь, ты должна подумать и о моих интересах. И не отказываться от помощи, даже если сама ты утратила интерес к делу.

Оксана встала, плотнее запахнула длинный шелковый халат с высокими разрезами, открывающими при каждом шаге красивые длинные ноги, и вышла в ванную. Тщательно умывшись холодной водой, она хотела было нанести на лицо питательный крем, но подумала, что жирный блеск кожи не украсит ее. «А пусть, – с внезапным отчаянием подумала она. – Я ему не нужна. Он меня не хочет. Так какая разница, как я выгляжу? Чем хуже, тем лучше».

Выбрав из выстроенных на полочке кремов самый густой, она стянула волосы на затылке и скрепила их заколкой, туго повязала полиэтиленовую повязку, предохраняющую волосы от попадания на них крема, и наложила на все лицо жирный белый состав. Глаза по контрасту сразу стали казаться почти черными, сверкающими и огромными. Вызывающе вздернув подбородок и распрямив плечи, она вернулась в комнату, но Вадима там не обнаружила. Он был на кухне и, по обыкновению проявляя полную самостоятельность, готовился жарить яичницу с помидорами.

– На твою долю жарить? – спросил он, не оборачиваясь, когда услышал шаги Оксаны у себя за спиной.

– Да, будь добр, – ответила она ровно, будто и не плакала навзрыд совсем недавно.

Есть ей совсем не хотелось, но здоровый аппетит является свидетельством спокойствия духа, тогда как его отсутствие говорило бы о нервозности. Она дала слабину, это было непростительно, но что случилось – то случилось. Больше не случится. Во всяком случае, не на глазах у Вадима.

Налив себе еще одну порцию водки с тоником, она взяла сигарету и уселась на кухне, опершись затылком о стену и закрыв глаза. Все сразу стало скучно и неинтересно. Не нужно. Бессмысленно. Только теперь Оксана поняла, что острый интерес к Вадиму, желание быть с ним рядом, видеться с ним, разговаривать, вместе обсуждать и решать какие-то проблемы придавали смысл ее жизни. Она испытывала ни с чем не сравнимое удовольствие, когда подавляла в себе неприязнь к Есипову, преодолевала отвращение, ложась с ним в постель, потому что знала: это та цена, которую она платит за свою любовь. И чем выше была эта цена, чем сильнее были подавляемые ею чувства, тем лучше, драгоценнее делалось для нее то, за что платилась такая высокая цена. Ведь понятно же, что дешевая ерунда не может стоить так дорого. Вадим придавал ее жизни вкус, цвет, насыщенность. Вадим заставлял ее думать, двигаться вперед, что-то изобретать, стараться, совершенствоваться, учиться чему-то. Ей хотелось нравиться ему. Ей хотелось, чтобы он ее одобрял и хвалил.

А теперь ничто не заставит ее продолжать эту историю с Есиповым и его издательством, историю, которая в одно мгновение стала муторной, скучной, ненужной и отвратительной. Учитывать интересы Вадима? Иными словами, самой заняться устройством и укреплением его будущего благополучия, его счастья с другой женщиной? Ну уж нет. Не дождетесь. Вот пусть другая женщина и помогает ему, пусть она, а не Оксана, распускает слюни и изображает мамочку, когда у Есипова встанет. Что же, Вадим свою красотку бережет, под чужого мужика ради денег не подкладывает, а ее, Оксану, не щадит, тратит направо и налево?

– Она красивая? – спросила она, не открывая глаз.

– Кто?

– Эта женщина, которую ты так любишь.

– Нет, не очень. Для меня она лучше всех, но если судить объективно, то внешность у нее вполне стандартная.

– Сколько ей лет?

– Много.

– Что значит «много»? Тридцать? Тридцать пять?

– Она старше меня. Что означают твои расспросы?

– Ничего. Просто интересно.

Она старше Вадима. И внешность самая обыкновенная. Конечно, такую под Есипова не подложишь. Значит, он эксплуатировал и внешность Оксаны, потому что у его подруги такой внешности нет. Что же у нее есть такое, чего лишена Оксана? Почему эта старуха кажется ему лучше молодой красавицы?

– У тебя что, тоже эдипов комплекс? – ехидно спросила она. – Тоже на старушек тянет, как Есипова? То-то я удивилась, что ты так быстро с ним разобрался и даже правильные советы давал. Теперь мне понятно, откуда ноги растут.

– Ты не права, Ксюша, – мягко ответил он. – Она старше меня всего на три года, ей сорок восемь. И никаких сыновних чувств я к ней не испытываю. Эта женщина была со мной рядом много лет, мы вместе с ней прошли через многие трудности, у нас дети, мы их растим, и мы очень дружим. Она много сделала для меня в свое время, и я считаю себя обязанным обеспечить ей приемлемый уровень существования хотя бы во второй половине жизни. Дети подрастут и сами пробьются, заработают себе на автомобили и квартиры. А она уже ничего не сможет для себя сделать. Это моя забота и моя обязанность.

– Ты хочешь сказать, что тебя держит возле нее чувство долга?

В ней снова вспыхнула надежда. Он не любит свою старую жену, он просто выполняет обязанность. А коль так, ничто не может помешать ему быть с Оксаной. Пусть не жениться на ней, она не настаивает, но просто быть, приходить, пить здесь кофе, ложиться в постель. Пусть он пообещает ей хотя бы это, и она с радостью кинется снова в опасную игру, чтобы заработать деньги и спокойно сидеть дома и варить борщи в ожидании редких визитов Вадима. А может быть, растить его детей…

– Ты можешь называть это как угодно, но я называю это любовью, – сказал он, лишая ее тем самым последних остатков надежды.

Он разложил на две тарелки яичницу с помидорами, посыпал сверху мелко нарубленной зеленью и поставил на стол. Оксана сквозь застилавшие глаза слезы смотрела на красно-желто-зеленую смесь в тарелке, и ей казалось в эту минуту, что вся ее наполненная красками и острыми переживаниями жизнь превратилась в это бесформенное месиво, безжалостно растоптанная и грубо перемешанная.

* * *

– Эти деятели из «Шерхана» – большие мастера прятать концы. Нигде ни один «левый» тираж не засветился. И в налоговой полиции на них ничего нет, ни одной зацепочки, хотя там на издателей большой зуб точили. Точили-точили – а ни на чем не поймали.

Миша Доценко, вплотную занимавшийся убийством в доме переводчика Соловьева, проделал огромную работу, но с места в раскрытии преступления так и не сдвинулся. Версий было несколько: убить хотели Собликову, а Андрей Коренев просто под руку попался; убить хотели Коренева, а Собликова попала в жертвы случайно; убить хотели самого Соловьева; убивать вообще никого не хотели, имела место попытка кражи или, на крайний случай, грабежа. И по каждой из этих версий предстояло собрать и проверить массу сведений.

В первую очередь решили отработать Марину Собликову – все-таки яркое криминальное прошлое и, похоже, настоящее, а также связи, завязанные во время отсидки, и, вполне возможно, сложившиеся там же конфликтные отношения. Миша перелопатил кучу материалов, нашел и опросил великое множество людей, наметил нескольких потенциальных подозреваемых, которые могли возыметь нехорошее желание свести счеты с очаровательной воровкой-взломщицей, убил время на проверку их алиби. На это ушло около десяти дней, а результата не дало. Правда, версия Собликовой была самой трудоемкой, проверка Коренева и Соловьева представлялась намного более легкой работой.

Так оно и оказалось. Еще неделя ушла на прорисовку образов Андрея Коренева и Владимира Соловьева. И опять ничего. Ни явных врагов, ни криминальных связей, ни долгов, ни тяжелых конфликтов. Версия же случайно забредшего в дом грабителя представлялась весьма вероятной, но абсолютно неперспективной с точки зрения возможности раскрытия. Оружие, из которого были застрелены Андрей и Марина, числилось за Министерством обороны и было утрачено в ходе боевых действий в Чечне. Понятно, что оно было кем-то найдено, вовлечено в незаконный оборот и продано неизвестно когда, неизвестно кем и неизвестно кому. Тупик.

– Может быть, все-таки это «Шерхан» решил разделаться с Соловьевым? – предположил Доценко.

– Например, зачем? – удивилась Настя. – Я не вижу причин.

– Они боялись, что Соловьев найдет документ, предприняли ряд попыток его изъять, а когда не сумели, то сочли, что проще убить переводчика.

– Цель со средствами как-то не соотносится, – с сомнением покачала она головой. – Повод уж больно слабенький. И потом, вы обратили внимание, как усиленно руководитель «Шерхана» Кирилл Есипов выгораживал Соловьева, уверял, что тот не мог убить помощника и любовницу из ревности. Он панически боялся, что у Соловьева будут неприятности. Издательство им очень дорожит. Очень. Настолько, что это уже делается просто подозрительным. Кроме того, вы сами, Мишенька, только что сказали мне, что с точки зрения налогов у «Шерхана» все в ажуре. Конечно, им не хотелось бы, чтобы выплыла эта бумажка. Судя по всему, это единственное реальное, хотя и косвенное, доказательство того, что они гонят контрафактные тиражи, не выплачивая за них налогов и не платя гонорара переводчику. Безусловно, это повод для скандала. Но не для убийства же. И последнее: я готова согласиться с тем, что это была попытка убить Соловьева, если вы мне доходчиво объясните, почему она по времени совпала с работой Собликовой по поиску документа. Шерхановцы должны были знать, что Марина еще ищет его. Зачем же они посылают убийцу в эту же ночь? Тем более что убийца скрылся, так и не выполнив своей задачи, Соловьева он не убил, хотя имел для этого все возможности. Глупость ведь несусветная.

– Глупость, – согласился Доценко. – Но все равно у нас выбора нет. Если это был случайный грабитель, мы его никогда не найдем, нечего и время тратить. Остается только искать вокруг издательства. Если уж там мы ничего не найдем, тогда придется признать, что мы проиграли.

– Ладно, – вздохнула Настя. – Пойдем с двух сторон. Вы ищете вокруг издательства, а я попробую еще раз взяться за Соловьева. Все равно нам нужна «Мечта», уж слишком тесно она связана с делом Черкасова.

* * *

Ночью пошел сильный дождь, и после изнурительной жары можно было наконец вздохнуть свободно. От шума дождя Настя проснулась и неожиданно для себя обнаружила, что улыбается. Ночной дождь всегда приводил ее в состояние тихого умиротворения и покоя. Такое чувство она испытывала, только общаясь с женой брата Дашей, которую Алексей называл ходячим транквилизатором.

Она лежала, вытянувшись под одеялом и открыв глаза, и слушала шум дождя. Откуда-то из глубин памяти выплыли строки:

И встать я не встаю, и спать не спится…

И так проходит ночь, и утро настает,

Все говорят: «Весна…» А дождь не устает –

Все продолжает литься! –

И я с тоской смотрю, как он идет…

Настя осторожно вылезла из-под одеяла, стараясь не потревожить сладко посапывающего мужа, нащупала ногами тапочки, накинула халат и вышла на кухню. Сердце колотилось как сумасшедшее, будто она только что пробежала стометровку. По лицу ее блуждала улыбка, глаза сияли. Если бы Алексей в этот момент проснулся и увидел свою жену, он очень удивился бы тому, что она в мгновение ока превратилась почти в красавицу, причем без всяких ухищрений и косметики. Но он крепко спал.

* * *

Она даже не предупредила Соловьева о своем приезде. Она вообще не звонила ему после того разговора с Селуяновым. Просто выпила утром две обычные свои чашки кофе, стакан апельсинового сока, съела гренки с сыром, взяла у Алексея машину и поехала в «Мечту».

Коттеджный городок, умытый ночным дождем и освещаемый ярким солнцем, сверкал как игрушечка. Грязные потеки, оставшиеся от растаявшего после зимы снега, исчезли, деревья в лесу покрылись густой сочной зеленью, и все вокруг было красочным и радостным. Дверь в дом Соловьева была открыта, в холле сидел уже знакомый Насте милиционер, держа в одной руке сигарету, в другой – книжку.

– Здравствуйте, – обрадованно сказал он. – Давно вас не было. В гости приехали?

– Скорее по делу, – ответила она. – Как у вас тут, спокойно?

– Спокойно. Посторонних не было. Скажите, а хозяин знает, что вы – сотрудник?

– Нет, не должен. А почему вы спросили?

– Он вами интересовался. Просил, чтобы я помог вас разыскать. Ну, я, как велели, морду ящиком сделал, якобы не понимаю и не знаю ничего. И сменщика моего он на это дело подбивал. Но майор Селуянов нас проинструктировал, так что вы не волнуйтесь. Вы надолго?

– Как получится. Если не разругаемся в первые же минуты, то часа на два, а то и больше. Вы хотите отъехать куда-то?

– Точно. Сил нет тут сидеть. Владимир Александрович, конечно, человек вежливый, к столу зовет каждый раз, но мне неудобно. Да и не положено. Я бы смотался поесть чего-нибудь горяченького, сигарет купить надо, газеты. Можно?

– Давайте. Только не больше двух часов, хорошо? И подождите на всякий случай минут пятнадцать. Если я за это время не уеду – можете быть свободны.

Соловьева она нашла в кабинете. Владимир сидел за компьютером и, судя по всему, правил собственный текст, так как никакого оригинала на иностранном языке Настя на столе не заметила. Он совсем не ожидал ее увидеть и в первое мгновение даже не справился с собой, вздрогнул и неловко дернул рукой, смахнув со стола несколько листков бумаги.

Настя наклонилась, подняла их, аккуратно сложила на стол, молча обняла Соловьева и поцеловала его в губы.

– Ну что, Соловьев, поговорим о пожаре? – спросила она, отходя от него и усаживаясь на маленький кабинетный диванчик.

– О пожаре? – изумленно повторил он. – О каком пожаре?

– О пожаре далеких дней. Или наш поцелуй был недостаточно долог?

Краска бросилась ему в лицо. Он медленно снял очки и стал тереть пальцами лоб и виски.

Наш поцелуй прощальный был так долог…

На улице среди глубокой ночи –

Пожар далеких дней.

– Ты догадалась, – тихо сказал он. – Впрочем, что ж удивляться, ты должна была догадаться. Может быть, ты вообще единственная, кто мог это заметить.

– Не преувеличивай, любой, кто этим интересуется или занимается профессионально, мог заметить. Другое дело, что такие люди не читают литературу, которую ты переводишь. Для них это слишком примитивно. А те, кто читает боевики и триллеры про ниндзя, якудзa и прочие страсти, вряд ли интересуются японской классической поэзией. Так что вероятность распознавания подделки была достаточно мала. Тебе просто не повезло со мной.

– Но ведь это не преступление.

– Конечно, нет, – успокоила его Настя. – Волноваться не о чем. При условии, что автор поставлен в известность. Поставлен?

– Да, он знает. Собственно, на этом все и построено. Он знает, что его тексты годятся только для употребления в качестве бумаги. Можно отнести в туалет, можно сдать в макулатуру. Он блестящий фантазер, придумщик и знаток специфики, но писать он не может вообще. Совсем не может. Словарный запас – как у десятилетнего ребенка. Этого не смог бы читать даже самый тупой потребитель. Зато он продает свои рукописи по баснословно низкой цене. Фактически даром отдает. Ты, вероятно, знаешь, что за границей цены не такие, как у нас. Там и жилье, и машины намного дешевле, и то, что по нашим меркам считается грошами, для них – очень приличные деньги.

– А ты, Володя? Ты-то зачем это делаешь? Тебе много платят за обработку?

– Прилично. На жизнь хватает. И потом, мне нравится. Ты же знаешь, я всегда был неплохим стилистом, а вот фантазия бедновата, придумать ничего интересного не могу.

Это была правда. Еще тогда, много лет назад, он пытался сочинять рассказы, но его тексты больше напоминали стихотворения в прозе. В них не было ни сюжета, ни характеров, ни конфликтов, ни интриги. Зато были образы, тонкие и необычные сравнения, изящно выстроенные, отточенные фразы, богатый и яркий язык. Соловьев пытался опубликовать свои опусы, но ему везде вежливо и доходчиво объясняли, что это написано непонятно в каком жанре. Не рассказ, не очерк, не новелла. Даже не эссе. Просто нечто художественное.

Когда в издательстве «Шерхан» ему показали рукопись японского автора, Соловьев пришел в ужас. Безграмотный текст, сплошь состоящий из «он сказал», «она подошла», «он ушел», «она взяла». Он сделал над собой усилие и дочитал рукопись до конца и только тогда понял, что за этим беспомощным лингвистическим лепетом скрывается захватывающий сюжет с головокружительными поворотами. Но все нужно было переписывать заново. Причем так, чтобы ни у кого не возникло сомнений, что автор японец, а не американец и не русский. Книге, написанной русским автором про японскую жизнь, цена невелика. Это давно известно.

– Я могу попробовать, – нерешительно сказал он Есипову тогда. – Правда, не уверен, что у меня получится. Но в таком виде это никуда не годится. Вы уже купили рукопись у автора или только взяли на ознакомление?

– Купили, – вздохнул присутствовавший при разговоре Гриша Автаев, коммерческий директор издательства. – Попробуйте, Володя. Жаль будет, если деньги пропадут.

И он попробовал. В рукописи было вполне достаточно экзотических деталей и подробностей, относящихся к японскому укладу и японской культуре, но для стилистики изложения необходимо было имитировать особый аромат, особый флер образов и оборотов. Соловьев пошел по пути заимствований из классической японской поэзии, и именно это придало выходящим из-под его пера романам непередаваемое очарование изысканности.

Рукопись была сдана в издательство, но совершенно неожиданно буквально через неделю после выхода книги позвонил Семен Воронец, главный редактор «Шерхана». И предложил для перевода и обработки еще одну рукопись. Такую же, если не хуже.

– Зачем вы это берете? – недоумевал Соловьев. – Согласен, в первый раз вы не смогли разобраться, потому что у вас под рукой не оказалось переводчика, который посмотрел текст и смог бы его оценить. Но теперь-то вы уже знаете, что этот автор не может считаться писателем.

– Мы рассчитываем на вас, Володя, – просительным голосом заявил Воронец. – С первой рукописью вы справились просто блестяще. Вы можете делать из этого материала бестселлеры. Разумеется, ваш труд будет должным образом оплачен.

И Соловьев взялся за вторую книгу. Потом за третью, за четвертую. Он втянулся, работа ему нравилась, она позволяла быть стилистом и не требовала того, чего он в принципе не умел – создания сюжета и интриги. Это уже было сделано неким безграмотным японцем – мастером по производству захватывающих дух историй. Интенсивность труда у этого сюжетопроизводителя была поистине фантастическая, оказывается, он сочинял свои истории давно, и к тому моменту в его столе лежало десятка три рукописей, которые никому не были нужны, потому что японские издатели отказывались от них, взглянув на первые три строчки. «Это не литература, – говорили они, брезгливо кривясь, – это в лучшем случае сочинение ученика начальной школы, но даже для сочинения здесь многовато грамматических ошибок».

А автор-то был настоящим графоманом. Он сочинял свои истории без конца и не мог остановиться. Он был человеком вообще-то не бедным, много ездил по всему свету, и всюду у него были друзья и родственники, у которых он жил. Жизненных впечатлений, таким образом, у него хватало, а отсюда и рождались идеи, сюжеты, характеры, конфликты. Автор жаждал славы, он хотел видеть свое имя, напечатанное на ярких глянцевых обложках крупными буквами. Он хотел давать интервью в газетах и по телевидению, он мечтал о том, чтобы по его нетленным произведениям снимали фильмы, которые становились бы лауреатами «Оскаров». И не понимал, почему его творения никто не хочет печатать.

Отчаявшись завоевать благосклонность японских издателей, он пытался пристроить свои рукописи в других странах, но там ему объясняли, что могут рассмотреть вопрос только о книге, написанной на общедоступном языке, например, на английском. Чтобы оценить материал, написанный иероглифами, нужен переводчик, а труд переводчика должен быть оплачен. Кому ж охота платить переводчику, если нет гарантии, что вещь стоит того? Вот если бы речь шла о всемирно известном писателе, таком, например, как Мацумото или Ехира, тогда другое дело, потому что это признанные мастера и тут есть уверенность, что произведение хорошее. А если и плохое, то ведь такого масштаба имя само себя продает независимо от уровня написанного.

Автор за собственные деньги заказал перевод одной книги, но качества того, что в результате получилось, оценить не смог – английский он знал очень слабо, только на уровне бытовой разговорной речи, ни писать, ни читать на этом языке не мог. Вероятно, переводчик строго следовал оригиналу, потому что издательство, куда автор принес английский вариант, отказалось от рукописи, прочитав первые несколько страниц.

Неудачи не сломили этого жизнерадостного оптимиста. И он продолжал творить. То ли он твердо верил в свою звезду, то ли просто остановиться не мог. Его произведения больше напоминали очень сжатый пересказ насыщенного событиями кинофильма, но автор этого не понимал. Будучи человеком не особенно образованным и начитанным, он не видел разницы между своими творениями и той литературой, которая издавалась массовыми тиражами, он не замечал убогости своего языка, а если и замечал, то сделать с этим все равно ничего не мог.

И вдруг на горизонте возник российский издатель, который купил «на пробу» одну вещицу. Автор уже ни на что особо не надеялся, поэтому отдал рукопись за сущие гроши, только чтобы обозначить факт продажи. Он бы и задаром отдал, лишь бы напечатали, поскольку был, как уже говорилось, человеком небедным, но до крайности честолюбивым.

А переводчик Владимир Соловьев сделал из этого полубезграмотного рассказа настоящую конфетку. И этим было положено начало целой серии книг одного автора, книг, которые пользовались бешеным успехом у российских читателей и прекрасно раскупались, принося прибыль издательству. «Шерхан» приобрел тридцать две рукописи, из которых четырнадцать уже вышли в серии «Восточный бестселлер». Осталось еще восемнадцать, а автор-то продолжает сочинять…

– Теперь я понимаю, почему «Шерхан» так за тебя держится, – заметила Настя. – Деньги в рукописи уже вложены, а кроме тебя, никто не сможет с ними работать. Ты действительно незаменим для них. И понятно, почему они так боялись скандала, который ты мог устроить, уличив их в нарушении твоих прав. Ты из-за этого мог рассердиться и отказаться от сотрудничества с издательством. А я-то все голову ломала, почему они столько усилий приложили, чтобы раздобыть эту случайно попавшую к тебе бумажку. Мне казалось, что цель со средствами не соотносится. Уйдешь ты – найдут другого переводчика. А оказалось, что никакой другой переводчик их в принципе устроить не может. Им нужен только ты. И они вцепились в тебя мертвой хваткой. Володя, они действительно делают «левые» тиражи, я это совершенно случайно обнаружила, просто тебе не хотела говорить.

Она рассказала Соловьеву о том, как купила на Ленинградском вокзале «Клинок» и как сравнивала два экземпляра книги, сидя у себя дома.

– И когда я читала роман, меня не покидало ощущение чего-то давно знакомого, но абсолютно неуловимого, неосязаемого. Знаешь, бывает, уловишь слабый запах, который связан в твоей памяти с детством, и он тут же исчезнет, а ты не можешь понять, то ли тебе почудилось, то ли что… Вдруг ни с того ни с сего вспомнишь что-то из своего детства и долго удивляешься, с чего это такие воспоминания в голову лезут. И здесь было так же. Читаю про разборки между преступными кланами японцев в Америке, а вспоминаю, как мы с тобой ездили за город или на пляж.

– Когда ты догадалась? Давно?

– Только сегодня ночью. Проснулась оттого, что шумел дождь, и вспомнила. «И встать я не встаю, и спать не спится…»

– «И так проходит ночь, и утро настает», – подхватил Соловьев, грустно улыбнувшись. – Аривара Нарихира, девятый век. У тебя хорошая память, Анастасия.

– Хорошая, – согласилась она. – Не жалуюсь. И вот когда я вспомнила это стихотворение, то вспомнила и другие. В «Клинке», например, ты написал: «Человек с грустными глазами – это человек, который в детстве никогда не плакал, когда его ругали и били». Мне это сразу показалось знакомым, но тогда я не уловила, в чем суть. А сегодня ночью сообразила:

Печальным –

(И я был таким)

Становится сердце ребенка, который не плачет,

Хотя и ругают и бьют!

– Исикава Такубоку, – вздохнул Соловьев. – Что ж, раз ты теперь все знаешь, нет смысла отпираться. Спору нет, меня это все не украшает, но ничего плохого на самом деле в этом нет. Я не ворую чужие рукописи, я их переделываю и довожу до совершенства. На книге стоит имя подлинного автора, так что его права не ущемлены.

Он замолчал и отвернулся, глядя в окно. Настя терпеливо выдерживала паузу, мужественно борясь с желанием закурить. Наконец Соловьев снова заговорил:

– Я их ненавижу. Они не зря боялись, что я найду эту проклятую бумажку. Я не намерен спускать им это с рук.

– И для этого ты начал меня разыскивать?

– Я хотел тебя видеть. Я скучал по тебе.

Настя встала с уютного мягкого диванчика и с удовольствием потянулась.

– Не лукавь, Соловьев. Поехали на кухню, я сварю себе кофе, и поговорим о твоих издателях. Гнев твой праведный, спору нет, и ты имеешь полное право начать разбираться с «Шерханом». Только не надо петь мне песни о твоей глубокой и непреходящей любви ко мне. Я все равно тебе не верю.

– Почему?

В голосе его Настя услышала настоящую, неподдельную тоску. Ей стало неловко. В самом деле, почему она так поступает с ним? Почему убедила себя в том, что он не может ее любить? Только потому, что когда-то он не ответил на ее чувство? Нет, скорее тут другое. Одинокий больной человек готов любить кого угодно, кто вносит хоть какое-то тепло в его тоскливое одиночество.

– Не будем об этом, ладно? – мягко сказала она. – Поехали.

Соловьев развернул кресло и направился из кабинета в гостиную.

* * *

Найти оборванную подвеску от галстучной булавки – дело непростое, если не знаешь точно, где ее искать. Коротков и Селуянов внимательно прочитали все документы, связанные с обнаружением трупов восьмерых юношей семитской внешности, и ни одного упоминания о нахождении рядом с трупом маленькой позолоченной подковки с обрывком цепочки не нашли.

– Выходит, или подковку просмотрели, или ее оттуда кто-то унес, – уныло констатировал Николай. – Наищемся мы ее до чувства полного удовлетворения.

– Это точно, – вздохнул Коротков. – Но искать все равно надо. Так что поехали. Начнем с трупов, которые были обнаружены не работниками милиции.

Таких было пять из восьми. Сыщики решили в первую очередь отработать те случаи, когда трупы были найдены детьми, подростками или молодежью. Одним словом, теми, кто вполне мог, не впадая в истерику при виде мертвого тела, проявить любопытство, найти подковку и положить себе в карман. Пять случаев, исходя из этого рассуждения, сократились до трех. Уже легче.

Но легче только относительно. Ибо подковка, найденная ребенком или подростком, вряд ли задержится надолго у одного хозяина. Она станет предметом обмена или вовсе будет потеряна. Зная, каким перипетиям порой подвергаются предметы, проходящие через детские руки, сыщики перевели дух, съели по паре шашлыков и взялись за работу.

Первый случай обнаружения детьми трупа имел место на берегу Москвы-реки. Имена, фамилии и адреса двух друзей-шестиклассников, наткнувшихся на страшную находку, были в материалах дела. Однако родители обоих мальчиков в один голос стали возражать против беседы оперативников с их сыновьями. Дети и без того, как утверждали взрослые, пережили стресс, и нет никакой необходимости травмировать их еще раз.

– Тогда попробуем обойтись без детей, – покладисто согласился Селуянов. – Скажите, пожалуйста, не видели ли вы у своего сына маленькой позолоченной подковки?

– Что вы! – испугалась мать одного из мальчиков, Гены Федотова. – Мой сын не вор. Как вы смеете задавать такие вопросы!

– Разве я сказал, что он ее украл? – невинно удивился Николай. – Я только спросил, не видели ли вы у него подковку.

– Нет, – категорически отрезала женщина.

Разговаривать с ней было трудно, мать мальчика, видимо, имела сильное предубеждение против милиции и ее сотрудников и готова была костьми лечь, но не допустить, чтобы ее нежного мальчугана пытали злые грубые милиционеры. Ничего не добившись, Коротков и Селуянов побрели в направлении школы, где учились Гена Федотов и Вова Молянов.

– Обожаю таких мамаш, – проворчал Юра Коротков. – Для них все, что делают их детки, достойно по меньшей мере Государственной премии. Сынок не может быть плохим по определению. Он будет приносить каждый день полный чемодан дорогих вещей, а маменька сама, без посторонней помощи придумает объяснение, откуда все это берется. Он будет ходить, накачавшись наркотиками, а она будет квохтать над ним, потому что мальчик переутомился в институте, вон бледненький какой и глазки нездоровые. А когда он в конце концов совершит ради денег зверское убийство, потому что не сможет справиться с абстиненцией, а купить наркотики не на что, такая мамочка будет долго удивляться, рвать на себе волосы и кричать, что этого не может быть, что ее мальчик лучше всех на свете и вообще ничто никогда не предвещало.

– Ну, разбрюзжался, – миролюбиво откликнулся Селуянов. – Нормальная мамаша, оберегает маленького сына от травмирующего разговора о трупе, а ты уже такие выводы делаешь. Максималист ты, Юрок.

– О! Чувствуется благотворное влияние леди Валентины! – засмеялся Коротков, дружески обнимая Николая за плечи. – Ты стал всех любить и всем прощать. Когда свадьба?

– Не надейся выпить на халяву. Мы никуда не спешим.

– А что ж так? Вы оба люди свободные, чего тянуть.

– Быстрый ты больно. Мы знакомы-то всего два месяца с небольшим. Вон Аська – яркий пример, с пятнадцати лет с Чистяковым любовь крутила, а поженились только год назад. Зато как удачно. Обзавидуешься, на них глядя.

– Ты на них не равняйся, – вздохнул Коротков. – Аська – она совсем особенная. У нее все не как у людей. А ты, Коляныч, должен брать пример с меня. И не забывать, что с молодой женщиной, которая никогда не была замужем, нельзя слишком долго жить «просто так», это плохо влияет на ее психику и на характер ваших отношений.

Селуянов ничего не ответил, только хмыкнул неопределенно. Они медленно шли по улице к типовому зданию средней школы. До конца уроков оставалось около пятнадцати минут, спешить было некуда.

– Слушай, почему ж так работать не хочется, не знаешь? – задал философский вопрос Николай. – Прямо сил никаких нет. Кажется, сел бы сейчас на скамейку, закрыл глаза и уснул недели на две. Устал я, что ли? Так вроде рано еще.

– Устал, конечно, – согласился Юра. – Ты что, думаешь, нам с тобой только к пенсионному возрасту уставать положено? Я сам иногда еле ноги таскаю. Спим мало, едим кое-как, и все на нервах. Тут кто угодно устанет. Удивляться надо, что мы с тобой вообще еще шевелимся после полутора десятков лет такой изумительной жизни.

– Но Аська же не устает, – упрямо возразил Селуянов. – Тоже спит мало, тоже перекусывает на ходу и нервничает не меньше нашего, а ничто ее не берет. Пашет и пашет как заведенная. Почему так?

– Ну вот ты опять, – с досадой махнул рукой Коротков. – Я же сказал тебе: ты с Аськой не равняйся. Она другая. Она принципиально другая, понимаешь? Для нее нет ничего интереснее и важнее работы, она ею живет и дышит, она работой вся насквозь пропитана. Аська устанет работать только тогда, когда устанет жить. Я не хочу нас с тобой обидеть, мы тоже свою работу любим, но у нас в голове кроме нее варится еще масса других вещей. Вот ты, к примеру, раз в месяц стараешься урвать денек и слетать в Воронеж, с детьми повидаться. У меня тоже семейных проблем выше крыши. И потом, у тебя Валентина, у меня Люся, а Ася на эти глупости не отвлекается и душевные силы на романы не тратит. Я уж не говорю о том, что она моложе нас с тобой.

– Не намного. Кстати, Юрок, у нее же день рождения скоро. Не забыть бы нам с тобой ее поздравить. Какого числа, не помнишь?

– В аккурат в день выборов президента. Не забудем, день получится знаменательный. Что дарить, вот в чем вопрос.

– Да это-то как раз не вопрос. Дата не круглая. Подарим ей пять банок хорошего кофе, пять блоков сигарет и бутылку мартини, который она обожает. И приятно, и полезно.

– Нет, Колян, в тебе романтического полета, – укоризненно усмехнулся Коротков. – Разве можно на день рождения продукты дарить?

– Конечно, можно, – убежденно ответил Николай. – И нужно. Все равно больше нечего. Когда у детей звонок с урока?

– В час пятнадцать. Сейчас выбегут.

Гену Федотова и Вову Молянова из шестого «В» они нашли легко. Мальчишки занимались в секции информатики и после пятого урока не побежали домой, а отправились в школьный буфет поесть, так как занятия в компьютерном классе начинались в два часа. В буфете их и отыскали оперативники. Пацаны оказались маленькими серьезными мужчинами, оба в очках и с выражением непреходящей озабоченности на лицах. Они старательно жевали котлеты с рисом, от одного вида которых, не говоря уж о запахе, можно было рехнуться. Почему-то еще с застойных времен существует традиция кормить в школьных буфетах такой отравой, которую ни в одном другом месте подавать не посмели бы. Наверное, оттого, что дети безответны и едят что дают. В крайнем случае не едят вообще. Но и не жалуются на невкусную пищу.

Появление двух дядек из милиции Гена и Вова восприняли совершенно спокойно, они, похоже, вообще были не из пугливых. Коротков, прежде чем идти в буфет, успел заскочить в учительскую, и две минуты обаятельных улыбок, адресованных женщинам-учителям, сделали свое дело. Стало известно, что Федотов и Молянов – гордость если не всей школы, то, во всяком случае, трех шестых классов, круглые отличники, ведут себя примерно, а на уроках физкультуры являются бессменными чемпионами по бегу и прыжкам в длину. Одним словом, не дети, а мечта семьи и школы.

– А мы думали, вы преступника давно уже нашли, – презрительно заявил оперативникам Гена. – Что ж вы так долго?

– Ну извини, брат, – развел руками Коротков. – Так получилось. Улику одну найти никак не можем, а без нее убийцу ни за что не поймать. Вот пришли к вам посоветоваться, может, подскажете что-нибудь.

– Знаем мы эти приемчики, – тут же откликнулся Вова, поправляя большие очки на тоненьком носике. – Взрослые никогда с нами не советуются. А если говорят, что советуются, это значит, что они сами уже все решили, а теперь хотят нас убедить.

– Напрасно ты так, – покачал головой Селуянов. – Хотя в целом ты, конечно, прав, спорить с этим трудно. Но в данном случае ты ошибся. И без вашей помощи мы ничего решить не можем.

Попытка сыграть на мальчишеском любопытстве успеха не возымела. Коротков и Селуянов держали драматическую паузу в надежде на то, что пацаны не вытерпят и спросят, в чем же дело и чем они могут помочь дяденькам из милиции. Но Гена и Вова невозмутимо ели котлеты и рис грязно-коричневого цвета, не обращая на сыщиков ни малейшего внимания. Коротков понял, что старые, испытанные приемы уже не срабатывают и надо брать инициативу на себя.

– Друзья мои, мы должны найти маленькую подковку. Без этого преступника нам не поймать. Но на месте преступления милиция ее не нашла. А она должна быть. Обязательно должна. И я хочу спросить вас, не видели ли вы ее рядом с тем человеком, которого вы нашли. А если видели, то не знаете ли, куда она делась. Вот, собственно, и все.

– Вот эта?

Вова полез в карман, вытащил руку и разжал ладошку. Маленькая позолоченная подковка с двумя звеньями от разорванной цепочки лежала на ней, как в уютном гнездышке.

– Эта. Где ты ее нашел?

Мальчуган снова сжал ладошку, подковка исчезла.

– Там нашел. Рядом с… Ну, с тем человеком. Я думал, она ничья. Взял на счастье. Все говорят, что подкова счастье приносит.

Коротков оценил ту деликатность, с которой Вова Молянов избежал неприятных слов вроде «покойник», «мертвец», «труп». Он услышал, запомнил и повторил то выражение, которое только что употребил сам Юрий. «Тот человек».

– Ну и как, принесла она тебе удачу?

– Не знаю. У меня и до этого все было в порядке.

– Что ж, будем надеяться, что без нее дела у тебя хуже не пойдут. В конце концов, ты ведь мужчина, должен уметь справляться собственными силами. Верно?

Мальчик поднял на Короткова глаза, ставшие бездонными и огромными.

– Вы ее заберете?

– Да, Вова. Я должен это сделать. Я понимаю, ты привык к ней, она тебе дорога. Но я должен. Пойми меня. И не сердись.

Маленький кулачок сжался еще крепче. По круглой нежной щеке скатилась предательская слеза.

– А если я не отдам?

Действительно, а если он не отдаст? Силой отнимать, что ли? С ребенком драться? Взывать к его гражданскому сознанию? Пугать традиционными милицейскими страшилками? Бред.

– Я очень тебя прошу, Володя, – тихо сказал Коротков, положив руку на его плечо. – Ты взрослый парень, ты сам должен понимать, как это важно. Я знаю, как больно и трудно расставаться с любимой вещью, к которой привык. В жизни вообще много такого, что больно и трудно, но через это приходится проходить. Только у маленьких детей все легко, просто и весело. А ты уже не маленький, и тебе придется привыкать к утратам. Может быть, эта – первая, но, честное слово, не последняя, и надо учиться переносить это с достоинством и мужеством. Ты сумеешь. Я уверен, что ты сумеешь справиться с этим.

В школьном буфете стояли шум, гам и визг, но вокруг стола, за которым сидели двое мальчишек и двое взрослых, казалось, кто-то воздвиг стеклянный колпак, не пропускающий ни звука. Все четверо молчали, и мир затих, ожидая, когда одиннадцатилетний ребенок примет первое в своей жизни трудное решение, добровольно расставаясь с маленькой позолоченной подковкой, которую он целых три месяца носил «на счастье».

Маленький кулачок медленно разжался. Коротков хотел было просто взять подковку и сунуть в карман, но вовремя спохватился. Нельзя небрежно обращаться с тем, что так дорого мальчику. Он достал полиэтиленовый пакетик, осторожно положил в него подковку, пакетик так же аккуратно засунул в конверт, заклеил его и после этого положил в бумажник. Внезапно Вова сорвался с места и выскочил из буфета. Гена Федотов продолжал сидеть неподвижно, не говоря ни слова.

Оперативники встали.

– Твой товарищ – настоящий мужчина, – очень серьезно сказал Селуянов. – Так ему и передай. Он может гордиться собой. И не оставляй его одного, ему сейчас тяжело, и ты должен как друг его поддержать.

Гена молча кивнул, но с места не сдвинулся.

Юра и Николай быстро уходили подальше от школы. Обоим казалось, что детское горе от первой утраты висит в воздухе и виновники этого горя – они сами.

– Черт, как все-таки тяжело с детьми, – в сердцах бросил Коротков, когда они отошли на два квартала.– Ведь понимаешь, что ерунда, никакой трагедии, подумаешь, подковка какая-то несчастная, а для пацана такое горе, что сердце разрывается. Хоть смейся, хоть плачь.

– И знаешь, что при этом самое смешное? – подхватил Коля. – Вовина мама больше всего боялась, что его травмируют разговоры о трупе, который он нашел. А он и глазом не моргнул. Он еще не понимает, что такое смерть и как это страшно. А из-за подковки расплакался. Вот где для него настоящая травма. У меня такое чувство, будто мы ребенка обокрали.

– Ладно, хватит о грустном. Давай будем радоваться тому, что нам сегодня сказочно повезло. Подковку нашли с первого же захода. Такая удача редко бывает. По нашему сыщицкому счастью, если мы ищем в нескольких местах, то находим всегда в последнем. Куда двигаемся?

– К Черкасову. Покажем ему подковку, а то вдруг окажется, что она вовсе не от его булавки. Слушай, – вдруг спохватился Селуянов, – а мы в ту сторону идем? Мы же машину возле дома Молянова оставили. По-моему, нам надо было от школы поворачивать направо.

– Да? – удивился Коротков. – А мы куда свернули?

– Налево.

– И как это нас угораздило?

– От расстройства, наверное. Не могу видеть детские слезы.

– И я не могу, – вздохнул Юра. – И какая сволочь придумала, что милиционеры в силу своей работы делаются черствыми? По-моему, как раз наоборот. Наверное, к старости я стану совсем сентиментальным. Давай попробуем дворами пройти…

* * *

Перед Михаилом Черкасовым лежала внушительная стопка фотографий всех взрослых обитателей коттеджного городка «Мечта».

– Михаил Ефимович, тот человек, который хочет устроить вам кучу неприятностей, каким-то образом связан с «Мечтой». Или живет там, или просто бывает. Я хочу, чтобы вы внимательно посмотрели фотографии всех, кто там живет. Может быть, вы кого-то из этих людей знаете.

– Я не совсем понимаю, – растерянно ответил Черкасов. – Почему я должен их знать?

– Потому что человек не может хотеть вам зла ни с того ни с сего. Он что-то имеет против вас, а это значит, что вы скорее всего лично с ним знакомы. Конечно, я допускаю, что он может мстить вам за что-то и при этом вы никогда с ним не встречались, но такие случаи крайне редки. Давайте начнем с самого простого: вы с ним знакомы, может быть, раньше были знакомы, но давно не виделись. Посмотрите, пожалуйста, внимательно.

Подковку Черкасов узнал с первого взгляда. И оперативники еще раз убедились в том, что к восьми трупам он не имеет никакого отношения. Если бы имел, история с подковкой вообще не выплыла бы никогда. Он просто «не обнаружил» бы отсутствия подвески на галстучной булавке.

Михаил Ефимович старательно перебрал около шести десятков фотографий, подолгу всматривался в лица.

– Нет. Я никого из них не знаю. Никогда не встречался.

– Вы совершенно уверены? Не ошибаетесь?

– Совершенно уверен. А вы мою фотографию им показывали?

– Показывали, – удрученно ответил Коротков. – Никто из них не признался, что знает вас.

– Ну вот видите, значит, я не ошибся. Послушайте, мне, честно говоря, изрядно надоело здесь сидеть. Вы не можете отпустить меня домой?

– К сожалению, вам придется еще потерпеть. Преступник должен быть уверен, что его замысел удался и мы подозреваем только вас, и больше никого.

– А что будет, если он поймет, что вы поверили в мою невиновность?

– Поймите, Михаил Ефимович, то, что сделал этот человек, требует огромных усилий и злой воли. Все, что он сделал, направлено против вас. Это означает, что он не просто очень хочет вас уничтожить. Это стало смыслом его жизни. И если он поймет, что мы вам поверили, он не остановится. Он все равно будет стараться взвалить на вас вину за тяжкие преступления. А это – новые жертвы. Подумайте о них. Он пытается разыграть карту «маньяк-гомосексуалист с тягой к мальчикам». Если мы сегодня вас отпустим, то завтра или послезавтра мы найдем очередной труп подростка с уликами, прямо указывающими на вас. Вы этого хотите?

Разумеется, этого Черкасов не хотел.

* * *

Найти подходы к сотрудникам МИДа, занимающимся культурными связями с Японией, было непросто. Это были люди занятые и не желающие тратить время на беседы с Московским уголовным розыском, тем более что беседы эти должны были носить какой-то совсем нелепый характер.

Среди чиновников Министерства иностранных дел Насте удалось найти двоих сокурсников, и один из них все-таки добился, чтобы человек, осведомленный в вопросах современной культуры Японии, уделил ей полчаса.

– Накахара? – вздернул брови японист, выслушав Настин вопрос. – Нет, о таком писателе я не слышал. Во всяком случае, в Японии его не знают.

– Тогда я спрошу по-другому. Есть ли сейчас в Японии автор, с успехом пишущий в жанре детектива, боевика или триллера?

– Это есть, – тут же согласился мидовец. – Правда, их немного, по пальцам перечесть можно, такая литература идет вразрез с национальными культурными традициями и считается малопрестижной и предназначенной не для интеллектуальной элиты. Но есть, это несомненно. Недавно там взошла очень яркая звезда, Отори Митио. И практически сразу же завоевал мировую известность. Его переводят на множество языков, фильмы снимают по его книгам. Кстати, расскажу вам забавную вещь. Вы знаете, что индийский кинематограф производит примерно 850 фильмов в год?

– Сколько?! – ужаснулась Настя.

– Восемьсот пятьдесят. Каждый штат имеет свои киностудии и производит кинопродукцию. Вопрос в том, где брать сюжеты. Так они с большим удовольствием используют в качестве первоисточников не только книги, но и зарубежные фильмы. Пару лет назад у нас по телевизору даже показывали один такой шедевр. Полностью передрали «Возвращение в Эдем», слово в слово, только перенесли действие в Индию, и герои соответственно превратились из австралийцев в индусов. А в остальном полная идентичность. Так вот, это я к тому рассказываю, что Отори Митио там очень популярен. Почти по всем его книгам сделаны фильмы, преимущественно в Штатах, в Турции и в Китае. И все до единого фильмы переделаны индусами и выпущены на экраны. Такой товар находит спрос, у него очень динамичное действие, которое происходит практически по всему свету, много европейских персонажей и в то же время любопытная восточная специфика. Не побоюсь утверждать, что Отори Митио – один из самых богатых писателей на сегодняшний день.

– Почему же у нас в России его не издают? – удивилась Настя. – Ведь у нас сейчас большой спрос на такую литературу.

– Вероятно, не по карману, – пояснил мидовец. – Такого класса автор требует огромных гонораров, которых наши российские издатели пока еще не могут платить.

– Но ведь у нас выходят книги Шелдона, Коллинз, Ладлэма. Это тоже авторы с мировым именем, и гонорары у них, надо думать, не маленькие. Неужели у этого японца запросы выше?

– Вполне возможно. А может быть, он просто не хочет иметь дело с российскими издателями. Например, не доверяет качеству перевода или полиграфическое исполнение его не устраивает. Вы меня простите, но я как-то утратил нить нашей беседы, а время между тем идет. Вы что, собственно, узнать хотели? Почему нашими культурными связями с Японией не охвачен известный писатель? Или что-то другое?

– Спасибо, Денис Владимирович, я уже все узнала, – ответила Настя. – Извините, что отняла у вас время.

Прямо из МИДа она помчалась к матери. Надежда Ростиславовна несколько лет работала за границей и имела знакомых по всей Европе. Именно это и было Насте сейчас нужно.

– Мама, мне нужна твоя помощь, – заявила она прямо с порога.

– Разумеется, – улыбнулась мать, – ни в каком другом случае ты к нам не приезжаешь. Родители для того и нужны, чтобы помогать.

– Ну мам…

– Да я не в упрек, Настенька, бог с тобой. Я же знаю, сколько ты работаешь. Так что опять случилось?

– Ты могла бы позвонить своим друзьям за границу и попросить срочно прислать пару книг?

– Каких именно?

– Автор – Отори Митио. Две-три любые его книги. Только на том языке, на каком я сама читаю.

– Это для работы или так, баловство?

– Для работы. Еще мне сказали, что по всем его книгам сняты фильмы, и было бы очень желательно получить видеокассету, хотя бы одну. Мне важно посмотреть, стоит ли в титрах его имя и в каком виде. Является ли он сам автором сценария или упоминается только как автор романа, по которому снят фильм.

– Деточка, ты занялась авторским правом? – изумилась Надежда Ростиславовна. – С каких это пор?

– С тех, мамуля, с каких за это начали убивать. Так ты сделаешь то, о чем я прошу?

– Хорошо. Сейчас я начну дозваниваться, а свою просьбу ты объясняй, пожалуйста, сама.

Мать уселась за телефон, а Настя пошла на кухню, где ее отчим, которого она с самого детства называла папой, занимался починкой развалившейся табуретки, попутно поглядывая в маленький черно-белый телевизор.

– Как живешь, ребенок Настя? – спросил Леонид Петрович.

– Умеренно. Больной скорее жив, чем мертв, – пошутила она.

– Почему одна, без Лешки?

– Незапланированный визит. Еще час назад я не знала, что поеду к вам.

– Что-нибудь случилось?

– Угу. Страшное подозрение на страшное преступление. Пап, дай поесть чего-нибудь голодному ребенку, а?

– На сковородке отбивные, возьми хлеб. Или, может, суп хочешь?

– Нет, суп не хочу. Пап, ты у меня все знаешь, скажи, у криминалистов есть методики установления различий в полиграфической продукции?

– Очень ограниченные. Ты можешь конкретизировать вопрос?

– Меня интересует, можно ли установить различия между книгами, которые были отпечатаны с одних и тех же пленок в одной и той же типографии, но в разное время.

– Практически нет. Если, конечно, использовался разный клей и прочие материалы, то тебе могут сказать, что книги из разных партий. Но ведь разным клеем могут пользоваться и в рамках одного тиража. Один клей закончился, пустили другой. Что тебе нужно-то?

– Мне нужно установить, что одни книги были напечатаны раньше, а другие – позже. Причем значительно позже. Разница во времени доходит до года, а то и больше.

– Должен тебя разочаровать, ребенок. Таких методик у нас пока нет. Думаешь, почему сейчас такая морока с поддельными ценными бумагами? Как раз поэтому. А недавно на концерт одной известной певицы продали ровно в два раза больше билетов, чем мест в зале. То есть на каждое место – по два билета. И отличить настоящий от поддельного, а уж тем более определить, где их печатали, так и не смогли. Если твои книжки делали в одной и той же типографии, то разница только в степени высыхания краски. А этого мы достоверно определять не умеем.

– Жалко, – огорчилась Настя. – А я так надеялась…

– Настя! – послышался из комнаты голос матери.

– Бегу!

Она положила на стол надкушенный бутерброд с отбивной и помчалась в комнату. Через пять минут ей было дано твердое обещание найти книги известного японского автора и снятый по его роману фильм и переслать в Москву с первой же оказией. Голос собеседника, говорившего по-французски с заметным акцентом, показался ей знакомым. Даже не сам голос, а именно акцент, манера произносить слова.

– Кто это был? – спросила она у матери, положив трубку.

– Фернандо. Ты его в прошлом году встречала и по Москве возила, помнишь?

– Конечно. Черт, неудобно как получилось. Я его не узнала и разговаривала как с незнакомым.

– Ничего страшного. А ты ему в тот раз очень понравилась, и он мне сказал, что для тебя готов скупить все книжные магазины Мадрида. Как вы договорились?

– Он записал мой телефон и обещал позвонить, как только будет ясно, с кем и когда он отправит посылку. Какой-то его знакомый как раз послезавтра летит в Москву, и если он успеет купить книги, то с ним и передаст.

– Ну и славно. Ужинать останешься?

– Спасибо, мамуля, я помчусь. Лешка обидится, если я сытая заявлюсь домой.

– Подожди, я тебе с собой кое-что дам.

Надежда Ростиславовна принялась упаковывать в мисочки и пакетики жареное мясо, салат с крабами, большие куски домашнего пирога.

– Да не надо, мам, – пыталась сопротивляться Настя. – У нас все есть. Сами ешьте.

– Надо, – твердо сказала Надежда Ростиславовна. – Я знаю, как вы питаетесь. Еще хорошо, когда Алешенька дома. А когда его нет, ты вообще хватаешь кусок хлеба с сыром – и довольна собой.

– Между прочим, твой любимый Алешенька сегодня дома и приготовит прекрасный ужин, – заявила Настя, быстро дожевывая отбивную.

– Между прочим, – передразнила ее мать, – если бы ты взяла на себя труд хотя бы раз в день звонить домой, ты бы знала, что моего любимого зятя там нет. Ты моталась весь день черт знает где, и он не мог до тебя дозвониться, чтобы сообщить, что должен срочно ехать в Жуковский на два-три дня. Он тебе дома записку оставил и нас с отцом предупредил. Дочь, ну когда ты станешь человеком? Когда ты наконец научишься быть более внимательной если уж не к нам с папой, то хотя бы к собственному мужу? Неужели так трудно позвонить?

Упрек Настя приняла. Он был вполне справедливым. Затолкав продукты в огромную спортивную сумку, которая стала неподъемной, она расцеловала родителей и поплелась к метро, чувствуя себя смертельно усталой.

Глава 17

Теперь путь был только один – копаться в биографии Черкасова, чтобы нащупать человека, который мог так люто его ненавидеть. При этом оперативники понимали, что одних лишь воспоминаний Михаила Ефимовича для этого совершенно недостаточно. Практика показывала, что люди даже под страхом огромных неприятностей могут умалчивать об имевших место конфликтах, не желая рассказывать посторонним истории, в которых сами они выглядят не лучшим образом. Кроме того, есть и такая штука, как вытеснение, когда человек действительно не вспоминает то, о чем ему вспоминать не хочется. Одним словом, помимо Черкасова следовало искать и другие источники информации о его жизни.

Работать с Черкасовым послали Мишу Доценко, а обаятельный улыбчивый Коротков отправился к матери Михаила Ефимовича. Он хорошо помнил выказанное ею при первой встрече активное нежелание говорить о сыне и особых надежд на эту встречу не питал.

Мать Черкасова встретила Юрия холодно и настороженно.

– Вы по-прежнему занимаетесь Михаилом? – спросила она. – Вероятно, он натворил нечто ужасное, раз это тянется так долго. Впрочем, я уже не удивляюсь, от такого, как он, можно ждать чего угодно. Как его только земля носит!

– Вера Васильевна, вы напрасно так говорите. Ваш сын не сделал ничего дурного…

– И я слышу это от работника милиции! – патетически воскликнула Черкасова. – А мы еще удивляемся разгулу преступности. Как же не быть этому разгулу, если сама милиция считает гомосексуализм нормальным явлением!

Юрий понял, что борьба с женщиной предстоит нешуточная. Она твердо стояла на своих позициях, считая гомосексуализм величайшим из грехов, и всех, кто относился к нему более или менее терпимо, готова была приравнивать к убийцам и насильникам.

– Вера Васильевна, я понимаю, что говорить о сыне вам неприятно и тяжело, но я прошу вас пойти мне навстречу. Речь идет о серьезных преступлениях, и ваш рассказ может оказать нам огромную помощь.

– Какие серьезные преступления совершил этот подонок?

– Он ничего не совершил. Напротив, есть некий человек, который хочет свести счеты с вашим сыном и посадить его в тюрьму всерьез и надолго. А если получится, то и под расстрел подвести. И мы хотим установить этого человека.

– То есть вы хотите сказать, что Михаилу кто-то мстит?

– Да, именно это я и хочу сказать.

– Что ж, ничего удивительного. Все эти педерасты – грязная криминальная публика. Ищите среди них – не ошибетесь. Не понимаю, чем я могу вам помочь. Я не виделась с сыном с тех самых пор, как обнаружилась эта гадость. И никаких его знакомых не знаю.

– Мы ищем в среде гомосексуалистов, не сомневайтесь. Но параллельно мы пытаемся узнать как можно больше о всей жизни Михаила. О его школьных и студенческих годах. Может быть, желание отомстить уходит корнями как раз в тот период и никак не связано с его сексуальными наклонностями.

– Чушь, – безапелляционно заявила Вера Васильевна. – Он никогда ни с кем не конфликтовал, пока вел нормальную жизнь, за это я могу поручиться.

– Вот и расскажите мне поподробнее о всей его жизни, – попросил Коротков. – И если у вас есть семейный альбом с фотографиями, давайте вместе его посмотрим.

Черкасова немного смягчилась. Редко кто проявляет интерес к чужим семейным фотографиям, запечатленные на них моменты обычно дороги и памятны только самым близким. Но ведь этим близким не станешь рассказывать все, что касается снимков, – они и без того все знают. А Юрий понял, что разубеждать женщину бесполезно, она никогда не согласится с тем, что сын ее – вовсе не живое олицетворение греха и грязи, и не захочет помочь вытащить его из беды. Значит, надо апеллировать к жалости к невинно загубленным мальчикам. Но об этом говорить не хотелось.

Окидывая исподтишка взглядом однокомнатную квартирку, в которой Черкасова жила вместе со своей бывшей снохой, Юра думал о том, что эта совместная жизнь вряд ли была легкой и безоблачной. Шестидесятитрехлетняя Черкасова с жестким, неуступчивым характером, раз и навсегда отрекшаяся от единственного сына, и незамужняя (то есть разведенная) женщина тридцати пяти лет, которой нужно как-то устраивать свою личную жизнь. У них совсем разный круг общения, совсем разные интересы и привычки, а они вынуждены ютиться под боком друг у друга в одной комнате и в маленькой шестиметровой кухне. Судя по мебели и вещам, они не бедствуют, бывшая жена Черкасова зарабатывает неплохо, но ей, наверное, не совсем понятно, почему она должна на свои деньги содержать бывшую свекровь-пенсионерку. С другой стороны, жила она в квартире именно свекрови, потому что когда-то, потрясенная зрелищем собственного мужа в объятиях собственного родного брата, наотрез отказалась судиться с ним из-за жилплощади и, мгновенно собрав вещи, юркнула под крыло Веры Васильевны и там зализывала раны. А когда спохватилась, прошло уже много времени, и, наверное, не нашлось мужества сказать пожилой женщине о том, что надо бы им разъехаться и жить отдельно. Ведь свекровь так страдала, а, кроме снохи, у нее никого из близких в Москве нет.

Вера Васильевна принесла и разложила на столе альбомы с фотографиями. Часть снимков была вставлена в держатели на плотных серых страницах альбомов, но большинство фотографий просто лежало между страницами.

– Это мой муж. – Черкасова показала на снимок красивого статного мужчины в военной форме. – Он умер давно, Мише было семь лет. На этом снимке Ефиму двадцать три года, он только-только с войны вернулся.

Двадцать три! А Коротков, глядя на мужественное лицо и наполовину седые волосы, подумал, что отцу Черкасова на этой фотографии лет тридцать пять. Впрочем, война не проходит бесследно.

– Мы с ним тогда еще знакомы не были, Ефим ведь был старше меня на десять лет. Мы познакомились только в пятьдесят втором, когда мне уже было двадцать лет, а ему – тридцать.

– Михаил очень на него похож, – заметил Коротков, но по тому, как сжались в узкую полоску губы Веры Васильевны, понял, что реплика была неудачной. В самом деле, какое может быть сходство между бравым героем войны, настоящим мужчиной, мужем и отцом, и каким-то жалким, отвратительным гомосексуалистом?

Дальше пошли младенческие и школьные фотографии Черкасова. Судя по ним, у мальчика с раннего детства имелся лишний вес, он был рыхловатым, хотя и рослым, поэтому полнота сходила за плечистость и массивность. Миша в третьем классе… В шестом… В седьмом… На пионерском сборе… На субботнике… С матерью в Крыму… Миша взрослел, черты лица становились четче и определеннее, он все больше делался похожим на того Черкасова, которого Коротков знал сейчас.

А вот и студенческие годы. Миша-первокурсник, сияет, прижимая к груди зачетку.

– Это он сдал первую сессию, – пояснила Вера Васильевна. – На одни пятерки. Такой был счастливый! А вот на этом снимке он с однокурсниками на картошке.

Коротков взял большую, восемнадцать на двадцать четыре, фотографию и стал внимательно рассматривать молодые веселые лица. Ребята в джинсах, спортивных брюках, свитерах позируют перед объективом, обнявшись за плечи и хохоча. Рядом с Черкасовым – симпатичная стройная девушка, черноволосая, с короткой стрижкой и большими темными глазами.

– Это его девушка? – спросил Коротков, указывая на хорошенькую брюнетку.

– Это Ниночка, – вздохнула Вера Васильевна. – Миша долго за ней ухаживал, до четвертого курса.

– А что потом? Они расстались?

– Да, когда Миша бросил институт. До сих пор не могу понять, почему он это сделал.

Вот это номер! Выходит, Вера Васильевна не знала, что ее сын не по собственному желанию оставил учебу. Его выгнали со скандалом за связь с первокурсником. Как же Мише удалось скрыть от матери? Наверное, он очень постарался не травмировать ее. Можно представить, чего ему это стоило, ведь такие скандалы комсомольские организации страсть как любили доводить до сведения всех кого ни попадя, в том числе и сообщая по месту жительства и по месту работы родителей. Коротков живо представил себе, как Черкасов просил, умолял, унижался, может быть, даже давал взятки, только чтобы мать ни о чем не узнала.

– Как фамилия Нины, не помните?

– Нет. Собственно, я, кажется, и не знала ее фамилии. Просто Нина, и все. Она была из очень хорошей семьи, такая славная девочка, добрая, веселая. Я надеялась…

Вера Васильевна вздохнула, и губы ее снова превратились в узкую полоску.

– Вот эти фотографии сделаны на свадьбе Миши и Оленьки. Остальное вам неинтересно, более поздних Мишиных снимков у меня нет.

Коротков попросил дать ему групповой студенческий снимок и распрощался с матерью Михаила Черкасова.

* * *

Теперь нужно было отыскать Нину – девушку, за которой ухаживал Черкасов во время учебы в Плехановском институте. И Коротков снова отправился на квартиру, где прятали Михаила Ефимовича. К его удивлению, к вопросам о Нине Черкасов отнесся без энтузиазма, было видно, что разговор ему неприятен и тягостен.

– Не тревожьте ее, – сердито сказал он. – Она тут ни при чем.

– Но вы хотя бы знаете, где она сейчас, чем занимается? – настаивал Коротков.

– Нет. Вы должны понимать, что тот скандал ее очень травмировал. Я старался больше никогда не попадаться ей на глаза.

– Назовите мне ее фамилию.

– Нет. Я прошу вас, пожалуйста… Мне невыносимо думать, что вы будете расспрашивать ее обо мне. Не делайте ей больно.

– Но, Михаил Ефимович, прошло столько лет. Она наверняка уже все забыла, а если и не забыла, то, во всяком случае, это не может ее травмировать. Поймите же, если она была вашей подругой достаточно долго, то вполне может знать, кто из ваших знакомых затаил на вас зло. Более того, я допускаю, что она знала это, но по каким-то причинам от вас скрывала, чтобы вас не огорчать. Может быть, у нее были поклонники, которые ревновали ее к вам. Может быть, вы ненароком кого-то обидели и сами этого не заметили, а она знала, что этот человек носит камень за пазухой.

– Нет. Юрий Викторович, попробуйте понять, что ей пришлось пережить. Мы встречались с ней целых два года, весь курс знал о том, что у нас роман, мы ни от кого не скрывались, всегда были вместе. И вдруг оказалось, что я… Да, меня выгнали, но она-то осталась. И каждый день ловила на себе косые, насмешливые или даже презрительные взгляды, мол, связалась с «голубым», два года жила с ним и не распознала. Мол, думала, что он тебя любит, а он плевать на тебя хотел, ему мальчиков подавай, а ты для него была – так, временная замена, суррогат. Нина была сильной девушкой, но всякой силе и мужеству есть предел. Я не знаю, на сколько ее хватило, но не исключено, что она не выдержала и ушла из института. Наверное, она как-то устроила свою жизнь, сумела забыть ту боль, которую я ей причинил, но я не хочу, чтобы по моей инициативе и с моей подачи вы снова начали ворошить это. Пощадите ее.

Коротков и Доценко бились с Черкасовым целый час, но он твердо стоял на своем. Фамилии Нины он так и не назвал. Юрий оставил Мишу Доценко работать с Черкасовым, копаться в воспоминаниях, а сам, захватив фотографию студентов на картошке, отправился в академию с длинным названием, которая когда-то называлась Институтом народного хозяйства имени Г. В. Плеханова.

На другой день ему удалось получить список студентов того курса, на котором учился Михаил Черкасов. Среди них было семь девушек по имени Нина. И предстояло разыскать каждую из них. Коротков подумал, что в деле Черкасова они все время увязают в каких-то бесконечных проверках. Как пошло с самого начала, как началось с длинных списков фамилий тех, кто брал напрокат видеокассеты, так и продолжается. Теперь вот Нин этих искать… Ну почему Черкасов такой упрямый! Ему бы в других случаях деликатность и щепетильность проявлять. Что-то у него сердце не дрогнуло вывезти из квартиры труп мертвого Олега Бутенко и бросить в лесу. «Скорую» не вызвал, в милицию не сообщил. Вывез и бросил, как на помойку выкинул. Зато потом плакал горючими слезами, когда узнал, что, по предположениям оперативников, Олега убили. А Ниночку свою щадит. Тоже еще джентльмен выискался. Но не бить же его, коль отказывается отвечать на вопрос. А может быть, он и не деликатничает вовсе, а просто пытается что-то скрыть? Тогда тем более давить нельзя. Надо искать самим.

Однако поиск девушек, учившихся когда-то в Плехановском институте и носивших имя Нина, обещал превратиться в мероприятие затяжное. Только две из них были москвичками, остальные приехали учиться из разных концов огромного и многонационального СССР. И наверняка все они уже успели выйти замуж и сменить фамилии, не говоря уж о месте жительства.

Естественно, начать следовало с двух москвичек, их было легче искать. Одна Нина уже давно уехала из России и основала вместе с мужем собственную фирму на Кипре. Вторая работала в подмосковном Щелкове начальником финансово-экономического отдела крупного завода. Вот к ней-то и помчался на своей старенькой чихающей машине Юра Коротков.

– Черкасов? Да, помню, – кивнула Нина Кривцова, выслушав Юрин вопрос. – Это тот, которого выгнали за гомосексуализм, правильно?

– Он самый. Вы хорошо его знали?

– Нет, совсем почти не знала. То есть знала, что на курсе есть такой студент и как он выглядит, но в одной компании мы не были.

– А его девушку вы знали? Ее, кажется, тоже звали Ниной.

– Что вы, – рассмеялась Кривцова. – Ее звали совсем не так. Конечно, я ее знала. После того как Черкасова выгнали, она стала знаменитостью, на нее только что пальцем не показывали.

– Погодите, – насторожился Коротков, – я не уверен, что мы говорим об одной и той же студентке. Мне сказали, что ее звали Ниной.

Он достал большую групповую фотографию и показал Кривцовой.

– Вот это – Михаил Черкасов. А вот черненькая девушка рядом с ним. Вы о ней говорите?

– О ней. Какая же это Нина?

– А кто это?

– Это Яна. Яна Бергер.

– Но мне сказали, что ее имя – Нина, – упорствовал Коротков, уже понимая, что все кончилось. Он испытывал такое облегчение, такую ни с чем не сравнимую радость от неожиданно наступившей развязки, что даже боялся сам себе признаться в удаче. «Так не бывает, – мелькало у него в голове, – я сплю, и мне это снится».

* * *

Сыщики занимаются одновременно несколькими преступлениями, это в порядке вещей. И Миша Доценко наряду с работой по делу Черкасова имел множество других заданий, в том числе и связанных с отработкой издательства «Шерхан». Начинать принято обычно с самого слабого звена, и таким звеном ему представлялась любовница генерального директора издательства Кирилла Есипова. Прежде чем знакомиться с ней, Доценко решил присмотреться к девушке со стороны и, может быть, для начала вступить в контакт с кем-нибудь из ее окружения, чтобы побольше узнать об Оксане, собрать предварительную информацию и на ее основе разработать комбинацию «вхождения в доверие». Первые два дня наблюдения за длинноногой манекенщицей ничего интересного не принесли. Оксана выходила из дома только после обеда, встречалась с Есиповым, ездила на репетиции, съемки и показы, вечером снова встречалась с Есиповым. В первый день она ночевала у него, во второй день – у себя. Зато на третий день Доценко увидел ее вместе с сотрудником налоговой полиции Устиновым, с тем самым, у которого Миша пытался выяснить финансовые дела «Шерхана». Это обстоятельство Доценко обрадовало. Видимо, интерес уголовного розыска к издательству не остался без внимания налоговой полиции, и они со своей стороны тоже начали оперативную разработку. Более того, тот факт, что налоговая полиция, как и сам Доценко, начала именно с Оксаны, свидетельствовал о том, что и они считают девушку самым слабым, а потому и самым перспективным звеном для получения информации.

– Налоговая полиция? – задумчиво откликнулась Настя, когда Доценко сообщил ей о том, что видел Оксану вместе с Устиновым. – Это очень любопытно. Надо мне с ним встретиться. Именно с налогами-то у них самые большие проблемы, если я вообще что-то в этой жизни понимаю. Пожалуй, я смогу быть полезной товарищу Устинову, и будем надеяться, что и он меня чем-нибудь порадует.

Но ее ждало разочарование. Устинов страшно удивился ее визиту и еще больше – ее вопросам.

– Но ваш сотрудник уже приходил ко мне, – недоуменно сказал он. – И я объяснил ему, что, к сожалению, на «Шерхан» у меня ничего нет. Кроме большого острого зуба, конечно, – добавил он с улыбкой. – Они очень чисто работают, подкопаться невозможно. Я говорил вашему товарищу, кажется, его фамилия Доценко… Доценко? Я не ошибся? Так вот, я говорил ему, что приложил в свое время немало усилий к тому, чтобы подкопаться под издательство, но ничего у меня не вышло. И больше я им не занимаюсь. До поры до времени, конечно.

– Извините, – пробормотала Настя, – я просто подумала, что, может быть, у вас появилось что-то новое. Они ведь почти наверняка гонят «левые» тиражи, и в больших количествах. Неужели вы даже этого не выявили?

– Увы, – развел руками Устинов. – Уверяю вас, это первое, что в свое время пришло мне в голову. Я ведь тоже не с улицы пришел и в издательском деле кое-что понимаю. «Левые» тиражи я как раз в первую очередь и проверял. Нет там ничего. Не стану давать голову на отсечение, что в «Шерхане» работают сплошь честные ребята, но грубых и явных нарушений у них нет, это совершенно точно. А откуда у вас подозрения на «левые» тиражи?

Настя в этот момент стала казаться сама себе глупой, наивной и чрезмерно мнительной. Ну куда она полезла? Ее дело – трупы, убийства. Месть, ревность, корысть, зависть и прочие сильные эмоции. Финансовыми документами, счетами, платежными поручениями, товарно-транспортными накладными она никогда не занималась и ничего в них не понимала. А уж тем более полиграфия и издательское дело… Есть специалисты, которые собаку на этом съели, и если они говорят, что ничего нет, во всяком случае такого, за что можно реально зацепиться и вытянуть за уши уголовное дело, значит – нет. И нечего ей играть в Эркюля Пуаро и по совместительству в мисс Марпл.

– Видите ли, я немного знакома с одним из переводчиков, работающим на «Шерхан», поэтому знаю, что по крайней мере одна книга была выпущена ими в реализацию после того, как истек срок их прав на перевод. Вот и все. Но я, наверное, что-то не так поняла.

– Скорее всего, – согласился Устинов. – Такое впечатление часто складывается, когда изготовление тиража по тем или иным причинам задержалось. Срок по договору течет, а тираж не готов. Его привозят из типографии буквально за месяц-другой до истечения срока авторского договора, естественно, что за такой короткий срок издательство не успевает полностью продать книги. Если строго следовать букве закона, это, конечно, нарушение, потому что право на распространение тиража у издательства кончается одновременно со всеми остальными правами, переданными им автором или переводчиком. Но в этих случаях мы, разумеется, закрываем глаза. Тираж был отпечатан законно и в оговоренных размерах, с прибыли уплачен налог, а то, что изготовление тиража задержалось – форс-мажорные обстоятельства. Например, в типографии случился пожар или транспорт, которым книги перевозили, попал в аварию. Издательство и без того терпит убытки, за что ж его еще дополнительно наказывать, запрещая распространять тираж? Несправедливо. Или вы так не считаете?

– Вы правы. Об этом я как-то не подумала, – призналась Настя.

– А об этом никто не думает, если не занимается издательскими проблемами, – уколол ее Устинов. – Уверяю вас, множество вещей, которые на взгляд дилетанта выглядят как нарушение, на самом деле имеют свои вполне законные основания и объяснения. Вы уж мне поверьте.

«Ну и ладно, – думала Настя, возвращаясь на работу. – Ну и пусть у налоговой полиции на них ничего нет. Все равно я их выведу на чистую воду. Потому что я уже знаю, какую игру они ведут. Все их деньги распиханы по банкам в Европе и Америке, но я докажу, откуда эти деньги берутся. Потому что деньги это такие огромные, что за них, уж точно, можно пойти на убийство. И прибыли от «левых» тиражей – просто детский лепет по сравнению с этими суммами. А главное – по сравнению с тайной, за сохранение которой они выплачиваются».

– Мне придется огорчить вас, Мишенька, – сказала она Доценко, когда тот вечером появился на Петровке. – Вы обознались. Устинов с любовницей Есипова не знаком и вообще «Шерханом» не занимается. Вы хорошо разглядели того мужчину, которого видели с Оксаной?

– Да, мне казалось, что это именно Устинов, – растерялся Доценко. – Конечно, я стоял довольно далеко… Неужели ошибся?

– Выходит, что так, – кивнула она. – Вспомните, как много похожих друг на друга мальчиков проходят у нас по делу Черкасова. Тот, кто хорошо их знает, конечно, их не перепутает, а тот, кто видел один-два раза, вполне может принять одного за другого. Внешность людей на самом деле не так уж разнообразна, как мы порой думаем, и ошибки в узнавании случаются чаще, чем хотелось бы. Не расстраивайтесь. Кстати, этого мужчину, похожего на Устинова, надо обязательно найти. Это подход к Оксане, а может быть, и зацепка, если она изменяет Есипову, но не хочет, чтобы Кирилл об этом узнал.

«Найти мужчину, похожего на Устинова» означало, что нужно снова день и ночь следить за Оксаной, пока она вновь не встретится с этим своим знакомым. Легче сказать, чем сделать. Потому что время неумолимо идет, преступление не раскрывается, зато совершаются новые убийства, по которым нужно работать, а личный состав оперативных подразделений почему-то не имеет привычки размножаться простым делением. Людей остается все столько же, а работы становится все больше. В этих условиях тратить время и силы на тупое хождение по пятам за красивой манекенщицей в ожидании, пока она не встретится с одним из своих знакомых – непростительная глупость и непроизводительные трудозатраты. Ситуацию надо было брать под контроль и полностью управлять ею, только тогда появлялась хоть какая-то надежда что-нибудь успеть в разумные сроки.

Занимаясь отработкой связей и окружения Марины Собликовой по кличке Газель, Миша Доценко нашел одного толкового паренька, который знал, конечно, что воровать некрасиво, но знанием этим пренебрегал, ибо обладал и другим не менее полезным знанием: если дружить с милицией, ну, по крайней мере не ссориться с ней в открытую, то можно и воровать, если не наглеть при этом. Паренек этот со странной кличкой Икона, никоим образом не связанной с его воровскими пристрастиями, поломавшись для виду, согласился работать на Доценко, правда, при этом честно предупредил, что состоит на связи еще у двух оперативников, один из которых работал в окружном Управлении внутренних дел, а другой – в министерстве.

– Многостаночник, значит, – усмехнулся Миша. – План перевыполняешь? Или придуриваешься?

– А вы попробуйте, – нахально предложил Икона. – На мою работу рекламаций не поступало.

– Ну, раз не поступало, тогда узнай мне, будь добр, через кого Газель нашла свою последнюю работу. Сделаешь?

– Постараюсь, – деловито кивнул Икона.

На другой день он сообщил, что Муся-Газель взялась за работу с подачи своего старого знакомого и подельника Гусько. Зная нравы, царящие в воровской среде, Миша не стал даже и пытаться вербовать Гусько. Одно дело – молодой шустрый Икона, криминальное становление которого пришлось на времена беспредела, когда рухнули традиции, позабылись обычаи и нравы, и совсем другое дело – Гусько, сорокашестилетний матерый вор, имеющий за плечами пять ходок, выросший в тот период, когда традиции еще соблюдались и нравы были крепки. Такого, как Гусько, хрен завербуешь. Но зато на чисто человеческое понимание с его стороны рассчитывать вполне можно было. Особенно если в меру прогнуться.

Прогибаться Доценко умел. Он не стал ломиться в квартиру, где жил у своей любовницы рецидивист Гусько, а вежливо подошел к нему в скверике, куда вор вышел вполне мирно погулять с собакой – изящным игривым фокстерьером. Представился по всей форме, даже удостоверение показал. И начал чуть не плакать, чем поверг опытного домушника в полное изумление. Миша голосом, полным трагизма и с трудом сдерживаемого волнения, рассказывал Гусько, как тяжело стало работать в милиции, как уходят из органов самые лучшие и опытные, как зашиваются и ничего не успевают те немногие, кто остается на практической работе. Какие гады теперь стали прокуроры и судьи, потому что сыщики из кожи вон лезут, чтобы преступников найти, а прокуроры и судьи их отпускают под залог или вообще арестовывать не дают. Все они взяточники и сволочи, и никому теперь ничего не нужно и не интересно. Вот и пришла оперативникам в голову мысль призвать на помощь преступный мир. Не так, конечно, грубо, как вы, уважаемый господин Гусько, подумали. Нет. Не стукачество и доносительство имеется в виду. Я, видите ли, занят по службе тем, что ищу убийцу Муси-Газели. Вы ведь ее хорошо знали, не отрицайте, и вам ее смерть не может быть безразлична. Вы все-таки были ее учителем в нелегком воровском деле и в определенном смысле – опекуном и покровителем. Так вот я подумал, что вы, если захотите, можете очень нам помочь. Я верю, что Мусю-Газель не братва порешила. И очень сильные у меня подозрения, что убийцу подослали те люди, которые и наняли ее на последнюю работу. А если и не они, то они ребята денежные и со связями, им убийцу-то найти проще, чем нам, нищим и голодным милиционерам. И надо бы издательских деятелей на эти поиски сподвигнуть. А, господин Гусько? Как вам такая идейка?

Идейка господину Гусько не понравилась, но Миша проявил достойную похвалы твердость, через два слова на третье напоминая уважаемому рецидивисту, что ведь это он свел Мусю с издателями, стало быть, и на нем самом лежит изрядная доля ответственности за ее гибель. Не унюхал запаха жареного, не проинтуичил, что задание-то может оказаться смертельно опасным. А она, молодая да глупая, своему наставнику доверилась.

Одним словом, уговорил Миша его. И на следующий день вор-рецидивист Гусько отправился к генеральному директору издательства «Шерхан». Доценко уже имел более или менее верное представление о том, что из себя представляет Кирилл Есипов. И попросил Гусько обязательно припугнуть его смертью Оксаны, да не простой, а в страшных мучениях. Но самое главное – Гусько должен был появиться у Есипова только тогда, когда весь диалог сможет услышать прелестная манекенщица.

– Ну, это уж вы хватили, – попытался сопротивляться рецидивист, зорко наблюдая за тем, чтобы игривая девочка-фокстерьерочка не позволяла себе ничего лишнего с соседскими псами. – Я вам что, провидец? Столько всего подгадывать…

– Не прибедняйтесь, – миролюбиво заметил Миша. – Личный телохранитель Есипова – ваш приятель, это мы уже давно выяснили. С его помощью вы сможете подгадать все, что угодно. Надо сделать так, как я сказал, Василий Платонович, иначе я буду думать о вас нехорошо. Можно даже сказать, плохо буду о вас думать.

– Это как же? – заинтересовался Гусько.

– А так, что, если вы не выполните мою просьбу, значит, вы не заинтересованы найти убийцу Муси. Дальше все просто. Раз не заинтересованы, значит, хотите его покрывать и от нас спасти. Значит, вы его знаете, он – кто-то из ваших. Может быть, даже вы сами, потому что Муся стала любовницей хозяина того дома, где выполняла свое последнее задание и где ее убили. А вы когда-то жили с ней в любви и, можно сказать, сексуальном согласии. Правда, это было давно, но ведь было, это все знают, а старая любовь, как известно, не ржавеет. Ну и так далее… Понятно?

– Понял, – буркнул Гусько. – Когда надо-то?

– Вчера, – вздохнул Доценко.

– Ох, е-мое… Ладно.

Таким образом, все необходимые шаги были предприняты, и Мише оставалось только ждать, когда сработает принцип домино и реакция от первого толчка приведет к падению последней костяшки. Ждать пришлось недолго. Человек, похожий на Устинова, появился возле дома, где жила Оксана, в тот же вечер, из чего Миша Доценко сделал вполне обоснованный вывод о том, что к этому человеку девушка привыкла бросаться в случае несчастий или просто каких-то осложнений. Визит его длился около трех часов, после чего человек, похожий на Устинова, сел в такси и уехал. Дело было поздним вечером, видимость оставляла желать лучшего, и сходство объекта с сотрудником налоговой полиции уже казалось Мише сомнительным. В чем-то похож, а в чем-то вроде бы и нет. Проследовав за такси до конечного пункта, где объект расплатился и вышел, Миша записал адрес и отправился звонить. Уже через десять минут он получил ответ, который заставил его сильно удивиться. В этом доме жил сотрудник налоговой полиции Устинов. Значит, Доценко не обознался и не ошибся, это действительно его он видел с Оксаной тогда. Но почему он скрывает, что разрабатывает издательство? Не доверяет профессионализму оперативников с Петровки, боится, что они своими грубыми, неосторожными или просто глупыми действиями сорвут ему разработку? Очень может быть.

Ему, видно, удалось полностью втереться в доверие к любовнице Есипова, коль она зовет его на помощь в случае опасности.

Миша посмотрел на часы, подумал пару минут, потом решительно опустил в прорезь телефона-автомата еще один жетон. Он звонил Насте.

– Забавно, – сказала она, выслушав сжатый до нескольких фраз Мишин рассказ. – Хотелось бы знать, Оксана бросилась к Устинову за помощью как к другу или как к работнику правоохранительных органов? Если она знает, что Устинов работает в налоговой полиции, и обратилась к нему сейчас потому, что он имеет выходы на нас, стало быть, она сознательно сотрудничает с ним против руководителей «Шерхана» и против собственного любовника. Это говорит о серьезной длительной агентурной разработке, в которую мы с вами, Мишенька, попытались влезть немытыми лапами. Понятно, что он ни слова нам не сказал, клялся и божился, что «Шерхан» чист аки дитя новорожденное. А вот если девушка не знает, кто он такой и чем занимается, тогда у меня появляется масса вопросов. Каким образом ему удается вытягивать из нее информацию об издательских делах, если он, к примеру, художник, бухгалтер или слесарь? Кем-то же он должен быть в ее глазах. И под каким-то предлогом тянуть из нее сведения. Но самое главное даже не это. Если Оксана является для него просто источником обрывочной информации, если он не осуществлял по этому делу вербовку, то чего он так за него цепляется? Ну и сказал бы нам с вами честно, что, мол, периодически пытается кое-что нащупать, отдельные сведения уже есть, но пока еще недостаточно для развернутого наступления по всему фронту. Для чего он тут тайны мадридского двора развел, как вы думаете?

– Я думаю, что он все про них знает, Анастасия Павловна. И очень этим знанием дорожит.

– Вот и мне так кажется. Спасибо, Мишенька, что позвонили, завтра утром увидимся и доложим Колобку.

Наутро они все рассказали полковнику Гордееву.

– Да врет он, – решительно махнул рукой Виктор Алексеевич. – Врет и не краснеет. Он наверняка в сговоре с «Шерханом», покрывает их налоговые махинации и берет от них за это ежемесячно зарплату, по своим размерам больше похожую на взятку. Оксана, разумеется, прекрасно обо всем этом знает, потому и кинулась к Устинову, когда урки пригрозили ее убить, если Есипов денег не даст, а Есипов как раз и не собирается их давать. Девочка испугалась и кинулась за помощью к единственному знакомому, но надежному представителю правоохранительных структур. Как, похоже?

– Похоже, – согласилась Настя. – Но вы не обидитесь, если мы с Мишей это проверим?

– Валяйте, – кивнул полковник. – Ни в грош меня, старика, не ставите. Ну, проверяйте, коль не уверены.

Настя вместе с Доценко отправилась в фотолабораторию, куда Миша отдал проявлять пленку, отснятую накануне во время наблюдения за Оксаной. Для осуществления задуманного им нужны были фотографии Устинова.

– Нет, Мишенька, я, наверное, тупая, но чего-то я в этой жизни недопонимаю, – сказала Настя, когда они спускались по лестнице. – Если руководители «Шерхана» так давно и тесно завязаны с налоговой полицией и с Устиновым, то каким образом могло сработать мое вранье о том, что я работаю в фирме юристом? Я не могу этого понять. Как только случилась беда в доме у Соловьева, Устинов должен был как нормальный профессионал, к тому же заинтересованный в оказании помощи издательству, взять у них всю информацию, которая могла пригодиться. Он должен был попросить их назвать весь круг знакомых Соловьева, а они в свою очередь обязательно упомянули бы меня. И все. Через два часа господин Устинов доложил бы им, проверив по своим каналам, что Анастасия Каменская, дочь профессора Каменской, у которой в свое время учился в аспирантуре Соловьев, работает не в фирме, а в уголовном розыске. Почему же этого не случилось? Почему недавно в ресторане, когда мы случайно встретились с Есиповым, он разговаривал со мной как с бизнес-дамой и сестрой банкира Каменского?

– Может быть, Устинов не настолько профессионален, как мы с вами думаем? – предположил Доценко.

– Может быть, но вряд ли. Тут что-то другое.

Взяв фотографии, Миша отправился в издательство, попросил пригласить по очереди Есипова, Автаева и Воронца и перед каждым из них поставил задачу опознать среди нескольких снимков фотографию мужчины, который был на дне рождения у Соловьева. В предварительно заготовленном конверте у Доценко лежало семь снимков, в том числе фотографии Устинова и соседа Соловьева из коттеджа номер 12 Евгения Якимова. Результаты были совершенно одинаковые. Все трое вспомнили и указали на снимок Якимова и ни один из них не отреагировал на фотографию сотрудника налоговой полиции. Ни дрожащих пальцев, ни побледневших или покрасневших лиц, ни внезапно охрипших голосов, ни вырвавшегося непроизвольно возгласа. Ничего. Они его не знали. Вот это было уже совсем непонятно.

Выходя из здания, где располагался офис издательства «Шерхан», Доценко чуть не сбил с ног Оксану, которая шла ему навстречу, но, казалось, ничего вокруг себя не видела. На лице у девушки была написана такая острая, мучительная тревога, что Доценко даже испытал угрызения совести, ведь он знал, что эта тревога вызвана угрозой убить Оксану, если Есипов не даст требуемых денег. Конечно, никто ее трогать не собирается, все это блеф, который должен был вызвать определенную реакцию и уже принес свои результаты, но девушка-то этого не знает. А срок выплаты наступит уже завтра.

Доценко схватил почти бегущую девушку за руку.

– Оксана, подождите.

– Да?

Она резко остановилась, но глаза ее были устремлены вперед, словно мысленно она все еще продолжала бежать.

– Что вы хотите? – недовольно спросила она, нахмурившись. Потом узнала Мишу, и лицо ее внезапно смягчилось. – Вы из милиции, да? Вы меня уже допрашивали после убийства в доме у переводчика.

– Совершенно верно, – лучезарно улыбнулся Миша. – Как приятно, что вы меня помните. А у меня к вам дело.

– У меня к вам тоже. Где мы можем поговорить?

– Я не знаю, – развел руками Доценко, оглядываясь. – Вы здесь бываете, как я понимаю, довольно часто, так что это вы должны мне сказать, где здесь можно поговорить.

– Здесь – нигде, – отрезала Оксана. – Вы на машине?

– Нет. Я на метро приехал.

– Не возражаете поехать ко мне домой?

– А может, лучше ко мне на работу? – предложил Доценко.

– Мне все равно. Можно к вам на работу. Пошли.

Она решительно развернулась и двинулась в сторону двери, ведущей на улицу. Михаил и опомниться не успел, как она остановила частника, и через несколько секунд они уже ехали в чьем-то зеленом «Форде» в сторону Садового кольца.

* * *

– Вы должны мне помочь, – начала Оксана, едва переступив порог кабинета, в котором, к счастью, никого не оказалось, и Миша мог рассчитывать на спокойную беседу с глазу на глаз. – Потому что от Есипова, как я теперь поняла, помощи не дождешься.

– Я вас слушаю.

– Вчера к Кириллу приходил какой-то уголовник. Насколько я поняла, он связан с той девицей, которую убили в доме у переводчика…

Миша отдал должное Оксане. Вчерашние события она изложила последовательно и лаконично, не упуская главного и не увязая в лишних деталях, загромождающих повествование.

– Кирилл не собирается ничего предпринимать, чтобы найти убийцу, он хочет попытаться обмануть этого уголовника. А я не так наивна и знаю, что шуточки с уголовниками обычно плохо кончаются. Они вовсе не глупее нас, и напрасно Кирилл думает, что сможет его одурачить.

– Оксана, что я могу для вас сделать? Для того чтобы Кириллу не пришлось платить деньги, нужно не позднее завтрашнего полудня назвать имя убийцы, верно ведь? Мы бьемся над этим убийством целый месяц и ничего пока не сумели. Как я могу вам обещать, что завтра к обеду буду знать имя преступника? Это нереально, поймите.

– Хорошо, пусть нереально. Не надо называть имя, заставьте Кирилла отдать им деньги. Пусть он не валяет дурака, пусть не пытается их обмануть. Они же убьют меня, как вы не понимаете! А я со своей стороны расскажу вам все, что знаю, отвечу на любые ваши вопросы, даже на неприятные, потому что хочу, чтобы вы поскорее поймали этого убийцу.

– Ответить на все наши вопросы, даже на неприятные, – это мужественное решение. Вы сами его приняли?

Возникла пауза, потом Оксана медленно опустила глаза, обвела взглядом пустой стол с поцарапанной полированной крышкой, взмахнула ресницами и уставилась на Доценко в упор.

– Нет. Это решение я приняла не сама. Мне его подсказали.

– Я могу узнать – кто?

– Можете. Мой знакомый.

– У него есть фамилия?

– И даже имя. – Губы Оксаны дрогнули в грустной улыбке. – Вадим Устинов.

– Кто он? Где работает? Чем занимается?

– Не знаю. Референтом в какой-то правительственной структуре, я в этом плохо разбираюсь.

– И что же он вам посоветовал?

– Он посоветовал прийти к вам и предложить ответить на любые вопросы, которые могут помочь найти убийцу.

– Это мудрый совет, – одобрительно кивнул Доценко. – Господин Устинов – ваш родственник? Друг?

– Друг.

– Как давно вы знакомы?

– Какое это имеет значение?

– Имеет. Возможно, он тоже обладает какой-то полезной для нас информацией, если знаком с вами достаточно давно. Тогда мы и его попросим ответить на наши вопросы.

– Он ничего не знает. Он общается только со мной. Ни с кем из работников издательства он не знаком.

– Вы в этом уверены?

– Совершенно уверена.

– Хорошо, начнем с самого начала. Когда вы узнали о существовании Марины Собликовой по кличке Газель?

– Когда ее убили.

– А с Андреем Кореневым вы были знакомы?

– Конечно. Я видела его сначала, когда он работал водителем-курьером, а потом – в доме у Соловьева, когда он стал работать его помощником. Только я не знала, что его фамилия Коренев. Андрей, и все.

– А когда вы услышали впервые его фамилию?

– Когда разговаривала с ним по телефону. Кирилл вышел по делу, оставил меня в машине одну и сотового телефона не взял. Пока его не было, раздался звонок, и мужской голос попросил передать, что звонил Коренев. Я фамилию запомнила и Кириллу передала, но с самим Андреем ее не связала.

– А что было дальше?

– А дальше я поняла, что в доме у Соловьева что-то ищут.

Снова пауза, на этот раз наполненная электрическими разрядами. Оксана отвела глаза и стала разглядывать грязные потеки на давно не мытом оконном стекле.

– И? – не выдержал Доценко.

– И я рассказала об этом Устинову. Это его очень заинтересовало.

– Оксана, вы понимаете, что говорите? Вы отдаете себе отчет в том, что сейчас происходит в этом кабинете?

– Да.

Она смотрела прямо в глаза Доценко, неестественно спокойная, словно окаменевшая. Зрачки расширены, губы плотно сжаты, щеки ввалились.

– Да, я понимаю. Очень хорошо понимаю.

– Вы не будете потом жалеть о том, что рассказали мне об этом?

– Я буду жалеть только о том, что не сделала этого раньше.

– Он вас чем-то обидел?

– Он меня унизил. Не стесняйтесь, Михаил Александрович, спрашивайте. Я же обещала ответить на все ваши вопросы. Даже на неприятные.

* * *

Дальше все стало раскручиваться с молниеносной быстротой. Эксперты, выезжавшие на место происшествия в дом Соловьева, обнаружили и зафиксировали следы колес автомашины, которая парковалась неподалеку от машины Марины Собликовой. Чтобы не спугнуть Устинова раньше времени, сравнение следов от его машины с уже имеющимися образцами провели негласно, просто чтобы быть уверенными. Никаких сомнений не осталось, это именно его автомобиль стоял в ту ночь рядом с машиной Газели. А из того, что поведала им Оксана, стало ясно, что произошло и почему Устинов так яростно уверял сотрудников уголовного розыска в том, что издательство «Шерхан» не имеет перед государством долгов в виде неуплаченных налогов.

Он уже два года подбирался к «Шерхану». Но совсем не потому, что хотел вывести издателей на чистую воду и привлечь к ответственности. Нет. Он хотел, чтобы издательство прочно встало на ноги, стало мощным, крупным и богатым. Он подсказывал через Оксану разные ходы, советовал, как укрыться от налогов, подбрасывал плодотворные идеи, позволяющие увеличить продаваемость книг. Он вел в своем департаменте полиграфическую линию и держал в руках все нити, ведущие к «Шерхану». Устинов поставил перед собой задачу: еще пять лет, пока не представится возможность выйти на пенсию, прикрывать издательство, подчищая все концы, собирать на него компромат, учитывая каждую контрафактную книгу, каждый тираж, выпущенный в нарушение авторского договора, а потом, через пять лет, явиться к руководителям издательства. Господь учил: надо делиться. И перед «Шерханом», к тому времени богатейшим издательством России, встанет неприятная дилемма: или уступить львиную долю доходов Вадиму Устинову, или всем дружною толпою идти на скамью подсудимых за уклонение от уплаты налогов и нарушение авторских прав. И первое все-таки лучше, чем второе, тем более что значительная часть высоких доходов существует благодаря фантазии и изобретательности самого Устинова.

Узнав от Оксаны, что вокруг дома переводчика Соловьева идет какая-то возня, он решил сам посмотреть. Ведь он в отличие от Оксаны прекрасно понимал, какого рода должен быть документ, чтобы издатели так убивались в попытках его найти. Такой документ был ему самому позарез нужен. И не только для того, чтобы положить еще один кирпичик в воздвигаемое им здание вечной тюрьмы для «Шерхана», но и для того, чтобы документ не попал в руки Соловьева. Возникни скандал – и все пропало. Издателей могут лишить лицензии, выплывут «левые» тиражи и нарушения договоров, и государство не моргнув глазом сделает то, что собирался через три года сделать сам Устинов. Этого нельзя было допустить. И Вадим решил провести предварительную разведку, чтобы при первой же возможности постараться добыть документ, который никак не могут найти люди из «Шерхана». Приехал ночью, чтобы оглядеться на местности, не попадаясь никому на глаза. Нашел коттедж Соловьева, поднялся на крыльцо и заметил, что входная дверь приоткрыта. Не смог справиться с любопытством и вошел в дом. Дальше все известно.

* * *

История Вадима Устинова, рассказанная Мишей Доценко в кабинете полковника Гордеева, вызвала шок и оторопь. Но не у всех. Когда Миша закончил, возникла пауза, внезапно прерванная звонким хохотом.

– Анастасия, изволь объясниться, – строго сказал Виктор Алексеевич. – Не вижу ничего смешного в том, что сотрудник налоговой полиции оказался подонком и убийцей.

– Я не над этим, – всхлипывала от смеха Настя. – Я подумала, что он ведь не знал истинных размеров тех доходов, которые получали руководители «Шерхана». У них на зарубежных счетах должны такие деньги лежать, что можно умом тронуться. Устинов вряд ли знал о них. Представляю, что с ним будет, когда он поймет, чего на самом деле лишился.

– Очень смешно, – недовольно фыркнул полковник. – Чувство юмора у тебя, дорогая моя, очень уж специфическое.

– Извините, – пробормотала Настя, с трудом взяв себя в руки.

– Ну, успокоилась? Теперь отвечай, какие это неучтенные доходы ты имела в виду, когда говорила про зарубежные счета «Шерхана».

– Дикая история. Поверить невозможно. Но факты налицо.

– Ладно, не пугай.

– Есть в славной стране Японии бездарный писатель. То есть выдумщик и мастер интриги он блестящий, а вот грамотешки не хватает, пишет с ошибками, и словарный запас как у младенца. Естественно, общей культуры нет, образования нет и так далее. Зато честолюбия навалом. И хочется ему славы – просто смерть. Причем не для богатства, он человек и без того достаточно состоятельный. Он даже готов приплатить, только чтобы ему славу устроили. И пишет этот человек свои произведения, а никто их печатать не хочет. Безграмотно, говорят, нечитабельно, не литература это, а детский беспомощный лепет. Он уж куда только со своими нетленками не толкался – нигде не берут. И вот нашелся добрый дядя из России, который купил у писателя на пробу одну рукопись. Фактически даром взял. Показал дядя-издатель рукопись переводчику, тот и говорит, мол, плохо это, нечитабельно, хотя и закручено здорово, и характеры есть, и интриги. И попросил издатель переводчика поработать над текстом в смысле стиля и культуры изложения. И родился на русском языке первый бестселлер из новой «восточной» серии. Зачитаешься. Дальше рассказывать?

– И твой Соловьев все его рукописи заново переписал? – почему-то с ужасом спросил Коротков.

– Еще не все, – усмехнулась Настя. – Он их много написал, штук тридцать, наверное. Издатели их все купили, Соловьев перевел и переделал примерно половину. Так что работы впереди – непочатый край, начать и кончить.

– Теперь понятно, почему они так за него переживали, боялись, что мы его станем подозревать в убийстве любовницы и помощника, – протянул Коротков.– Конечно, куда ж им без него?

– Вот-вот, – кивнула Настя. – Но это как раз не самое интересное. Дальше-то еще лучше было. Узнав, как удачно идет обработка его рукописей, автор-графоман рождает идею. Впрочем, не знаю, может быть, идея и не ему принадлежит, а кому-то другому. Рукопись, обретшая приличный вид, переводится с русского на английский или еще на какой-нибудь распространенный язык и запускается на мировую арену. Но уже под другим именем. Русские переводы публикуются под псевдонимом А. Накахара, а все остальные – под подлинным именем автора, Отори Митио. Улавливаете, в чем фокус?

– Вообще-то не очень, – признался Селуянов. – А в чем?

– А в том, чтобы завоевать мировую славу. Честолюбивый он, я ведь уже говорила. И ничего в этой жизни, кроме мировой славы, ему не нужно. Человек, чьи книги выходят на русском языке под именем Накахара, не имеет ничего общего со звездой мировой величины Отори Митио, чьи книги завоевали международное признание, переведены на десятки языков, продаются миллионными тиражами всюду, кроме, естественно, России, а по каждому из опубликованных романов снято как минимум по две экранизации – одна на какой-нибудь американской или европейской киностудии, другая – на Востоке, в Индии или в Китае. Вот и представьте, сколько гениальный автор с этого имеет. Но поскольку без помощи издательства «Шерхан» и конкретно Владимира Соловьева все это сделать совершенно невозможно, то господин Отори Митио отстегивает почти девяносто процентов своих гонораров тем, чьими усилиями создаются его произведения в пристойном литературном виде. То есть издательству «Шерхан» и человеку, переводившему книги с русского языка еще на какой-нибудь.

– На бред похоже, – с сомнением покачал головой Коротков.

– Ага, – с готовностью согласилась Настя. – Очень похоже. Поэтому я проявила чудеса расторопности и добыла несколько книг Отори Митио на английском и французском языках, а также два фильма, снятые по его книгам. И поскольку с русскоязычным вариантом его творчества я уже хорошо знакома, остальное было легко и просто. В титрах фильмов он значится только как автор романа, по которому сделана экранизация.

– И что это означает?

– Что он не участвует в написании сценария. Потому что абсолютно безграмотен, пишет с ошибками и имеет бедный словарный запас. Только этого никто еще не понял, потому что господин Митио оберегает свою репутацию. Нагнал вокруг своего имени таинственного тумана, уехал из Японии, чтобы никто его не спросил, почему отсутствуют рукописи его бессмертных творений на родном языке. Но во всем этом самое пикантное – то, что Соловьев со всех этих бешеных гонораров не имеет ни копейки. Соловьев, человек, чьим трудом фактически создана рукопись, человек, сделавший из краткого рассказика настоящую литературу, наполнив ее образами, чувствами, переживаниями, – этот человек оказался выброшенным из процесса всеобщей дележки. Вот об этих деньгах я говорила, когда смеялась. О них Устинов вряд ли знал. Потому что Оксана о них не знала, а все, что касалось издательства, он узнавал только от нее.

– Так ты говоришь, непереведенных романов еще много осталось? – задумчиво переспросил Гордеев.

– Достаточно. Десятка полтора, а то и больше. Японец-то продолжает творить, все не уймется никак.

– И каждый из них – миллионные тиражи и парочка экранизаций?

– В общем, да. Виктор Алексеевич…

– Вот именно, деточка. Мы должны были об этом сразу подумать. Редко что в нашей жизни случается вовремя. А уж когда два раза подряд – тогда это совсем нехорошо.

Глава 18

Это был уже пятый по счету вуз, куда пришла Настя Каменская со своим странным вопросом: когда в соответствии с учебным планом у них сдают криминологию. В четырех предыдущих учебных заведениях, где готовили юристов, этот предмет сдавали во время летней сессии, а если подозрения Насти по поводу странной шпаргалки, обнаруженной случайно в бумагах Соловьева, верны, то экзамен должен был состояться зимой.

Девушка в учебном отделе смотрела на Настю с нескрываемым любопытством.

– Что же это за преступление такое, что вы нашим учебным планом интересуетесь? – спросила она, доставая из несгораемого шкафа толстые папки.

– Да так, – неопределенно улыбнулась Настя. – Вы разве наизусть не знаете, какой предмет когда сдают?

– Что вы! – замахала руками инспектор учебного отдела. – У нас учебный план почти каждый год меняют. В этом году криминологию третьекурсники сдают летом, это я точно помню, потому что мы уже расписание экзаменов на летнюю сессию составили. А в позапрошлом году вполне могло быть, что и зимой. Если вводятся новые предметы или меняется количество часов, отводимых на дисциплину, то и расстановка экзаменов может измениться. И потом, у очников, вечерников и заочников расписание разное. Вас какой год интересует?

– Девяносто третий – девяносто четвертый.

– Сейчас посмотрю. Да, в том учебном году криминологию на вечернем отделении сдавали зимой. А очники и заочники – летом. Этого достаточно или что-нибудь еще нужно?

– Нужно. Мне нужен пофамильный список всего курса, который сдавал криминологию в ту зимнюю сессию.

– Ничего себе! – охнула инспектор. – Их же триста человек.

– Что поделать, – вздохнула Настя. – Вы говорите, это был третий курс?

– Да. Сейчас они на пятом, через неделю у них госэкзамены начинаются. Вы можете подождать минут десять? У меня все списки в компьютере, я распечатаю. Вам алфавитный список курса или с разбивкой по группам?

– Нет, по группам не надо.

Девушка принялась усердно щелкать клавишами. Настя терпеливо ждала, примостившись в уголке на колченогом стуле, который каждую секунду грозил развалиться под ней при малейшем неосторожном движении. Внезапно ее осенило.

– Скажите, а экзаменационные билеты у вас сохранились?

– Конечно. Мы обязательно по одному экземпляру оставляем. Достать?

– Если не трудно.

Это, разумеется, была простая вежливость. Даже если бы оказалось, что достать эти старые билеты трудно, Настя все равно настояла бы на своем. Это был хоть и микроскопический, но шанс, позволяющий избежать нудной проверки всех трехсот человек.

Пока принтер натужно скрипел, распечатывая триста фамилий, инспектор достала папку с подшитыми в нее копиями экзаменационных билетов.

– Вам любые билеты по криминологии или именно с той сессии?

– Именно с той.

Экземпляр был совсем «слепой», наверное, четвертый или пятый, сделанный на машинке под копирку. Настя быстро пробежала глазами вопросы и на второй странице нашла то, что искала. Билет номер 17. Первый вопрос: «Основные приемы анализа уголовной статистики». Второй вопрос: «Предмет криминологии как науки». Искомый студент был человеком предусмотрительным, готовил шпаргалки не на отдельные вопросы, а на билет целиком. Потому два крошечных листочка и оказались сколоты скрепкой, чтобы лежали вместе.

– Вот, пожалуйста. – Инспектор протянула Насте длинную бумажную ленту распечатки. – Это все?

– Вы меня простите, – покаянно сказала Настя, – но я, кажется, поторопилась. Это далеко не все. Теперь мне еще нужны экзаменационные ведомости.

– Господи! – всплеснула руками инспектор. – А это-то зачем? Вы что, подозреваете, что кто-то из наших преподавателей берет взятки за хорошие оценки на экзаменах?

– Ну что вы, – успокоила ее Настя. – Ни в коем случае. Мне нужно найти всех студентов того курса, которые вытащили на экзамене семнадцатый билет. Только и всего.

– А что это за билет? – живо заинтересовалась девушка. – Какой-то особенный?

– Пока не знаю. Может, и особенный. Если мне повезет. Так как насчет ведомостей?

Девушка снова полезла в огромный несгораемый шкаф и через некоторое время извлекла на свет божий очередную папку. Свободного стола в комнате не было, и Насте пришлось выписывать фамилии, положив то и дело норовящую закрыться толстую папку-скоросшиватель к себе на колени. Всего на курсе было десять групп. Десять человек, по одному из каждой учебной группы, вытащили на экзамене семнадцатый билет с вопросами по статистике и предмету криминологии. Что ж, десять – это не триста. Намного легче. Но легче только в том случае, если Настина догадка верна. Если же она в очередной раз ошиблась, то симпатичная десятка снова превращалась в огромные неуправляемые три сотни. Не хотелось бы…

Догадка же ее была проста, но, по большому счету, не очень-то правдоподобна и убедительна. Вытащив билет, студент садится за стол готовиться и ухитряется достать из кармана или из портфеля нужную шпаргалку. Подготовив ответ и написав его на отдельных листах, как и положено, он шпаргалку прячет. Маловероятно, что он старательно засовывает ее туда же, откуда вытащил. Обычно просто кладет куда-нибудь поближе, но так, чтобы не привлекать внимания преподавателя-экзаменатора. Например, в нагрудный карман пиджака, сделав вид, что достает носовой платок или прячет авторучку. Либо засовывает листочки в принесенную из библиотеки программу курса – программами на экзамене пользоваться разрешают. Иными словами, отработанная, использованная шпаргалка в девяти случаях из десяти оказывается лежащей отдельно от всех остальных шпаргалок, заготовленных к экзамену. Это и был тот шанс, на который так надеялась Настя. Если же случайно потерянная шпаргалка не лежала отдельно, то вся затея теряла смысл. Тогда придется проверять весь курс.

Выписав из экзаменационных ведомостей десять фамилий, она внимательно перечитала получившийся список. Нет, похоже, идея-то оказалась плодотворной. Одна фамилия была знакомой. Совсем недавно она фигурировала в отчете Селуянова.

* * *

Случай с Вадимом Устиновым был тем классическим случаем, когда оперативники точно знают, кто убийца, а доказать ничего не могут. Подобраться к Устинову оказалось практически невозможно. Что можно ему предъявить? Только то, что его автомобиль какое-то время находился рядом с машиной Марины Собликовой на дороге неподалеку от коттеджного городка «Мечта». Это что, основание для обвинения в убийстве? Да ничуть. На найденном в лесу оружии отпечатков пальцев Устинова не было.

И никаким способом «привязать» этот пистолет к сотруднику налоговой полиции было невозможно. Приезжал он в «Мечту»? Ну, допустим, приезжал. Зачем? Узнал, что «Шерхан» затеял какую-то возню вокруг дома ведущего переводчика издательства. А почему бы ему и не приехать? Имеет право. Он ведет оперативную разработку издательства «Шерхан», вступил в доверительные отношения с человеком, приближенным к руководству издательства, – с любовницей генерального директора. Она периодически давала ему информацию. Нормально? Вполне. Почему не признался оперативникам с Петровки, что работает по издательству? Опять же имеет право. На то она и оперативная работа, чтобы не трубить о ней направо и налево. Почему ночью приехал? А кто сказал, что ночью? Вечером приезжал, хотел зайти к переводчику Соловьеву, познакомиться, но передумал, решил не торопиться. Отложил визит до следующего раза. Что еще вы имеете мне сказать, господа?

В замечательных книгах Рекса Стаута про гениального сыщика Ниро Вульфа все было бы куда как проще. Вульф собрал бы в своем кабинете всех участников, вовлеченных в дело, сел в свое знаменитое красное кожаное кресло и в деталях рассказал бы, как, по его представлениям, все происходило. И истинный виновник обязательно выдал бы себя неосторожным жестом или словом, а приглашенный для участия в торжествах полицейский немедленно арестовал бы его на глазах у изумленной публики.

Показания манекенщицы Оксаны Бойко, искренние и подробные, не могли ни в чем уличить Устинова. И даже ее рассказ о том, как и когда он планировал прибрать издательство к рукам, оставался пустым сотрясением воздуха, потому что Устинов этого не подтверждал. Да, он говорил об этом Оксане, но говорил только для того, чтобы заинтересовать ее будущими деньгами и заставить сотрудничать. На самом деле он вовсе не собирался этого делать, это была хитрая легенда. И поди-ка докажи, что это не так.

Доказывать было нечем. Нужно было, чтобы Устинов признался в убийстве, но делать этого он, разумеется, не станет, он же не идиот. На худой конец сгодился бы и свидетель, который видел его стреляющим в Собликову и Коренева. Но свидетеля такого не было.

Как ни грустно в этом признаваться, убийство в доме Соловьева обещало остаться «висяком». Убийца известен, а преступление считается нераскрытым. Вот такие парадоксы следственно-оперативной жизни…

Зато благодаря работе, проделанной в ходе раскрытия этого преступления, выявились факты и обстоятельства, совершенно по-иному освещающие жизнь Владимира Александровича Соловьева. Ибо один из десяти студентов-вечерников, кому предположительно принадлежала случайно найденная шпаргалка по криминологии, был не кем иным, как двоюродным братом некоего Мешкова, состоящего в штате издательства «Шерхан» и более известного как Вовчик, личный телохранитель Кирилла Есипова. Кузен Мешкова, Георгий Шикеринец, в вечернее время учился в юридическом вузе, а в дневное служил в должности милиционера полка патрульно-постовой службы. Личное дело его хранилось в ГУВД, и достаточно было одного взгляда на написанную им собственноручно автобиографию, чтобы утвердиться в подозрениях о том, чьей рукой была написана злополучная шпаргалка. Конечно, взгляд оперативника – не источник доказательств, и автобиография Георгия Шикеринца была изъята из дела и направлена на экспертизу вместе с клочками бумаги, на которых записаны отрывочные фразы о статистике и предмете криминологии. Эксперты скорого ответа не обещали, впрочем, как и всегда, но особой спешки и не было.

– Каким образом я, по-твоему, должен посылать это на экспертизу? – спросил Настю следователь городской прокуратуры Ольшанский. – В рамках какого уголовного дела?

Вопрос был закономерным. Для того чтобы эксперты могли работать, нужно было возбужденное уголовное дело. А ведь никакого дела по факту нападения на Соловьева не было ни два года назад, ни сейчас. И как его возбудить, это дело, если сам Соловьев молчит, как воды в рот набрал, и не желает вступать ни в какие разговоры о причинах своей внезапной тяжкой болезни?

– Ну, давайте проведем экспертизу в рамках дела об убийстве Собликовой и Коренева, – предложила Настя. – Ведь по делу точно установлено, что Собликова с помощью Коренева пыталась что-то найти в архиве Соловьева. Мало ли что я придумала насчет информационного письма с предложением тиражей. А может, искали вовсе не письмо, а как раз шпаргалку. В конце концов, передо мной стояла задача найти среди бумаг Соловьева посторонние документы, которые могли стать объектом поисков для Собликовой и издателей. Я вам нашла два документа. И идет проверочная работа по обоим.

– Анастасия, врать нехорошо, – строго произнес Ольшанский.

– Почему врать-то? – искренне возмутилась Настя. – Ничего не врать. Мы отрабатываем все возможные версии, обычное дело. А если вас что-то смущает, я вам скажу еще больше. Юрка Коротков выехал в тот город, где погибла жена Соловьева. Уж по факту ее смерти дело точно есть, хотя и приостановленное, поскольку убийство не раскрыто.

– Но то дело и находится в ведении того города. Как же я могу своей властью в него лезть? Не дело ты говоришь, Каменская.

– А если из этого города к вам поступит официальный запрос? Если Юрка сумеет добиться, чтобы расследование возобновили?

– Тогда другое дело, – согласился следователь. – А у тебя такие серьезные основания полагать, что и к болезни Соловьева, и к смерти его жены приложили руку шерхановцы?

– Серьезные, – кивнула она. – Гордеев правильно сказал, когда два однотипных события случаются уж очень вовремя, это обычно дурно попахивает. Соловьев собрался разводиться, вступать в новый брак и уезжать со второй супругой за границу. Гибель жены эти планы нарушила, потому что он не мог оставить здесь пятнадцатилетнего сына одного. Потом, два с половиной года назад, он снова собрался уезжать, на этот раз ему предложили пятилетний контракт за рубежом с перспективой впоследствии остаться там насовсем. И тут очень кстати делается эта таинственная болезнь, от которой у него ноги не ходят. Врач со «Скорой помощи» утверждает, что его, избитого, привезли в больницу прямо с улицы. Издатели, корча трагическую мину, поют нам песни о том, что это случилось на нервной почве, что Владимир Александрович не смог оправиться после трагической смерти жены, а тут еще и сын от рук отбился и связался с дурной компанией. А сам Соловьев вообще ничего не говорит. Но знаете, что самое любопытное?

– Что же, интересно знать?

– А то, что Соловьев, как бы трудно ему ни было, наотрез отказывается жить вместе с сыном. Видеть его не хочет и говорить о нем тоже не хочет. И меня это наводит на вполне определенные мысли.

– Да, Анастасия, мыслей у тебя, я смотрю, навалом, – усмехнулся Ольшанский. – Ну давай, излагай.

– Похоже, он уверен в том, что к избиению причастен его сын. Тогда понятно, почему он сделал все, чтобы дело не дошло до милиции. И точно так же понятно, почему он видеть его не хочет. Пожалел, родная кровь все-таки, но простить не смог.

– Чего-то ты накрутила, по-моему, – поморщился следователь. – Уж больно сложно.

– Ну, Константин Михайлович, было бы просто – давно бы уже все наружу выплыло, – возразила Настя.– И потом, хоть и сложно, я согласна, зато в такой постановке вопроса все концы сходятся. Мне бы, конечно, такой разворот событий и в голову не пришел, если бы я не узнала, как сильно зависит эта шайка-лейка от Соловьева, от его присутствия здесь, в России, в Москве. Ведь именно на нем все завязано, вы поймите. Он сделал из безграмотного графомана Накахары знаменитого писателя Отори Митио. И рвущийся к мировой славе Митио щедро отстегивает тем, кто ему эту малину устроил. Он-то как раз человек если и не кристально честный, то благородный и в чем-то даже порядочный. Откуда ему знать, что его деньги не доходят до того, чьими усилиями он превратился в настоящего писателя? Не будет Соловьева – не будет новых романов сначала Накахары, а потом и Митио. Ведь заменить одного переводчика на другого уже невозможно. Это им с Соловьевым так повезло, спокойный интеллигентный человек, он переписывает творения, переводя их с японского, и слишком многого за это не требует, он самореализуется в этой работе и вполне счастлив. И потом, он ведет замкнутый образ жизни, нигде почти не бывает и мало с кем общается. То есть шансы, что вскроется истина, достаточно малы. Он ведь даже «левые» тиражи русских изданий не отслеживает. А другой переводчик может оказаться куда более зубастым и когтистым, с ним и контрафактные тиражи не пройдут, и про Отори Митио он в два счета узнает. И хорошо, если только свою долю потребует. А то ведь может и разоблачением пригрозить. Но главное даже не в этом. У Соловьева есть свой литературный стиль, неповторимый, своеобразный. Этот стиль и сделал популярного писателя Митио. Никакой другой переводчик этого не сможет повторить, даже если у него будет талант и он в принципе сможет из полуграмотного лепета сделать настоящую книгу. «Шерхан» скупил у японца оптом по бросовой цене все рукописи, а Соловьев обработал только половину. При этом наш зарубежный автор из Страны восходящего солнца не остановился, он продолжает писать, и предполагается, что Соловьев до конца жизни или, во всяком случае, еще много лет будет обеспечивать «Шерхану» красивую жизнь. Представляете, каких заработков они все лишатся, если Соловьев сорвется с крючка и уедет за границу? Или просто по каким-то причинам перестанет с ними сотрудничать? Это же для них полная катастрофа.

– Красиво рассказываешь, – задумчиво покивал головой Ольшанский. – Но уж очень неправдоподобно. Что-то нам с тобой в последнее время на писателей везет, не находишь? Раньше все спекулянты золотом-бриллиантами попадались да контрабандисты, перевозящие оружие и наркотики. А теперь писатели.

– Ничего удивительного, – пожала плечами Настя. – Где большие деньги – там и преступления. Раньше на литературе больших денег не делали, потому и мы с вами этим не занимались. А теперь развлекательная продукция дает такие прибыли, что только диву даешься. Пока мы только писателями занимались, а завтра нам еще трупы вокруг кинобизнеса подбросят. Телевидение свое громкое слово уже сказало, только за два последних года было несколько убийств вокруг рекламных дел. Вы же с телевизионщиками в прекрасные годы застоя тоже небось дела не имели.

– Это точно. Ладно, Каменская, уговорила ты меня. Сделаю вид, что твоя шпаргалка из одной оперы с информационным письмом. Возьму грех на душу, пошлю на экспертизу. Ты есть не хочешь случайно?

– Случайно хочу, – засмеялась Настя. – Ужасно. А что у вас есть интересного?

– Сам не знаю. Нина мне что-то с собой завернула, я и не посмотрел. Но пахнет из портфеля вкусно.

Он достал довольно солидный пакет, и по небольшому неуютному кабинету мгновенно разлился упоительный запах свинины, запеченной со специями. Ольшанский достал из стола нож и тарелку, нарезал толстыми ломтями хлеб.

– Угощайся. Выпить хочешь?

– Нет, спасибо. Вы на меня не обращайте внимания, выпейте, если душа просит.

– Еще чего, – поморщился Константин Михайлович. – Она у меня никогда не просит, тем более на работе.

– Зачем же предлагаете?

– Ну так, для проформы. Считай, из вежливости. Гостья как-никак. У меня для гостей в сейфе всегда что-нибудь булькает. Ох, мать честная, а дверь-то я не запер!

Он метнулся из-за стола, в два огромных шага пересек кабинет и, громыхнув связкой ключей, запер дверь изнутри.

– Ну вот, – облегченно вздохнул Ольшанский, – теперь жить можно. А то ворвется какой-нибудь подследственный, а мы тут с тобой ресторан устроили. Ты мне скажи-ка, вы насчет Устинова ничего не придумали?

– Ничего, – призналась Настя. – Умный он. И хитрый. Ничем его не подцепишь.

– Умный-то умный, а Оксану проглядел, – заметил следователь, с наслаждением пережевывая ароматное мягкое мясо. – Обидел девушку, она к нам и побежала. Должен был предусмотреть, если умный.

– Любовь – такая штука, которую не предусмотришь. Согласна, другой на его месте улегся бы с Оксаной в койку, дабы не сердить ее. А он почему-то не смог. То ли принципы у него, через которые он переступить не может, то ли проявил легкомыслие и забыл о старой истине.

– О какой истине?

– Нет ничего страшнее, чем месть отвергнутой женщины.

* * *

– Как такое могло произойти? – недоумевал полковник Гордеев. – Вы ведь предъявляли Черкасову фотографии всех, кто живет в «Мечте». Или вы, по обыкновению, схалтурили и кого-то пропустили?

– Нет, Виктор Алексеевич, всех показали. Всех до единого, ручаюсь, – твердо ответил Миша Доценко.

– Почему же он никого не узнал? Ведь должен был узнать. Не мог не узнать. То, что преступник не отреагировал на фотографию Черкасова, это я понимаю. Так и должно быть. Но Черкасов-то должен был узнать его.

– Он мог не знать его. Я это вполне допускаю.

– А его жену он тоже мог не знать? Думай, что говоришь, дружок, – сердито откликнулся Гордеев.

– Она сильно изменилась, Виктор Алексеевич. Действительно до неузнаваемости. Была юной стройной девушкой, а превратилась в бабищу весом в сто килограммов. Когда училась в институте вместе с Черкасовым, носила короткую стрижку, а теперь у нее шевелюра – кудри длиной до лопаток, все лицо закрывают. И косметики, как на полотнах великих мастеров. Ничего удивительного.

– Ну хорошо, допустим, – смягчился полковник. – А Черкасов? Он тоже изменился до неузнаваемости? Почему она его не узнала? Ведь фотографию Черкасова показывали всем в «Мечте».

– Нет, Черкасов не сильно изменился. Дело в том, что Янина Борисовна Якимова находится за границей. Когда мы вышли на Черкасова, ее уже не было в Москве, и она эту фотографию не видела.

– Черт знает что! – в сердцах бросил Гордеев. – Вот всегда так: из-за какой-нибудь ерунды, которую и предусмотреть-то невозможно, вся работа стопорится. Когда она вернется?

– Через два дня.

– Ладно. Что делаете сейчас? Якимова, я надеюсь, ума хватило не трогать?

– Не трогаем. Проверяем все его связи потихоньку, ищем место, где он держал мальчиков. В первую очередь, конечно, осмотрели дачи, его собственную и его родителей. Осталась еще дача родителей Янины Борисовны. Может, еще какое-нибудь тихое местечко проклюнется. Канал, по которому он добывал наркотики, Селуянов уже нашел.

– Вот жизнь, – тяжело вздохнул Виктор Алексеевич. – Живут люди, живут себе в достатке, в счастье, в покое, горя не знают. И вдруг начинают мстить, счеты сводить, старое вспоминать. Зачем, а? Не знаешь?

– Не знаю, – тихо ответил Доценко. – Наверное, их это точит, жить не дает, разъедает, как ржавчина. Такой человек может много лет страдать, а потом отомстит – и успокоится.

– Если бы так, сынок. Беда-то вся в том, что успокоения это не приносит. Берут грех на душу, страшный грех, а легче не становится. И понимают они, что все напрасно было, а поправить уже ничего нельзя. Глупцы, право слово.

* * *

Дача родителей Янины Борисовны Якимовой, в девичестве Яны (или Нины, как ее называли друзья и сокурсники) Бергер, находилась в ближнем Подмосковье по Рижской дороге. Дом был большой и ухоженный, но для жизни зимой не приспособлен. Дачный сезон уже начался, на каждом участке были люди, и супруги Бергер тоже здесь. Селуянов вошел в калитку, поднялся на крыльцо и вежливо постучал.

– Входите, открыто! – послышался из дома приятный женский голос.

Мать Янины Борисовны была красавицей и в свои годы, плавно приближающиеся к семидесяти. Возраст не испортил точеных черт ее лица и почти не тронул сединой густых темных волос. Фигура была стройной, но походка уже выдавала усталость и болезни.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался Селуянов. – Вы не подскажете, можно ли в вашем поселке снять дачу на лето? Вы ведь, наверное, всех здесь знаете.

– Почему вы так решили? – удивилась женщина.

– У вас сад очень ухоженный, и видно, что вы здесь много лет.

– А вы наблюдательны, – засмеялась Бергер. – Я с ходу ничего вам не скажу, давайте спросим у мужа. Борис! Спустись, пожалуйста!

По скрипучей лестнице спустился со второго этажа отец Янины, Борис Моисеевич.

– У нас гости? – радушно пророкотал он густым басом. – Здравствуйте, молодой человек.

– Здравствуйте. Ваша супруга посоветовала мне обратиться к вам. Не знаете ли вы, где здесь поблизости можно снять дачу на все лето?

– У Шараповых, – тут же ответил Бергер, не задумываясь. – Они себе в районе Переделкина роскошный дом отстроили, а эту дачу с удовольствием сдают. Только я не знаю, может, они уже с кем-нибудь договорились. Я могу вам дать, если хотите, их московский телефон, позвоните им, спросите.

– Спасибо большое, – благодарно ответил Николай. – А может быть, они сейчас здесь?

– Это вряд ли, – покачала головой мать Янины. – Они здесь вообще не появляются с тех пор, как построили новый дом. Что им тут делать? Договариваются со съемщиками в Москве, дают им ключи и берут оплату вперед. Но вы на всякий случай подойдите, конечно. Если там кто-то уже живет, значит, дача сдана. Я вам сейчас объясню, как пройти. Боря, дай мне листочек бумаги, я нарисую, а то молодой человек не найдет.

Она быстро набросала на клочке бумаги схему дачного поселка, и Селуянов, который всю жизнь любил топографию и разные карты и схемы, поразился тому, что рисунок получился четкий, точно сориентированный по сторонам света, с соблюдением всех пропорций.

– Мы сейчас с вами находимся вот здесь, – она отметила крестиком место на схеме. – Вам нужно пройти между вот этими домами, пересечь дорогу, пройти мимо магазина и зайти вот сюда. Я понятно объяснила?

– Еще как, – восхищенно ответил Николай. – У вас, я смотрю, большой навык в составлении схем.

– А как же, – вмешался Борис Моисеевич, все это время придирчиво наблюдавший за карандашом в руках жены. – Сорок лет за кульманом. Лауреат нескольких премий за архитектурные проекты.

Было видно, что он гордится женой, не ударившей в грязь лицом перед этим молодым, с его точки зрения, пареньком.

– Я потрясен, – искренне сказал Селуянов и, повинуясь внезапному порыву, поднес к губам морщинистую, но все еще изящную руку матери Янины Якимовой.

Выйдя из дома Бергеров и направляясь в соответствии с указанным маршрутом к участку Шараповых, Николай не переставал удивляться сам себе. Откуда возник этот порыв? Почему он вдруг поцеловал руку старой женщины? И дело было вовсе не в том, что она вызвала у него симпатию и даже восхищение профессионализмом в работе над схемой. В ближайшие дни их ждет страшный удар. Уж как там они относятся к зятю, любят ли его или просто терпят, Селуянов не знал, но их единственная дочь окажется женой убийцы и останется одна с тремя детьми на руках. Через два дня Янина Борисовна вернется из-за границы, и, если за это время будут найдены все улики против ее мужа, Евгения Якимова арестуют. Если улики будут найдены раньше, арест все равно отложат до ее возвращения. Нельзя забирать из дома отца и оставлять троих детишек одних. Они ни в чем не виноваты. Пусть рядом с ними будет мать, которая, может быть, найдет в себе силы как-то смягчить удар, обмануть их, сказать, что папа уехал надолго по делам…

Вот и дом, который ему нужен. От участка Бергеров далеко. Николай опытным взглядом окинул окна, входную дверь, замок. Непохоже, что с прошлого лета здесь никого не было. Множество мельчайших примет говорило о том, что в течение зимы и весны сюда приезжали, и неоднократно. Но сейчас здесь, пожалуй, никого нет. На двери висячий замок, тишина, и нет того особого запаха, который непременно появляется там, где есть люди. Николай на всякий случай постучал, но ответа, как и предполагалось, не дождался.

Потоптавшись возле дома, он перешел дорогу и зашел на чей-то участок. Небритый мужик в старых тренировочных штанах, сидя на корточках, что-то мудрил с кустами смородины. Услышав за спиной шаги, он с трудом поднялся на ноги и, охая, схватился за поясницу.

– Чего надо? – неприветливо спросил он, зыркнув недобрыми глазами на Селуянова.

– Шараповых ищу, – миролюбиво ответил оперативник, будто не замечая откровенного недовольства хозяина дачи.

– Эка махнул! – Небритый мужик скорчил злобную мину и сплюнул. – Они здесь уж сто лет не бывают. У богатеев свои причуды, новый дом где-то построили, а этот только сдают. Здесь ты их не найдешь.

– Жалко, – огорченно сказал Николай. – Я ведь почему сюда притащился? Мне сказали, у них можно дачу снять. Правда, предупреждали, что искать их в Москве надо, здесь их теперь не бывает, но, говорят, они тут появлялись. Вот я и подумал, что, может, застану.

– Не, это тебе наврали, – отозвался дачник. – Приезжали, это верно, только не они. Они, видать, дом кому-то еще осенью сдали. То и дело шваль какая-то на иномарках прикатывала. Человек по пять. Чего уж они там делали, я не знаю, но тихо себя вели, наговаривать на людей не стану. Ни там громких песен, ни скандалов, ничего такого. Тихие, культурные. Приедут, в дом войдут – и до следующего дня. Потом выйдут, по машинам рассядутся – и привет. Я уж подумал, сходка у них там политическая. К выборам-то.

– Одни и те же приезжали или разные?

– Эка, – снова крякнул дачник. – Тебе-то что за разница, ежели ты дачу снять хочешь? Любопытный ты, парень, не в меру.

– Ага, – с готовностью подтвердил Николай. – Жутко любопытный. Что сделаешь, хозяин, характер такой. Меня мамка с детства за это лупила. Хлебом не корми – дай в чужие дела нос сунуть. Не сердись.

Небритый дачник глянул на него с интересом и даже с некоторой теплотой. Селуянов знал, что самокритичность – хорошее оружие. Сам себя обругаешь, вину признаешь – глядишь, и смягчится собеседник. Так оно и вышло.

– Вообще-то я на лица не больно глядел, но машины были одни и те же. То есть похожие. А тебе зачем?

– А просто так, – обезоруживающе улыбнулся Селуянов. – Ладно, хозяин, не буду больше тебя отвлекать, поеду в Москву, там Шараповых найду. Да, кстати, ты Бергеров знаешь?

– Архитекторшу? Знаю. Они старожилы, у них дача здесь уж лет тридцать.

– А дочку их тоже знаешь?

– Нинку-то? А как же. Только она давно уж тут не бывает. Когда маленькая была, каждое лето с родителями на даче проводила. А как замуж вышла, так и не видно ее. Архитекторша говорила, у них с мужем своя дача есть, они теперь туда ездят.

– Богатый, видно, муж-то, – словно невзначай заметил Селуянов.

– Да бес его знает, богатый он или бедный. Я его и не видел ни разу. Я ж говорю, как Нинка замуж вышла, так и не бывает здесь. Ни с мужем, ни одна. А тебе чего до Бергеров? Опять любопытствуешь?

– Ну, – подтвердил оперативник. – Говорят, дочка у них крутая бизнесменша, вот и спросил. Интересно же, какие у таких дочек мужья бывают. Я б сам на такой женился.

– Женился бы он, – презрительно хмыкнул дачник. – Конечно, на чужой каравай рот разевать – много ума не надо. Женился вот один такой на моей дочке, сначала тихий был, смирный, а потом враз так дело повернул, что мы с женой теперь круглый год на даче живем. Выжил нас из городской квартиры. А ведь мы ее своим трудом по копейке, по рублику строили. Да что там говорить…

Он безнадежно и обиженно махнул рукой и снова вернулся к своим смородиновым кустам.

* * *

– Надо же, как просто, – удрученно сказала Настя, когда Селуянов вернулся вечером на Петровку. – Ищем всюду, ищем, а место оказывается у нас под носом. Не зря говорят: нахальство – второе счастье. В полукилометре от дачи родителей жены устроиться – это надо суметь.

– Он не очень-то рисковал, – заметил Коля. – Ведь, кроме Бергеров, его в поселке никто не знает, а они бывают на даче только летом. Я уж не говорю о том, что все дело происходило осенью, зимой и весной, когда там вообще довольно безлюдно. Похоже, кроме мужика, с которым я разговаривал, там никто постоянно не живет. Так что риск на самом деле был минимальный. Меня гораздо больше интересуют тихие культурные люди на иномарках, которые туда систематически наведывались.

– У тебя есть объяснение? – спросила она.

– Есть. Только оно очень страшное. Даже и говорить не хочется. Придется мне для начала еще разочек Славика Дорошевича потрясти.

– Может, скажешь, до чего додумался?

– Нет, сначала проверю. Очень уж гадко.

Он уже взялся за ручку двери и собрался выйти из кабинета, когда Настя окликнула его:

– Коля, ты что, всерьез думаешь, что это может быть так?

– Ты о чем? – оторопело обернулся он.

– О том, о чем ты мне только что говорил. И не делай из меня, пожалуйста, невинный цветок, не надейся, что до твоих гадостей я сама не додумаюсь. Ты ведь подозреваешь, что в пустой даче Шараповых устроили бардак для гомосексуалистов, верно? Мальчишек с первого же дня сажали на иглу и держали их постоянно под кайфом, пока они не умирали. И давали ими попользоваться избранной элите за хорошие деньги. Разве ты не это имел в виду?

– Это. Трудно с тобой, Аська.

– Не всем, – скупо улыбнулась она. – Только некоторым. Мы дом осматривать будем или как?

– Обязательно. Я уже разговаривал с хозяином дачи, с Шараповым. Дом был сдан в ноябре прошлого года приличному мужчине. Срок – пока до лета. Мужчина по приметам – не Якимов.

– Понятное дело. Подставной. Якимов мог от жены или от ее родителей услышать о том, что дом Шараповых сдается, и решил не искать удачи в заморских краях, не светиться в поисках дома, который можно снять. В поселке его никто не знает, можно наведываться туда безболезненно, если соблюдать элементарную аккуратность. Но кто-то же должен был там постоянно находиться с мальчиками. Ясно, что не сам Якимов. Он – отец семейства, ему детей обихаживать надо. У него свободное время – только днем, когда дети в садике и в школе. Наверное, тот человек, который договаривался с Шараповыми, и мальчиков стерег. Тоже примета времени, между прочим.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что раньше местный участковый обязательно поинтересовался бы, кто в доме живет и что там происходит. А теперь никому ни до чего дела нет. Для преступников наступила эпоха великой безопасности. Так до чего ты с Шараповым-то договорился?

– Завтра с утречка встретимся и поедем осматривать дом. Он запасные ключи возьмет, чтобы замок не ломать.

До ухода с работы Насте нужно было успеть переделать кучу дел, но все валилось из рук. Она с трудом заставляла себя сосредоточиться и тут же снова отвлекалась на мысли то о Якимове, то о Соловьеве. В конце концов она не выдержала и позвонила мужу:

– Лешик, какие у тебя планы на завтра?

– Вопрос не предвещает ничего хорошего, – ответил Алексей. – Завтра я собираюсь сидеть дома и работать. У тебя есть возражения?

– Я хотела спросить, могу ли я завтра взять машину.

– Ася, весь год, что мы с тобой женаты, я, как тупой дятел, пытаюсь вдолбить тебе в голову, что у нас все общее – и деньги, и машина. Если тебе надо – бери и не спрашивай.

– Ладно, – вздохнула она. – Возьму и не спрошу. Но она тебе точно не нужна?

– Не понимаю, как я мог на тебе жениться. Был уверен, что ты умная. А ты, как выяснилось, с первого слова ничего не понимаешь. Тебе все надо по три раза объяснять.

– Не смей меня критиковать, – рассмеялась Настя. – Пусть я глупая, но зато я тебя люблю. Это мое главное достоинство, которое перевешивает все мои многочисленные пороки.

– Ну разве что…

Ей все-таки удалось заставить себя выбросить из головы посторонние мысли и заняться неотложными делами. Завтра она поедет к Соловьеву, не дожидась возвращения Короткова из командировки.

* * *

Но, прежде чем ехать в «Мечту», она отправилась на городскую квартиру Соловьева, где теперь жил его сын Игорь. Вид квартиры привел ее в ужас, но чего-то подобного она и ожидала. Кроме самого Игоря, по комнатам бродили какие-то сомнамбулического вида парни в черных майках, черных кожаных жилетках и черных же повязках на голове. Игорь Соловьев, впрочем, выглядел точно так же.

– Ты разговаривать-то в состоянии? – спросила его Настя, пройдя в комнату.

– Смотря о чем, – ухмыльнулся юноша. – Вы из милиции, что ли? Так я только употребляю, имею право, закон разрешает. А если вы насчет хранения – так у меня ни-ни. Я законы знаю, не маленький.

– Подготовился на все случаи жизни, – спокойно констатировала Настя. – Но я наркотиками не занимаюсь. Не мой профиль.

– А чего ж тогда? Вы мне больше ничего не шейте, на мне ничего нет.

– Уверен?

Парень вмиг стал агрессивным, глаза превратились в узкие щелки, из которых на Настю полыхнуло одновременно ненавистью и презрением.

– Не берите на понт. Я вас сюда не звал.

– Это верно, – покладисто согласилась она, решив не ссориться с Игорем. Трое здоровых парней под наркотическим дурманом – не та компания, с которой можно было позволить себе конфликтовать. – Я хочу поговорить с тобой об отце.

– У-у-у, опять благотворительность, – протянул он. – Чего ж вы не уйметесь никак? Все воспитываете меня, воспитываете, время вам девать некуда. Оставили бы вы меня в покое, а? И его заодно.

– Оставлю, – пообещала Настя. – Вот задам тебе несколько вопросов – и оставлю. Честное слово. И воспитывать не буду. Ну как, поговорим?

– Только недолго, – предупредил Игорь. – Мне уходить надо.

– Хорошо, я постараюсь недолго. Почему отец не хочет, чтобы ты жил с ним?

– Во спросили! – грубо расхохотался он. – Это я не хочу с ним жить, а не он со мной.

– Ты не понял. То, что ты не хочешь жить с отцом, я могу объяснить. Но ведь и он не хочет тебя видеть. Почему?

– А черт его знает, – махнул рукой Игорь. – Вбил себе в голову какую-то дурь. Кто его разберет?

– Какую именно дурь?

– Да про деньги. Я ему честно сказал, что деньги нашел в почтовом ящике, в конвертике, а он не верил. Говорил, что вроде я украл их, муть всякую нес.

– А ты их действительно нашел, а не украл?

– Ну точно. Я ж не сумасшедший. Нашел и начал тратить. А отец заметил, что у меня шмотки новые появились, и прицепился, мол, откуда. А что я, должен был, по-вашему, в милицию их нести? Нашли придурка.

– Когда это случилось?

– Ну тогда, когда он в больницу попал. К нему сначала не пускали несколько дней, а потом, когда пустили, я в новой куртке пришел, шикарная такая куртка, дорогая, и «кроссы» новые прикупил. А он прямо взвился, как увидел. Я ему говорю: «Нашел деньги в конверте случайно». А он мне: «Уйди, видеть тебя не хочу». Вот так и не хочет до сих пор.

– А с чем он в больницу попал? Что с ним случилось?

– Да избили его. Напали какие-то суки, избили, «дипломат» отняли, а там денег много было, он как раз в издательстве большой гонорар получил, домой возвращался.

– Может быть, он думал, что это ты и твои дружки его избили?

– Не знаю я, что он там думал, – огрызнулся Игорь.

– Но ты хотя бы пытался объясниться с ним? Это же не по-человечески: отец непонятно почему говорит сыну «уйди», а сын поворачивается и уходит навсегда, будто так и надо.

– А чего мне с ним объясняться, если он мне не верит. Не очень-то и хотелось.

– Но ведь он любит тебя, Игорь. У него никого нет, кроме тебя.

– У-тю-тю, – предостерегающе поднял палец сын Соловьева. – Мы же договаривались, что воспитывать не будете.

– Не буду. Спасибо, что нашел для меня время. Только хотелось бы, чтобы ты не забывал: твой отец сделал все, чтобы факт его избиения до милиции не дошел, потому что был уверен, что ты принимал в нем участие. Он хотел оградить тебя от тюрьмы, несмотря на то, что сам остался инвалидом. И, между прочим, регулярно пересылает тебе справки о своей инвалидности, которые освобождают тебя от армии. Это я говорю не в порядке воспитания, а в порядке информации. Закрой за мной дверь.

Выйдя из подъезда и сев за руль, Настя заметила, что у нее дрожат руки. Отвращение к сыну Соловьева было таким острым, что ей захотелось немедленно принять душ, чтобы отмыться.

* * *

Перемена в Соловьеве была столь разительной, что Настя не поверила своим глазам. Даже произошедшее почти у него на глазах двойное убийство, в результате которого погибли его любовница и помощник, не оставило на его лице такого заметного следа, как дни, которые он провел в одиночестве, наедине со вспыхнувшей в нем ненавистью к бессовестно обиравшим его издателям. Щеки ввалились, теплые серые глаза стали жесткими и словно посветлели. Даже мягкий обволакивающий голос налился металлом.

– Володя, у нас с тобой будет трудный разговор, но я не могу тебя от него избавить, – сказала Настя. – Мы должны наконец расставить все точки над «и».

– Ты меня пугаешь, – недобро усмехнулся Соловьев. – Какое еще неприятное известие ты для меня припасла?

– Известие будет. Но сначала вопросы, впрочем, они тоже неприятные. Я не спрашиваю тебя, от какой такой болезни у тебя отнялись ноги. Я уже точно знаю, что тебя избили. И знаю, что были предприняты определенные меры к тому, чтобы дело не дошло до милиции. Ты подозревал, что в этом замешан твой сын?

– Я тебя не понимаю.

– Не надо, Володя, этот этап мы уже прошли. Ты можешь спокойно говорить со мной на эту тему, потому что твой сын действительно не имеет к избиению никакого отношения. Поверь мне. И ему поверь. Наверное, тебе есть в чем его упрекнуть, но только не в этом.

– Как ты узнала?

– Узнала. Я должна перед тобой извиниться за обман. Я не работаю в фирме.

– А где же?

– Там, где и работала. В милиции, в уголовном розыске. Мне было странно, что ты поверил в легенду о фирме. Мне казалось, ты должен лучше знать меня и понимать, что свою работу я ни на что не променяю. А ты поверил и этим огорчил меня. Но суть не в том. После убийства, которое произошло у тебя в доме, мне пришлось довольно плотно заниматься «Шерханом». И то, что я узнала, на многое открыло мне глаза. Я расскажу тебе все, что знаю сама, но сначала я хочу услышать от тебя, что произошло в декабре девяносто третьего года. Ты получил в издательстве большой гонорар, положил деньги в «дипломат» и пошел домой. Было темно и довольно поздно, на тебя напали, избили, отняли «дипломат». Приехала «Скорая» и увезла тебя в больницу. Что было потом?

Соловьев долго молчал, пристально разглядывая Настю. Внешне он был спокоен, только кадык судорожно дергался вверх-вниз.

– Ты можешь мне обещать, что Игорь не пострадает, если я все тебе расскажу?

– Даю слово. Правда, один раз я тебя обманула, но я прошу тебя мне поверить. Игорь не пострадает уже хотя бы потому, что он не участвовал в нападении на тебя.

– Ну хорошо. Приехал Автаев из издательства. Долго мялся, искал слова…

* * *

…Он выглядел очень несчастным и виноватым. Было видно, что хочет сообщить Соловьеву что-то неприятное, но не знает, как это сделать. Наконец решился:

– Володя, мы все потрясены тем, что случилось. И знаешь, мы подумали, что это не может быть совпадением. На тебя напали как раз в тот день, когда ты получил большие деньги. Мы перетрясли всех своих ребят в издательстве, ну и… Одним словом… Володя, наберись мужества. Один парень, фотограф, признался, что твой сын просил его сообщить, когда ты получишь гонорар. Уж не знаю, где и как они познакомились. Но он сообщил Игорю еще утром в тот день, что ты должен приехать за гонораром. Конечно, мы этого фотографа моментально уволили. Сегодня утром мы говорили с Кириллом и решили, что в этом несчастье есть и наша вина. Все-таки наш сотрудник… Поэтому насчет денег ты не беспокойся, через пару дней мы всю сумму компенсируем. А что делать с Игорьком – ума не приложу.

– Я не верю, – прошептал Соловьев, с трудом поворачивая голову. – Игорь не мог.

– Володя, нам тоже трудно было в это поверить. Вчера я был у тебя дома, хотел спросить у мальчика, не нужно ли чем-то помочь. И знаешь, что я увидел? Новую одежду и новую аппаратуру. Видеомагнитофон, музыкальный центр – и все новенькое, еще в коробках. Игорек сказал, что нашел деньги, случайно нашел. Якобы в почтовом ящике, в конверте. Ты можешь этому поверить? Отца ограбили, а сын в это же время находит случайно большую сумму? Я понимаю, что тебе больно это слышать, но мы должны решить вопрос сейчас, пока еще не поздно, пока можно что-то сделать.

– Что ты хочешь сделать?

– Спасти Игоря. Он – твой сын, и ты должен его простить. Он трудный мальчик, он перенес страшную трагедию, когда погибла Светочка, он пошел по кривой дороге, но ты – отец. Пойми, сейчас еще можно попытаться спасти его от тюрьмы. Если ты согласен, мы это устроим.

– Каким образом?

– Я знаю, к кому надо пойти и заплатить, чтобы сообщение из больницы в милицию не имело хода дальше. Все бумаги уничтожат, ни одного следа не останется. Мы все возьмем на себя, Володя, ты ни о чем не беспокойся. Подумай о том, как ты будешь страдать, если твой сын окажется в тюрьме.

– Хорошо, – бессильно прошептал Соловьев. – Сделайте это. И вот еще что, Гриша. У меня уже достаточно денег для того, чтобы купить жилье. Я не хочу больше жить с этим подонком. Пока я в больнице, займитесь поисками новой квартиры для меня.

– Может быть, дом? – оживился Автаев. – Сейчас на окраинах Москвы строят прелестные коттеджные городки, дом можно построить по индивидуальному проекту, чтобы в нем все было так, как удобно владельцу.

– Пусть будет дом, – равнодушно откликнулся Соловьев. – Мне все равно. А на первое время снимите для меня квартиру.

Автаев был первым посетителем, пришедшим к нему после того, как его перевели из послеоперационной палаты в общую. Когда на другой день явился сын, Соловьев сразу обратил внимание на новую дорогую одежду. Игорь рассказывал что-то совершенно невразумительное о найденных в почтовом ящике деньгах, и Владимир Александрович понял, что Автаев говорил правду. А уж когда сын заявил, что два дня назад украденный «дипломат» со всеми документами подбросили прямо к дверям квартиры, Соловьев больше не сомневался.

– Уйди, – сквозь зубы сказал он сыну. – И не смей сюда приходить. Я не хочу тебя видеть.

Сын молча пожал плечами и ушел, и это в глазах отца стало еще одним доказательством его вины.

Прошло еще несколько дней, и издатели устроили перевод Соловьева в хорошую платную клинику, где никто не знал, что его, избитого, привезли прямо с улицы, где он лежал в одноместной палате и получал еду, которая вполне могла соперничать с ресторанными блюдами…

* * *

– И теперь ты хочешь убедить меня в том, что мой сын ни в чем не виноват?

– Хочу. Потому что я знаю, кто все это устроил.

– Кто же?

– Твои друзья из «Шерхана».

– Ты с ума сошла! Как тебе такое могло в голову прийти?

– Пришло, как видишь. Сколько человек участвовали в нападении на тебя?

– Трое.

– Ты видел их лица?

– Смутно. Было темно.

– Жаль. Потому что фотографию одного из участников я могла бы тебе показать уже сейчас.

– Настя, то, что ты говоришь, нелепо.

– Ничуть. Один из нападавших смотрел твои бумаги, которые были в «дипломате». Уж не знаю, что он там искал, может быть, просто проявил любознательность, но он их вынул и положил на стол вместе со своими бумагами. Потом сложил обратно в «дипломат» и не заметил, как вместе с твоими документами в «дипломат» попали два маленьких листочка бумаги. С этого все и началось для меня. Я выяснила, что это за листочки, и нашла человека, которому они принадлежали. Знаешь, кто он такой? Двоюродный брат Вовчика Мешкова, личного телохранителя Кирилла Есипова. По совместительству – милиционер, сержант.

– Все равно это нелепость, – упрямо покачал головой Соловьев. – Зачем «Шерхану» это нужно было? Я не вижу причин. Более того, они компенсировали мне все украденные деньги, они из своего кармана давали взятки, чтобы откупиться от врачей и милиции и заставить всех молчать. Они пошли на такие огромные затраты, приложили такие усилия…

– Интересно, зачем? – осведомилась Настя. – Из любви к тебе?

– Они нормальные добрые ребята, они всегда хорошо ко мне относились, мы дружим. Что неестественного ты видишь в их бескорыстной помощи? Или ты настолько очерствела на своей милицейской работе, что всюду видишь только корысть и злой умысел? И в конце концов, зачем им нужно было ссорить меня с Игорем? Этому нет объяснения и быть не может.

– Ты хочешь меня обидеть? Не старайся. На своей милицейской работе я научилась не обижаться, даже когда ко мне бывают несправедливы. Ссорить тебя с сыном они не хотели, это было просто следствием того, что они сделали. Они не хотели, чтобы ты уехал за границу. И не хотели, чтобы нападением на тебя занималась милиция, иначе все могло вскрыться. Поэтому они решили свалить вину на Игоря и связать этим тебе руки. Как видишь, у них это получилось. С кем-нибудь другим, может быть, и не получилось бы, но тебя они хорошо знали, знали твой характер и были уверены, что в вину сына ты легко поверишь, ведь его поведение оставляло желать много лучшего. И еще одна деталь. О покойниках плохо не говорят, но ты вспомни, как твой помощник вдруг невзлюбил меня и привечал Марину. Шерхановцам не нужна чужая женщина рядом с тобой. Потому что чужая женщина может заставить тебя изменить твою жизнь. Например, уехать куда-нибудь. Или она начнет совать нос в твои дела и возьмет на себя твои отношения с издательством. Они не могли этого допустить. Кроме того, на подходе была Марина, и для нее нужно было расчистить пространство, а я мешала. Но хватит об этом. Послушай лучше историю про замечательного писателя Отори Митио, это тебя развлечет. И, может быть, после этого ты мне поверишь.

* * *

Он возненавидел Михаила Черкасова в тот самый день, когда увидел его на студенческом балу танцующим с Яной. Студенты инженерно-строительного института, где учился Якимов, устроили совместный новогодний вечер с Плехановским. Тогда Евгений впервые увидел Яну и понял, что должен чувствовать человек, сраженный наповал. Он всегда был веселым, компанейским парнем, активно ухаживал за девушками, но ничего подобного никогда не испытывал. Ноги делались ватными при одном только взгляде на нежное темноглазое лицо, дыхание останавливалось, руки тряслись. Он сделал попытку познакомиться с ней, Яна поболтала с ним несколько минут и умчалась танцевать с высоким рыхловатым длинноволосым парнем, на которого смотрела влюбленно и нежно. И таких приступов ревности у Якимова тоже никогда не было. Он просто сходил с ума.

Это было похоже на наваждение. Он не мог думать ни о чем, только о Яне. Она снилась ему, он слышал ее голос, он готов был узнать ее в каждой стройной черноволосой девушке на улице, в метро, в здании института. Он узнал, где она живет, и начал следить за ней. Вид Яны, идущей под руку с Черкасовым, обнимающейся с ним на трамвайной остановке, целующейся в темном зале кинотеатра, был болезненно невыносим.

Он стал худеть, таял на глазах, терял сон. Он ничего не мог с этим поделать. Многие его сокурсники на том новогоднем балу познакомились с девушками из Плехановского и стали с ними встречаться. От них-то и узнал Женя Якимов, как опозорил Яну отвратительный педераст Черкасов. И Женя кинулся на помощь.

Яна узнала его с трудом, она совсем не помнила студента-строителя, который пытался завязать с ней знакомство несколько месяцев назад. Она была мало похожа на ту девушку, которую он видел еще две недели назад с Черкасовым в Сокольниках, где они, взявшись за руки, прогуливали лекции. Она стала бледной, под глазами залегли огромные темные круги, речь стала замедленной, будто заторможенной. Женя повел ее в кафе, и, когда она, съев два кусочка шашлыка, бросилась в туалет, зажимая рот рукой, он все понял.

– Выходи за меня замуж, – сказал он ей на другой день. – Как бы там ни было, ребенку нужен отец. Если ты не захочешь со мной жить – разведемся, когда маленькому исполнится год. Но пусть он родится в браке.

– Зачем тебе это? – медленно спросила Яна. – Ты берешь на себя такую обузу. Женщина с ребенком, отец которого – отвратительное, порочное чудовище. Зачем?

– Я люблю тебя. Можешь смеяться надо мной. Но я тебя люблю. Мне все равно, кто отец твоего ребенка. Важно, что ты – его мать. И тебе надо уйти из Плехановского, они же тебя затравят.

Это было разумно. Яна к этому времени уже хорошо прочувствовала, что такое быть всеобщим посмешищем. С трудом дотянув до сессии, она подала документы на перевод в экономико-статистический институт, отучилась в нем один семестр и взяла академический отпуск на год в связи с рождением ребенка. Мальчик родился в законном браке.

Но Якимов себя переоценил. Когда он предлагал Яне руку и сердце, он искренне верил в то, что ему безразлично, кто отец ребенка. После рождения мальчика все изменилось. Он смотрел на малыша, а видел Черкасова. Наваждение вернулось, но это было уже наваждение не любви, а ненависти. И каждый раз, ложась в постель с женой, Евгений мысленно представлял себе, как она занималась любовью с гомосексуалистом. Интересно, какую позу он предпочитал? Наверное, сзади, чтобы можно было убедить себя, что ласкаешь мальчика.

После академического отпуска Яна вернулась в институт и благополучно окончила его. Якимов сразу же стал настаивать на рождении их общего ребенка, и Яна с радостью согласилась. Первая беременность прибавила ей десять килограммов лишнего веса, но теперь она нравилась мужу еще больше. Казалось, он был влюблен даже сильнее, чем тогда, когда исподтишка следил за ней, умирая от ревности и любви.

Второй ребенок – девочка – принес Яне еще десяток килограммов и огромное счастье в их семью. Они с самого начала жили дружно, их характеры оказались удивительно подходящими друг к другу, а общий ребенок сделал их еще ближе. Когда Яна забеременела в третий раз, встал вопрос об аборте.

– Рожай, – решительно заявил Якимов. – Чем больше детей – тем лучше.

– Но у меня только-только пошли дела, – неуверенно возразила Янина, которая как раз занялась собственным бизнесом, и весьма успешно. – Если я выпаду из обоймы хотя бы на год, все потом придется начинать сначала.

– Я уйду с работы и буду сидеть с детьми, а ты сможешь спокойно продолжать свое дело. Ну пожалуйста, Яночка, пусть у нас будет еще один ребенок.

– А если я еще больше растолстею? – смеялась Яна. – Ты же меня бросишь.

– Не смей даже шутить так, – сердился Якимов. – Я никогда тебя не брошу, даже если ты будешь весить тонну, облысеешь и станешь носить вставную челюсть.

Ее не пришлось долго уговаривать, она тоже любила детей и готова была рожать их столько, сколько в состоянии прокормить.

Все было хорошо. Но сын Янины и Черкасова подрастал и с каждым днем делался все больше и больше похожим на своего отца. Рядом с Якимовым целыми днями ходил маленький Миша Черкасов. Жизнь снова сделалась невыносимой. Мальчик проявлял недюжинные способности к математике, блестяще играл в шахматы, одним словом, был живым воплощением этого негодяя, этой падали, для которой на земле не должно быть места. Сын гомосексуалиста! А вдруг это передается по наследству? Якимов не перенесет такого позора, если мальчик, носящий его фамилию и считающийся его родным сыном, будет пойман со спущенными штанами рядом с голой задницей какого-нибудь другого парня. Никогда. Ни за что. Это он виноват, Черкасов, это он превратил жизнь Жени Якимова в ад, ежедневный, постоянный, непрекращающийся. Он опозорил Яну, заставил ее страдать. Он отравил жизнь самому Якимову. Нет ему места на земле. Нет и быть не может.

Сначала Евгений хотел просто убить его. Слежка была делом привычным, в свое время он хорошо натренировался, когда по пятам ходил за обожаемой Яной. Выяснив в Мосгорсправке адрес Черкасова, Якимов стал не торопясь вникать в образ жизни врага, его привычки, круг общения, режим работы, придумывая способ, как, где и когда его безопаснее всего убить. Но постепенно план модифицировался. Рядом с Черкасовым появился очаровательный Олег Бутенко – копия молодой Яны. Значит, этот урод остался верен своим вкусам. Что ж, тем хуже для него.

Улучив момент, когда Черкасов был на работе, Евгений позвонил в его квартиру. Договориться с Олегом было несложно, он оказался существом крайне легкомысленным и легко пошел на контакт, потому что запас наркотиков у него иссякал. Тогда и сложился окончательно чудовищный план уничтожения Михаила Черкасова. Оставалось только выяснить, какими наркотиками пользуется Бутенко, и достать их в достаточном количестве, чтобы обеспечить сходство будущих смертей.

Проблемы решались поэтапно. Сначала помощник, человек, готовый за деньги делать все, что угодно. Потом дом – дача Шараповых. На оплату услуг помощника и на наркотики требовались деньги, и изощренный ум, терзаемый ревностью и ненавистью, породил идею о том, где их взять. Точнее – как заработать. Похищаемых мальчиков можно сдавать в аренду таким же чудовищам, как и сам Черкасов. Когда будут найдены трупы, экспертиза установит, что мальчики жили половой жизнью с мужчинами, это должно навести на Черкасова. И за это можно брать деньги.

Оставалось решить вопрос с уликами. Это был уже третий визит Якимова к Олегу Бутенко. Чрезмерно концентрированный препарат быстро сделал свое дело. У Якимова от волнения резко подскочило давление, пошла носом кровь. Достав платок и крепко прижав к носу, он отогнул край ковра, чтобы не запачкать его кровью. Успел вовремя – несколько капель упали на пол как раз там, где только что был светлый палас. Приведя себя в порядок, Евгений своим же платком тщательно протер пол и вернул палас в прежнее положение. Засунул подальше блокнот, который был у первого из похищенных им мальчиков, Валерия Лискина. Поискал среди вещей Черкасова что-нибудь, что можно будет подбросить рядом с трупом, нашел галстучную булавку, оторвал от нее подвеску-подковку и сунул в карман. Убедился, что Олег мертв. Все, можно уходить.

Теперь оставалось искать подходящих мальчиков, знакомиться с ними, сажать в машину и увозить за город. Потом, когда они умрут от наркотиков, вывозить трупы. И ждать, когда милиция доберется до этого ничтожества. Разумеется, ей надо помочь. Якимов знал, как это сделать.

Одного из мальчиков, Диму Виноградова, он высмотрел на улице как раз в тот момент, когда у него заглохла машина. Не заводилась – хоть тресни. А мальчуган был чудо как хорош – просто одно лицо с Олегом Бутенко, только помладше, лет четырнадцати. И на Яночку похож, на молодую. Впрочем, все они были на нее похожи. Якимов с сожалением уже собрался было отказаться от затеи на сегодня, но внезапно рядом затормозила голубая «Волга», хозяин которой выскочил из машины и быстро куда-то побежал, оставив ключи в замке зажигания. Это был шанс. Якимов мгновенно пересел в «Волгу» и помчался в сторону универсама, куда несколько минут назад ушел мальчик с темными глазами. Методика быстрого знакомства была отработанной. Через полчаса он уже вез Диму в сторону «Мечты»: Яна была в отъезде, ее машина стояла в гараже, и еще через час Якимов ехал с мальчиком на машине за город. А «Волгу» бросил на дороге.

Когда он наконец прочитал в газетах об аресте Черкасова, у него камень с души свалился. Он сделал ЭТО. Теперь он может спать спокойно.

* * *

Вернувшись на работу после поездки к Соловьеву, Настя удивилась, не застав на месте ни Селуянова, ни Доценко. Они ведь обещали к концу дня подъехать, им нужно было обсудить кучу вопросов.

– Ты бы больше шлялась, – проворчал полковник Гордеев. – Они поехали Шикеринца задерживать.

– Как? Уже? – изумилась Настя. – Что-нибудь случилось?

– Коротков отзвонился, там улик на Шикеринца – видимо-невидимо. А уж когда его фотографию предъявили – вообще все закрутилось. В деле об убийстве Светланы Соловьевой есть описание примет некоего мужчины, которого видели возле нее несколько раз, но которого никто не знал. Между прочим, в эпизоде с женой Соловьева Шикеринец действовал вместе с кузеном, с Мешковым то есть. Здесь-то, в Москве, Мешкова нельзя было задействовать, его Соловьев в лицо знал. А там они расслабились. Короче, ребята поехали за обоими. Будешь ждать?

– Не знаю. Подожду, наверное.

– Не советую. Езжай-ка домой, Стасенька. Ты выглядишь плохо, отдохни немного. Никуда они не убегут, завтра все узнаешь.

– Тоже верно, – вздохнула она.

Назавтра началась обычная рутинная жизнь. Оперативное совещание, справки, отчеты, рапорты, сводки, новые трупы и новые подозреваемые. Все как обычно.

Около пяти часов вечера Настя зашла в кабинет, который занимали Коротков и Селуянов. Юра ночью прилетел из командировки и сидел небритый и серый, но бодрый и веселый.

– Слушай, даже не верится, что мы наконец разделались с этими трупами, – заявил он, целуя Настю в щеку. – Такой клубок дерьма навертелся – казалось, в жизни не расхлебаем. А ничего, глядишь – и справились. Глаза боятся – руки делают.

Настя хотела уже что-то ответить, но на столе у Селуянова зазвонил телефон. Он снял трубку, бросил несколько коротких слов, быстро закончил разговор и посмотрел на часы.

– Звонил Лесников из Шереметьева. Янина Якимова прошла паспортный контроль. Сейчас чайку попьем и поедем, помолясь. Как раз она успеет до дома добраться.

Настя глубоко вздохнула и задержала дыхание, борясь со внезапно подступившими слезами.

– Неужели и правда – все?

– Все. Аська, мы сделали это. Мы вытащили это дохлое «еврейское» дело. Эй, ты что, плачешь? Тебе кого жалко-то?

– Нет, просто напряжение отпустило. Дура я, да? Давайте я вам чай сделаю. И все. Закончим с этим.

* * *

Прошло еще несколько дней, и вечером ей домой позвонил Соловьев. Настя все-таки оставила ему свой новый номер телефона.

– Это правда, что Женя Якимов – преступник? – спросил он без долгих предисловий.

– Чем вызван твой вопрос? – осторожно откликнулась Настя.

– Я все понял. Ты все время лгала мне. Я не был тебе интересен, ты не хотела разбираться в себе, когда приехала поздравить меня с днем рождения.

– Володя, ну что ты…

– Не надо, Настенька. Я все понял. Ты прикрывалась мной, потому что на самом деле тебе нужен был мой сосед, а вовсе не я. Ты только делала вид, что интересуешься мной. А я, дурак, поверил, слюни распустил. Ждал тебя. Телефон обрывал, пытаясь до тебя дозвониться. Это жестоко, Настя. Зачем ты это сделала?

– Володя, то, что сделал Якимов, еще более жестоко. Подумай об этом. И прости меня, если можешь.

– Ты лгала мне, – упрямо повторил Соловьев.

– Да, – призналась она. – Но ведь и ты мне лгал. Тогда, много лет назад. Я же не устраивала тебе сцены из-за этого.

– Это что, месть? – зло усмехнулся он.

– Нет, это не месть. Просто у меня такая работа. Что поделать, я вынуждена иногда делать людям больно. Надеюсь, что ты меня поймешь. Прости, Володя.

– Нет.

– Ну, как знаешь.

Она тихонько положила трубку на рычаг и взяла сигарету. Опять она во всем виновата. Мало того, что Соловьев страдает, так она еще разрушила его такую размеренную, налаженную и обеспеченную жизнь. С «Шерханом» в ближайшее время будет покончено, и это значит, что не будет больше ни переводов, ни гонораров. То есть будут, конечно, в каком-нибудь другом издательстве, но это уже будет не то. Соловьев не сможет больше получать радость, преобразуя рукой стилиста чьи-то творения. И деньги будет получать не такие большие, ведь «Шерхан» – самое богатое из московских издательств. Правда, она постаралась вернуть ему сына…

Ну и пусть, подумала Настя со внезапным ожесточением. На всех не угодишь. Она не золотой червонец, чтобы всем нравиться. У нее есть дело, и она его делает. Как умеет.