Дин Кунц

Голос ночи

Липкий холодный страх пробрал меня до костей.

У. Шекспир

Часть первая

Глава 1

— Ты когда-нибудь убивал кого-нибудь? — спросил Рой.

Колин насупился:

— Кого?

Мальчики стояли на вершине холма в северной части города. Внизу расстилался океан.

— Кого-нибудь, — повторил Рой. — Вообще ты когда-нибудь убивал кого-нибудь?

— Я не понимаю, — ответил Колин.

Вдали, на играющей солнечными бликами воде виднелся большой корабль, который двигался на север в направлении далекого Сан-Франциско. Около берега стояла буровая платформа. На пустынном берегу стайка птиц в поисках пищи без устали ковыряла влажный песок.

— Ты должен был кого-нибудь убивать, — нетерпеливо повторил Рой. — Скажем, насекомых.

Колин пожал плечами:

— Ну да. Комаров, муравьев, мух. И что?

— И как тебе это?

— Что это?

— Убивать их?

Колин долго на него смотрел, затем покачал головой:

— Рой, ты какой-то странный иногда.

Рой ухмыльнулся.

— Тебе нравится убивать насекомых? — протянул Колин.

— Иногда.

— Почему?

— Это настоящий кайф.

Все, что развлекало Роя, все, что возбуждало его, он называл словом «кайф».

— И что же тебе нравится? — спросил Колин.

— То, как они расплющиваются. И звук, который слышен при этом.

— А-а...

— Или отрывать лапки у богомола и наблюдать, как он пытается ковылять, — продолжал Рой.

— Сдвинутый! Ты все-таки сдвинутый!

Рой стоял, расправив плечи, повернувшись к бьющемуся о берег океану, как бы бросая вызов набегающим волнам. Это была его обычная поза — он был прирожденным борцом.

Колину было четырнадцать лет, столько же, сколько и Рою, но у него никогда не возникало желания бросить кому-либо или чему-либо вызов. Он плыл по жизни, не оказывая ей никакого сопротивления. Давным-давно он выучил, что любое сопротивление причиняет боль.

Колин сел на редкую сухую траву и с восхищением посмотрел на Роя.

Все так же глядя в сторону океана, Рой спросил:

— А кого-нибудь более крупного, чем насекомые, ты убивал?

— Нет.

— А я — да.

— Что?!

— И много раз.

— Кого же ты убивал?

— Мышей.

— А! — воскликнул Колин, внезапно вспомнив. — Мой отец однажды убил летучую мышь.

Рой кинул на него взгляд сверху:

— И когда это было?

— Пару лет назад в Лос-Анджелесе. Родители тогда еще жили вместе. У нас был дом в Вествуде.

— И там он убил летучую мышь?

— Да. Они обитали на чердаке, а одна из них залетела ночью к моим предкам в спальню. Я проснулся и услышал, как мама визжала.

— Она была сильно перепугана, да?

— Ужасно.

— Хотел бы я на это посмотреть.

— Я сбежал вниз узнать, что случилось, и увидел, что летучая мышь кружила у них по комнате.

— Она была голая?

— Кто?

— Твоя мать.

— Конечно, нет.

— Я подумал, может быть, она спит голая и ты видел ее.

— Нет, — буркнул Колин и почувствовал, как его лицо заливает краска.

— Она была в ночной сорочке?

Калин долго на него смотрел, затем покачал головой:

— Рой, ты какой-то странный иногда.

Рой ухмыльнулся.

Тебе нравится убивать насекомых? — протянул Колин.

— Иногда.

— Почему?

— Это настоящий кайф.

Все, что развлекало Роя, все, что возбуждало его, он называл словом «кайф».

— И что же тебе нравится? — спросил Колин.

— То, как они расплющиваются. И звук, который слышен при этом.

— А-а...

— Или отрывать лапки у богомола и наблюдать, как он пытается ковылять, — продолжал Рой.

— Сдвинутый! Ты все-таки сдвинутый!

Рой стоял, расправив плечи, повернувшись к бьющемуся о берег океану, как бы бросая вызов набегающим волнам. Это была его обычная поза — он был прирожденным борцом.

Колину было четырнадцать лет, столько же, сколько и Рою, но у него никогда не возникало желания бросить кому-либо или чему-либо вызов. Он плыл по жизни, не оказывая ей никакого сопротивления. Давным-давно он выучил, что любое сопротивление причиняет боль.

Колин сел на редкую сухую траву и с восхищением посмотрел на Роя.

Все так же глядя в сторону океана. Рой спросил:

— А кого-нибудь более крупного, чем насекомые, ты убивал?

— Нет.

— А я — да.

— Что?!

— И много раз.

— Кого же ты убивал?

— Мышей.

— А! — воскликнул Колин, внезапно вспомнив. — Мой отец однажды убил летучую мышь.

Рой кинул на него взгляд сверху:

— И когда это было?

— Пару лет назад в Лос-Анджелесе. Родители тогда еще жили вместе. У нас был дом в Вествуде.

— И там он убил летучую мышь?

— Да. Они обитали на чердаке, а одна из них залетела ночью к моим предкам в спальню. Я проснулся и услышал, как мама визжала.

— Она была сильно перепугана, да?

— Ужасно.

— Хотел бы я на это посмотреть.

— Я сбежал вниз узнать, что случилось, и увидел, что летучая мышь кружила у них по комнате.

— Она была голая?

— Кто?

— Твоя мать.

— Конечно, нет.

— Я подумал, может быть, она спит голая и ты видел ее.

— Нет, — буркнул Колин и почувствовал, как его лицо заливает краска.

— Она была в ночной сорочке?

— Я не знаю.

— Не знаешь?

— Я не помню, — протянул Колин.

— Если бы я ее увидел, я бы, черт возьми, запомнил.

— Ну, по-моему, она была в ночной сорочке. Да-да, я вспоминаю, — сказал Колин.

На самом деле ему было все равно, была она в пижаме или в шубе, и он не мог понять, почему это так зацепило Роя.

— А сквозь нее было что-нибудь видно? — спросил Рой.

— Сквозь что?

— Бога ради, Колин! Сквозь ее сорочку было что-нибудь видно?

— А зачем мне?

— Ты что, идиот?

— Зачем мне глазеть на мою собственную мать?

— На ее тело, вот зачем.

— Иди ты!

— На красивые груди.

— Рой, не смеши.

— Потрясающие ноги.

— Откуда ты знаешь?

— Видел ее в купальнике, — ответил Рой. — Она сексуальная.

— Она — что?

— Сексуальная.

— Она — моя мать!

— Ну и что?

— Рой, ты иногда меня путаешь.

— Ты безнадежен.

— Я? Черт!

— Безнадежен.

— По-моему, мы говорили о летучей мыши.

— Ну и что случилось с той мышью?

— Отец взял веник и стал бить ее в воздухе. Он бил ее до тех пор, пока она не замолкла. Ты бы слышал, как она пронзительно кричала. — Колин содрогнулся. — Это было ужасно.

— А кровь?

— А?

— Было много крови?

— Нет.

Рой снова взглянул на воду. Казалось, история с летучей мышью не произвела на него впечатления.

Легкий бриз растрепал его волосы. У него была густая золотистая шевелюра и тот тип цветущего веснушчатого лица, который часто встречается в телерекламе. Он был крепкого, атлетического сложения, сильный для своего возраста.

Колин хотел бы быть похожим на Роя.

«Когда-нибудь, когда я буду богатым, — думал Колин, — я приду в кабинет косметической хирургии с миллионом баксов в кармане и портретом Роя... Я полностью изменю свою внешность... Полностью... Хирург превратит мои темные волосы в кукурузно-золотистые и скажет: „Зачем тебе это худое, бледное лицо? Кому такое нужно? Сделаем его привлекательным“. Он позаботится и о моих ушах, и они перестанут быть такими огромными. Он приведет в порядок эти ужасные глаза, и я никогда не буду больше носить очки... Он скажет: „Не хочешь ли добавить себе парочку мускулов на груди, на руках и на ногах? Никаких проблем. Как испечь пирог“. И тогда я буду выглядеть, как Рой... И я буду сильным, как Рой, и смогу бегать так же быстро, как Рой. И я ничего не буду бояться, ничего в мире. Да-а... Лучше, пожалуй, я пойду к нему с двумя миллионами в кармане».

Продолжая наблюдать за кораблем в океане, Рой задумчиво произнес:

— Я убивал и других тоже.

— Более крупных, чем мыши?

— Конечно.

— Кого же?

— Кошку.

— Ты убил кошку?

— Я же сказал! Не так ли?

— Зачем ты это сделал?

— Мне было скучно.

— Это не причина.

— Мне надо было чем-то заняться.

— Черт!

Рой повернулся к Колину.

— Ты — придурок, — сказал Колин.

Рой уселся на корточки с ним рядом и закрыл глаза.

— Это был кайф, настоящий кайф.

— Кайф? Развлечение? Как можно убить кошку для развлечения?

— А почему бы и нет?

Колин отнесся к этому скептически:

— И как же ты это сделал?

— Сначала я посадил ее в клетку.

— Какую клетку?

— Старую клетку для птиц, размером около трех футов.

— Где же ты ее взял?

— Она лежала у нас в подвале. Много лет назад у моей матери был попугай. Когда он умер, она не стала заводить другого, но клетку не выбросила.

— Это была ваша кошка?

— Нет. Она принадлежала кому-то из соседей.

— Как ее звали?

Рой пожал плечами.

— Если это действительно была кошка, ты бы помнил, как ее звали.

— Флаффи. Ее звали Флаффи.

— Похоже.

— Это правда. Я посадил ее в клетку и продолжал «работать» над ней мамиными портняжными ножницами.

— "Работать" над ней?

— Я тыкал их через прутья. Боже, ты мог бы додуматься.

— Нет, спасибо.

— Это была какая-то сумасшедшая кошка. Она шипела, и визжала, и пыталась царапнуть меня.

— И ты убил ее портняжными ножницами.

— Нет. Ножницы только разозлили ее.

— Странно, почему.

— Затем я взял длинную двузубую вилку с кухни и убил ее этой вилкой.

— А где были твои предки?

— На работе. Я похоронил кошку и смыл всю кровь до того, как они вернулись домой.

Колин покачал головой и вздохнул:

— Все это враки!

— Ты мне не веришь?

— Ты никогда не убивал никакой кошки.

— Зачем же мне выдумывать эту историю?

— Ты хочешь, чтобы мне стало противно, чтобы меня вырвало.

Рой ухмыльнулся:

— А тебе хочется блевать?

— Конечно, нет.

— Но вид у тебя бледненький.

— Ты не можешь заставить меня блевать, потому что я знаю: этого ничего не было. Не было никакой кошки.

Взгляд Роя стал требовательным и острым. Колину показалось, что его глаза протыкают его насквозь, как кончики вилки.

— Как давно ты меня знаешь? — спросил Рой.

— С того дня, как мы с мамой переехали сюда.

— Итак, сколько?

— Ты сам знаешь. С первого июня. Месяц.

— За это время я хоть раз тебе соврал? Нет. Потому что ты мой друг. Я никогда не вру своему другу.

— Ты не врешь. Ты как бы играешь в игру.

— Я не люблю игры.

— Но ты любишь разные розыгрыши.

— Это не розыгрыш.

— Конечно. Ты просто накалываешь меня. Как только я скажу, что поверил в историю с кошкой, ты первый начнешь надо мной смеяться. Я не хочу попасться на это.

— Ну ладно, — сказал Рой, — я пытался.

— Вот. Ты действительно меня накалывал.

Рой встал и пошел. В двадцати футах от Колина он остановился и вновь посмотрел на океан. Он уставился на горизонт, как будто был в трансе. Колину, любителю научной фантастики, казалось, что Рой проводит телепатический сеанс с кем-то, спрятанным глубоко в темной бурлящей воде.

— Рой, ты разыграл меня насчет кошки, правда?

Рой повернулся, бросил на него холодный взгляд, а затем широко ухмыльнулся.

Колин ухмыльнулся тоже:

— Я знал это. Ты хотел одурачить меня.

Глава 2

Колин растянулся на спине, закрыл глаза и разомлел на солнце.

Он продолжал думать о кошке. Он пытался сосредоточиться на приятных мыслях, но каждый раз видел перед собой истекавшую кровью кошку в птичьей клетке. Ее глаза были открыты — мертвые, но зрячие глаза. Он был уверен, что кошка ждет, когда он отвлечется, чтобы приблизиться к нему и запустить в него свои острые, как бритва, когти.

Что-то ударилось о его ногу.

Он испуганно вскочил.

Рой уставился на него:

— Который час?

Колин сощурился и посмотрел на часы:

— Почти час.

— Вставай. Пошли.

— Куда?

— Моя старушка после обеда работает в магазине подарков. Дом полностью в нашем распоряжении.

— А что мы там будем делать?

— Там есть кое-что, что я хочу тебе показать.

Колин встал и стряхнул с джинсов налипший песок.

— Ты хочешь показать мне место, где похоронил кошку?

— А я решил, что ты не поверил в кошку.

— Конечно, нет.

— Тогда забудь про кошку. Я хочу показать тебе поезда.

— Поезда?

— Увидишь, это пшик.

— Итак, едем в город? — спросил Колин.

— Давай.

— Поехали! — закричал Колин.

Как всегда, Рой первым вскочил на велосипед и был уже на пятьдесят ярдов впереди, когда Колин только поставил ногу на педаль.

Машины, фургоны, трейлеры теснили друг : друга на двухполосном шоссе. Большую часть года Сивью-роуд была совершенно пустынна. Все, за исключением местных жителей, предпочитали автостраду, которая вела прямо в Санта-Леону. Во время же туристического сезона город был переполнен. Отдыхающие вели свои машины слишком быстро и беззаботно. Казалось, их преследуют демоны. И они торопились, торопились расслабиться, расслабиться и расслабиться.

Колин начал спускаться свободным колесом с последней горы прямо в направлении предместий Санта-Леоны. Ветер обдувал его лицо, трепал волосы и отгонял от него выхлопные газы автомобилей.

Он не мог подавить улыбку. Его настроение было превосходным. Он был счастлив. У него впереди было два жарких месяца калифорнийского лета, два месяца свободы до начала школьных занятий. С уходом отца он больше не боялся возвращаться каждый день домой.

Развод родителей все еще огорчал его. Однако это все же было лучше, чем громкие и ожесточенные ссоры, превратившиеся в ночной ритуал.

Иногда, во сне, Колин вновь и вновь слышал громкие обвинения, непристойные выражения, которые его мать употребляла в пылу ссоры, глухие звуки ударов, когда отец начинал бить ее, и ее плач. И какое бы ни было хорошее отопление в его комнате, он всегда дрожал, когда просыпался от этих ночных кошмаров, — холодный, трясущийся, весь мокрый от пота.

Он никогда не был близок с матерью, однако жизнь с ней была гораздо более приятной, чем могла бы быть с отцом. Мать не разделяла и не понимала его интересов — научная фантастика, фильмы ужасов, истории про вампиров и оборотней, — но она никогда не запрещала ему увлекаться этим, что отец пытался сделать не раз.

Однако наиболее важное изменение в его жизни, сделавшее его самым счастливым человеком, не имело никакого отношения к его родителям. Это был Рой Борден. Впервые в жизни у Колина был друг.

Сам он был слишком застенчив, чтобы легко заводить друзей. Он ждал, когда другие дети сделают первый шаг, даже если понимал, что их вряд ли заинтересует тощий, неловкий, близорукий «книжный червь», который не умел сходиться с людьми, не увлекался спортом и не проводил часы у телевизора.

Рой Борден же был уверенный в себе, открытый и необычный. Колин восхищался им и завидовал ему. Любой парень в городе гордился бы дружбой с Роем. Однако, по непонятным для Колина причинам, Рой выбрал его.

Ходить всюду вместе с таким парнем, как Рой, доверять свои тайны такому парню, как Рой, выслушивать секреты такого парня, как Рой, — все это было совершенно ново для Колина. Он чувствовал себя жалким паупером, случайно попавшим в милость к великому принцу.

Колин боялся, что эта дружба прервется так же внезапно, как и началась.

Эти мысли заставляли его сердце учащенно биться, а в горле пересыхало.

До знакомства с Роем одиночество было привычным для него состоянием, оно было терпимо. Теперь же, когда он познал дружбу, возврат к одиночеству был бы для него болезненным и опустошительным.

Колин достиг середины длинного холма.

Рой, впереди на квартал, поворачивал за угол.

Внезапно Колина пронзила мысль, что тот, другой, может оторваться от него, исчезнуть в аллее и потерять его навсегда. Это была сумасшедшая мысль, но он не мог ее вынести.

Он нажал на педали. «Подожди меня, Рой. Пожалуйста, подожди». Он неистово крутил колеса, пытаясь догнать его.

Повернув за угол, он успокоился, увидев, что его друг не исчез. Рой медленно катил вниз, изредка бросая взгляд назад. Колин махнул ему рукой. Их разделяло только тридцать ярдов. На самом деле они и не соревновались, поскольку оба хорошо знали, кто будет победителем.

Рой повернул налево, в неширокую жилую улочку, обсаженную по обеим сторонам финиковыми пальмами. Колин ехал в тени деревьев, а у него из головы не выходил разговор с Роем на вершине холма:

— Ты убил кошку?

— Я, по-моему, так и сказал?

— Зачем ты это сделал?

— Мне было скучно.

Раз двенадцать за последнюю неделю у Колина возникало чувство, что Рой испытывает его. Ему казалось почти очевидным, что отвратительная история про кошку была еще одним испытанием, но он не мог понять, каких слов или поступков Рой ждал от него. Прошел он проверку или провалился?

И хотя он не знал, какого ответа Рой ждал от него, инстинктивно он чувствовал, почему тот его испытывал. Рой знал потрясающий — или ужасный — секрет и готов был поделиться с ним, но должен был удостовериться, что Колин достоин этого.

Рой никогда не говорил ему об этом секрете — ни слова, но о нем можно было догадаться по его глазам. Колин видел это, но не имел никакого понятия о том, что это может быть.

Глава 3

Не доезжая двух кварталов до своего дома, Рой Борден повернул налево, в обратную сторону. И вновь Колин поймал себя на мысли, что Рой хочет исчезнуть. Но Рой затормозил в центре квартала и припарковал велосипед прямо на проезжей части. Колин остановился вслед за ним.

Дом был чистый и белый, с темно-синими ставнями. Двухлетняя «хонда аккорд» стояла на стоянке, над ее открытым капотом склонился мужчина. Он находился на расстоянии тридцати футов от Колина и Роя и не фазу обнаружил их присутствие.

— Зачем мы сюда пришли? — спросил Колин.

— Я хочу познакомить тебя с тренером Молиноффом.

— С кем?

— Он тренер младшей команды университетской сборной по футболу, — объяснил Рой. — Я хочу тебя с ним познакомить.

— Зачем?

— Увидишь.

Рой пошел навстречу мужчине, который ковырялся в капоте «хонды».

Колин с неохотой пошел вслед за ним. Он не очень любил знакомиться с новыми людьми. Он не знал, что надо говорить или как себя вести. Он был уверен, что всегда производит неблагоприятное впечатление, и старался избегать сцен, подобных этой.

Тренер Молинофф, услышав шаги мальчиков, вылез из-под капота. Это был высокий, широкоплечий, светловолосый мужчина с серо-голубыми глазами. Он улыбнулся, увидев Роя.

— Привет, как жизнь, Рой?

— Тренер, это Колин Джекобс. Он новенький в городе, переехал сюда из Лос-Анджелеса. Осенью он пойдет в школу в центральном районе, в тот же класс, что и я.

Молинофф протянул большую мозолистую руку:

— Очень рад познакомиться.

Колин неловко ответил на приветствие, а его рука утонула в мощном рукопожатии Молиноффа. Пальцы тренера были запачканы смазочным маслом.

— Ну, как тебе лето, мой мальчик? — обращаясь к Рою, спросил Молинофф.

— Пока все в порядке, — ответил Рой, — но я просто-напросто убиваю время в ожидании предсезонных тренировок, которые начнутся в конце августа.

— Да, год будет тяжелый, — заметил тренер.

— Я знаю, — откликнулся Рой.

— Контролируй себя так же, как ты это делал в прошлом году, и тренер Пеннеман должен дать тебе время в четвертой четверти в университетских играх этого сезона.

— Вы так думаете?

— Не смотри на меня такими широко открытыми глазами, — бросил Молинофф. — Ты лучший игрок в младшей команде университетской сборной, и ты прекрасно знаешь это. В ложной скромности, мой мальчик, нет никакой добродетели.

Рой начал обсуждать с тренером футбольную стратегию, а Колин молча слушал, не зная, как поддержать беседу. Он, в сущности, никогда не интересовался спортом. Если заходил разговор о любом виде соревнований, он отвечал, что спорт утомляет его и что он получает большее удовольствие от хорошей книги или фильма. Но, по правде говоря, хотя книги и фильмы доставляли ему бесконечное наслаждение, иногда ему хотелось испытать то чувство особого товарищества, с которым, ему казалось, спортсмены относятся друг к другу. Такому мальчику, как Колин, мир спорта представлялся чарующим и интригующим. Но он не терял время в мечтах об этом мире, полагая, что природа обделила его необходимыми качествами для успешной карьеры в спорте. Со своей близорукостью, худыми руками и ногами он никогда не был бы ближе к спорту, чем как слушатель и наблюдатель, — но никогда как участник.

Молинофф и Рой поговорили еще немного о футболе, когда Рой задал вопрос:

— Тренер, а как у нас дела с менеджером команды?

— С менеджером? — переспросил Молинофф.

— Ну да. В прошлом году у вас были Боб Фримонт и Джим Сафинелли. Но предки Джима переехали в Сиэтл, а Боб собирается в следующем сезоне стать одним из менеджеров университетской сборной. Вам нужна парочка новых ребят.

— У тебя есть кто-нибудь на примете?

— Да, — ответил Рой, — может быть, дать попробовать Колину.

Колин заморгал от неожиданности.

А тренер оценивающе посмотрел на него:

— Ты представляешь, во что ты влезешь, Колин?

— Ты получишь собственный клубный пиджак, — начал объяснять ему Рой. — Каждую игру ты будешь сидеть с игроками на одной скамейке и будешь ездить в командном автобусе с нами на все игры, которые будут проводиться вне города.

— Рой нарисовал все в розовых красках, — вступил в разговор тренер. — Это только права менеджера. Но у него есть и обязанности. Например, собирать и связывать в узлы униформу, чтобы отнести ее в прачечную. Заботиться, чтобы всегда были в наличии полотенца.

Уметь делать игрокам массаж шеи и спины. Бегать по моим поручениям. И много, много других вещей. На тебе будет большая доля ответственности. Сможешь ли ты справиться с этим?

Внезапно, впервые в жизни, Колин почувствовал себя внутри, а не вне общества. Глубоко в душе он понимал, что менеджер команды — это почетный мальчик на побегушках, но старался отбросить все негативные мысли. Важно — несоизмеримо важно — было то, что он станет частью того мира, который был ранее абсолютно недосягаем для него. Игроки признают его равным, и до какой-то степени он сам станет одним из этих парней. Одним из них! Он не мог представить, что все это происходит именно с ним.

— Ну как? — спросил тренер Молинофф. — Думаешь, ты будешь хорошим менеджером команды?

— Он будет отличным, — ответил за Колина Рой.

— Я бы хотел попробовать, — сказал Колин, хотя во рту у него пересохло.

Молинофф пристально посмотрел на Колина: его серо-голубые глаза изучали, взвешивали, оценивали. Затем он повернулся к Рою и сказал:

— Я не думаю, что ты порекомендуешь мне кого-нибудь неподходящего.

— Колин подойдет для этой работы, — ответил Рой.

Молинофф снова взглянул на Колина и кивнул:

— О'кей. Итак, ты менеджер команды. Приходи с Роем на первую тренировку двадцатого августа. И приготовься много работать.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

На обратном пути Колин чувствовал, что стал выше и сильнее, чем был всего несколько минут назад. Он улыбался.

Тебе понравится ездить на командном автобусе, — бросил Рой. — Мы вовсю повеселимся.

Сев на велосипед, Колин вымолвил:

— Рой, я... ну... я думаю, ты лучший друг, о котором можно мечтать.

— Эй, я сделал это как для тебя, так и для себя. Эти поездки за город бывают достаточно занудны. Но вместе нам не будет скучно. А сейчас поехали. Поехали ко мне домой. Я хочу показать тебе те поезда, — сказал Рой и нажал на педали.

Следуя за Роем по улице, Колин думал, была ли работа менеджера команды тем делом, ради которого Рой испытывал его? Был ли это тот самый секрет, на который намекал Рой еще па прошлой неделе? Колин поразмышлял еще немного, но когда мальчики подъехали к дому Борденов, он решил, что был еще какой-то секрет, который Рой держал в тайне, что-то очень важное, чего Колин пока еще не был достоин.

Глава 4

Они вошли в дом Борденов через кухню.

— Мам? — крикнул Рой. — Пап?

— Ты же сказал, что их нет дома.

— Я проверяю. Лучше знать наверняка. Если они застукают нас...

— Застукают нас? Почему?

— Мне не разрешают трогать поезда.

— Рой, я не хочу проблем с твоими предками.

— Не дрейфь. Подожди. — Рой прошел в гостиную. — Есть кто-нибудь?

Колин бывал в этом доме дважды и каждый раз поражался его идеальной чистоте. Кухня сверкала. Пол был свежевычищен и натерт. Все поверхности блестели, как зеркальные. Ни одной грязной тарелки, ни одной случайной крошки на столе, ни малейшего пятнышка в раковине. Ни одного предмета кухонной утвари не было на виду — все стаканы, кастрюли, ложки спрятаны в шкафу или в ящиках буфета. Похоже, миссис Борден не увлекалась и милыми пустячками, поскольку стены не украшали ни декоративные блюда, ни вышивки, ни календарики, отсутствовала даже полочка для специй. Ни в чем не было намека на беспорядок, но также и ощущения, что это реальное место, где реальные люди готовили себе пищу. Дом выглядел так, как будто миссис Борден все свое свободное время занималась только тем, что его «вылизывала»: выскребала и вычищала, выскабливала, вымывала, прополаскивала, полировала, наводила глянец — и уделяла этому гораздо больше внимания, чем столяр-краснодеревщик, обрабатывающий кусок дерева, начав с грубой наждачной бумаги и завершая работу самой тонкой.

Мать Колина никогда не оставляла кухню грязной. Более того, она пользовалась услугами домработницы, которая приходила два раза в неделю и помогала ей в наведении чистоты. Но их дом никогда не выглядел так, как этот.

Как говорил Рой, его мать и слышать не хотела о домработнице. Ни у кого в мире стандарт чистоты не был таким же высоким, как у нее. Ее не устраивал чистый дом — дом должен был быть стерильным.

Рой вернулся на кухню:

— Никого. Пойдем немного поиграем с поездами.

— А где они?

— В гараже.

— Чьи это поезда?

— Моего старика.

— И тебе не разрешают прикасаться к ним?

— Пошел он. Он не узнает.

— Рой, я не хочу проблем с твоими предками.

— Бога ради, Колин, как они узнают?

— Это и есть твой секрет?

Рой уже двинулся в сторону гаража, но обернулся:

— Какой секрет?

— У тебя есть секрет. Тебя от него распирает.

— Как это ты догадался?

— Я вижу... то, как ты ведешь себя. Ты испытывал меня, чтобы убедиться, можно ли мне доверить свой секрет.

Рой покачал головой:

— Какой ты проницательный.

Колин, смутившись, пожал плечами.

— Да, да. Ты прямо читаешь мои мысли.

— Так ты действительно испытывал меня?

— Ага.

— И вся эта бессмысленная чепуха про кошку...

— ...Была правдой.

— О да!

— Лучше поверь.

— Ты опять испытываешь меня.

— Может быть.

— Так секрет существует?

— И какой!

— Поезда?

— Не-е. Это только крохотная его часть.

— А остальная?

Рой ухмыльнулся.

Что-то неуловимо странное в его усмешке, в блеске голубых глаз вызвало у Колина желание попятиться. Но он не сделал ни шагу.

— Я расскажу тебе о нем, — сказал Рой, — но только когда буду готов.

— А когда это будет?

— Скоро.

— Ты можешь доверять мне.

— Только когда я буду готов. А сейчас пошли. Тебе понравятся поезда.

Колин пошел за ним через кухню и белую дверь. Вниз спускались две небольшие ступеньки, затем гараж — а в нем модель железной дороги.

— Ух ты!

— Ну как? Кайф!

— А где твой отец ставит машину?

— Обычно на проезжей части, здесь для нее нет места.

— Да-а. А когда он собрал всю эту чепуховину?

— Он начал собирать, когда был еще ребенком. И каждый год добавлял новые модели. Сейчас его коллекция стоит более пятнадцати тысяч долларов.

— Пятнадцать тысяч! Интересно, кто заплатит такие деньги за кучку крошечных паровозиков?

— Люди, которые будут жить в лучшие времена.

Колин моргнул:

— Что?

— Так говорит мой старик. Он говорит, что люди, которым нравятся модели железных дорог, должны жить в лучшем, более правильном мире, чем наш.

— И что он хочет этим сказать?

— Черт возьми, если бы я знал. Но он так говорит. Он часами может рассуждать о том, насколько мир был совершеннее, когда в нем были поезда, а не самолеты. Он может надоесть до смерти.

Модель железной дороги была установлена на высокой платформе, которая занимала площадь практически всего гаража, рассчитанного на три машины. С трех сторон было достаточно пространства для прохода, а с четвертой, где находилась панель управления, стояли два табурета, небольшая скамеечка и шкафчик для инструментов.

Блестяще задуманный и тончайше выполненный миниатюрный мир располагался на платформе. Здесь были горы и долины, ручейки и реки, озера и луга, усеянные крошечными полевыми цветами, леса, где дикий олень выглядывал из тени деревьев, деревни, фермы, сторожевые посты, словно сошедшие с почтовых открыток. Здесь были и настоящие люди, занятые своей обычной работой, миниатюрные модели машин, грузовиков, автобусов, мотоциклов, велосипедов, чистенькие домики с частоколом, четыре изысканно выполненные железнодорожные станции — одна в викторианском стиле, одна — в швейцарском, одна — в итальянском и последняя — в испанском, — а также магазины, церкви, школы. Узкоколейные железнодорожные пути разбегались по всему этому пейзажу: вдоль рек, через города, сквозь долины, вокруг гор, по эстакадам и постам, к станциям и от станций, вниз и вверх, вперед и назад, образуя петли и прямые, резкие повороты, дуги и спуски.

Колин медленно обошел все панораму, изучая ее с благоговением. Иллюзия не исчезла и при детальном рассмотрении. Даже с расстояния в один дюйм сосновые леса казались настоящими, каждое дерево было выделано с необыкновенной тщательностью. Дома были завершены до последней детали: настоящие окна, телеантенны, укрепленные тонкими тросами, не забыты даже сточные трубы. Пешеходные дорожки уложены крохотными камешками. И машины были не просто игрушками. Это были безукоризненно сделанные точные копии реально существующих автомобилей. В тех, которые не были припаркованы на улицах и вдоль проезжей части, находились водители, а в некоторых и пассажиры, и даже кошки или собаки на заднем сиденье.

— Что из всего этого отец сделал своими руками? — спросил Колин.

— Все, кроме поездов и нескольких моделей машин.

— Фантастика!

— Чтобы сделать один такой домик, нужно не меньше недели, а то и больше, если в нем есть что-то особенное. Он тратил месяцы, чтобы соорудить станции.

— А когда он закончил это?

— Он еще не закончил. Он не закончит это до своей смерти.

— Но нельзя уже сделать больше. Больше нет места.

— Больше — нет, а лучше — да, — сказал Рой, и в его голосе прозвучал металл, а зубы были плотно сжаты, хотя он и продолжал улыбаться. — Старик продолжает совершенствовать свой проект. Все, чем он занимается, когда возвращается домой, — это починкой этой чертовой штуковины. Я не уверен, что у него остается время, чтобы трахнуть хоть изредка старушку.

Подобные слова смутили Колина, и он ничего не ответил. Он чувствовал себя менее искушенным, чем Рой, и старался изменить себя, но никак не мог научиться чувствовать себя комфортно при употреблении крепких выражений и разговорах на сексуальные темы. Кровь бросалась в лицо, внезапно немел язык и пересыхало горло — и он ничего не мог с собой поделать. Колин чувствовал себя ребенком и глупцом.

— Он запирается здесь каждую чертову ночь, — продолжал Рой с тем же металлом в голосе. — Он даже ужин свой иногда поедает здесь. Он — сдвинутый, впрочем, как и она.

Колин много читал о разных вещах, но с психологией был плохо знаком. Однако продолжая любоваться этой очаровательной миниатюрой, он вдруг поймал себя на мысли, что это беспощадное внимание к деталям сродни фанатичной настойчивости в достижении чистоты и порядка, которая была столь очевидна в бесконечной борьбе миссис Борден за поддержание в доме такой стерильности, как в операционной.

Он подумал: действительно ли родители Роя «сдвинутые»? Конечно, они не были парой бредящих лунатиков, они не были невменяемы. Они не зашли так далеко, чтобы сидеть в углу, разговаривая сами с собой и глотая мух. Может быть, они были совсем чуть-чуть сумасшедшие. Такие мягко свихнувшиеся. Может быть, по прошествии времени они станут хуже, свихиваясь все больше и больше, пока через десять или пятнадцать лет не начнут глотать мух. Здесь было о чем поразмыслить.

И Колин решил, что если они с Роем стали друзьями навеки, то он будет посещать его дом только в ближайшие десять лет, а потом, поддерживая дружбу с Роем, постарается избегать миссис и мистера Борденов, чтобы, когда они окончательно свихнутся, они не заставили бы его глотать мух или, что еще хуже, не зарубили бы его топором.

Он знал все о маньяках-убийцах. Он видел их в фильмах «Психи», «Смирительная рубашка», «Что случилось с малышкой Джейн». И в дюжине других тоже. А может, в сотне. И он точно запомнил в этих картинах, что сумасшедшие предпочитают грязные убийства. Ножом, или ножницами, или сечкой, или топором. Их никогда не застать за каким-нибудь бескровным убийством, скажем, газом, или ядом, или таблеткой.

Рой сел на табуретку напротив панели управления.

— Подойди сюда, Колин. С этого места ты увидишь гораздо больше, чем с любого другого.

— По-моему, мы не должны разгуливать здесь, если твой отец запрещает это.

— Колин, расслабься, ради всего святого.

Со смешанным чувством нежелания и любопытного ожидания Колин сел на другой табурет.

Рой аккуратно повернул диск на панели. Он был подсоединен к реостату, и верхние гаражные огни слабо замерцали.

— Как в театре! — воскликнул Колин.

— Нет, — ответил Рой. — Это больше похоже... на... Я — Бог.

Колин засмеялся:

— Конечно, ты ведь можешь делать день и ночь в любое время, когда захочешь.

— И гораздо больше.

— Покажи.

— Сейчас. Я не хочу делать глубокую ночь, будет слишком трудно разглядеть что-либо. Сделаем вечер. Сумерки.

Рой щелкнул выключателем, и вокруг миниатюрного мира загорелись огоньки. В каждой деревушке уличные фонари отбрасывали мягкий свет на мостовую. Желтые теплые притягивающие отблески оживляли окна домиков. В некоторых из них, как будто здесь ждали гостей, были зажжены лампочки у крыльца и у калитки. Рисунок оконных витражей церквей отражался на земле. На главных участках магистрали светофоры переключались с красного на зеленый, затем на желтый и вновь на зеленый. В одном из селений разноцветными огоньками пульсировала кинореклама.

— Фантастика! — воскликнул Колин.

У Роя же, когда он глядел на макет, выражение лица и поза были какими-то особенными: глаза сужены, губы плотно сжаты, плечи подняты вверх — весь он был определенно напряжен.

— Мой старик мечтает сделать, чтобы у машин зажигались фары, и обдумывает насос и дренажную систему, чтобы по рекам текла вода. Здесь будет даже водопад. — Твой старик — интересный парень.

Рой не ответил. Он продолжал пристально смотреть на маленький мир, который раскинулся перед ними. В дальнем левом углу на запасных путях железнодорожной станции стояли готовые к отправке четыре поезда: два товарных и два пассажирских.

Рой щелкнул еще одним выключателем, и один из поездов ожил: он тихонько загудел, на окнах вагонов отразились отсветы огоньков.

Колин в предвкушении подался вперед.

Рой переключил выключатели, и поезд выехал с запасного пути. По пути к ближайшему городу в тех местах, где железная дорога пересекалась с шоссейной, загорались предупредительные огни семафоров, в некоторых местах черно-белые полосатые шлагбаумы опускались на железнодорожные пути. Поезд набрал скорость, пронзительно засвистел, проезжая через деревню, поднялся на возвышенность, въехал в тоннель, вновь появился уже с другой стороны горы, набрал еще большую скорость, пересек эстакаду, выехал на прямой участок, двигаясь здесь по-настоящему быстро, с жутким грохотом и лязгом колес прошел крутой поворот, затем еще один и несся теперь все с большей и большей скоростью.

— Ради Бога, не сломай, — нервно бросил Колин.

— Я как раз это и собираюсь сделать.

— Тогда твой отец узнает, что мы были здесь.

— Не узнает. Не бери в голову.

Поезд проскочил швейцарскую станцию, не снижая скорости, с треском преодолел спуск, въехал в тоннель и вновь выскочил на ровный участок дороги.

— Но если поезд сломается, твой отец...

— Не сломается. Расслабься.

Прямо на пути несущегося поезда появился разводной мост.

Колин сжал зубы.

Поезд достиг реки и, промчавшись ниже поднятого моста, сошел с рельсов. Миниатюрный локомотив и два первых вагона оказались в канале, а остальные вагоны, искрясь, перевернулись.

— Черт! — воскликнул Колин.

Рой сполз со своей табуретки и подошел к месту аварии. Он наклонился и стал внимательно разглядывать сцену крушения.

Колин подошел к нему:

— Сломался?

Рой не ответил. Он заглядывал в крохотные окошки вагонов.

— Что ты там ищешь? — спросил Колин.

— Тела.

— Что?

— Погибших.

Колин заглянул в один из перевернутых вагонов. Там не было людей — то есть там не было фигурок людей. Он взглянул на Роя:

— Не понял.

Рой не отводил взгляд от поезда:

— Что не понял?

— Я не вижу никаких «погибших».

Переходя от вагона к вагону и заглядывая в окна каждого из них, Рой как будто находился в трансе.

— Если бы это был настоящий, полный людей поезд, который сошел с рельсов, пассажиров бы выбросило с их сидений. Были бы разбитые об окна и поручни головы, сломанные руки и ноги, выбитые зубы, исполосованные лица, выколотые глаза, и кровь... повсюду кровь... Их крики были бы слышны на мили вокруг. А многие бы погибли на месте.

— И что?

— Я хочу представить, как бы это было, если бы это было настоящее крушение.

— Зачем?

— Мне интересно.

— Что тебе интересно?

— Идея.

— Идея настоящего крушения поезда?

— Ага.

— Ты не свихнулся?

Наконец, Рой оторвал глаза от поезда. Они были вялые и холодные.

— Что ты сказал? Свихнулся?

— Ну, — протянул Колин, — я хотел сказать... ты находишь развлечение в страданиях других людей.

— А это разве не развлечение?

Колин пожал плечами. Ему не хотелось спорить.

— В других странах люди ходят на корриду и в глубине души надеются увидеть матадора, проткнутого рогами быка. А увидеть мучения быка им удается всегда. Им нравится это. А другие посещают автомобильные гонки, тоже только чтобы увидеть крутые аварии.

— Это другое.

Рой усмехнулся:

— Да ну! Как же это?

Колин задумался, стараясь подобрать слова, чтобы выразить то, что он интуитивно чувствовал.

— Ну... с одной стороны, матадор, выходя на арену, знает, что он может быть убит. Но люди, возвращающиеся на поезде домой... они не ожидают ничего... они не ждут беды... и вдруг это случается... Это трагедия.

Рой усмехнулся еще раз:

— Ты знаешь, что такое лицемерие?

— Конечно.

— Слушай, Колин, я не хотел бы тебе этого говорить, потому что ты мой друг, мой настоящий друг. И я тебя люблю. Но раз зашла об этом речь, ты — лицемер. Ты говоришь, что я свихнулся, потому что меня интересует идея настоящего крушения поезда, при этом сам ты тратишь время, смотря фильмы ужасов или читая разные книжки про зомби, вампиров и прочих монстров.

— Какое это имеет отношение?

— Эти истории набиты убийствами. Смерти. Мучения. Да они все только об этом. Людей бьют, пожирают, разрывают на части, разрубают топором. И тебе нравится это!

Колин вздрогнул при упоминании топора. Рой придвинулся к нему ближе. Его дыхание имело вкус фруктовой жевательной резинки.

— За это я и люблю тебя, Колин. Мы оба похожи. Мы — одинаковые. Потому я и хотел, чтобы ты получил работу менеджера команды. Мы сможем быть вместе весь футбольный сезон. Мы сильнее, чем другие. Мы оба сдали экзамены на самый высший балл в школе, даже не прикладывая к этому больших усилий. Мы оба сдали тесты, и каждому из нас не раз говорили, что он гений, или что-то вроде этого. Мы понимаем вещи глубже, чем наши ровесники, а иногда и глубже, чем взрослые. Мы — особенные, Колин. Мы очень особенные.

Рой положил руку Колину на плечо и посмотрел ему в глаза. Казалось, что он смотрит не на него, а сквозь него, проникая в самую глубину. Колин не смог отвести взгляд.

— Нас обоих интересуют эти вещи — боль и смерть. Они интригуют и тебя, и меня. Большинство людей считает, что смерть — это конец жизни, но мы знаем, что это не так. Ведь это не так, Колин? Смерть — не конец, это — центр, центр всей жизни. Все крутится вокруг нее. Смерть — это самый важный момент в жизни, самый захватывающий, таинственный, самый возбуждающий.

Колин нервно откашлялся:

— Что-то я не очень понимаю, о чем ты.

— Если ты не боишься смерти, — продолжал Рой, — то не боишься ничего. Когда научишься побеждать большой страх, ты победишь и все свои маленькие страхи. Разве я не прав?

— Да... да, наверное.

Рой говорил громким шепотом, говорил напористо, горячо:

— Если я не боюсь смерти, то никто не может заставить меня страдать. Никто. Ни мой старик, ни моя старушка. Никто. И никогда в моей жизни.

Колин не знал, что ответить.

— А ты боишься смерти? — спросил Рой.

— Да.

— Ты должен научиться не бояться ее.

Колин кивнул. Во рту у него пересохло, а сердце начало учащенно биться. Он чувствовал, как к горлу подкатывает легкая тошнота.

— А знаешь ли ты, что надо сделать первое, чтобы преодолеть чувство страха перед смертью?

— Нет.

— Узнать ее поближе.

— Поближе? Как?

— Убив кого-нибудь.

— Я не смогу этого сделать.

— Сможешь. Конечно, сможешь.

— Я, знаешь, мирный человек.

— В глубине души — все убийцы.

— Но только не я.

— Дерьмо.

— Сам такой.

— Я знаю себя. И я знаю тебя.

— Ты знаешь меня лучше, чем я знаю себя?

— Конечно, — Рой ухмыльнулся.

Они уставились друг на друга.

В гараже было тихо, как в гробнице фараона. Наконец Колин сказал:

— Ты имеешь в виду... например, мы убили бы кошку?

— Для начала.

— Для начала? А потом?

Рой сжал плечо Колина:

— А потом кого-нибудь побольше.

Внезапно Колин очнулся и расслабился:

— Ты опять меня накалываешь.

— Опять?

— Я знаю, чего ты добиваешься.

— Чего?

— Ты испытываешь меня.

— Я?!

— Да. Ты хочешь посмотреть, поведу ли я себя как дурак.

— Ты не прав.

— Если бы я согласился убить кошку, чтобы доказать что-нибудь, ты бы первый посмеялся надо мной.

— Ну давай. Попробуй.

— Не буду. Я догадался о твоей игре.

Рой снял руку с его плеча:

— Это не игра.

— Ты не должен больше испытывать меня. Ты можешь доверять мне.

— В некоторой степени, — произнес Рой.

— Ты можешь доверять мне полностью, — с серьезным видом сказал Колин. — Черт, ты же мой лучший друг. Я не разочарую тебя. Я буду работать менеджером команды. И ты не пожалеешь, что порекомендовал меня тренеру. Ты можешь положиться на меня в этом. Ты можешь положиться на меня во всем. Рой, а в чем заключается твой большой секрет?

— Еще не время, — ответил Рой.

— А когда?

— Когда ты созреешь.

— А когда это будет?

— Я скажу тебе, когда это будет.

— Черт!

Глава 5

Мать Колина пришла с работы в половине шестого.

Он ждал ее в прохладной гостиной. Мебель в ней была всех оттенков коричневого, а обои на стенах джутового цвета. Деревянные створки закрывали окна. Свет был рассеянный, мягкий и приятный для глаз. Это была комната для отдыха. Он лежал на диване с последним выпуском его любимой книжки комиксов «Удивительное чудовище».

Она улыбнулась, потрепала Колина по голове и спросила:

— Ну как прошел день?

— Все о'кей, — ответил Колин, уверенный, что она вряд ли заинтересуется подробностями и просто мягко прервет его в самом интересном моменте его рассказа. — А как ты?

— Я выдохлась. Будь хорошим мальчиком и сделай мне коктейль из водки с мартини. Ты знаешь, как я люблю.

— Хорошо.

— И два лимона.

— Я не забуду.

— Не забудь.

Колин поднялся и прошел в столовую, чтобы достать все необходимое из заставленного бутылками бара. Он не выносил крепких напитков, но быстро и профессионально приготовил коктейль, как делал это сотни раз ранее.

Когда он вернулся в гостиную, она сидела в большом темно-коричневом кресле, поджав под себя ноги и запрокинув назад голову. Глаза ее были закрыты. Она не слышала, как Колин вошел, и он остановился в дверях и изучающе посмотрел на нее.

Ее звали Луиза, но все по-прежнему обращались к ней, как в детстве — Уизи. Это имя очень подходило к ней, так как выглядела она как школьница. На ней были джинсы и голубая рубашка с короткими рукавами. Длинные темные блестящие волосы обрамляли лицо, которое вдруг показалось Колину очень привлекательным, даже красивым, хотя некоторые могли и сказать, что рот немного великоват. Он смотрел на нее и думал, что тридцать три — это не так уж и много, как ему казалось ранее.

Впервые в жизни Колин оценивающе рассмотрел ее тело: полная грудь, тонкая талия, круглые бедра, длинные ноги. Рой был прав — у нее потрясающая фигура.

«Почему я не замечал этого раньше?»

И он ответил себе: "Потому что она моя мать, черт возьми!"

Краска бросилась ему в лицо. Ему казалось, что он делает что-то постыдное, но он не мог оторвать взгляда от ее плотно облегающей рубашки.

Он прокашлялся и подошел к ней.

Она открыла глаза, подняла голову, взяла стакан и отхлебнула мартини.

— М-м-м-м. Отлично. Ты — добрая душа.

Он сел на диван.

Помолчав немного, она произнесла:

— Когда я начала это дело вместе с Паулой, я и предположить не могла, что владелец должен работать намного больше, чем служащие.

— Много народу было в галерее сегодня? — спросил Колин.

— Народу и внутри, и снаружи было больше, чем на автобусной остановке. В это время года обычно приходит много молодых людей, туристов, которые на самом деле не собираются ничего покупать. Они считают, что раз они отдыхают в Санта-Леоне, то обязаны украсть несколько свободных часов у каждого владельца магазина.

— А картин много продала сегодня?

— На удивление, несколько штук мы продали. И сегодня больше, чем в другие дни.

— Здорово!

— Конечно, это только один день. А если учесть, сколько мы с Паулой выложили за эту галерею, нужно много еще таких дней, чтобы мы смогли держаться на плаву.

Колин не знал, что еще сказать.

Она снова отхлебнула мартини. Когда она глотала, в горле у нее что-то булькало. Она выглядела так изящно и грациозно.

— Шкипер, ты сможешь приготовить себе ужин сегодня вечером? — сказала она.

— А ты не будешь ужинать дома?

— В магазине еще много работы. Я не могу оставить Паулу одну. Я пришла домой, только чтобы освежиться. Хоть мне этого и не хотелось бы, через двадцать минут я должна вернуться на работу.

— Ты ужинала дома только один раз на прошлой неделе, — заметил Колин.

— Это так, шкипер. Мне жаль. Но я очень стараюсь заработать нам на будущее, и для меня, и для тебя. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Понимаю.

— Это жестокий мир, малыш.

— В общем, я не голоден, — сказал Колин. — Я подожду, когда ты вернешься домой после закрытия галереи.

— М-м, малыш, я не сразу вернусь домой. Марк Торнберг пригласил меня поужинать вместе с нем.

— А кто это, Марк Торнберг?

— Художник. Вчера мы открыли выставку его работ. Понимаешь, примерно треть картин, которые мы продали, это его работы. И я хочу уговорить его объявить нас своими единственными представителями.

— А куда вы поедете ужинать?

— Мы поедем, наверное, в «Литтл Итали».

— Да, там здорово! — воскликнул Колин, потянувшись на диване. — А я могу поехать с вами? Я не буду мешать. Вам не надо будет даже заезжать за мной. Я сяду на велосипед и подожду вас там.

Она зевнула и отвела глаза:

— Прости, шкипер. Но это только для взрослых. Мы будем говорить о серьезных вещах.

— Я не против.

— Ты — нет, а мы — да... Послушай, а почему бы тебе не сходить в кафе Чарли и не съесть там один из тех больших чизбургеров, которые ты так любишь? И один из этих густых молочных коктейлей, которые надо есть ложкой.

Он откинулся на диване, как шарик, который внезапно спустили.

— Не дуйся. Дуются только маленькие дети.

— Я не дуюсь, — ответил он. — Хорошо.

— Итак, кафе Чарли?

— Наверное... Да.

Она допила мартини и взяла сумочку.

— Я дам тебе немного денег.

— У меня есть деньги.

— Тогда я дам тебе еще немного. Я теперь удачливая деловая женщина. Я могу себе это позволить.

Она протянула ему пятидолларовый билет.

— Это слишком много, — заметил он.

— Остальное — на комиксы.

Она поднялась, поцеловала его в лоб и пошла принять душ и переодеться.

Несколько минут он молча сидел на диване, уставившись на пятидолларовый билет. Наконец он встал, достал свой кошелек и положил туда деньги.

Глава 6

Мистер и миссис Борден разрешили Рою провести вечер с Колином. Мальчики поужинали у стойки в кафе Чарли, наслаждаясь ароматом шипящего сала и чеснока. Колин оплатил счет.

После ужина они поехали в «Пинбол Пит», парк развлечений, где собиралась обычно молодежь Санта-Леоны. Была пятница, и «Пинбол Пит» был заполнен подростками, бросавшими монетки во всевозможные игральные автоматы.

Половина завсегдатаев хорошо знала Роя. То тут, то там его окликали: «Эй, Рой!» — «Эй, Пит!» — «Привет, Рой!» — «Как жизнь, Уолт?» — «Рой! Рой!» — «Здесь Рой!» Они хотели поиграть с ним на автоматах, или рассказать анекдот, или просто поболтать. Время от времени он застревал с кем-нибудь на пару минут, но играть не соглашался ни с кем, кроме Колина.

Они выбрали автомат для двух игроков с изображениями полногрудых и длинноногих девиц в узких бикини. Рой предпочел этот автомат другим с пиратами, монстрами, астронавтами. Колин промолчал, пытаясь не покраснеть.

Обычно Колин старался избегать дешевых мест развлечений, подобных «Пинбол Питу». Пару раз ранее он отваживался зайти в одно из них, но назойливый шум и грохот казались ему невыносимыми. Его раздражало все: и звук счетчиков игральных автоматов — «бип-бип-бип, пок-пок-пок, бом-бом-бом, уоп-уоп-уооо-ооп», — и смех, и вскрики девчонок, и приглушенные разговоры. Преследуемый настоящим оглушительным шумом, он чувствовал себя там чужим, пришельцем из другого мира, попавшим в примитивную цивилизацию, в мир жестоких, злобных, тараторящих, отвратительных, диких аборигенов.

Но в тот вечер он чувствовал себя совсем по-другому. Он наслаждался каждой минутой и знал почему. Это из-за Роя. С ним Колин не ощущал себя больше пришельцем с другой планеты — он стал одним из аборигенов.

Голубоглазый, мускулистый, светловолосый Рой привлекал внимание девчонок. Трое — Кэти, Лори и Дженет — подошли к ним понаблюдать за игрой. Все трое были достаточно привлекательны: упругие, бронзовые от загара, жизнерадостные калифорнийские девчонки в открытых топах и шортах, с блестящими волосами, высоко торчащей грудью и длинными ногами.

Рой отдавал предпочтение Лори, тогда как Кэти и Дженет проявляли определенное внимание к Колину. Колин сомневался, что их интересует лично он. Он был даже уверен, что это не так. У него не было никаких иллюзий. Когда такие девчонки, как эти, начнут увлекаться такими парнями, как он, солнце взойдет на западе, у грудных детей вырастут бороды и президентом страны будет избран честный человек. Они флиртовали с ним потому, что он был другом Роя, или потому, что ревновали к Лори, или хотели заставить ревновать Роя. Но каковы бы ни были причины, они сосредоточили свое внимание на Колине, спрашивая его о том о сем, смеясь над его шутками, громко радуясь его победам. Раньше девчонки никогда не обращали на него внимания. И его не волновало сейчас, каковы были их истинные мотивы, — он наслаждался их вниманием и молил, чтобы это никогда не кончилось. Колин чувствовал, что краска вновь покрывает его лицо, но ярко-оранжевый свет, заливавший помещение, служил ему защитой.

Когда через сорок минут Рой и Колин собрались уходить, их сопровождал хор прощаний: «Пока, Рой! Будь здоров, Рой! Увидимся, Рой!» Рой же, похоже, мечтал избавиться от всех них, включая и Кэти, и Лори, и Дженет. Колин неохотно следовал за ним.

Вечер был приятный и мягкий. Легкий бриз струился по неясным очертаниям океана.

Ночь еще не спустилась. Санта-Леона была погружена в дымно-желтые сумерки, похожие на те, что создал Рой днем для миниатюрного мира в гараже Борденов.

Их велосипеды были привязаны к перилам на стоянке за «Пинбол Питом».

Колин отвязал свой.

— Если тебе там не нравится, зачем мы пошли туда?

— Я знал, что там понравится тебе, — ответил Рой.

Колин фыркнул:

— Я не хочу делать то, что наскучило тебе.

— Я не скучал. Я не против был сыграть раз или два. И не против был взглянуть на Лори. У нее потрясающее маленькое тело, а?

— Наверно.

— Наверно!

— Ну... да... у нее красивое тело.

— Я бы хотел поселиться на несколько месяцев между ее прелестных ножек.

— А мне показалось, что ты хочешь сбежать от нее.

— Она меня начинает утомлять уже через пятнадцать минут.

— Как же ты сможешь выносить ее несколько месяцев?

— Я не собираюсь с ней разговаривать.

— Да?

— Да. Кэти, Дженет, Лори... Все они просто дразнилки.

— Что ты хочешь сказать?

— Они никогда не выставят.

— Не выставят — что?

— Задницу, черт тебя возьми! Они ни для кого не выставят свою задницу.

— А-а.

— Лори трясет передо мной своей задницей, но если только я положу руку ей на грудь, она визжит так громко, что может обвалиться потолок.

Колин взмок и залился краской:

— Слушай, но ей же только четырнадцать, да?

— Вполне достаточно.

Колину не очень нравился тот оборот, который принял разговор, и он попытался сменить тему:

— Я только хотел сказать, что с сегодняшнего дня мы не будем делать то, что наскучило тебе.

Рой положил руку Колину на плечу и слегка сжал его.

— Колин, друг я тебе или нет?

— Конечно, друг.

— Настоящий друг должен всегда быть рядом, даже если ты делаешь что-то, что ему неинтересно или не нравится. Я хочу сказать, что я могу рассчитывать, что ты всегда будешь делать то, что мне нравится, или что мы вместе будем делать то, что нравится нам обоим?

— Но нам нравятся одинаковые вещи, — ответил Колин. — У нас одни интересы. — Он вдруг испугался, что Рой осознает, какие они оба разные, и уйдет, и оставит Колина одного.

— Не всегда. Ты любишь фильмы ужасов, я же не смотрю никогда эту чепуху.

— Ну хорошо, только это одно...

— Есть и другие. Но дело не в этом. Если ты мой приятель, ты будешь делать то, что мне нравится, даже если тебя это совсем не устраивает. Так же и я.

— Не совсем так, — ответил Колин. — Просто мне нравится делать все, что ты придумываешь.

— Ну-ну. Но придет время, когда тебе не захочется делать что-то, что важно для меня, но ты будешь делать это, потому что мы друзья.

— Не могу представить, что?

— Подожди. Увидишь. Рано или поздно, дружище, время придет.

Багрянец неоновой вывески «Пинбол Пита» отражался в глазах Роя, придавая им странный и немного устрашающий вид. Колину они напоминали глаза вампиров: тусклые, красные, жестокие — как два окна души, испорченные постоянным удовлетворением неестественных страстей. (Но у Колина подобное ощущение возникало и каждый раз, когда он видел глаза мистера Аркина, а мистер Аркин был хозяином соседней бакалейной лавки, и самой его неестественной страстью была любовь к рюмочке, а красные глаза всего-навсего свидетельствовали о постоянном пьянстве.)

— Но мне не нравится, что тебе скучно то, что делаю я...

— Мне скучно? Расслабься! Я совсем не против сходить в «Пит», если тебе это нравится. Вспомни, что я сказал о тех девчонках. Они все время будут околачиваться около тебя. Иногда они случайно заденут тебя своей мягкой маленькой задницей или так же случайно коснутся грудью твоей руки. Но никогда ты не сможешь с ними по-настоящему развлечься. Их мечты о длинной-длинной ночи ограничиваются тайными Свиданиями на скамейке, спрятанной в теня деревьев, да поцелуями украдкой.

Мечты Колина о длинной-длинной ночи были такие же. Он часто думал о возможности рая на земле, но никогда не рассказывал об этом Рою.

Они вышли с велосипедами на аллею.

Прежде чем Рой успел вскочить на велосипед и тронуться, Колин как-то напряженно спросил:

— Рой, а почему — я?

— Что — ты?

— Почему ты хочешь дружить именно со мной?

— А почему я не могу дружить с тобой?

— С человеком, который ничего из себя не представляет.

— А кто тебе сказал, что ты ничего из себя не представляешь?

— Я.

— Почему это ты так решил?

— Не знаю. Я думал об этом весь последний месяц.

— О чем ты думал? Не понимаю.

— Я думал о том, почему ты стал дружить с таким человеком, как я.

— Не понял. Чем ты не подходишь? Ты что, из лепрозория? Или что?

Колин пожалел, что завел этот разговор, но раз он сделал это, то уже не мог остановиться.

— Ну хорошо... Я — не очень компанейский, не очень... спортивный, не очень... выдающийся... Да ты сам знаешь.

— Не говори только: «Ты знаешь», — бросил Рой. — Мне это не нравится. Одна из причин, по которой я начал с тобой дружить, та, что с тобой можно поговорить. Все вокруг трещат целый день, но знают не больше двадцати слов. Два из которых: «Ты знаешь». Твой словарный запас же очень приличный. Это освежает.

Колин моргнул:

— Ты дружишь со мной из-за моего словарного запаса?

— Я дружу с тобой, потому что ты хороший парень, как и я. Большинство ребят утомляет меня.

— Но ты бы мог подружиться с любым, с любым парнем нашего возраста в городе, даже с теми, кто на два-три года старше. Большинство тех, кто посещает «Пит»...

— Они все кретины.

— Давай серьезно. Они самые известные ребята в городе.

— Кретины, я говорю тебе.

— Не все.

— Поверь мне, Колин, — все. Половина из них не может придумать для развлечения ничего лучше, как покурить травки или напиться какой-нибудь дряни, а потом облевать себя с головы до ног. Другие же корчат из себя Джона Траволту или Донни Осмонда. Да-да.

— Но они любят тебя.

— Меня все любят, — махнул рукой Рой. — Я это знаю.

— Я бы тоже хотел знать, как сделать так, чтобы все любили меня.

— Это просто. Надо только знать, как управлять ими.

— Ну и как?

— Побудешь подольше рядом со мной, узнаешь.

Они продолжали идти вдоль аллеи, ведя за собой велосипеды, и оба знали, что сказано еще не все.

Вскоре они вошли в заросли олеандра. Цветы, казалось, немного фосфоресцировали в наступающей темноте, и Колин сделал глубокий вдох.

Плоды олеандра содержат одно из самых ядовитых веществ, известных людям. Колин смотрел один старый фильм, в котором лунатик умертвил дюжину людей ядом, извлеченным из этих плодов. Он забыл название фильма. Он помнил только, что это был занудный фильм.

Когда они вышли на улицу, Колин спросил:

— А ты когда-нибудь пробовал наркотики?

— Один раз.

— Как это было?

— Из кальяна.

— Понравилось?

— Одного раза достаточно. А ты?

— Нет, — сказал Колин. — Я боюсь наркотиков.

— Почему?

— Можно умереть.

— Смерть не должна страшить тебя.

— Не должна?

— Нет, — настаивал Рой. — Ты — как я, точно как я. Наркотики пугают тебя, потому что, когда употребляешь их, теряешь контроль. А ты не хочешь смириться с мыслью, что не сможешь себя контролировать.

— Ну да. И это тоже.

Рой понизил голос, как будто боялся, что кто-нибудь услышит его, и заговорил быстро, как бы желая поскорее избавиться от того, что его мучило:

— Ты всегда должен твердо стоять на ногах, быть бдительным. Всегда смотреть на свое плечо. Всегда уметь защитить себя. Никогда не позволять никому хоть мгновение командовать тобой. Таких людей много, которые воспользуются моментом, когда увидят, что ты не совсем в порядке. Мир забит такими людьми. Кого бы ты ни встретил — он наверняка будет таким. Мы — звери в джунглях, и мы должны быть готовы драться, если хотим выжить.

Голова Роя была устремлена вперед, плечи ссутулены, мускулы шеи напряжены. Казалось, он ждет, что кто-то может сильно ударить его сзади по голове. В быстро убывающем пурпурно-золотистом свете, как маленькие бриллианты, поблескивали на его лбу и верхней губе капельки пота.

— Верить нельзя никому, почти никому. Даже друзьям. Люди, которые говорят, что любят тебя, самые худшие, самые опасные, самые ненадежные из всех. — Чем быстрее он говорил, тем тяжелее становилось его дыхание. — Люди, которые говорят, что любят тебя, воспользуются тобой, как только представится возможность. Ты должен всегда помнить, что они только ждут момента, чтобы поймать тебя. Любовь — это трюк. Маска. Способ заставить тебя ослабить контроль. Никогда не ослабляй контроль. Никогда. — Он взглянул на Колина, и в его глазах было что-то дикое.

— Ты считаешь, что я отвернусь от тебя, что я буду обманывать тебя, «капать» на тебя твоим родителям? Так?

— А ты будешь?

— Конечно, нет.

— Даже если твоя собственная шея увязнет и единственным способом выпутаться будет донести на меня?

— Даже тогда.

— А если я нарушу какой-нибудь закон, какой-нибудь важный закон, и копы, преследуя меня, придут к тебе с допросом?

— Я не «капну».

— Надеюсь.

— Ты можешь доверять мне.

— Надеюсь. Правда, надеюсь.

— Ты должен не надеяться — ты должен знать!

— Я должен быть осторожным.

— А я должен по отношению к тебе быть осторожным?

Рой ничего не ответил.

— Должен я быть осторожным? — повторил Колин.

— Может быть. Да, может быть, и должен. Когда я говорил, что мы все звери, просто стая диких зверей, я говорил и про себя тоже.

Во взгляде Роя была такая тревога и боль, что Колин отвел глаза.

Он уже не помнил, что вызывало этот резкий монолог Роя, но больше не хотел продолжать разговор. Он боялся, что это приведет к спору и Рой больше не захочет видеть его, а Колин отчаянно хотел остаться с Роем друзьями до конца своих дней. Если он разорвет эти отношения, у него никогда больше не будет шанса стать близким другом такого отличного парня, как Рой. В этом он был абсолютно уверен. Если он испортит все, то вновь вернется к своему одиночеству, а теперь, когда он почувствовал, что такое признание, товарищество и вовлеченность, он боялся и подумать о том, чтобы вернуться к прошлому.

Некоторое время они шли молча. Они пересекли широкую улицу, затененную кронами могучих дубов, и вошли в переулок.

Постепенно, к радости Колина, сильное напряжение, придававшее Рою вид разозленной змеи, стало спадать. Он поднял голову, расправил плечи и перестал дышать, как скаковая лошадь после долгой скачки.

Колин немного разбирался в лошадях. Когда-то отец брал его с собой на скачки, пытаясь поразить воображение сына огромными суммами ставок и сладкой мужественностью спорта. Но Колина привлекало не это — он был очарован изяществом лошадей и говорил о них не иначе как о танцорах. Отец был разочарован и перестал брать его с собой.

Они с Роем дошли до конца квартала и повернули налево, направив свои велосипеды вдоль увитого плющом тротуара.

Стоявшие по обе стороны улицы одинаковые оштукатуренные домики, спрятанные в тени пальм, драконовых деревьев, олеандров, окруженные розами, папоротниками, кактусами, остролистами, казались не такими уродливыми среди буйной калифорнийской растительности.

Наконец Рой нарушил молчание:

— Колин, ты помнишь, я говорил о том, что человек иногда должен делать то, чего хочет его близкий друг, даже если ему это не нравится?

— Помню.

— Это одно из настоящих испытаний дружбы. Согласен?

— Наверно.

— Черт подери, ты хоть когда-нибудь можешь иметь в чем-то твердое убеждение? Ты никогда не говоришь «да» или «нет». Ты всегда предполагаешь.

Колин, уязвленный, ответил:

— Хорошо. Я считаю, что это действительно настоящее испытание дружбы. Я так считаю.

— Хорошо. А если я скажу тебе, что хочу убить кого-нибудь, просто так, ради развлечения, и попрошу тебя помочь мне в этом?

— Ты имеешь в виду кошку?

— Кошку я уже убил.

— Да-да. Это было во всех газетах.

— Я сделал это. В клетке. Как я говорил.

— Я не могу этому поверить!

— Зачем мне лгать?

— Хорошо, хорошо. Давай не будем спорить опять. Считаем, что я «проглотил» твой рассказ. Ты убил кошку в клетке. Что дальше — собака?

— Если бы это была собака, ты помог бы мне?

— Зачем это тебе надо?

— Это может быть такой пшик!

— Да?

— Итак, помог бы?

— А где ты возьмешь эту собаку? Ты думаешь, что общество специально готовит и выдает их тем, кто хочет их помучить?

— Я украду первую, которую увижу.

— Чью-нибудь домашнюю собаку?

— Ну да!

— И как ты будешь убивать ее?

— Застрелю ее. Размозжу ей голову.

— А соседи? Не услышат?

— Зачем? Мы затащим ее сначала в горы.

— И ты думаешь, она будет позировать и улыбаться, пока мы будем убивать ее?

— Мы привяжем ее и стрельнем в нее несколько раз.

— А где ты думаешь взять оружие?

— У твоей матери нет? — спросил Рой.

— Ты думаешь, моя мать открыла на кухне незаконную торговлю оружием?

— Ну, должно же быть у нее собственное оружие.

— Конечно. Их у нее — миллион. А также танк, и базука, и ядерная ракета.

— Отвечай на вопрос.

— Зачем нам оружие?

— Привлекательная женщина, которая живет одна, для защиты должна иметь ружье.

— Но она живет не одна. Она живет со мной.

— Если какой-нибудь сумасшедший насильник захочет твою мамочку, он просто переступит через тебя.

— Я сильнее, чем выгляжу.

— Давай серьезно. Есть у твоей матери оружие?

Колин не хотел признаваться, что у них в доме было оружие. У него появилось предчувствие, что, если он солжет, он убережет себя от множества неприятностей. Наконец он сказал:

— Да. У нее есть пистолет.

— Точно?

— Да. Но я не думаю, что он заряжен. Она не смогла бы ни в кого выстрелить. Мой отец любил оружие, а мать, наоборот, ненавидит. И я тоже. И я не буду одалживать ее пистолет, чтобы совершить что-нибудь безумное, вроде убийства соседской собаки.

— Хорошо. Мы можем убить ее как-нибудь по-другому.

— Как? Мы будем бить ее?

Ночная птичка засвистела в ветвях над их головами.

Ночной бриз стал холоднее, чем десять минут назад.

Колин устал тащить свой велосипед, но он чувствовал, что Рой много еще хочет сказать и хочет сказать спокойно, чего нельзя было бы сделать, если бы они ехали на велосипедах.

— Мы можем привязать собаку и заколоть ее вилами.

— Черт!

— Это будет — кайф!

— Ты меня достал.

— Поможешь?

— Зачем тебе помощь?

— Но этим ты докажешь, что ты надежный друг.

После долгого молчания Колин произнес:

— Я думаю, что если бы это было действительно жизненно важно для тебя, если бы от этого зависела твоя жизнь или смерть, я был бы там, пока бы ты делал это.

— Что значит «был бы там»?

— Значит... смотрел бы.

— А если бы я попросил тебя сделать несколько больше, чем просто смотреть?

— Что, например?

— Если бы я попросил тебя взять вилы и ткнуть ими собаку несколько раз?

— Рой, иногда ты настоящий придурок.

— Сделал бы? — настаивал Рой.

— Нет.

— А я думаю, сделал.

— Я никогда не смог бы никого убить.

— Но смотреть ты смог бы?

— Хорошо, хорошо. Если этим я смогу доказать тебе раз и навсегда, что я твой настоящий друг и что мне можно доверять...

Они вошли в круг света уличного фонаря, Рой остановился. Он усмехнулся:

— С каждым днем ты становишься лучше.

— Да?

— Ты прекрасно развиваешься.

— Правда?

— Вчера ты говорил, что не сможешь даже смотреть, как убивают собаку. Сегодня ты сказал, что сможешь смотреть, но не будешь участвовать. Завтра или послезавтра ты заявишь, что тебе не терпится взять в руки вилы и сделать фарш из этой чертовой собаки.

— Нет. Никогда.

— А еще через неделю ты признаешься, что тебе доставляет наслаждение убивать кого-нибудь.

— Нет. Ты ошибаешься. Это глупо.

— Я прав. Ты похож на меня.

— Но ты — не убийца.

— Я? Да.

— Нет... и через миллион лет.

— Ты меня не знаешь.

— Ты — Рой Борден.

— Ты не знаешь, что у меня внутри. Ты еще не знаешь, но скоро узнаешь.

— У тебя внутри нет убийцы кошек и собак.

— Я убивал и больших, чем кошки.

— Например?

— Например, людей.

— А затем, я могу предположить, ты переключился на еще больших — например, слонов.

— Слонов — нет. Людей.

— Ну да, в случае со слоном встала бы проблема, куда спрятать труп.

— Только людей.

Другая ночная птичка пронзительно закричала в ветвях ближайшего дерева, вдалеке лениво переругивались две собаки.

— Это глупо, — сказал Колин.

— Но это правда.

— Ты хочешь убедить меня, что ты убивал людей?

— Дважды.

— А почему не сотню раз?

— Потому что это было только дважды.

— Скоро ты мне скажешь, что на самом деле ты восьминогий и шестиглазый марсианин, переодетый в жителя Земли.

— Я родился в Санта-Леоне, — сказал Рой спокойно. — Мы всегда жили здесь, всю мою жизнь. Я никогда не был на Марсе.

— Рой, ты начинаешь меня утомлять.

— О, это будет как угодно, но только не скучно. До окончания лета мы с тобой, вдвоем, убьем кого-нибудь.

Колин сделал вид, что он думает.

— Президента Соединенных Штатов?

— Кого-нибудь здесь, в Санта-Леоне. Это будет настоящий пшик!

— Рой, давай оставим это. Я не верю ни одному твоему слову, и не поверю.

— Ты сделаешь это. Ты непременно сделаешь это.

— Нет. Это красивая сказка, игра, проверка, наконец. И я хочу знать, для чего все эти проверки?

Рой промолчал.

— Хорошо. Как я могу предположить, я прошел проверку, какой бы она ни была. Я доказал тебе, что меня нельзя одурачить. Я не попадусь на эти твои чепуховые истории. Ясно?

Рой улыбнулся и кивнул. Он взглянул на часы:

— Эй, что будем делать? Поехали в Фэрмонт смотреть кино?

Колин растерялся от резкой смены темы разговора и настроения Роя.

— А что это — Фэрмонт?

— Фэрмонт Драйв-ин — это кино на открытом воздухе для автомобилистов. Если мы поедем в направлении Рэнч-роуд, затем свернем и проедем между холмами, мы выедем на склон прямо над Фэрмонтом. Там можно сесть и смотреть фильм бесплатно.

— А оттуда слышно?

— То, что показывают в Фэрмонте, не надо слушать.

— Что они там, черт возьми, показывают — немые фильмы?

Рой уставился на Колина:

— Ты хочешь сказать, что живешь здесь уже месяц и не знаешь, что за картины показывают в Фэрмонте?

— Ты вынуждаешь меня чувствовать себя отсталым.

— Ты действительно не знаешь?

— Ты сказал, это кино для автомобилистов.

— Более чем. Мальчик, это будет для тебя сюрприз!

— Я не люблю сюрпризов.

— Давай! Поехали!

Рой сел на велосипед и нажал на педали. Колин следом за ним съехал с тротуара и покатил по улице, то попадая в круги света уличных фонарей, то оказываясь в полной темноте.

Когда они выехали на шоссе Рэнч-роуд и двинулись на юго-восток, фонари закончились, и они включили фары. Последние лучи солнца скрылись на западе за острыми краями облаков, наступила ночь. По обеим сторонам дороги возвышались цепочки невысоких, голых, черных как смоль холмов, чьи силуэты выделялись на фоне черно-серого неба. Время от времени их обгоняли проходящие машины, но большую часть времени они катили в одиночестве.

Колин не любил темноту. Он не забыл еще своих детских страхов. Его боязнь одному оставаться ночью беспокоила мать и выводила из себя отца. Он всегда спал с зажженным светом. Сейчас он находился рядом с Роем и искренне полагал, что был бы в большой опасности, если бы отстал от своего друга. Нечто отвратительное, нечеловеческое, скрывающееся в тени на обочине дороги, дотянется до него и схватит своими когтями, огромными, как серпы, стащит его с велосипеда и начнет пожирать его живьем, так что будет слышен хруст костей и видны фонтаны крови. Или хуже. Он был настоящий фанат фильмов и романов ужасов, но не потому, что это были красочные сказки, заполненные действием, — он считал, что они взрывали ту спокойную реальность, которую взрослые отказывались принимать всерьез. Оборотни, вампиры, зомби, загнивающие трупы, которые не желают мирно покоиться в своих гробах, и сотни других выходцев из ада — существовали. Головой он понимал, что они — просто плод воображения, фантазии, но в душе он знал настоящую правду. Они прятались, они ждали, они скрывались. Ночь превращалась в огромный сырой подвал, который становился домом для тех, которые ползали, скатывались и крались. Ночь имела глаза и уши. У нее был жуткий скрипучий голос. И если хорошо прислушаться, отбросив сомнения и сохраняя трезвость разума, можно услышать зловещий голос ночи. Он шепчет над могилами, около загнивающих трупов, демонов и привидений, болотных монстров. Он говорит вещи, которые не произносят вслух.

«Я должен покончить с этим, — говорил себе Колин. — Почему я все время твержу одно и то же? Черт побери!»

Он приподнялся над сиденьем велосипеда и сжал ногами педали, стараясь не отставать от Роя.

Руки его покрылись гусиной кожей.

Глава 7

С Рэнч-роуд они свернули на грязную колею, которая была едва различима при лунном свете. На верху первого холма она превратилась в узкую тропинку. Через четверть мили тропинка повернула на север, а они продолжали свой путь на восток, продираясь сквозь густую траву и песчаные наносы.

Не прошло и минуты, как они свернули с тропинки, когда у Роя погасла фара.

Колин сразу же остановился, его сердце стучало, как у загнанного в клетку кролика.

— Рой? Где ты? Что случилось? Что случилось, Рой?

Из темноты в бледном луче света от велосипеда Колина появился Рой:

— Нам надо проехать еще два холма. Нет смысла продираться вместе с велосипедами. Давай оставим их здесь, а на обратном пути заберем.

— А если кто-нибудь стащит их?

— Кто?

— Откуда я знаю?

— Международная шайка грабителей велосипедов с тайными агентами в каждом городе? — Рой покачал головой, не прилагая усилий, чтобы скрыть раздражение. — Ты трясешься из-за этого чертова барахла больше, чем кто-либо другой.

— Если их стащат, нам придется топать домой пешком, а это около шести миль.

— Черт тебя дери, Колин, ни одна живая душа не знает, что мы здесь бросили велосипеды. Их никто не увидит, если только они сами себя не украдут.

— Ну хорошо. А если мы вернемся и не найдем их в темноте?

Рой скривился. Сейчас он выглядел не раздраженным, а каким-то демоничным. Причиной тому был оптический обман: в свете велосипедной фары хорошо видны были лишь контуры его лица, а само лицо словно растворилось в темноте и казалось каким-то перекошенным.

— Я хорошо знаю эти места, — нетерпеливо бросил Рой. — Я всегда езжу сюда. Поверь, Колин. Итак, ты идешь или нет? Мы пропустим фильм.

Он повернулся и пошел.

Колин колебался, но понял, что, если он не бросит велосипед, Рой уйдет. Он не хотел остаться один. Он положил велосипед набок и выключил фару.

Темнота окутала его. Вдруг ему показалось, что он слышит какие-то жуткие завывания: это было непрерывное кваканье жаб. А жаб ли? Может быть, это был кто-нибудь более страшный? Многочисленные голоса ночи создавали этот зловеще ухающий хор.

Страх проник в него: мускулы шеи напряглись, он с трудом глотал. Если бы Рой спросил его о чем-либо, он бы не смог ответить. Несмотря на прохладный бриз, он весь взмок.

«Ты не маленький, — повторял он про себя. — И не должен вести себя как маленький!».

Он отчаянно желал вернуться назад и зажечь велосипедную фару, но не хотел, чтобы Рой заметил его испуг. Он хотел быть похожим на Роя, а Рой не боялся ничего. Скоро глаза Колина привыкли к темноте, и он стал различать предметы. Молочный свет луны освещал холмистую местность. Он увидел, что Рой впереди быстро поднимается наверх по склону.

Колин хотел догнать его, но не смог шевельнуться. Его ноги, казалось, весили тысячу пудов каждая.

Что-то засвистело.

Колин наклонил голову. Прислушался.

Снова свист. Громче. Ближе.

Что-то зашуршало в траве в нескольких дюймах от него. Колин бросился вперед. Возможно, это была всего лишь безобидная жаба, но она заставила его сдвинуться с места.

Чуть ниже моста, где расположились Рой и Колин, на стоянке гостинцы находилось множество машин. Экран был повернут в сторону ребят, а внизу под холмом проходила главная автострада, ведущая в Санта-Леону.

На гигантском экране в последних лучах заката по пляжу медленно брели мужчина и женщина. И хотя до мальчиков не доносилось ни одного звука, по движениям актеров Колин видел, что они оживленно разговаривали, и пожалел, что не может читать по губам.

— По-моему, это дурацкая идея, — через некоторое время произнес он, — тащиться так далеко, чтобы посмотреть фильм, который мы даже не слышим.

— А тебе и не надо его слышать, — ответил Рой.

— Да? Если мы ничего не слышим, как же мы сможем следить за сюжетом?

— Люди не приходят в Фэрмонт следить за сюжетом. Все, чего они хотят — посмотреть на груди и задницы.

Колин уставился на Роя:

— Что?

— Фэрмонт находится в удобном месте. Домов рядом нет. Ты можешь смотреть фильм прямо с дороги. Они и показывают здесь слабенькую порнушку.

— Что они показывают?

— Слабенькую порнушку. Знаешь, что это?

— Нет.

— Тебе многому надо учиться, дружище. К счастью, у тебя хороший учитель. Я. Это порнография. Неприличное кино.

— Т-ты хочешь сказать, мы увидим, как... делают это?

Рой ухмыльнулся:

— Это мы бы увидели в крутой порнушке. А это слабенькое подобие.

— М-да... — промычал Колин. Он не имел ни малейшего понятия, о чем говорил Рой.

— Поэтому все, что мы увидим, — это голые люди, изображающие, что они делают это.

— Они... совсем голые?

— Совсем.

— Или не совсем?

— Совсем.

— И женщины?

— Особенно женщины. Смотри внимательно, тупица.

Колин взглянул на экран, страшась того, что может увидеть.

Пара на пляже целовалась. Затем мужчина сделал шаг назад, женщина улыбнулась и стала ласкать себя, раззадоривая его. Затем она отвела руки на спину, расстегнула верхнюю часть купальника, который был на ней, и стала медленно спускать его вниз. Внезапно взгляду предстали ее груди, большие, упругие, торчащие вверх и слегка покачивающиеся, — мужчина взял их в руки.

— Ну давай. Возьми ее. Давай! — воскликнул Рой.

Мужчина начал гладит грудь, сжал в руках, а затем начал ласкать вздувшиеся соски. Она наблюдала за ним, полузакрыв глаза.

Колин никогда в жизни не был так смущен.

— Ну и сиськи, — с восторгом воскликнул Рой.

Колину хотелось исчезнуть. Куда угодно. Вернуться назад, в темноту, одному.

— Потрясающее вымя! А?

Колин молчал, желая спрятаться куда-нибудь.

— Нравится тебе ее вымя?

Колин молчал.

— Вот бы пососать такое!

Колин мечтал, чтобы Рой заткнулся.

Мужчина на экране чуть опустился вниз и начал сосать ее грудь.

— В такой можно задохнуться!

Хотя картина шокировала и смущала Колина, он не мог оторвать взгляд от происходившего на экране.

— Колин! Эй, Колин!

— Что?

— Что ты думаешь?

— О чем?

— О ее вымени?

На экране мужчина и женщина бежали вверх по пляжу к зеленой лужайке. Ее груди подпрыгивали и раскачивались.

— Колин? Ты что, онемел?

— Почему мы должны говорить об этом?

— Это развлечет вас. Сюда не доносится ни одного звука, и мы не слышим, как они говорят об этом.

Пара легла на траву, и мужчина вновь начал ласкать ее грудь.

— Тебе нравятся ее сосочки?

— Черт! Рой!

— Нравятся?

— Наверно.

— Наверно?

— Ну хорошо. Они симпатичные.

— Любому парню понравились бы такие сосочки.

Колин промолчал.

— Может быть, гомику не понравилось бы, — бросил Рой.

— Мне они нравятся, — тихо ответил Колин.

— А что тебе нравится?

— Ты забыл, о чем мы говорим?

— Я хочу, чтобы ты произнес это.

— Я уже сказал. Мне нравится.

— Что тебе нравится? — настаивал Рой. На экране — вздувшиеся соски.

— Что с тобой? — спросил Колин.

— Со мной? Ничего.

— Ты придурок, Рой.

— Ты единственный, кто боится это произнести.

— Что произнести?

— Как ты это назовешь?

— Черт!

— Как ты это назовешь!

— Ну хорошо, хорошо. Я заставлю тебя заткнуться, я назову это.

— Называй.

— Мне нравится ее вымя, — произнес Колин. — Вот. Доволен теперь?

— Назови теперь другим словом.

— М-м-м.

— Другим.

— Ты отвяжешься от меня или нет?

На экране — груди, влажные от слюны. Рой взял руку Колина в свою и сжал ее.

— Другим словом.

— Ты назови. Ты ведь знаешь все слова.

— Ты тоже должен их знать.

— Что за удовольствие произносить всякую грязь.

— Маленький Колин боится, что мамочка услышит его и заставит вымыть рот с мылом.

— Не говори глупости, — ответил Колин, стараясь сохранить свое достоинство.

— Хорошо, если ты не боишься мамочки, назови другим словом. Посмотри на экран и скажи мне, что ты видишь.

Колин нервно прокашлялся.

— Ладно... мне нравится ее грудь!

— Грудь? Черт, Колин. Грудь у курицы.

— У женщины ее тоже так называют.

— Доктора, может быть.

— Все.

Рой сжал руку Колина сильнее.

— Черт побери, пошли! Ты делаешь мне больно.

Он попытался высвободиться, но не смог. Рой был достаточно силен.

Лицо Роя было плохо освещено, но то, что Колину было видно, неприятно поразило его. Глаза Роя были расширены, пронзительны и лихорадочно возбуждены. Колину показалось, что они излучают жар. Губы были сложены в презрительную ухмылку. Необычный, какой-то неуловимый зловещий блеск его глаз, его настойчивость подсказывали Колину, что этот внешне ничего не значащий разговор имеет огромное значение для Роя. Он не дразнил Колина — он бросал ему вызов. Это был поединок характеров, и его результат, хотя Колин и не догадывался как, может повлиять на будущее их взаимоотношений. Он также чувствовал, хотя не понимал почему, что, если он не выиграет его, он будет сожалеть об этом всем своим сердцем.

Рой сильнее сжал его руку.

— А-а-а. Черт! Оставь меня в покое.

— Назови это другим словом.

— Зачем?

— Назови это другим словом.

— Рой, ты делаешь мне больно.

— Назови это другим словом, и я отпущу тебя.

— Я думал, ты мой друг.

— Я твой лучший друг.

— Если бы ты был моим другом, ты бы не делал мне больно, — произнес Колин, стиснув зубы.

— Если бы ты был моим другом, ты бы произнес это. Что тебе стоит сделать это?

— А что стоит тебе отпустить меня, если я не скажу?

— Мне показалось, ты говорил, что я могу доверять тебе, что ты сделаешь все, чего бы я ни пожелал, как и должен поступать настоящий друг. А сейчас ты не хочешь даже говорить со мной об этом вонючем фильме.

— Хорошо, хорошо, — сказал Колин. И даже почувствовал себя немного виноватым, потому что Рой просил его о совсем небольшой вещи.

— Скажи «сиськи».

— Сиськи, — процедил Колин.

— Скажи «сосочки».

— Сосочки.

— Скажи «вымя».

— Вымя.

— Скажи «мне нравятся ее сиськи».

— Мне нравятся ее сиськи.

— И что, было так трудно? — Рой наконец выпустил его. Колин растирал руку.

— Эй, — крикнул Рой, — а не хотел бы ты носить ее сиськи на ушах вместо меховых наушничков?

— Грубо.

Рой засмеялся:

— Спасибо.

— Похоже, у тебя шумит в голове.

— Не хнычь. Я пошутил. О! Посмотри на экран!

Мужчина снял с женщины купальные трусики и стал ласкать ее зад, который был нестерпимо белым по сравнению с ее загорелой спиной и ногами, таким белым, что казался двумя округлыми половинками светлого ореха, окруженного мягкой коричневой скорлупой.

— Я бы съел десять фунтов этой задницы на завтрак, — бросил Рой.

Мужчина на экране был тоже совсем голый. Он вытянулся на спине, и она оседлала его.

— Они не покажут самого интересного. Они не покажут, как он втыкает.

Камера показала подпрыгивающие груди и красивое лицо женщины, охваченное притворным экстазом.

— У тебя встает?

— Что?

— Это тебя возбуждает?

— Ты дурак, Рой!

— Ты и этого слова боишься?

— Я не боюсь никаких слов.

— Тогда скажи.

— Черт!

— Скажи.

— Встает.

— Хоть раз у тебя встал?

Колин страшно смутился.

— Да или нет, парнишка?

— Да.

— А как это называется?

— Мальчик.

Рой засмеялся:

— Во умора. По крайней мере, быстро. Хорошо.

Его одобрение успокоило Колина. Чувство страха немного ослабло.

— А как это на самом деле называется? — спросил Рой.

— Пенис.

— Так же плохо, как и «грудь».

Колин промолчал.

— Скажи «член».

Колин сказал.

— Очень хорошо! Просто превосходно! Прежде чем закончится этот фильм, ты будешь знать все слова и будешь так же легко употреблять их, как я. Держись меня, малыш, и я быстро научу тебя. Эй, посмотри! Скажи, что он ей делает! Смотри, Колин! Вот это кайф!

Колину казалось, что он на скетборде несется с длинной крутой горы, полностью потеряв над собой контроль. Но он взглянул на экран.

Глава 8

Они вернулись в Санта-Леону без пятнадцати одиннадцать вечера и остановились у бензоколонки на Бродвее. Она уже закрылась, единственный огонек светился в автомате с прохладительными напитками.

Рой порылся в карманах в поисках мелочи:

— Чего ты хочешь? Я куплю.

— У меня осталось немного денег, — сказал Колин.

— Ты заплатил за ужин.

— Ну хорошо... я возьму виноградный.

Некоторое время они молчали, смакуя свои напитки.

Наконец Рой сказал:

— Прекрасный вечер, да?

— Да.

— Тебе понравилось?

— Конечно.

— Я, черт возьми, отлично провожу время. А ты знаешь почему?

— Почему?

— Потом что ты со мной.

— А-а, — потянул Колин. — Конечно, я всегда душа компании.

— Я хотел сказать, что трудно найти лучшего друга, чем ты.

На этот раз Колин покраснел как от гордости, так и от смущения.

— В самом деле, — продолжал Рой, — ты единственный друг, который у меня есть, и ты единственный друг, который мне нужен.

— У тебя сотни друзей.

— Это — так, знакомые. Пока ты не приехал в город, я долго болтался без друга.

Колин не знал, говорил ли Рой правду или насмехался над ним. У него не было критериев для оценки, но никто и никогда не говорил с ним так, как сейчас Рой.

Рой отставил недопитую «колу» и достал из кармана перочинный ножик:

— Я думаю, сейчас самое время.

— Для чего?

Рой открыл ножик и острым концом полосну себя по руке: большая капля крови скатилась, как ярко-красная жемчужина. Он нажал на ранку, чтобы кровь сочилась вновь.

Колин был ошарашен:

— Зачем ты это сделал?

— Дай мне руку.

— Ты сошел с ума!

— Мы сделаем так, как делают индейцы.

— Что делают?

— Мы станем кровными братьями.

— Мы уже — друзья.

— Быть кровными братьями — это гораздо лучше.

— Да? Почему?

— Когда наша кровь смешается, мы как бы станем одним человеком. И в будущем все мои друзья автоматически станут твоими. А все твои друзья станут моими. Мы всегда будем вместе, никогда не разлучаясь. Враги одного станут врагами другого. Таким образом, мы станем вдвое сильнее, чем кто-либо. Мы никогда не будем бороться в одиночку. Мы будем вместе — ты и я — против всего этого вонючего мира. И лучше этот мир пусть не трогает нас.

— И все это — только от смешения крови? — спросил Колин.

— Самое важное, что означает это смешение. Оно означает дружбу, и любовь, и доверие.

Колин не мог оторвать глаз от алой ранки, пересекавшей руку Роя.

— Дай мне руку.

Колин был обрадован возможностью стать кровным братом Роя, но и озадачен одновременно.

— Похоже, этот нож не очень чистый?

— Он чистый.

— Ты можешь получить заражение крови, разрезав руку грязным ножом.

— Если бы была такая возможность, стал бы я резать себе руку первым?

Колин колебался.

— Слушай, Колин, ранка будет не больше булавочного укола. Давай руку.

С неохотой Колин протянул правую руку ладонью вверх. Он весь дрожал.

Рой взял его за руку и приложил острие ножа.

— Это будет как укол, — ободрил его Рой.

Колин не отважился открыть рот, опасаясь выдать себя дрожанием голоса.

Боль была внезапной, резкой, но недолгой. Колин сжал зубы, чтобы не закричать.

Рой сложил нож и убрал его в карман.

Трясущимися пальцами Колин нажал на края ранки, пока на них не показалась кровь.

Рой капнул своей крови на ранку Колина и улыбнулся.

Колин сжал руку Роя со всей силой.

В прохладе ночи воздух пах бензином. Они стояли около пустынной бензоколонки, глаза в глаза, чувствуя себя сильнее, особеннее и отважнее.

— Мой брат, — произнес Рой.

— Мой брат, — повторил Колин.

— Навсегда.

— Навсегда.

Колин сосредоточился на ранке, пытаясь уловить тот момент, когда кровь Роя начнет течь по его венам.

Глава 9

После этой импровизированной церемонии Рой вытер липкую руку о джинсы и взял недопитую «пепси».

— Ну, чем мы займемся теперь?

— Уже больше одиннадцати, — заметил Колин.

— И что?

— Пора домой.

— Брось, еще рано.

— Если меня не будет дома, когда вернется мать, она будет волноваться.

— Судя по тому, что ты мне рассказывал, она не производит впечатление матери, которая слишком печется о своих детях.

— Все равно, я не хочу проблем.

— Ты же сказал, что она ужинает с этим... Торнбергом?

— Ну да. Это было около девяти, — ответил Колин. — Она должна скоро вернуться.

— Ты наивен, малыш.

Колин с опаской посмотрел на него:

— Что ты хочешь сказать?

— Она долго еще не вернется домой.

— Откуда ты знаешь?

— Сейчас они уже закончили свой ужин и выпили по рюмочке бренди и старик Торнберг укладывает ее к себе в постель.

— Ты спятил, что ты несешь, — возмутился Колин, однако вспомнил, как выглядела мать, когда уходила из дома: свежая, ухоженная, красивая в своем облегающем коротком платье.

Рой искоса взглянул на него:

— Ты полагаешь, твоя мать — девушка?

— Нет.

— Или она вдруг стала монашкой?

— Слушай!

— Слушай ты, дружище, твоя мамочка трахается так же, как и все вокруг.

— Я не хочу обсуждать это.

— А я бы, черт возьми, хотел трахнуть ее.

— Заткнись!

— Неженка, неженка.

— Мы кровные братья или нет? — спросил Колин.

Рой допил свою «пепси».

— И что?

— Если ты мой кровный брат, ты должен уважать мою мать, как если бы это была твоя.

Рой выкинул пустую банку в мусорный ящик, прокашлялся и уселся на тротуар:

— Дьявол, а я не уважаю и свою собственную. Дрянь. Настоящая шлюха. И почему я должен относиться к твоей как к богине, когда ты сам не имеешь к ней ни капельки уважения.

— Кто это сказал?

— Я сказал.

— Ты что, считаешь, что читаешь мысли, или как?

— Не ты ли говорил мне, что твоя старушка проводит с подружками больше времени, чем с тобой? Всегда ли она рядом, когда нужна тебе?

— У всех есть друзья.

— У тебя были друзья, пока ты не встретил меня?

Колин пожал плечами:

— У меня были мои увлечения.

— А не ты ли рассказывал мне, что, когда она была замужем за твоим стариком, она раз в месяц исчезала?

— Ну не так уж и часто.

— Просто исчезала на несколько дней или на неделю?

— Это потому, что он бил ее.

— А тебя она брала с собой?

Колин допил свой виноградный напиток.

— Тебя она брала с собой?

— Не всегда.

— Значит, она оставляла тебя с ним?

— Он мой отец, кроме всего.

— А мне он кажется опасным.

— Он никогда не бил меня. Только ее.

— Но он мог тронуть тебя.

— Мог, но не делал.

— Откуда она могла знать, что он делает с тобой, пока ее нет?

— Все кончилось хорошо.

— И сейчас все ее время поглощает картинная галерея? — продолжал Рой. — Она работает целый день и часто по вечерам?

— Она создает будущее для нас: для нее и для меня.

Рой скривился:

— Так она тебе говорит?

— Это правда, я думаю.

— Как трогательно. Создавать будущее. Бедная трудолюбивая Уизи Джекобс. Это разрывает мое сердце, Колин. Правда. Молчи. Большинство ночей она отсутствует с кем-нибудь вроде этого Торнберга...

— Это бизнес...

— И опять у нее нет времени для тебя.

— И что?

— То, что тебе не надо волноваться о возвращении домой. Никто не заметит, дома ты или нет. Это никого не волнует. Поэтому давай еще немного поразвлечемся.

Колин бросил свою пустую бутылку в мусорник:

— А что мы будем делать?

— Посмотрим... Я придумал. Дом Кингмана. Тебе понравится дом Кингмана. Ты был там когда-нибудь?

— Нет. А что это?

— Это один из самых старых домов в городе.

— Меня не очень интересуют местные достопримечательности.

— Это огромный дом в конце Хоук-драйв.

— Дом на верху холма?

— Да. Никто не живет там уже двадцать лет.

— И что интересного в этом заброшенном доме?

Рой придвинулся к Колину, сощурил глаза и драматическим шепотом произнес:

— Это дом с призраками.

— Шутишь?

— Не шучу. Говорят, это дом с призраками.

— Кто сказал?

— Все говорят. — Рой вновь сощурил глаза и заговорил голосом Бориса Карлоффа: — Люди видели очень странные вещи, происходившие в доме Кингмана.

— Например?

— Потом, — он вновь начал говорить нормально. — Потом я расскажу тебе все о нем, когда мы будем на месте.

Рой взялся за руль велосипеда.

— Подожди, — попросил Колин. — Я думал, ты серьезно. Ты хочешь сказать, что этот дом действительно населен призраками?

— Я думаю, что это зависит от того, веришь ты этому или нет.

— А кто-нибудь видел там привидения?

— Люди говорят, что они видели и слышали весьма странные вещи, происходившие в доме Кингмана, после того как вся семья погибла.

— Погибла?

— Да, они были убиты.

— Вся семья?

— Все семеро.

— Когда это случилось?

— Двадцать лет назад.

— А кто это сделал?

— Отец.

— Мистер Кингман?

— Однажды ночью он сошел с ума и зарубил их, когда они спали.

Колин с трудом сглотнул:

— Зарубил?

— Топором.

«Опять топор», — подумал Колин. Его желудок неприятно сжался и стал как бы совершенно ему не принадлежащим.

— Я расскажу тебе, когда мы приедем, — сказал Рой. — Поехали.

— Подожди, — занервничал Колин. Он старался оттянуть время: — У меня запотели очки.

Он снял очки, вытащил из кармана платок и стал тщательно протирать толстые линзы. Он отчетливо видел Роя без очков, но все предметы на расстоянии пяти футов расплывались.

— Быстрее, Колин.

— А может быть, мы поедем завтра?

— Это займет столько же времени, сколько ты чистишь свои чертовы очки.

— Я имею в виду — днем. Тогда мы сможем больше рассмотреть в доме Кингмана.

— А мне кажется, более забавно поехать в дом с привидениями ночью.

— Но ночью ничего не видно.

Несколько секунд Рой молча изучал его:

— Ты боишься?

— Кого?

— Привидений.

— Конечно, нет.

— Предположим.

— Слушай... Это просто довольно глупо ходить там вокруг этого места в темноте, глубокой ночью... Вот что я хотел сказать. Понимаешь?

— Не понимаю.

— Я не говорю о привидениях. Я имею в виду, что мы там свернем себе шею — в темноте, в заброшенном месте.

— Ты просто боишься.

— Черт тебя возьми.

— Докажи, что это не так.

— Почему я должен что-то доказывать?

— Твой кровный брат должен думать, что ты — трус?

Колин промолчал. Он нервничал.

— Поехали! — крикнул Рой.

Он сел на свой велосипед, выехал с пустынной станции и покатил по Бродвею на север. Он даже не оглянулся.

Колин постоял еще около автомата. Один. А он не любил быть один. Особенно ночью.

Рой уже опережал его на квартал и продолжал нестись вперед.

— Черт! — воскликнул Колин. — Подожди! — закричал он и вскочил на свой велосипед.

Глава 10

Они преодолели последний крутой участок на пути к полуразрушенному дому, который затаился наверху. С каждым шагом дрожь в душе Колина увеличивалась все больше.

Он подумал, что этот дом вполне может служить кому-нибудь убежищем.

С одной стороны, дом Кингмана выходил на окраину Санта-Леоны, а с другой, был как бы отделен от города. Похоже, люди боялись строить свои дома вблизи. Он располагался на вершине холма и возвышался над участком в пять-шесть акров. По меньшей мере, за половиной этой земли когда-то ухаживали — здесь был сад, — но уже очень давно она пришла в страшное запустение. Северная часть Хоук-драйв заканчивалась широким кругом перед владениями Кингмана, однако уличное освещение не доходило до конца улицы, и старый дом с заросшей травой землей вокруг был скрыт в густой тени. Только луна освещала это место. В нижней части холма лепились домики в стиле новокалифорнийских ранчо, которые как будто терпеливо ждали, когда в них угодит комок грязи или свалятся еще какие-нибудь невзгоды. Дом Кингмана занимал верхнюю треть холма. Казалось, он ждет еще каких-то потрясений, даже более ужасных, чем землетрясение.

Фасадом дом был обращен к центру города, раскинувшегося внизу, и к океану, который ночью не был виден, но ощущался в темном необозримом пространстве. Дом был огромный — нескладная развалина в викторианском стиле: причудливые трубы, множество остроконечных шпилей, лепнина вокруг окон и карнизов, металлические решетки. Сильные ветры сорвали кровлю с крыши. Орнаменты, украшавшие дом, разрушались и в нескольких местах обвалились. Кое-где уцелевшие ставни по большей части едва удерживались на какой-нибудь петле. Белая краска облезла от непогоды. Деревянные детали, отшлифованные солнцем, постоянными ветрами и дождями, были серебристо-серого цвета. Ступени центральной лестницы покосились, решетки кое-где провалились. Половина окон были наглухо закрыты ставнями, другие же — открытые — совсем не защищены от непогоды. В некоторых местах стекла были разбиты вдребезги и теперь, в лунном свете, выглядели как прозрачные зубы, жующие темноту. Несмотря на эти столь явные признаки разрушения, дом Кингмана не казался руинами и не вызывал ощущения грусти у тех, кто смотрел на него, подобно многим некогда роскошным особнякам, пришедшим ныне в упадок. Он почему-то казался живым... даже пугающе живым. Если бы ему можно было приписать человеческие качества, то правильно было бы сказать, что он был злой, очень злой. Разъяренный.

Они поставили велосипеды у металлических ворот.

— Отличное место? А? — спросил Рой.

— Да.

— Пошли.

— Внутрь?

— Конечно.

— Но у нас нет фонарика.

— Хорошо, давай хотя бы поднимемся на крыльцо.

— Зачем? — дрожа, спросил Колин.

— Мы можем заглянуть в окна.

Рой зашел в открытые ворота и стал подниматься сквозь заросли сорняка по вымощенной дорожке к дому.

Колин прошел следом за ним несколько ступенек, затем остановился и сказал:

— Подожди. Подожди секунду.

Рой вернулся:

— Что?

— Ты был здесь раньше?

— Конечно.

— Ты был внутри?

— Один раз.

— Ты видел привидения?

— Нет. Я не верю в них.

— Но ты говорил, что люди видели?

— Другие люди. Не я.

— Ты говорил, что это дом с привидениями.

— Так говорили другие люди. Я думаю, они суеверны. Но я знал, что тебе, такому любителю ужасов и всяких таких штучек, должно здесь понравиться.

Рой пошел по тропинке дальше.

Через несколько шагов Колин опять сказал:

— Подожди.

Рой оглянулся и ухмыльнулся:

— Испугался?

— Нет.

— Ха!

— Просто у меня несколько вопросов.

— Так поторопись и задай их.

— Ты говорил, здесь было убито много людей.

— Семь, — ответил Рой. — Шесть убийств и одно самоубийство.

— Расскажи мне о них.

За прошедшие двадцать лет вполне реальная трагедия в доме Кингмана превратилась в разукрашенную различными подробностями сказку, в наводящую ужас легенду города Санта-Леоны, где мистика смешалась с реальностью, более похожей на давно ушедшие времена, чем на недавнее прошлое. Все зависело от того, кто являлся рассказчиком. Но основные факты дела были просты, и Рой, рассказывая эту историю, придерживался их очень близко.

Семья Кингманов была достаточно богатой, и Роберт Кингман был единственным ребенком Юдифи и Большого Джима Кингмана. Мать его умерла при родах от сильного кровотечения. Большой Джим остался одиноким богатым человеком, причем с годами его богатство неуклонно возрастало. Он извлекал свои миллионы из калифорнийской недвижимости, вел фермерское хозяйство, занимался нефтеразработками и владел правом на воду. Он был высоким широкогрудым мужчиной. Как и его сын, Большой Джим любил похвастаться тем, что на запад от Миссисипи не было человека, который мог бы съесть больше мяса, выпить больше виски и сделать больше денег, чем он. Роберт стал наследником всего состояния вскоре после своего двадцатидвухлетия, когда Большой Джим, упившись виски, подавился огромным куском мяса и умер. Он проиграл соревнование в обжорстве человеку, которому еще только предстояло сделать свой миллион долларов на поставках свинца, но который, по крайней мере, мог похвастаться тем, что остался жив после этого пиршества. Роберт не стал развивать в себе страсть отца к обжорству, однако его деловой хваткой он обладал в полной мере, хотя и был очень молод, и вскоре заметно увеличил капитал, оставленный ему в наследство.

Когда ему стукнуло двадцать пять, Роберт женился на девушке по имени Алана Ли, построил для нее дом в викторианском стиле на вершине холма Хоук и принялся производить на свет новое поколение Кингманов. Алана не принадлежала к богатой семье, но, как говорили, была самой красивой девушкой в штате, обладавшей к тому же самым мягким характером. Дети появились быстро — пятеро за восемь лет: три мальчика и две девочки. Кингманы представляли собой самую уважаемую семью в городе, которой завидовали, но вместе с тем любили и восхищались. Они регулярно посещали церковь, проявляя при этом, несмотря на свое положение, дружелюбие и такт по отношению к остальной общине. Не вызвало сомнений, что Роберт любил Алану, и каждому было ясно, что она обожает его, а дети платили родителям любовью за их отношение к ним.

Однажды вечером в августе, за несколько дней до двенадцатилетнего юбилея своей свадьбы, Роберт спрятал две упаковки снотворного, которое врач прописал Алане от случавшейся у нее периодически бессонницы. Перед ужином он всыпал порошок в пищу всем членам семьи, а также кухарке, горничной и дворецкому. Сам он не ел и не пил ничего. Когда жена и дети уснули, он пошел в гараж и взял топор, которым рубили поленья для дома. Он пощадил горничную, кухарку и дворецкого, но больше никого. Первой он убил Алану, за ней двух малолетних дочерей, а за ними трех сыновей. Каждого из них он отправил на тот свет одним и тем же отвратительно зверским способом: двумя резкими сильными ударами топора — один вертикальный, другой горизонтальный — он изображал крест либо на груди, либо на спине, в зависимости от положения каждого спавшего в момент нападения. Закончив это, Роберт обезглавил свои жертвы. Он перенес их истекавшие кровью головы вниз и выставил в ряд на длинной полке, покрытой скатертью, над камином в гостиной. Это была страшная картина: шесть безжизненных, забрызганных кровью лиц смотрели на него, как какое-нибудь роковое жюри или судилище в аду. Под наблюдением убитых им любимых Роберт Кингман написал короткую записку, обращенную к тем, кто найдет его поутру: «Мой отец всегда говорил, что я появился в потоке крови, крови моей умершей матери. И сейчас, через несколько минут, я покину этот мир в другом, подобном же потоке». Затем он зарядил кольт 38-го калибра, направил дуло в рот, повернулся к искаженным смертью лицам членов своей семьи и высадил себе мозги.

Когда Рой закончил свой рассказ, дрожь охватила Колина всего, до самых костей. Он пытался взять себя в руки, но его неудержимо знобило.

— Первой проснулась кухарка, — сказал Рой. — Она обнаружила, что холл и ступеньки лестницы забрызганы кровью, прошла в гостиную и увидела головы на полке. Она выскочила из дома и побежала вниз, крича от ужаса. Она пробежала около мили, прежде чем удалось остановить ее. Говорили, что она свихнулась.

Ночь казалась чернее, чем она была, когда Рой закончил свой рассказ. Луна выглядела более маленькой и далекой, чем раньше.

Вдали, на шоссе, газанул и тронулся грузовик. Его рев был похож на крик доисторического животного.

У Колина пересохло в горле. Он собрал всю слюну, чтобы произнести хоть слово, но голос его дрожал:

— Бога ради, почему? Почему он убил их?

Рой пожал плечами:

— Так. Без причины.

— Должна быть причина!

— Если она и была, то никто никогда не узнает ее.

— Может быть, он обанкротился и потерял все свои деньги?

— Нет. У него все шло гладко.

— Может быть, жена хотела уйти от него?

— Все ее друзья говорили, что она была счастлива с мужем.

Залаяла собака.

Засвистел поезд.

Ветер шумел в деревьях.

И голос ночи звучал вокруг.

— Он спятил, — сказал Колин.

— Да, так все и думают.

— Держу пари, что так и было. Я уверен: у Кингмана было психическое расстройство или что-то вроде того, иначе он не совершил бы этого безумия.

— Тогда это была самая популярная теория. Но врач не подтвердил этого.

— Ты, похоже, изучил все детали до последней, — буркнул Колин.

— Да, я знаю все так же хорошо, как если бы это случилось со мной.

— Но откуда?

— Я читал об этом.

— Где?

— В библиотеке есть микрофильмы старых номеров «Санта-Леона ньюс реджистер».

— Ты расследовал это дело?

— Да. Именно. Это то, что меня интересует. Помнишь, я говорил тебе? Смерть. Смерть меня очаровывает. Как только я услышал о деле Кингмана, я захотел узнать о нем больше.

Намного больше. Я захотел узнать все подробности, все мельчайшие детали. Понимаешь? Я подумал: как было бы здорово находиться в том доме в ту самую ночь, в ночь, когда все это произошло, спрятавшись в угол и наблюдая, в ту ночь, просто спрятаться и наблюдать, как он все это сделал с ними, а потом с самим собой. Представляешь?! Везде кровь! Ты никогда не видел столько этой чертовой крови. Кровь на стенах, кровь на постельном белье, огромные лужи крови на полу, на лестнице, кровь, разбрызганная по мебели... И шесть окровавленных голов на скатерти. Черт, это пшик! Это настоящий пшик!

— Ты спятил, — сказал Колин.

— Хотел бы ты быть там?

— Нет, спасибо. И ты тоже.

— А я, черт побери, хотел бы!

— Если бы ты увидел всю эту кровь, тебя бы вывернуло.

— Только не меня.

— Ты пытаешься завести меня.

— Я — нет.

Рой направился к дому.

— Подожди, — попросил опять Колин.

Рой больше не обернулся. По ступенькам он поднялся на крыльцо.

Чем оставаться одному, лучше последовать за ним. Колин так и сделал.

— Расскажи мне о привидениях.

— Иногда ночью в доме появляются странные огни. А люди, живущие недалеко от дома Кингмана, рассказывают, что время от времени они слышат крики его детей и мольбы о помощи.

— Они слышат голоса мертвых детей?

Колин внезапно почувствовал, что опирается спиной на одно из разбитых окон нижнего этажа. Он отпрянул.

Рой продолжал:

— Люди рассказывали, что они видели, как призраки светились в темноте, как безголовые дети сбегали с крыльца и с криками разбегались, будто за ними кто-то гнался...

— Ой!

Рой засмеялся:

— Я уверен, что это были всего лишь мальчишки, пытавшиеся мистифицировать округу.

— Может, и нет.

— А что же еще?

— Я думаю, они видели то, что могли себе представить.

— Ты действительно веришь в привидения?

— Не исключено.

— Да? Я бы на твоем месте был поосторожнее с тем мусором, который засоряет твою голову. Ты плохо кончишь.

— Как ты умен.

— Все так считают.

— И скромен.

— И так считают.

— Черт!

Рой подошел к разбитому окну и заглянул внутрь.

— Что ты там видишь? — спросил Колин.

— Посмотри.

Колин встал за его спиной и заглянул внутрь.

Гнилостный, неприятный запах доносился из окна.

— Это гостиная.

— Я ничего не вижу.

— Это та самая комната, где он расставил головы.

— Здесь совершенно темно.

— Через пару минут глаза привыкнут.

В гостиной что-то зашевелилось, зашуршало и пробежало в сторону окна.

Колин отшатнулся. Нога подвернулась, и он с грохотом упал.

Рой посмотрел на него и расхохотался.

— Рой, там кто-то есть.

— Крысы.

— Что?

— Всего лишь крысы.

— В этом доме? Крысы?

— Конечно, как и в любом старом заброшенном доме. Или какая-нибудь дикая кошка. А может быть, кошка гонится за крысой. Одно я могу сказать точно: это не был ни дух, ни призрак. Расслабься, черт тебя возьми!

Рой снова заглянул в окно, всматриваясь, прислушиваясь.

Колин, который нанес гораздо большую рану своей гордости, чем плоти, быстро вскочил, но больше не стал подходить к окну. Он встал на покосившуюся изгородь, бросил взгляд на запад в сторону города, затем на юг вдоль Хоук-роуд.

Помолчав немного, он сказал:

— Почему они не сровняли это место с землей? Почему они не построили новые дома? Здесь же очень дорогая земля.

Не отрываясь от окна, Рой заметил:

— Все поместье Кингмана, включая землю, перешло к государству.

— Почему?

— Никого из родственников не осталось в живых, никого, кто мог бы наследовать поместье.

— А что государство собирается с ним сделать?

— За двадцать лет они не сделали абсолютно ничего — полный ноль. Одно время говорили о продаже земли и дома с публичного аукциона. Они собирались разбить здесь небольшой парк. До сих пор время от времени возникают разговоры о парке, но ничего не делается. А теперь не заткнешься ли ты на минутку? По-моему, мои глаза начали привыкать. Я должен сосредоточиться.

— Зачем? Что там такого важного?

— Я пытаюсь обнаружить скатерть.

— Ты же был здесь раньше. Ты должен был видеть ее.

— Я пытаюсь представить ту ночь. Я хочу вообразить, как все это могло происходить. Звук топора... Мне кажется, я слышу его... у-у-у-х, у-у-у-х, бум, у-у-у-х, у-у-у-х, бум... и крики... его шаги по лестнице... тяжелые шаги... и кровь... всюду кровь...

Голос Роя медленно затихал, как будто он гипнотизировал сам себя.

Колин отошел на дальний конец крыльца. Доски скрипели у него под ногами. Он облокотился на пошатнувшиеся перила и стал оглядываться вокруг. В молочном свете луны и черно-серых отблесках теней он видел только окружавший дом огромный сад: высокая трава, заросшая живая изгородь, склонившиеся к земле апельсиновые и лимонные деревья, расползшиеся во все стороны кусты роз, некоторые с бледными белыми или желтыми цветами, похожими в темноте на клубы табачного дыма, и сотни других растений, объединенных мраком ночи в единый запутанный узел.

Ему казалось, что-то наблюдает за ним из глубины сада, что-то нечеловеческое.

"Не будь ребенком, — думал он. — Здесь ничего нет. Это не фильм ужасов. Это жизнь".

Он пытался убедить себя, но предположение, что за ним наблюдают, переросло в уверенность, по крайней мере у него в голове. Он точно знал, что если пробудет там подольше, то некто с большими когтями схватит его и затащит в густой кустарник. Он отвернулся от сада и подошел к Рою.

— Ты готов? — спросил Колин.

— Я уже вижу всю комнату целиком.

— В темноте?

— Во всяком случае — большую часть.

— Да?

— Я вижу скатерть.

— Да?

— Где он разложил головы.

Влекомый магнитом более сильным, чем его воля, Колин встал позади Роя, нагнулся вперед и заглянул через окно в дом Кингмана. Там было абсолютно темно, но теперь его глаза различали больше, чем в первый раз: странные очертания, груды разломанной мебели и скатерть — белоснежную скатерть, покрывавшую огромный камин — жертвенный алтарь, на котором Роберт Кингман принес в жертву свою семью.

Внезапно Колин почувствовал, что это место, откуда надо бежать и никогда больше не возвращаться сюда. Он почувствовал это инстинктивно, внутренним чувством животного, и, как у животного, волосы его встали дыбом, и он тихонько сквозь сжатые зубы свистнул.

— У-у-у-х, бум, — сказал Рой.

Глава 11

Полночь.

Они спустились по Хоук-роуд до Бродвея и далее по Бродвею до того места, где он пересекается с Пэлисайдз-лайн. Они остановились у деревянных ступеней, которые вели на городской пляж. На другой стороне узенькой улочки фасадами к океану раскинулись элегантные старинные дома в испанском стиле. Стояла ночь. Здесь их пути расходились: дом Роя располагался через несколько кварталов к северу, а Колина — к югу.

— Во сколько мы встретимся? — спросил Рой.

— Мы не встретимся. То есть я хотел сказать, мы не сможем, — с горечью произнес Колин. — Мой отец приезжает из Лос-Анджелеса, чтобы я поехал с ним и его друзьями на рыбалку.

— Ты любишь рыбалку?

— Ненавижу.

— А сбежать ты не сможешь?

— Никак. Две субботы в месяц он проводит со мной и придает этому, не знаю почему, огромное значение. Если я сбегу, он поднимет такой шум...

— А когда ты жил с ним, он хоть два дня в месяц проводил с тобой?

— Нет.

— Вот и скажи ему: пусть забирает свои удочки и засунет их себе в задницу. Скажи, что ты не поедешь.

Колин покачал головой:

— Нет, Рой, это невозможно. Я не могу. Он подумает, что мама настроила меня против, и устроит ей настоящий скандал.

— А тебе какое дело?

— Я окажусь между ними.

— Хорошо. Давай встретимся завтра вечером.

— Тоже не получится. Я не освобожусь до десяти вечера. Давай встретимся в воскресенье. Часов в одиннадцать. И часок поплаваем до обеда.

— Давай.

— А затем мы займемся чем захочешь.

— Хорошая идея.

— Ну хорошо... До встречи.

— Подожди.

— Что?

— Если мне удастся все уладить, ты бы хотел когда-нибудь попробовать кусочек?

— Кусочек чего?

— Кусочек задницы.

— Ка-ак?

— Хочешь?

Колин смутился:

— Где? То есть кто?

— Ты помнишь девчонок, которых мы видели сегодня?

— В «Пинбол Пите»?

— Нет. Это малышки. Дразнилки. Я говорю о настоящих, таких, как в кино.

— И что?

— Мне кажется, я знаю, где смогу найти подходящую для нас.

— Ты что, напился?

— Я серьезно. У нее красивое личико.

— У кого?

— У девочки, которую мы трахнем.

— Черт!

— И большие сиськи.

— Большие?

— Очень.

— Как у Ракель Уэлч?

— Больше.

— Как воздушные шарики?

— Я серьезно. У нее парочка шикарных ножек.

— Хорошо, — сказал Колин. — Одноногие девчонки никогда не нравились.

— Кончай. Говорю тебе, я серьезно. Она та еще штучка.

— Держу пари.

— Это так, Колин.

— А сколько ей?

— Двадцать пять или двадцать шесть.

— Да-а, — протянул Колин. — Но прежде всего ты наклеишь фальшивые усы, затем встанешь мне на плечи, и мы наденем один костюм, который закроет нас обоих. Тогда она не поймет, что мы — всего лишь пара мальчишек. Она подумает, что мы — высокий, крепкий, обаятельный мужчина.

Рой зло посмотрел на него:

— Я серьезно.

— Ты уже говорил это, но я не очень этому верю.

— Ее зовут Сара.

— Прелестная двадцатипятилетняя девчонка не заинтересуется нами.

— Может, сначала и нет.

— И еще миллион лет.

— Мы сможем убедить ее.

— Убедить?

— Да, мы ее заставим.

Колин уставился на него.

— Хочешь попробовать?

— Ты имеешь в виду... мы будем ее насиловать?

— Я — да.

— Ты кончишь свои дни в тюрьме.

— Она та еще штучка. С ней стоит попробовать.

— Ничто не стоит того, чтобы попасть в тюрьму.

— Ты ее не видел.

— Кроме того, это нехорошо.

— Ты что, священник?

— Но это ужасно.

— Почему? Если это доставляет удовольствие.

— Но это не доставит удовольствия ей.

— Доставит после того, что я буду ей делать.

Колин вспыхнул:

— Ты спятил.

— Подожди, пока познакомишься с Сарой.

— Я не хочу знакомиться с ней.

— Ты захочешь ее, когда увидишь.

— Все это чушь.

— Подумай.

Фургон кремового цвета проехал по Пэлисайдз-лайн.

Они услышали громкую рок-музыку и высокий чистый девичий смех.

— Подумай, — повторил Рой.

— Мне не надо об этом думать.

— Красивые большие груди.

— Черт!

— Подумай.

— Это — как история о кошке, — сказал Колин. — Ты никогда не убьешь кошку, и ты никогда не будешь никого насиловать.

— Если бы я знал, что выйду сухим из воды, я бы отрезал кусочек или два этой Сары, тогда бы ты мне поверил.

— Не думаю.

— Если бы мы работали вместе, мы смогли бы провернуть это дельце. Это просто. Правда, просто. Подумай об этом хотя бы два дня.

— Оставь, Рой. Опять ты меня накалываешь.

— Я серьезно.

Колин покачал головой и взглянул на часы:

— Я не могу больше слушать твою чепуху. Уже поздно.

— Подумай об этом.

— Черт!

Рой улыбнулся. Холодный свет люминесцентного фонаря, странный металлический свет превратил его зубы в клыки, окрасив их в бело-голубой цвет и углубив промежутки между ними. Колину показалось, что Рой надел уродливые восковые зубы, что продаются в магазине новинок.

— Я поехал домой, — сказал Колин. — Увидимся в воскресенье в одиннадцать.

— Давай.

— Не забудь плавки.

— Удачи на рыбалке.

— И тебе.

Колин сел на велосипед и нажал на педали. Он поехал на юг по Пэлисайдз-лайн. Он ехал и слышал слова Роя: «Подумай об этом».

Глава 12

Колин приехал домой в половине первого ночи, однако его мать еще не вернулась. Ее машины в гараже не было. Дом стоял темный и пугающий.

Ему не хотелось входить в одинокий дом. Он посмотрел на пустые окна, на затаившуюся за стеклами темноту, и ему показалось, что там внутри его поджидает какое-то чудовище, готовое проглотить его живьем.

«Прекрати, прекрати, прекрати, — приказал он себе. — Никто там не подкарауливает. И ничто. Не будь дураком! Будь взрослым! Ты хочешь стать таким, как Рой, а потому поступай именно так, как поступил бы Рой, если бы он оказался здесь. Войди уверенно в дом, как это сделал бы Рой. Действуй! Сейчас. Иди!»

Он отыскал ключ в шкафчике красного дерева, что стоял рядом с дверью. Руки его тряслись. Он вставил ключ в замок, минуту постоял, но все-таки нашел в себе силы, чтобы открыть дверь. Не входя в дом, он протянул руку внутрь и включил свет, однако никак не мог решиться переступить порог.

Передняя была пуста.

Никаких монстров.

Он вернулся к углу дома, зашел за кустарник и помочился. Он хотел избежать необходимости пользоваться ванной, когда попадет в дом. Возможно, это нечто притаилось именно там и ждет его за дверью, за занавеской душа или в корзине с бельем, нечто темное и стремительное, с дико горящими глазами, с огромными зубами и острыми как бритва когтями.

«Перестань так думать! — опять сказал он себе. — Это же безумие. Остановись. Взрослые не боятся темноты. Если я сейчас же не преодолею этот страх, я попаду в психушку. Черт!»

Он положил ключ на место в шкафчик, вошел в дом и попытался пройтись с уверенным видом, как это сделал бы Рой. Однако, даже если бы он был гигантской марионеткой, понадобились бы целые канаты мужества, чтобы удержать его в позе героя, а все, что он мог отыскать в себе сейчас, была совсем тоненькая ниточка остатков самообладания. Он прикрыл дверь и прижался к ней спиной. Он стоял тихо, сдерживая дыхание, и слушал.

Тиканье. Это старинные каминные часы.

Завывания. Это ветер стучит в окно.

Больше ничего.

Он запер за собой дверь.

Задержался.

Прислушался.

Тишина.

Неожиданно он сорвался с места, пробежал через гостиную, опрокидывая мебель, бросился к лестнице, зажег там свет, но не увидел ничего необычного; он побежал вверх по лестнице, включил свет на втором этаже, ворвался в свою спальню, зажег свет и там и почувствовал себя чуть-чуть лучше, когда убедился, что он по-прежнему один. Резким движением открыл дверь в чулан — и не обнаружил там ни оборотней, ни вампиров, затаившихся среди белья, захлопнул дверь своей спальни, запер ее на ключ и подпер креслом с высокой спинкой, задернул на обоих окнах занавески так, чтобы никто и ничто не могли наблюдать за ним, и, тяжело дыша, повалился на кровать. Ему не надо было заглядывать под нее — она была сделана в виде топчана, закрепленного прямо на полу.

До утра он был в безопасности — если только какая-нибудь темная сила не взломает дверь, которую подпирает кресло.

«Прекрати!»

Он поднялся, разделся, надел голубую пижаму, поставил часы на половину седьмого, чтобы быть готовым, когда приедет отец. Он взбил подушку и скользнул под простыню. Когда он снял очки, комната потеряла определенность очертаний, но он обезопасил территорию, и теперь за ним нельзя было следить. Он вытянулся на спине и долго лежал, прислушиваясь к притихшему дому. Щелк! Крек-ак! Глубокий вздох, широко разошедшийся треск, едва слышный писк. Вполне нормальные для дома звуки. Поселившиеся в доме звуки. И не более.

Даже тогда, когда его мать бывала дома, Колин спал при зажженном ночнике. Но сегодня, если она не вернется до того, как он уснет, он оставит зажженными все лампы. Комната была ярко освещена, как операционная, подготовленная для хирургической операции.

Осмотр занятой им позиции подарил ему чувство некоторого комфорта. Пятьсот корешков журналов заполнили две большие полки. Стены были увешаны плакатами с кадрами из фильмов: Бела Лугози в фильме «Дракула», Кристофер Ли в «Ужасах Дракулы», монстр из «Существа из Черной Лагуны», Лон Чени-младший в роли Оборотня, монстр из фильма Ридли Скотта «Пришелец». Фигурки монстров, которые смастерил он сам, были выстроены на маленьком столике рядом с его письменным столом. Пластиковый вампир пробирался через нарисованное кладбище. Франкенштейны, которых насчитывалось около дюжины, стояли с протянутыми пластиковыми руками и вытянутыми от ужаса и ненависти лицами. Он провел многие часы, создавая их, стараясь подавить свой страх перед ночью и ее зловещим голосом. Пока он держал в руках эти жуткие творения дьявольщины, его не покидало чувство, что он контролирует их, что он хозяин над ними, и он ощущал свое превосходство перед реальными монстрами, которых они олицетворяли.

Щелк!

Крек-ак!

Вскоре он освоился со звуками, наполнявшими дом, и почти уже не слышал их. Зато он слышал голос ночи, голос, который, кроме него, никому не суждено было услышать. Этот голос он слышал от захода до восхода солнца, он чувствовал его постоянное дьявольское присутствие. Сверхъестественный феномен, голос умерших, которые жаждут выйти обратно из своих могил, голос Дьявола. Это было безумное бормотание, хихиканье, кудахтанье, тяжелые вздохи, свист, приглушенное лепетание о крови и смерти. Загробный голос говорил о сыром склепе, где не хватает воздуха, о мертвых, которые все еще бродят, о трупах, изъеденных червями. У большинства живых этот подсознательный голос обращался только к подсознанию, но Колин знал все это доподлинно. Постоянный шепот. Временами крик. А иногда даже громкий визг.

Час ночи.

Где же, черт возьми, пропадает его мать?

Та-та-та!

Что-то под окнами.

Та. Та-та. Та-та-та-та.

Это всего лишь большой мотылек бьется о стекло. Вот гак. Так это и должно быть. Просто мотылек.

Половина второго.

Он почти все ночи оставался один. Он ничего не имел против того, что он ужинал в одиночестве. Ей приходилось много работать, и она имела полное право встречаться с мужчинами теперь, когда осталась одна. Но как она может оставлять его одного каждую ночь? Та-та.

Опять мотылек.

Та-та-та.

Он попытался отключиться от мотылька и подумать о Рое. «Что за парень Рой! Какой друг! Действительно настоящий друг, каких мало. Кровные братья!» Он все еще ощущал легкое покалывание на ладони. Рой был рядом, чтобы помочь, теперь и навсегда, на все время или пока один из них не умрет. Вот что значит кровные братья. Рой его защитит.

Он думал о своем лучшем друге и постепенно в его сознании монстры перемешались с образом Роя Бордена, голос ночи переплелся с голосом Роя, и около двух он уснул. Его мучили новые кошмары.

Глава 13

Будильник разбудил его в половине седьмого.

Он вылез из постели и раздвинул шторы. Пару минут он понежился на мягком утреннем солнышке, у которого в отличие от ночи не было пугающего голоса.

Через двадцать минут он был уже умыт и одет.

Он прошел через гостиную к комнате матери. Дверь была полуоткрыта. Он тихонько постучал, но не услышал никакого ответа. Тогда он немного приоткрыл дверь и увидел ее. Она спала, лежа на животе. Лицо ее было повернуто в его сторону, а вялая щека покоилась на левой руке. Веки слегка трепетали. Дыхание было частое и ровное. Простыня сползла немного вниз. Очевидно, она была голая под своим тонким покрывалом. Была видна обнаженная спина, слабые очертания левой груди, восхитительная полнота которой угадывалась в складках матраса. Он уставился на нее, мечтая, чтобы она повернулась на спину, обнажив целиком мягкую, белую и округлую грудь.

— Она твоя мать!

«Но она женщина».

— Закрой дверь!

«Может быть, она все-таки повернется».

— Ты не хочешь смотреть на нее.

«Черт возьми, я хочу. Повернись!»

— Закрой дверь!

«Я хочу увидеть ее грудь».

— Это отвратительно.

«Ее сиськи».

— Черт!

«Я хочу их потрогать».

— Ты спятил?

«Подкрасться и потрогать их, не будя ее».

— Ты становишься извращенцем. Настоящим чертовым извращенцем. Стыдно!

Вспыхнув, он плотно закрыл дверь. Руки были холодными и влажными.

Он спустился вниз и позавтракал: два печенья и стакан апельсинового сока.

Как он ни старался перестать думать об этом, из головы не выходили голая спина и очертания округлой груди Уизи.

«Что со мной?» — подумал он.

Глава 14

Отец приехал в пять минут восьмого на белом «кадиллаке». Колин ждал его на обочине дороги перед домом.

Отец потрепал его по плечу и сказал:

— Как дела, малыш?

— В порядке, — ответил Колин.

— Готов выловить самую большую?

— Надеюсь.

— Похоже, сегодня будет клевать.

— Откуда ты знаешь?

— Сказали.

— Кто?

— Те, кто знает.

— Это кто? Рыбы?

Отец взглянул на часы.

— Что?

— Кто это те, кто знает?

— Это Чарли и Ирв.

— А кто это?

— Ребята, которые обслуживают нанятое нами судно.

— А-а.

Временами Колину трудно было поверить, что Фрэнк Джекобс действительно его отец. Они ни в чем не были похожи. Фрэнк был высоким, спортивным, непреклонным человеком, шести футов роста и ста восьмидесяти фунтов веса. У него были длинные, с большими кистями и твердыми ладонями руки. Он был великолепным рыбаком, охотником, обладавшим множеством трофеев, и прекрасным стрелком. Он любил покер, любил покутить, любил хорошо выпить, но никогда не был пьян. Он ценил внешние признаки успеха. Одним словом, он был мужчиной до мозга гостей. Колин восхищался некоторыми чертами своего отца. Однако было немало и таких, которые он не выносил, а иные просто выводили его из себя, он их боялся и даже ненавидел. Одной из них было то, что Фрэнк никогда не признавал своих ошибок, даже тогда, когда подтверждение было у него перед глазами. В тех редких случаях, когда он понимал, что не может избежать их признания, он дулся, как избалованный ребенок, которому невыносимо трудно отвечать за последствия своих собственных прегрешений. Он никогда не читал книг и журналов, кроме тех, которые предназначались для спортсменов, тем не менее у него было свое непоколебимое мнение по каждому вопросу, начиная с арабо-израильского конфликта, кончая американским балетом. Он всегда упорно отстаивал свою неквалифицированную точку зрения, не замечая, что ставит сам себя в дурацкое положение. Но хуже всего было то, что любая самая невинная провокация выводила его из себя, и потом ему стоило невероятных усилий восстановить равновесие. Во время приступов злобы он вел себя как сумасшедший: выкрикивал какие-то несусветные обвинения, вопил, размахивал кулаками, крушил все подряд. Не единожды он участвовал в драках. И много раз бил свою жену.

Он любил гонять машину, не обращая внимания ни на кого на трассе. Во время сорокаминутной поездки на юг, в Вентуру, Колин сидел, выпрямившись, и ни разу не шелохнулся, прижав к бокам сжатые в кулаки руки. Он боялся смотреть на дорогу, но также боялся и не смотреть. Он был немало поражен, когда, проделав весь этот путь, они въехали в район порта целыми и невредимыми.

Судно называлось «Эрика Линн». Оно было большое, белое и поддерживалось в хорошем состоянии. Но какой-то неприятный запах — смесь запаха бензина и дохлой рыбы — распространялся по всему судну, хотя Колину показалось, что только он замечает его.

Компания, собравшаяся на судне, состояла из Колина, его отца и девяти друзей отца. Все они были высокие, крепкие, спортивно сложенные мужчины, такие же, как и Фрэнк, и звали их Джек, Рекс, Пит, Майк...

Как только «Эрика Линн» отчалила от берега и, маневрируя, вышла из порта, взяв курс в открытый океан, на палубе за капитанской рубкой был сервирован завтрак. На столе было несколько термосов с «Кровавой Мэри», два сорта копченой рыбы, зеленый лук, кусочки дыни и мягкие булочки.

Колин не мог ничего есть, потому что, как обычно, как только судно вышло из порта, его начало мутить. По опыту он знал, что через час с ним будет все в порядке, но он не должен прикасаться к пище, пока не обретет устойчивость на воде. Он даже пожалел, что съел утром за завтраком пару печеньев с апельсиновым соком, хотя это было больше часа тому назад.

В полдень мужчины закусили сосисками, запив их пивом. Колин же пощипал булочку, выпил «пепси» и постарался убраться с глаз долой.

К тому времени всем уже было ясно, что Чарли и Ирв ошиблись. Рыба не клевала. Они начали с развлечений на мелководье, всего в двух милях от берега, но банка казалась совершенно пустой, как будто вся морская живность в окрестностях ушла в отпуск. В половине одиннадцатого они двинулись дальше, на большую глубину, где рассчитывали начать более крупную игру. Но рыбе, похоже, не было до этого никакого дела.

Сочетание бьющей через край энергии, скуки и исчезающих надежд, а также большого количества выпитого создали особую обстановку. Колин почувствовал это раньше, чем мужчины решили начать свои невероятно опасные кровавые игры.

После обеда они пошли зигзагами: север-запад-юг, север-запад-юг — и вышли в открытое море на расстоянии десяти миль от берега. Они проклинали рыбу, которой не было, и жару, которая была. Они сбросили шорты и переоделись в захваченные с собой плавки. Солнце жарило их уже темно-бронзовые тела. Они бросали сальные шуточки, болтая о женщинах в таком тоне, как если бы обсуждали сравнительные достоинства спортивных машин. Постепенно они все больше стали прикладываться к выпивке, предпочитая лишний раз пропустить стаканчик виски с холодным пивом, чем безрезультатно выслеживать рыбу.

Ослепительно синий океан был необычайно спокоен. Казалось, его поверхность смазали маслом. Волны плавно перекатывались под «Эрикой Линн».

Двигатель судна издавал монотонный звук — чак-чак-чак-чак,— который со всей очевидностью можно было не только слышать, но и чувствовать.

Безоблачное летнее небо было голубым, как пламя газа.

Виски и пиво. Виски и пиво.

Колин широко улыбался, отвечал, когда к нему обращались, но больше старался находиться вне поля зрения.

В пять появились акулы, и день наконец обрел какую-то остроту.

Минут за десять до этого Ирв начал готовить новое угощение и, стараясь привлечь рыбу, сбрасывал в волны полные ведра вонючей пережеванной приманки. Он и раньше проделывал это раз десять, но без всякого успеха. Однако даже под сверлящими взглядами разочарованных клиентов он всем своим видом выражал уверенность в правильности того, что делает.

Чарли первым заметил со своего капитанского мостика какое-то оживление на воде. Он крикнул им в микрофон: «Акулы! Акулы за кормой! Примерно в сто пятидесяти ярдах».

Мужчины столпились вдоль борта. Колин отыскал место между отцом и Майком и протиснулся между ними.

— Сто ярдов! — крикнул Чарли.

Колин пытался сконцентрироваться из всех сил на колышущейся поверхности океана, но разглядеть акул не мог. Солнечные лучи рассыпались бликами по воде. Казалось, что миллионы и миллионы живых организмов извивались на поверхности воды, но большая часть из них была просто лучиками света, танцующими на волнах.

— Восемьдесят ярдов!

Несколько человек одновременно издали вопль радости, увидев наконец акул.

В следующее мгновение и Колин увидел плавник. Затем второй. Еще два. И наконец целую дюжину. Неожиданно из одного завихрения вырвалось шипение.

— Клюет! — крикнул Пит.

Рекс бросился в кресло, вмонтированное в палубу позади вздрагивающего удилища. Как только Ирв закрепил его ремнями, Рекс выпустил глубоководную оснастку из металлической коробки, в которой она помещалась.

— Ну, добычей для акулы ты не станешь, как бы велика она ни была, — пошутил Пит.

— Еще бы, — ответил Рекс. — Но и я лопать ее не собираюсь. Хотя и уверен, что улизнуть этой твари, черта с два, от меня удастся!

— Да, черт возьми, акулы — это дерьмовая рыба, — презрительно бросил Джек.

Во втором ряду как будто кто-то схватил наживку и потянул за нее. Майк тут же занял второе кресло.

Это был самый волнующий момент, который мог наблюдать Колин. Хотя он и не впервые был на подобном судне, но каждый раз с благоговейным страхом следил, как мужчины боролись со своей добычей. Одни кричали, ругались, другие же подначивали первых. Мышцы рук были напряжены. На шеях и висках пульсировали вены. Они тяжело дышали, тянули, закручивали и раскручивали. Закручивали и раскручивали. С них ручьями тек пот, который Ирв вытирал им белой салфеткой, чтобы тот не застилал им глаза.

— Держи лесу туго натянутой!

— Не дай ей сорваться с крючка!

— Проведи ее еще немного.

— Пусть она выдохнется!

— Она уже выдохлась.

— Осторожно, она спутает снасть!

— Это уже целых пятнадцать минут!

— Господи Иисусе, Майк, да любая старуха притаранила бы ее теперь.

— Моя мамаша точно притаранила бы.

— Ха! У тебя мамаша, как Арнольд Шварценегер.

— Вон как вспенила воду!

— Рекс, ты уже достал!

— Здоровая! Футов шесть или больше!

— А там еще одна. Вон!

— Держись!

— Черт возьми, что мы будем делать с двумя акулами?

— Отпустим обоих.

— Сначала мы их прикончим, — крикнул отец Колина. — Никогда нельзя отпускать акул живыми. Верно, Ирв?

— Верно, Фрэнк.

— Ирв, ты бы тогда принес пистолет, — сказал отец Колина. Ирв кивнул и бросился вниз.

— Какой пистолет? — с трудом переводя дыхание, спросил Колин. Он как-то неуютно чувствовал себя рядом с огнестрельным оружием.

— У них на борту есть револьвер 38-го калибра, как раз для того, чтобы стрелять акул, — сказал отец.

Ирв вернулся с револьвером.

— Он заряжен.

Фрэнк взял его и встал к борту. Колину страшно хотелось зажать уши руками, но он не решался этого сделать. Друзья его отца стали бы смеяться над ним, и отец страшно бы рассердился.

— Ни одной не вижу, — бросил Фрэнк.

Напряженные тела рыбаков блестели от пота. Все удилища были спущены немного ниже критической отметки, и казалось, что они удерживались только неукротимым желанием рыбаков, в руках которых находились.

Вдруг Фрэнк крикнул:

— Рекс, ты уже почти взял свою! Я ее вижу.

— Но это же дьявольское отродье, — бросил Пит.

— И похоже на Пита, — пошутил кто-то.

— Да она уже на поверхности! — закричал Фрэнк. — У нее не хватит лески, чтобы опять уйти на глубину. Похоже, она готова!

— Я тоже готов, — отозвался Рекс. — Стреляй же, черт возьми, в эту тварь!

— Подведи ее поближе!

— Черт! Чего ты еще хочешь? Чтобы я приставил ее к стенке и завязал ей глаза?!

Все рассмеялись.

Колин увидел блестящее, серое, торпедообразное тело в двадцати-тридцати футах от борта. Оно скользило по волнам, выставив наружу черный плавник. Какое-то мгновение оно оставалось совершенно неподвижным, а затем начало рваться, яростно метаться, извиваться, пытаясь освободиться от крючка.

— Черт возьми! Да она вырвет мне руки! — заорал Рекс.

Несмотря на отчаянное сопротивление, рыба была подтянута ближе. Она стала еще яростнее дергаться из стороны в сторону, корчиться на крючке, готовая, в надежде вырваться, в клочья разорвать свою пасть, но всаживала металлический крючок все глубже. Во время этих метаний из воды высунулась ее гладкая зловещая голова, и на мгновение Колин разглядел сверкающие злобой глаза, наполненные каким-то внутренним бешеным огнем.

Фрэнк Джекобс нажал на курок.

Колин увидел рану несколькими дюймами ниже акульей головы. Кровь и куски мяса кругами разошлись по воде.

Раздались возгласы одобрения.

Фрэнк выстрелил еще. Вторая пуля вошла на пару дюймов ниже первой.

Акула должна была быть уже мертва, но вместо этого она как будто испытала новый прилив сил.

— Ты смотри, как эта тварь сопротивляется!

— Не похоже, что ее одолели.

— Стреляй в нее, Фрэнк!

— Целься прямо в голову!

— Стреляй в голову!

— В голову, Фрэнк!

— Между глаз!

— Убей ее, Фрэнк!

— Убей.

Пена, клокотавшая вокруг рыбы, была поначалу белой. Теперь она стала розовой.

Отец Колина дважды спустил курок. Большой пистолет прыгал у него в руках. Первый раз он промахнулся, зато второй выстрел попал прямо в голову.

Акула задергалась в конвульсиях, как будто хотела запрыгнуть на борт судна, и все на «Эрике Линн» издали вопль удивления. Но потом она плюхнулась в воду и замерла.

Через минуту Майк подвел свою добычу к поверхности на расстояние выстрела от борта, и Фрэнк выстрелил еще раз. Теперь рука не подвела его, и он наконец прикончил акулу.

Морская пена была пурпурной.

Ирв бросился вперед и большим ножом перерезал обе лески.

Рекс и Майк сидели обессилевшие в своих креслах, испытывая облегчение, но и боль во всем теле, с головы до ног.

Колин наблюдал за мертвой рыбой, покачивающейся на волнах.

Внезапно море забурлило, как будто внизу находился огромный костер. Тут и там замелькали плавники, заполнив все пространство вокруг «Эрики Линн»: десять... двадцать... пятьдесят акул... а может, больше. Они, оскорбляя природу, набросились на своего мертвого сородича, терзая и раздирая его на куски. Казалось, что они пожирают свое собственное мясо. Они бросались друг на друга, подскакивая вверх и вновь погружаясь в воду, они дрались за каждый кусок в каком-то всепоглощающем первобытном безумии.

Фрэнк разрядил револьвер в клокочущую стаю. Должно быть, он убил еще одно чудовище, поскольку волнение возросло.

Колину страшно хотелось убраться подальше от этой бойни. Но он не мог. Что-то удерживало его.

— Они пожирают себе подобных! — крикнул кто-то.

— Акулы жрут абсолютно все!

— Они хуже козлов.

— Рыбаки находят иногда интересные вещи в желудках акул.

— Да, я знаю одного парня, который нашел браслет от часов.

— А мне рассказывали, что один нашел обручальное кольцо.

— Портсигар с промокшими сигаретами.

— Вставную челюсть.

— Старинные монеты, которые дорого стоят.

— Да-да. Вещи, которые были на жертве, те, что не перевариваются и остаются в желудке акулы.

— А почему бы нам не вспороть одну из них и не посмотреть, что там у нее в желудке?

— А что? Это идея!

— Давайте вспорем ей брюхо прямо здесь, на палубе!

— Может, найдем редкую монету и разбогатеем.

— Скорее всего найдем только что съеденное акулой мясо.

— Может, да, а может, и нет.

— По крайней мере, будет чем заняться.

— Ты прав! Какой-то чертов день!

— Ирв, оснасти одно из удилищ еще раз.

Они вновь принялись за виски и пиво.

Колин наблюдал.

Джек занял кресло и минуты через две получил наживки. К тому времени, когда он подвел акулу к борту, вакханалия с пожиранием собратьев закончилась, и стая ушла прочь. Но безумие на «Эрике Линн» только начиналось.

Отец Колина вновь зарядил револьвер. Он перегнулся через борт и всадил две пули в огромную рыбину.

— Прямо в голову!

— Немного разбрызгал ее чертовы мозги!

— У акулы мозги с горошину!

— Как и у тебя!

— Она сдохла?

— Не шевелится.

— Давайте поднимем ее!

— Надо посмотреть, что у нее в брюхе.

— И найти старинную монету!

— Или вставную челюсть!

Виски и пиво.

Джек, как мог, подтянул леску. Мертвая акула билась о борт судна.

— Чертова тварь — десять футов в длину!

— Никто не собирается поднимать эту малютку простым багром.

— У них есть лебедка.

— Похоже, нелегкая будет работа.

— Если мы найдем старинную монету, игра стоит свеч.

— Мы скорее найдем монету в твоем желудке.

Впятером с помощью двух канатов, трех багров и мощной лебедки они с трудом подняли акулу на уровень судна и провели над бортом. Но затем, потеряв контроль над лебедкой за секунду до того, как акула была бы спокойно опущена на палубу, они сбросили ее вниз. И вдруг она ожила, так как пуля только ранила и оглушила, но не убила ее. Теперь она билась о палубу. Все отскочили в разные стороны. Пит схватил багор и изо всех сил швырнул его острым концом в акулью голову. Брызнула кровь. Жуткая пасть оскалилась, пытаясь схватить Пита, но кто-то из мужчин рванул вперед и другим багром ударил ее со всего размаху в глаз, а третий багор полетел в одну из пулевых ран. Кровь была повсюду, и Колин невольно подумал об убийстве в доме Кингмана. Плавки у всех были забрызганы кровью. Отец Колина, не слушая Ирва, который просил его не стрелять на палубе, громко крикнул всем, чтобы они отошли, и продырявил еще раз акульи мозги. Наконец она перестала метаться. Все были страшно возбуждены, кричали и говорили одновременно. Стоя в луже крови, они перевернули акулу и вонзили ножи ей в брюхо. Белое мясо поддалось не сразу, но затем не выдержало, и из большого разреза потекла вонючая скользкая масса кишок и полупереваренной рыбы. Стоявшие вокруг задвигались. Несколько человек, встав на колени, прощупывали руками всю эту омерзительную дрянь в поисках сказочной старинной монеты, обручального кольца, портсигара или вставной челюсти, смеясь и отпуская сальные шуточки. Время от времени они бросали друг в друга полные гости этой дряни.

Колин вдруг почувствовал, что его толкнула какая-то сила. Он бросился бежать в сторону носа, поскользнулся в крови, зашатался, чуть не упал, но все-таки удержал равновесие. Убежав достаточно далеко от веселящейся компании, он перегнулся через борт, и его вывернуло.

Как только Колин поднялся, к нему подбежал отец. Он возвышался над ним, как дикарь, со злобным взглядом, весь в крови, волосы, слипшиеся от крови, торчали в разные стороны. Тихо, однако с металлом в голосе, он спросил:

— Что случилось?

— Меня стошнило, — едва слышно ответил Колин. — Просто стошнило. Все уже позади.

— Что, черт возьми, с тобой не так?

— Со мной все так.

— Ты что, хочешь осрамить меня?

— Как?

— Так. Перед моими друзьями.

Колин смотрел на него не понимая.

— Они подшучивают надо мной из-за тебя.

— Ну...

— Они делают из тебя посмешище.

Колин растерялся.

— Ты временами удивляешь меня, — сказал отец.

— Я ничего не мог поделать. Меня вырвало. Я ничего не мог поделать, чтобы предотвратить это.

— Я иногда думаю, мой ли ты сын?

— Твой. Конечно, я твой.

Отец наклонился к нему поближе и стал изучать его, как будто старался отыскать в нем черты какого-нибудь старого друга или молочника, развозившего по домам молоко. От него пахло перегаром.

Виски и пиво.

И запах крови.

— Временами ты ведешь себя не как мальчик. Временами мне кажется, что ты никогда не станешь мужчиной, — сказал отец тихо, но довольно резко.

— Я стараюсь.

— Правда стараешься?

— Правда, — неуверенно ответил Колин.

— Временами ты ведешь себя, как гомик.

— Извини.

— Ты ведешь себя очень странно, не как мужчина.

— Я не хотел подвести тебя.

— Ты не хочешь взять себя в руки?

— Хочу.

— Ты можешь?

— Могу.

— Так возьмешь себя в руки?

— Конечно.

— Ну давай.

— Мне нужно пару минут...

— Нет. Сейчас же! Сейчас!

— Хорошо.

— Бери себя в руки.

— Хорошо. Я в порядке.

— Ты дрожишь?

— Нет. Совсем нет.

— Ты можешь вернуться вместе со мной?

— Могу.

— Покажи этим ребятам, чей ты сын.

— Я твой сын.

— Ты должен доказать, что ты Джекобс-младший.

— Я докажу.

— Предоставь эти доказательства.

— Можно я выпью пива?

— Зачем?

— Я думаю, может, это поможет?

— Поможет чему?

— Может быть, я почувствую себя лучше.

— Ты хочешь пива?

— Да.

— Ну, это уже на что-то похоже.

Фрэнк Джекобс усмехнулся и потрепал сына по волосам окровавленной рукой.

Глава 15

Колин расположился на скамье возле каюты, потягивая пиво и размышляя, что же будет дальше.

Не найдя ничего интересного в брюхе акулы, они вывалили мертвое чудовище за борт. Некоторое время акула плавала на поверхности, а потом неожиданно нырнула. Очевидно, кто-то обладавший огромным аппетитом зацепил ее снизу.

Испачканные кровью мужчины встали в ряд вдоль борта, и Ирв поливал их морской водой. Они сбросили свои плавки, которые теперь оставалось только выбросить, и, намыливаясь хорошим желтым мылом, отпускали шуточки относительно мужских достоинств друг друга. Каждый получил по ведру чистой воды, чтобы сполоснуться. Когда они спустились вниз, чтобы обсохнуть и переодеться, Ирв начал скрести палубу, смывая последние следы крови.

Позже они устроили стрельбу по тарелкам. Чарли и Ирв всегда брали на «Эрику Линн» два ружья и мишени для развлечения отдыхающих, когда рыба не клевала. Они пили виски и пиво и палили по круглым тарелкам, не вспоминая про рыбалку.

Поначалу Колин вздрагивал каждый раз, когда раздавался выстрел из ружья, но через некоторое время эти маленькие взрывы больше его не беспокоили.

Чуть позже, когда компании надоело стрелять по глиняному поросенку, они открыли огонь по морским чайкам, которые охотились за мелкой рыбешкой недалеко от «Эрики Линн». Птицы не реагировали на грозящие им бедой ружья, продолжая искать рыбу и при этом странно, пронзительно кричать. Они не ожидали, что одна за другой будут убиты.

Это бессмысленное массовое убийство совершенно не ранило Колина, как это было с ним раньше, даже не задело его. Он не испытывал ничего, наблюдая, как убивают птиц, и только удивлялся своей неспособности реагировать. В его душе царили тишина и полное спокойствие.

Ружья стреляли, и птицы взмывали в небо, а потом падали вниз. Мелкие капельки крови разбрызгивались в воздухе, как бусинки расплавленной меди.

В половине восьмого они попрощались с Чарли и Ирвом и отправились в портовый ресторан, чтобы поужинать лобстерами. Колин умирал от голода. Он с жадностью проглотил все, что было у него на тарелке, ни разу не вспомнив ни о выпотрошенной акуле, ни о чайках.

После захода солнца отец отвез его домой. Как всегда Фрэнк вел машину слишком быстро, не считаясь с остальными водителями на трассе.

Подъезжая к Санта-Леоне, Фрэнк Джекобс сменил тему разговора:

— Ты счастлив, что живешь с матерью?

Вопрос поставил Колина в тупик. Он не хотел обсуждать эту тему.

— Ну, я думаю...

— Это не ответ.

— Ну да... Я хотел сказать, думаю, я счастлив.

— Ты что — не знаешь?

— Я... я счастлив.

— Она хорошо о тебе заботится?

— Да.

— Ты хорошо ешь?

— Да.

— Ты такой худой.

— Я правда хорошо ем.

— Но она ведь плохо готовит.

— Почему? Хорошо.

— Она дает тебе достаточно денег?

— Да, вполне.

— Я мог бы посылать тебе немного раз в неделю.

— У меня достаточно.

— Я мог бы посылать тебе десять долларов в неделю.

— Не надо. У меня правда достаточно. Я просто размотаю их.

— Тебе нравится в Санта-Леоне?

— Да, здесь неплохо.

— Всего лишь неплохо?

— Здесь мне нравится.

— Тебе не хватает твоих друзей в Вествуде?

— У меня там не было друзей.

— Как не было? Я их видел один раз. Тот рыжий и еще...

— Это всего лишь одноклассники. Знакомые.

— Не обманывай отца.

— Я не обманываю.

— Я знаю, тебе их не хватает.

— Нет. Совсем нет.

Фрэнк повернул налево, обогнал мчавшийся грузовик и на большой скорости перестроился в правый ряд.

Грузовик позади недовольно просигналил.

— Какого черта? Я оставил ему достаточно места.

Колин молчал.

Фрэнк нажал на тормоз. Стрелка на спидометре качнулась с шестидесяти пяти на пятьдесят пять миль в час.

Грузовик загудел вновь.

Фрэнк с силой нажал на гудок и держал его целую минуту, показывая водителю грузовика, что он не испугался.

Колин с тревогой оглянулся назад. Большой грузовик, находившийся не более чем в четырех футах позади, сигналил им фарами.

— Ублюдок! Что он о себе мнит? — зарычал Фрэнк. Он снизил скорость до сорока миль в час.

Грузовик выскочил на разделительную полосу.

Фрэнк подал налево, прямо перед носом грузовика, заставляя его держать сорок миль в час.

— Чтоб ты обосрался, сукин сын! Твоя мать!

Грузовик вновь загудел.

Колин взмолк.

Его отец подался вперед, вцепившись в руль. Со сжатыми зубами и широко открытыми глазами он бросал взгляд то вперед, то назад: с дороги на зеркало, с зеркала на дорогу. Он тяжело дышал, почти пыхтел.

Грузовик вывернул на правую разделительную линию.

Фрэнк вновь подрезал его.

В конце концов водитель грузовика, по-видимому, решил, что связался либо с пьяным, либо с больным и что лучше соблюдать предельную осторожность. Он снизил скорость до тридцати и спокойно поехал сзади.

— Вот так, сукин сын. Он что, решил, эта чертова дорога — его?

Выиграв сражение, Фрэнк повысил скорость до семидесяти миль в час и умчался в темноту.

Колин закрыл глаза.

Несколько миль они неслись молча, потом Фрэнк произнес:

— Если все твои друзья остались в Вествуде, почему бы тебе не вернуться туда и не жить со мной?

— Как? Все время?

— А почему бы и нет?

— Ну... Наверно, да... Это было бы неплохо, — сказал Колин, уверенный, что это невозможно.

— Я подумаю, малыш, что можно сделать.

Колин обеспокоенно взглянул на него:

— Но судья оставил меня на попечении мамы. Тебе разрешено только посещать меня.

— А мы попробуем изменить это.

— Как?

— Надо кое-что предпринять. Не все, правда, будет слишком приятно.

— Что, например?

— Например, тебе надо будет обратиться в суд и заявить, что тебе плохо живется с матерью.

— Я должен буду так сказать, чтобы они изменили решение?

— Ну да.

— Ты прав, — сказал Колин уклончиво. Он расслабился, так как не собирался говорить в суде ничего подобного.

— У тебя хватит характера сказать все это?

— Конечно, — ответил Колин и, надеясь выяснить стратегию противника, спросил: — А что еще надо будет делать?

— Нам надо доказать, что она негодная мать.

— Но это не так.

— Не знаю, не знаю. Я чувствую, мы найдем что-нибудь, чтобы убедить судей.

— Да?

— Эта толпа художников, — угрюмо бросил Фрэнк. — Все эти люди, которые ее окружают...

— И что они?

— У этих художников совершенно иные моральные устои. И они гордятся ими.

— Не понимаю.

— Ну... безнравственное поведение, неверие в Бога, наркотики... оргии. Они распутны.

— Я не думаю, что мама...

— Не хочу и говорить об этом.

— Хорошо, не будем.

— Но ради твоей же безопасности я должен предположить такую возможность.

— Но она... она не ведет себя так, — сказал Колин, хотя вовсе не был в этом уверен.

— Мы не должны забывать об этом, малыш.

— Но она... нет.

— Она — человек. Она может удивить тебя. Но, черт возьми, она не святая.

— Зачем мы говорим об этом?

— Лучше, если все-таки ты вернешься ко мне. Мальчику, когда он подрастает, нужно, чтобы рядом был отец. Нужно, чтобы рядом был мужчина, который сделает мужчину и из него.

— Но как... как ты докажешь, что она так ведет себя?

— С помощью частного детектива.

— Ты наймешь парочку частных сыщиков, чтобы они всюду следили за ней?

— Мне не очень нравится эта идея. Но это может быть необходимо. Это будет самый быстрый и легкий путь, чтобы что-нибудь выяснить о ней.

— Не делай этого.

— Я буду это делать только ради тебя.

— Тогда не делай этого.

— Но я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Я счастлив.

— Ты будешь самым счастливым парнем в Вествуде.

— Пожалуйста, папа, я не буду счастлив, если ты пустишь легавых по ее следам.

Фрэнк бросил на него сердитый взгляд:

— Легавых? Каких легавых? Слушай, эти детективы — профессионалы. Они не болваны. Они не причинят ей никакого вреда. Она даже не узнает, что за ней следят.

— Пожалуйста, не делай этого.

Единственное, что сказал на это Фрэнк: «Я надеюсь, что к этому не придется прибегнуть».

Колин представил себе возвращение в Вествуд, жизнь там с отцом, и ему показалось, что его наяву мучают кошмары.

Глава 16

В воскресенье в одиннадцать утра Рой зашел за Колином с плавками, завернутыми в полотенце.

— А где твоя мать?

— В галерее.

— В воскресенье?

— Она там все семь дней в неделю.

— А мне показалось, я видел ее в купальнике.

— Вряд ли.

Дом, в котором они жили, называли «первичной арендной собственностью». В нижнем этаже находились гостиная с огромным каменным камином, три большие ванные комнаты, изысканная кухня и сорокафутовый бассейн. Со времени их переезда они находились в гостиной менее двух часов в неделю, поскольку гости в доме бывали редко. Потому и третья ванная комната обычно была закрыта. В кухне из всего оборудования они пользовались только холодильником и двумя горелками на плите. Только наличие бассейна оправдывало столь высокую арендную плату.

Колин и Рой наперегонки поплавали в бассейне, надули пластиковые лодки, поныряли на дно за монетами, поплескались и побрызгались и в конце концов завалились на бетонной площадке позагорать.

Впервые Колин плавал вместе с Роем, впервые он увидел его без рубашки — и впервые он увидел ужасные отметины, обезобразившие спину Роя. Рваные полосы шрамов потянулись по его спине от правого плеча до левого бедра. Колин попытался сосчитать — шесть, семь, восемь, может быть, десять. Сосчитать было непросто — в некоторых местах они переходили один в другой. Между этими уродливыми полосами была здоровая загорелая кожа, и шрамы, не тронутые солнцем, резко выделялись на ее фоне.

— Что с тобой случилось? — спросил Колин.

— Что?

— Что с твоей спиной?

— Ничего.

— А шрамы?

— Ничего.

— Но ты не родился с ними?

— Это несчастный случай.

— Что за несчастный случай?

— Это было давно.

— Ты попал в автомобильную катастрофу?

— Я не хочу говорить об этом.

— Почему?

Рой уставился на него:

— Я повторяю: я не хочу продолжать этот чертов разговор об этих чертовых шрамах.

— Хорошо, хорошо. Забудем.

— Я не должен тебе ничего объяснять.

— Я не хотел выпытывать.

— Но делал это.

— Извини.

— Ладно, — кивнул Рой. — Такой уж я.

Рой поднялся и прошел в дальний конец бассейна. Там он остановился и уставился на землю, стоя спиной к Колину.

Чувствуя себя неловко и глупо, Колин скользнул в бассейн, как бы желая спрятаться в холодной воде. Он плыл с трудом, стараясь ослабить охватившее его нервное напряжение.

Когда через пять минут он вылез из бассейна, Рой все еще находился на углу бетонной площадки. Сев на землю, он что-то ковырял в траве.

— Что ты там нашел? — спросил Колин.

Рой был так увлечен своим занятием, что, казалось, ничего не слышал.

Колин подошел и присел на корточки.

— Муравьи, — бросил Рой.

Рядом с бетоном был небольшой, размером с чайную ложку, холмик рыхлой земли. Крошечные рыжие муравьи сновали по нему туда и сюда.

С усмешкой на лице Рой давил тех, кто вылезал на бетонную площадку. Дюжина. Две дюжины. Как только он приканчивал одних, другие муравьи появлялись на бетонной площадке, как будто все они обреченно сознавали, что их истинная судьба заключается не в бессмысленном труде в муравейнике, а в жертвенной смерти в пальцах монстра, который в миллион раз больше их самих.

Рой остановился на минутку и взглянул на скользкие рыжие останки, прилипшие к его пальцам.

— Без костей, — промолвил он. — Они превращаются в ничто, в каплю жидкости, потому что у них нет костей.

Колин смотрел на него.

Глава 17

После того как Рой расплющил огромное количество муравьев и разворошил их муравейник, они поиграли с Колином в водное поло зелено-голубым пляжным мячом. Рой выиграл. К трем часам им надоело возиться в бассейне. Они переодели плавки и уселись на кухне, уплетая шоколадное печенье с лимонадом.

Колин осушил свой стакан, раскрошил кусочек льда и спросил:

— Ты мне доверяешь?

— Конечно.

— Я прошел проверку?

— Мы же кровные братья, разве нет?

— Тогда расскажи мне.

— Что?

— Ты знаешь. Твой большой секрет.

— Я уже рассказал, — бросил Рой.

— Как?

— Я рассказал тебе в пятницу вечером, когда мы уехали из «Пита» и направились в Фэрмонт посмотреть ту идиотскую порнушку.

Колин покачал головой:

— Если ты и рассказывал мне, то я не слышал.

— Ты слышал, но не хотел слушать.

— И что это за история?

Рой пожал плечами. Он размешал лед в стакане.

— Расскажи мне опять. Сейчас я хочу слушать.

— Я убивал людей.

— Черт! Это и есть действительно твой секрет?

— А чем это не секрет?

— Это неправда.

— Скажи, Колин, я твой кровный брат?

— Конечно.

— А могут кровные братья лгать друг другу?

— Думаю, что нет, — согласился Колин. — Хорошо, если ты убивал людей, у них должны быть имена. Как их звали?

— Стивен Роуз и Филипп Пачино.

— А кто они?

— Двое мальчишек.

— Друзья?

— Они не смогли бы ими стать, даже если бы захотели.

— А почему ты убил их?

— Они отказались быть моими кровными братьями. После этого я не мог доверять им.

— Ты хочешь сказать... что ты их убил, потому что они отказались быть твоими кровными братьями?

— Ну да.

— Дерьмо.

— Если тебе так нравится.

— А где ты их убил?

— Здесь, в Санта-Лёоне.

— Когда?

— Фила — прошлым летом, первого августа, через день после его дня рождения, а Стивена Роуза — еще одним летом раньше.

— А как?

Рой мечтательно улыбнулся и закрыл глаза, как будто воскрешал в памяти происшедшее.

— Я столкнул Стива со скалы в Сэндман-Коув. Он упал прямо на камни. Если бы ты видел, как он грохнулся. Когда они нашли его на следующее утро, это была одна сплошная масса, даже его старик не смог узнать его.

— А другого — Фила Пачино?

— Мы были у него дома и играли с моделью самолета. Его родителей не было. А братьев и сестер у него нет. Никто не знал, что я был с ним. Нельзя было упускать такую прекрасную возможность, и я не упустил. Я вылил на него бензин и поджег его.

— Черт!

— Как только я убедился, что он на самом деле мертв, я дунул оттуда как можно скорее. Сгорел весь дом целиком. Это был пшик! Через пару дней пожарные пришли к заключению, что это Фил спалил его, играя со спичками.

— Ты действительно рассказал любопытные истории, — заметил Колин.

Рой открыл глаза, но ничего не сказал.

Колин взял стаканы и тарелки, отнес их в мойку и начал мыть.

— Ты знаешь, Рой, с твоим воображением, тебе, когда ты вырастешь, надо сочинять романы ужасов. Ты будешь непревзойденным.

Рой не пошевелился, чтобы помочь Колину.

— Ты хочешь сказать, что ты все еще считаешь, будто я играю с тобой в какую-то игру?

— Ну, ты назвал пару имен...

— Стив Роуз и Фил Пачино существовали. Это можно легко проверить. Пойди в библиотеку и полистай старые подшивки «Ньюс реджистер». Там написано, как они погибли.

— Может быть.

— Стоило бы.

— Но даже если этот Стив Роуз упал со скалы в Сэндман-Коув и даже если этот Фил Пачино сгорел заживо в своем доме, это еще ничего не доказывает. Ничего. Это могли быть несчастные случаи.

— Если так, зачем мне приписывать это себе?

— Чтобы я поверил твоему рассказу, что ты убивал людей. Чтобы заставить меня поверить. Чтобы надуть меня.

— Какой ты иногда упрямый.

— Сам такой.

— Что же тебя убедит, что я говорю правду?

— Я уже знаю правду, — ответил Колин. Он закончил мыть посуду и вытер руки кухонным полотенцем с бело-красными полосами.

Рой поднялся и подошел к окну. Он посмотрел на залитый солнцем бассейн.

— Видимо, единственное, что я могу сделать, чтобы убедить тебя, это кого-нибудь убить.

— Да, — сказал Колин. — Почему бы тебе кого-нибудь не убить?

— Ты думаешь, я не сделаю этого.

— Я знаю, что ты не сделаешь этого.

Рой повернулся к нему. Солнечный свет, проникая в комнату, осветил часть лица Роя, оставив другую его часть в тени, а потому один глаз, казалось, был гораздо более голубым, чем другой.

— И ты разрешаешь мне убить кого-нибудь?

— Да.

— Хорошо, — продолжал Рой. — Но если я сделаю это, то половина ответственности ляжет на тебя.

— Согласен.

— Договорились?

— Договорились.

— А тебя не волнует, что ты можешь угодить в тюрьму?

— Нет. Потому что ты не сделаешь этого.

— Может быть, есть кто-нибудь конкретный, о ком бы ты хотел, чтобы я позаботился, кто-нибудь, кого бы ты хотел видеть мертвым?

Колин ухмыльнулся. Он был уверен, что это все еще игра.

— Нет. Никого конкретного. Кого ты захочешь. Почему бы не взять имя в телефонной книге?

Рой снова повернулся к окну.

Колин молчал, облокотившись на стойку.

Через некоторое время Рой взглянул на часы и сказал:

— Мне надо быть дома. Мои родители приглашены сегодня на ужин к дяде Марлону. Он настоящий сукин сын. Но я должен ехать с ними.

— Подожди, подожди, — воскликнул Колин. — Нельзя менять тему так быстро. Ты пытаешься ускользнуть. Мы говорили о том, кого ты собираешься убить.

— Я и не собираюсь ускальзывать.

— Ну?

— Мне надо немного подумать.

— Да, — сказал Колин. — Лет пятьдесят.

— Нет. Завтра утром я тебе скажу, кто это будет.

— Не забудь. Я напомню.

Рой кивнул:

— Если уж я что-то задумал, я не дам тебе остановить меня.

Глава 18

В воскресенье вечером Уизи Джекобс была приглашена на важный ужин. Она дала Колину денег поужинать в кафе Сарли и прочитала ему короткую лекцию о том, как важно заказывать что-либо более питательное, чем жирный чизбургер и жареную картошку.

Не доезжая квартала до кафе Сарли, Колин завернул в универмаг в Райнхарте. Там был большой книжный отдел. Колин просмотрел ряды стеллажей с карманными изданиями в поисках чего-нибудь интересного из научной фантастики или ужасов.

Вскоре он обратил внимание на симпатичную девчонку одного с ним возраста, которая в нескольких футах от него внимательно изучала стеллажи. Над стеллажами с карманными изданиями было еще два, на которых книги стояли торцом, а обложек не было видно. Она изучала названия, склонив голову набок, так, чтобы можно было прочитать их. Она была в шортах, и он обратил внимание на ее красивые загорелые ноги. У нее была изящная шейка, прикрытая золотистыми волосами.

Она заметила, что он разглядывает ее, взглянула на него и улыбнулась:

— Привет.

Он улыбнулся в ответ:

— Привет.

— Ты друг Роя Бордена, да?

— Откуда ты знаешь?

Она вновь склонила голову набок, как будто на полке была еще одна книга и она пыталась прочитать название.

— Вы оба как сиамские близнецы. Если я вижу одного, то вижу и другого.

— Сейчас ты видишь меня одного, — сказал он.

— Ты новенький в городе?

— Да. Мы приехали первого июня.

— Как тебя зовут?

— Колин Джекобс. А тебя?

— Хэзер.

— Красивое имя.

— Спасибо.

— А дальше?

— Обещай, что не будешь смеяться.

— Смеяться?

— Обещай, что не будешь смеяться над моим именем.

— А почему я должен смеяться над твоим именем?

— Меня зовут Хэзер Липшиц.

— Ну?

— Было бы еще ничего, если бы оно было Зельда Липшиц или Сэди Липшиц. Но Хэзер Липшиц — гораздо хуже, потому что не сочетается друг с другом, и имя вызывает повышенный интерес к фамилии. Ты не смеялся?

— Конечно, нет.

— А все смеются.

— Потому что дураки.

— Ты любишь читать? — спросила Хэзер.

— Да.

— А что?

— Научную фантастику. А ты?

— Я всегда что-нибудь читаю. Из научной фантастики я читала «Странника в земле странников».

— Это отличная вещь.

— А «Звездные войны» ты видел? — спросила она.

— Четыре раза. А «Опасные встречи третьего порядка» — шесть раз.

— А «Чужака» видел?

— Видел. Тебе это нравится?

— Да. Когда по телевизору показывают старые фильмы с Кристофером Ли, меня не оттащить от экрана.

Он был поражен:

— Тебе правда нравятся фильмы ужасов?

— Чем страшнее, тем лучше, — сказала она и посмотрела на часы. — Мне пора домой к ужину. Приятно было поболтать с тобой, Колин.

Она повернулась, чтобы уйти.

— Э-э... — остановил ее Колин. — Подожди.

Она посмотрела на него, он переминался с ноги на ногу.

— Э-э... в Баронете на этой неделе новый фильм ужасов.

— Да, я видела рекламу.

— Тебе понравилось?

— Да, вроде.

— Может быть... ну... я хочу сказать... может быть, ты...

Она улыбнулась:

— Я бы пошла.

— Правда?

— Да.

— Да?... А мне позвонить тебе или как?

— Позвони.

— А какой твой номер?

— Он есть в телефонной книге. Поверишь или нет, но в городе только одна семья с фамилией Липшиц.

Он улыбнулся:

— Я позвоню завтра.

— Хорошо.

— Пока.

— Пока, Колин.

Он смотрел, как она выходит из магазина. Сердце его стучало.

Черт.

С ним происходило что-то необычное. Это точно. Раньше он никогда не осмеливался разговаривать с девчонкой подобным образом — или заговаривать с подобной девчонкой. У него прилипал язык к горлу, и весь разговор летел к чертовой матери. Но не сегодня. Он был на высоте. И, черт побери, он назначил ей свидание! Его первое свидание. На самом деле с ним происходило что-то необычное.

Но что?

И почему?

Несколько часов спустя, лежа в постели и слушая радио Лос-Анджелеса, будучи не в состоянии уснуть, Колин вновь и вновь возвращался к тем замечательным переменам, которые произошли в его жизни. С таким отличным другом, как Рой, с важным положением менеджера команды и такой симпатичной девчонкой, как Хэзер, — о чем еще можно было мечтать?

Он никогда не был так счастлив.

Конечно, Рой был самой важной частью его новой жизни. Без Роя тренер Молинофф никогда не обратил бы на него внимания и не дал бы ему работу менеджера младшей команды университетской сборной. Без освобождающего влияния Роя он никогда бы не осмелился начать разговор с такой девчонкой, как Хэзер, и назначить ей свидание. Более того, она бы и не поздоровалась с ним, если бы он не был другом Роя. Что она сказала ему в начале? «Ты друг Роя Бордена, да?» Если бы он не был другом Роя, она бы и не заметила его.

Но она заметила его.

Жизнь была прекрасна.

Он подумал о странных рассказах Роя. Кошка в клетке. Мальчик, положенный бензином. Он знал, все это сказки. Проверки. Рой проверял его. Он выкинул все это из головы. Эти дурацкие истории не испортят его замечательного настроения.

Он закрыл глаза и представил, как танцует с Хэзер на роскошном балу. Он был в смокинге. А она в красном вечернем платье. Вокруг были хрустальные люстры. Они танцевали так, как будто плыли.

Глава 19

В понедельник утром Колин сидел за столом в своей комнате, собирая пластиковую модель Лона Чэни из «Призрака оперы». Зазвонил телефон, и он побежал в комнату матери, так как в его комнате не было параллельного аппарата.

Это был Рой.

— Колин, ты должен срочно приехать.

— Куда?

— Ко мне домой.

Колин посмотрел на часы: пять минут второго.

— Мы же договорились встретиться в два.

— Знаю. Но ты должен приехать прямо сейчас.

— Зачем?

— Мои предки ушли. А я хочу тебе кое-что показать. Важное. Я не могу говорить об этом по телефону. Ты должен приехать сейчас же, как можно скорее. Давай!

Рой бросил трубку.

«Игры продолжаются», — подумал Колин.

Через десять минут он звонил в дверь дома Борденов.

Рой открыл дверь. Он был разгорячен и возбужден.

— В чем дело? — спросил Колин.

Рой втащил его внутрь и захлопнул дверь.

Они стояли в коридоре. Перед ними находилась непорочная столовая. Изумрудно-зеленые занавески задерживали лучи солнца, и комната была наполнена холодным светом, что вызывало у Колина ощущение, будто они находятся на дне моря.

— Я хочу, чтобы ты как следует разглядел Сару, — сказал Рой.

— Кого?

— Я рассказывал тебе о ней в пятницу вечером, на пляже, перед тем как мы расстались. Эта женщина достаточно хорошенькая, чтобы сниматься в порнофильмах, та, которую мы сможем изнасиловать.

Колин вспыхнул:

— Ты привел ее сюда!

— Не совсем. Пошли наверх. Увидишь.

Колин никогда раньше не бывал в комнате Роя, и она удивила его. Она не была похожа на комнату мальчишки, более того, она не была похожа на комнату, в которой кто-либо, взрослый или ребенок, действительно жил. Ворс на ковре стоял, как будто его вычесали несколько минут назад. Темная сосновая мебель была отполирована так, что Колин не заметил ни единого пятнышка, ни единой царапины, но зато хорошо видел свое отражение. Ни пыли. Ни грязи. Ни одного следа от пальцев вокруг выключателя. Кровать была тщательно заправлена: линии такие прямые, а углы так аккуратно подвернуты, как делают солдаты в армейских казармах. В глаза бросался большой красный словарь и ряд одинаковых томов энциклопедии. И больше ничего. Ничего. В комнате не было никаких безделушек, ни одной модели самолета, ни комиксов, ни спортивного инвентаря — ничего, что свидетельствовало бы о каком-либо увлечении или о простом человеческом интересе Роя. Идеально выскобленная, эта комната являлась зеркалом, в котором отражалась личность миссис Борден, но отнюдь не ее сына.

Наиболее странным, в глазах Колина, было полное отсутствие украшений на стенах. Ни картин. Ни фотографий. Ни плакатов. Внизу, в коридоре, в столовой и вдоль лестницы, на стенах висели пара картин, одна акварель и несколько дешевых репродукций. Но здесь стены были абсолютно голые. Голые и белые. Колину показалось, что он попал в монашескую келью.

Рой подвел его к окну.

Примерно на расстоянии пятидесяти футов, во дворе соседнего дома, загорала молодая женщина. Она была в белом купальнике и расположилась на красном пляжном полотенце, расстеленном на раскладушке. Крохотные ватные тампончики предохраняли ее глаза от солнца.

— У нее роскошная задница, — произнес Рой.

Ее руки, вытянутые вдоль туловища, были повернуты ладонями вверх, как будто она молила о чем-то. Она была загорелая, стройная и прекрасно сложенная.

— Это Сара? — спросил Колин.

— Да. Это Сара Каллахан. Она живет в соседнем доме, — Рой поднял с пола бинокль. — Возьми. Рассмотри ее как следует.

— А если она увидит меня?

— Не увидит.

Колин приставил к глазам бинокль, навел его и нашел женщину. Если бы она действительно была так близко, как он увидел ее в бинокль, она должна была бы почувствовать его дыхание на своей коже.

Сара была красива. Даже расслабленные, ее черты были достаточно чувственны. Губы были полные и спелые, как вишни. Пока он наблюдал за ней, она несколько раз облизала их.

Какое-то особое чувство обладания переполнило Колина. Он мысленно трогал и поглаживал Сару Каллахан. Бинокль превратился в ее губы, ее язык, ее пальцы. Он чувствовал, он пробовал ее, исследовал ее тело, тайно нарушая его непорочность. Колин почувствовал легкое головокружение: его глаза, казалось, могли не только видеть, но и ощущать. Глазами он мог вдыхать запах ее свежих густых светлых волос. Глазами он чувствовал упругость ее кожи, податливость ее плоти, мягкую округлость груди, влажную теплоту мускусного слияния ее бедер. Глазами он целовал ее впалый живот и облизывал соленые капельки пота, которые окружали ее талию как пояс из драгоценных камней. И вдруг Колин понял, что ничего этого он сделать не может, у него стопроцентный иммунитет. Он невидим.

— Хотел бы ты залезть к ней в трусики? — спросил Рой.

Наконец Колин опустил бинокль.

— Хочешь ее?

— Кто бы не захотел.

— Мы можем ее трахнуть.

— Ты — фантазер.

— Ее муж целый день на работе.

— И что?

— Она почти одна целый день.

— Что значит «почти одна»?

— У нее пятилетний ребенок.

— Значит, она совсем не одна.

— Ребенок нам не помешает.

Колин знал, что Рой опять начал игру, но на этот раз он решил включиться в нее.

— И какой у тебя план?

— Мы пойдем туда и постучим в дверь. Она меня знает, а потому откроет.

— А потом?

— Мы схватим ее, затолкаем ее внутрь. И я приставлю к ее горлу нож.

— Она закричит.

— С ножом у горла? Вряд ли.

— Она решит, что ты блефуешь.

— Тогда я чуть-чуть порежу ее, чтобы она поняла, что я не блефую.

— А ребенок?

— Я возьму на себя Сару, а ты схватишь ребенка и свяжешь его.

— А чем я свяжу его?

— Мы захватим с собой веревку для сушки белья.

— А когда я уберу его с дороги, что дальше?

Рой ухмыльнулся:

— Дальше мы разденем ее, привяжем к кровати и трахнем.

— И ты думаешь, она никому об этом не скажет?

— Конечно, мы потом должны будем убить ее.

— И ребенка тоже?

— Это порочное маленькое отродье. Его удавить мне хочется больше всего.

— Нет. Это не годится, — сказал Колин.

— Еще вчера ты позволял мне убить кого-нибудь. А сейчас ты говоришь: «Не годится».

— Не хитри, Рой.

— Что?

— Ты придумал план, который, ты знал заранее, не сработает. Ты рассчитал, что я похороню его, и тогда ты скажешь: «Вот видишь, я придумал, как убить кого-нибудь, а ты сорвал всю затею».

— Что же не сработает в моем плане?

— Во-первых, ты ее сосед.

— И что?

— Копы заподозрят тебя в первую очередь.

— Меня? Но я всего лишь четырнадцатилетний подросток.

— Достаточно взрослый, чтобы тебя можно было заподозрить.

— Ты так считаешь?

— Да.

— Ну... а ты дашь мне алиби. Ты поклянешься, что я был у тебя дома, когда ее убили.

— Тогда заподозрят нас обоих.

Рой долгим взглядом посмотрел на Сару Каллахан. Наконец он отвернулся от окна и зашагал по комнате.

— Вот что мы должны сделать. Мы должны оставить следы, которые бы указывали на кого-нибудь другого. Не на нас. Мы должны сбить их со следа.

— А техника, которая у них есть? Они вычислят тебя по волоску, по ниточке, по чему угодно.

— Но если мы прикончим ее таким путем, то никому и в голову не придет, что это могли сделать два четырнадцатилетних подростка...

— Каким путем?

Рой продолжал вышагивать.

— Мы сделаем это так, как будто некий остервенелый лунатик прикончил ее, сексуальный маньяк. Мы нанесем ей сотни ран. Мы отрежем ей уши. Мы разрежем это маленькое отродье на ровные кусочки, а затем кровью напишем на стенах всякую похабщину.

— Ты спятил!

Рой перестал шагать и исподлобья посмотрел на него:

— В чем дело? Мальчик испугался крови?

Колину показалось, что его сейчас вывернет.

— Даже если ты собьешь со следа полицию, все равно твой план нереален.

— Почему?

— А если кто-нибудь увидит нас, когда мы пойдем к дому Каллаханов?

— Кто?

— Ну, скажем, кто-нибудь выносит мусор или моет окна. Или просто проезжает на машине.

— Тогда мы войдем к Каллаханам через заднюю дверь.

Колин выглянул в окно:

— Посмотри, их дом со всех сторон окружен забором. Нам надо будет войти в главный вход и обогнуть дом, чтобы подойти к задней двери.

— Зачем? Мы в минуту перелезем через забор.

— А если кто-нибудь увидит нас? Будь уверен, они это запомнят. А отпечатки пальцев, когда мы войдем в дом?

— Естественно, мы будем в перчатках.

— Ты хочешь сказать, что мы подойдем к двери в перчатках в девяностоградусную[1] жару, с веревкой и ножом — и она спокойно откроет нам дверь?

Рой начал злиться.

— Как только она откроет дверь, мы ворвемся так быстро, что у нее не будет времени заподозрить что-либо.

— А если — да? Если она окажется быстрее, чем мы?

— Не окажется.

— Мы должны продумать и такую возможность, — настаивал Колин.

— Ладно, ладно. Я думал уже об этом, я считаю, тут нам нечего опасаться.

— И еще. Если, скажем, она откроет только внутреннюю дверь?

— Тогда мы откроем наружную. В чем проблема?

— А если она заперта?

— Боже!

— Слушай, мы должны предположить худшее.

— Ну ладно, ладно. Мой план нереален.

— О чем я и твержу.

— Но я его не оставлю.

— Я и не хочу, чтобы ты его оставил. Мне нравится эта игра.

— Рано или поздно я найду решение. Я найду, кого можно убить. И тебе лучше мне поверить.

Некоторое время они еще смотрели по очереди в бинокль на Сару Каллахан.

Раньше Колин думал рассказать Рою о Хэзер. Но сейчас, он и сам не знал почему, решил не торопиться. Пусть Хэзер будет пока его маленьким секретом.

Когда Сара Каллахан закончила загорать, Колин и Рой спустились в гараж и всю вторую половину дня развлекались с железной дорогой. Рой изобретал крушения и возбужденно смеялся, когда поезда скатывались с рельсов.

Вечером Колин позвонил Хэзер, и они договорились пойти в кино в среду. Они проболтали минут пятнадцать, и когда Колин положил трубку, удивительное чувство переполнило его. Ему казалось, что вокруг него золотой нимб, который излучает счастье.

Глава 20

Полдня во вторник Колин и Рой провели на пляже, загорая и поглядывая на девчонок. Казалось, Рой забыл о своей мрачной идее: он не произнес ни слова о том, чтобы убить кого-нибудь.

В половине третьего Рой поднялся, стряхнул с ног и закатанных джинсов песок, решив, что пора возвращаться в город.

— Я хочу заехать в галерею к твоей матери.

Колин моргнул:

— Зачем?

— Зачем? Посмотреть на картины, конечно.

— На картины?

— Потому что я интересуюсь искусством, глупыш.

— С каких это пор?

— Всегда.

— Ты никогда не говорил мне об этом.

— Ты никогда не спрашивал.

Они сели на велосипеды и поехали в город. Там они оставили их на тротуаре рядом с галереей.

В галерее было несколько посетителей. Они медленно прохаживались от одной картины к другой.

Коллега Уизи, Паула, сидела за большим старинным столом в правом дальнем углу зала, где были указаны цены на картины. Это была худенькая веснушчатая женщина с блестящими каштановыми волосами и в больших очках.

Уизи прогуливалась между покупателями, готовая ответить на любой вопрос, который мог бы у них возникнуть. Увидев Колина и Роя, она направилась прямо к ним, натянуто улыбаясь. Колину было совершенно ясно, что, с ее точки зрения, два потных раздетых мальчишки в закатанных джинсах, обсыпанных песком, были определенно несовместимы с ее галереей.

Прежде чем Уизи открыла рот, Рой указал на большое полотно Марка Торнберга и сказал:

— Миссис Джекобс, это потрясающий художник! Потрясающий! Какая глубина! Не сравнить с тем двухмерным хламом, который выпускает большинство художников. А какие детали! Ух! Такое впечатление, что он старается использовать стиль старых фламандских мастеров в современной трактовке искусства.

Уизи была удивлена замечанием Роя.

Колин тоже. Больше чем удивлен. Оглушен. Глубина? Двухмерное? Фламандские мастера? Он в изумлении уставился на Роя.

— Ты увлекаешься искусством? — спросила Уизи.

— О да! Я бы хотел специализироваться по искусству в колледже.

— Ты рисуешь?

— Немного. В основном акварели. Но у меня не очень получается.

— Я думаю, ты скромничаешь, — заметила Уизи. — И потом, ты глубоко понимаешь искусство — у тебя хороший глаз. Ты попал в самую точку, рассуждая, чего пытается добиться Марк Торнберг.

— Правда?

— Да. Это поразительно. Особенно в твоем возрасте. Марк пытается использовать тончайшие детали и трехмерную технику фламандских мастеров и совместить их с современной чувственностью и современными темами.

Рой посмотрел на другие полотна Торнберга, висевшие на той же стене, и сказал:

— Мне кажется, я нахожу влияние... Якоба Де Витта.

— Точно, — изумленная, ответила Уизи. — Марк — большой поклонник Де Витта. Ты действительно разбираешься в искусстве. Потрясающе!

Рой и Уизи переходили от одной картины Торнберга к другой, проводя по нескольку минут перед каждой и обсуждая ее достоинства. Колин, забытый, плелся позади. Он был уязвлен своим невежеством и сбит с толку неожиданными познаниями Роя и его блестящими рассуждениями.

Еще в первый раз, когда Уизи познакомилась с Роем, он произвел на нее благоприятное впечатление. Она неоднократно повторяла Колину, что такой приличный мальчик, как Рой Борден, окажет на него гораздо лучшее воздействие, чем те книжные черви и социальные отбросы, с которыми он водил дружбу. Она не чувствовала, что этим больно задевала Колина, так как он сам был таким же книжным червем и социальным отбросом. Сейчас она была заинтригована познаниями Роя в искусстве. Колин заметил в ее глазах расположение. Рой знал, как привлекать к себе людей, не выглядя в их глазах фальшивым и неестественным. Он мог добиться признания у любого взрослого, даже у тех, кого он в душе презирал.

С чувством ревности Колин подумал: «Она ценит его даже больше, чем меня. Как она на него смотрит! Она никогда не смотрела так на меня! Черт побери, никогда! Дрянь!»

Вспышка внезапной злости удивила и расстроила его. Пока Уизи и Рой разглядывали последнюю картину Торнберга, Колин боролся со своими чувствами, пытаясь взять себя в руки.

Несколько минут спустя, когда они вышли из галереи и оседлали велосипеды, Колин спросил:

— Почему ты никогда не говорил мне, что увлекаешься искусством?

Рой ухмыльнулся:

— Потому что я не увлекаюсь искусством. Это чертовски скучно.

— Но вся та чушь, которую ты порол там...

— Просто я знал, что твоя мать встречается с Торнбергом и выставляет его работы в своей галерее. Я пошел в библиотеку посмотреть, смогу ли я найти что-нибудь о нем. Там есть подписки некоторых журналов по искусству. «Калифорниан Артистс» год назад поместил статью о нем. Я всего лишь прочитал ее.

— Зачем? — изумленно бросил Колин.

— Чтобы произвести впечатление на твою мать.

— На мою мать? Зачем?

— Я хочу понравиться ей.

— Ты терял на все это время, только чтобы понравиться моей матери? Это тебе так важно?

— Конечно, — ответил Рой. — Я не хочу, чтобы она думала, что я оказываю на тебя дурное влияние. Она может запретить тебе встречаться со мной.

— А почему она должна подумать, что ты оказываешь на меня дурное влияние?

— Черт его знает! В головы взрослым иногда лезут такие идиотские мысли, — сказал Рой.

— Но она никогда не запрещала мне встречаться с тобой. Она считает, что ты оказываешь на меня хорошее влияние.

— Да?

— Правда.

— Ну тогда эта маленькая сценка еще больше убедит ее в этом. — Рой нажал на педали.

Колин, поколебавшись, тронулся вслед за ним. Он был уверен, что-то большее стояло за «этой маленькой сценкой», чем Рой пожелал сказать ему. Но что? Что Рой задумал?

Глава 21

Во вторник вечером Уизи была занята: у нее была деловая встреча. Она дала Колину денег на ужин в кафе Чарли, и Колин отправился туда вместе с Роем.

После традиционных чизбургеров и молочного коктейля Колин спросил:

— Хочешь посмотреть фильм?

— Где?

— Будет хороший фильм по телевизору.

— Какой?

— "Тень Дракулы".

— Зачем я буду смотреть эту дрянь?

— Это не дрянь. Говорят, хороший.

— И там нет, скажем, вампиров...

— Может, и нет. А может — есть.

— Никаких может. Их нет. Вампиры... что за чушь!

— Но их придумывают для фильмов ужасов.

— Скукота.

— Почему ты не хочешь даже взглянуть?

Рой покачал головой:

— Как может тебя пугать что-то, что даже не существует?

— Надо всего лишь немного воображения.

— Почему я должен воображать всякие ужасы, когда в жизни полно реальных ужасов?

Колин пожал плечами:

— Ладно. Итак, ты не хочешь?

— И кроме того, у меня кое-что запланировано на вечер.

— Что?

Рой хитро посмотрел на него:

— Увидишь.

— Не хитри. Скажи!

— В свое время.

— Когда?

— В... восемь вечера.

— А что мы будем делать до того?

Они спустились по Сентрал-авеню к небольшой портовой гавани, оставили велосипеды на стоянке и прошлись по лабиринту магазинчиков, расположенных на набережной. Они бродили в толпе жужжащих туристов, заглядываясь на симпатичных девчонок в шортах или купальниках.

Высоко над заливом парили чайки, то кружась, то внезапно бросаясь в воду. С пронзительными криками они пикировали вниз, затем вверх, снова вниз, вверх, соединяя в одно целое небо, землю и безбрежные просторы океана.

Вид гавани был превосходен. Заходящее солнце разгоняло бегущие облака и сверкало бронзовыми пятнами на поверхности воды. Вдали выстроились в цепочку семь рыбацких суденышек. Вечер был окрашен тем особым калифорнийским светом, который совершенно прозрачен, но в то же время как бы наполнен некой субстанцией, будто вы смотрите на мир через бесконечное идеально отполированное стекло.

В тот момент гавань казалась наиболее безопасным и приветливым местом на земле, но Колин зациклился на мысли, насколько все изменится в худшую сторону через час или два. В его голове уже образовалась картина ночи — улицы пустынны, магазины закрыты, полную темноту дробит только мерцание уличных фонарей. Единственный звук, который слышен в это время, — это голос ночи: непрекращающийся плеск волн, скрип пришвартованных лодок, зловещий шелест крыльев чаек, устроившихся на ночлег, и постоянно присутствующий демонический посвист, который не все люди слышат. Он знал, что с умиранием дня пробудится дьявол. В одиноких длинных тенях нечто огромное и пугающее поднимется из воды, чтобы схватить зазевавшихся прохожих, нечто скользкое и чешуйчатое, нечто, обладающее ненасытным аппетитом, нечто с острыми зубами и мощными челюстями, которые могут разорвать человека на кусочки.

Не в состоянии избавиться от этого ужасного образа, Колин почувствовал, что он не может более наслаждаться красотой вокруг, как если бы он смотрел на юную свежую девочку и представлял ее в виде разлагающегося трупа, в который она когда-нибудь превратится.

Иногда ему казалось, что он сходит с ума.

Иногда он ненавидел себя.

— Уже восемь, — сказал Рой.

— Куда мы поедем?

— Езжай за мной.

Вслед за Роем он проделал весь путь до восточного окончания Сентрал-авеню и далее на восток на Санта-Леона-роуд. Среди холмов, окружавших город, они повернули на узкую грязную дорогу, проехали по краю долины и стали подниматься наверх. По обеим сторонам грязной дороги в высокой сухой траве красными и синими огоньками сверкали полевые цветы.

Солнце садилось в океан прямо под ними, сумерки спустятся минут через пятнадцать. Ночь мягко ляжет на землю. Куда бы они ни поехали, возвращаться придется в темноте. А Колин этого не любил.

Они продолжали путь в тени эвкалиптовых деревьев и, объехав еще один холм, выехали на свалку старых автомобилей.

— Жилище отшельника Хобсона, — сказал Рой.

— Это кто?

— Он обычно жил здесь.

Одноэтажное дощатое строение, скорее, лачуга, нежели дом, возвышалось над двумястами разбитыми автомобилями, разбросанными на траве на несколько акров вокруг.

Они бросили велосипеды перед входом в хижину.

— А почему его звали «отшельник»? — спросил Колин.

— Потому что он таким был. Он не любил людей и жил здесь совершенно один.

Четырехдюймовая сине-зеленая ящерица скатилась на осевшее крыльцо хижины, пересекла его наполовину, а затем замерла, выкатив на ребят белесые глазки.

— А зачем здесь все эти машины? — спросил Колин.

— Когда он поселился здесь, они давали ему средства к существованию. Он покупал совершенно разбитые машины и продавал их на запчасти.

— И что, таким путем можно обеспечить себе существование?

— Немного, конечно, но ему и не надо было много.

— Да, похоже.

Ящерица соскользнула со ступенек на кусок сухой твердой земли. Она была настороже.

— Потом, — продолжал Рой, — он получил наследство.

— Он стал богат?

— Нет. Но получил достаточно, чтобы жить, не занимаясь продажей запчастей. И появлялся на людях только раз в месяц, когда ездил в город за припасами.

Ящерица вновь заползла на ступеньку и замерла, глядя на этот раз в другую сторону.

Рой был молниеносен. Ящерица могла смотреть назад так же хорошо, как и вперед и в стороны, так что она увидела, что он приближается. Но не успела. Он схватил ее, бросил на землю и со всей силы наступил на ее голову.

Колин, негодуя повернулся к нему:

— Какого черта ты это сделал?

— Слышал, как она хрустнула?

— Зачем?

— Это был кайф!

— Черт!

Рой вытер ботинок о траву.

Колин прокашлялся:

— А где отшельник Хобсон сейчас?

— Умер.

Колин подозрительно взглянул на Роя:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что это ты убил его?

— Конечно. Четыре месяца назад.

— А что мы тогда здесь делаем?

— Мы устроим крушение поезда.

— Что?

— Пойдем, я тебе покажу.

Рой двинулся по направлению к разбитым автомашинам.

Колин пошел за ним.

— Скоро стемнеет.

— Отлично. Темнота скроет нас.

— Скроет? Что?

— Преступление.

— Какое преступление?

— Я же говорил, крушение поезда.

— О чем ты?

Рой промолчал.

Они пробирались через высокую, доходившую до колен траву. За разбитыми машинами трава была еще выше и гуще. Похоже, что отшельник Хобсон ни разу не наведывался сюда.

С вершины холм был похож на нос корабля.

Рой встал на краю и посмотрел вниз.

— Вот там это и случится.

Внизу, на расстоянии восьмидесяти футов, прямо под холмом, проходила железная дорога.

— Мы устроим крушение прямо на повороте, — сказал Рой. Он указал на две параллельные полосы тяжелого покореженного металла, которые шли от машин, вверх по склону и далее вниз к краю холма. — Хобсон был настоящий крот. Я нашел в куче хлама за его хижиной около пятидесяти таких шестифутовых длинных полос. Без них ничего бы не вышло.

— А для чего они нужны? — спросил Колин.

— Для грузовика.

— Какого грузовика?

— Посмотри туда.

На расстоянии футов тридцати от края склона стоял четырехлетний разбитый «форд-пикап». Полосы покореженного металла вели прямо к нему, затем под него, прямо под ржавые колеса «форда».

Колин полез под грузовик.

— Как ты смог засунуть эти куски под него?

— Я поднял его вместе с одним парнем, которого один раз встретил здесь.

— И зачем все это?

— Потому что мы не можем тащить грузовик просто по голой земле. Колеса закопаются в землю, и мы не сдвинем его с места.

Колин бросил взгляд на край холма.

— Давай выясним. Правильно ли я тебя понял? Ты хочешь протащить грузовик по этой колее, а затем столкнуть его со склона прямо на проходящий поезд?

— Точно.

Колин покачал головой.

— А что не так? — спросил Рой.

— Другая дурацкая игра.

— Это не игра.

— Похоже, моя роль в том, чтобы, как и в случае с Сарой Каллахан, найти прорехи в твоем плане.

— Какие еще прорехи?

— С одной стороны, этот чертов поезд слишком большой и тяжелый, чтобы маленький грузовичок столкнул его с рельсов.

— Не совсем, если мы сделаем все правильно, — ответил Рой. — Я все рассчитал. Если грузовик покатится вниз, когда поезд будет огибать поворот, машинист ударит по тормозам, а когда он захочет резко остановить поезд на крутом повороте, поезд начнет раскачиваться. В этот момент грузовик ударит его, и он сойдет с рельсов.

— Сомневаюсь.

— Зря. Это отличный шанс. И ты увидишь, все будет так, как я сказал.

— Сомневаюсь.

— Слушай, Колин, стоит попробовать. Если даже он не вызовет крушение, то чертовски испугает всех там. Это будет настоящий кайф!

— Хорошо, но есть вещи, о которых ты не подумал. Этот грузовик валяется здесь уже пару лет. Колеса заржавели. Как бы мы его ни толкали, мы не сдвинем его с места.

— Опять ошибаешься, — счастливо бросил Рой. — Я и об этом подумал. За это время не было больших ливней, и она не заржавели так уж сильно. Я несколько дней очищал их; сейчас, я думаю, они сдвинутся с места.

Тут Колин заметил темные масляные пятна на колесах. Он подошел сзади и увидел, что колеса обильно смазаны. Везде его рука чувствовала толстый слой смазки.

Рой ухмыльнулся:

— Какие еще изъяны ты находишь в моем плане?

Колин вытер руку о траву и встал.

Рой стоял рядом.

— Ну?

Солнце уже село. Небо на западе было золотистого цвета.

— И когда ты собираешься сделать это? — спросил Колин.

Рой посмотрел на часы:

— Через шесть-семь минут.

— Что, будет поезд?

— Шесть раз в неделю в это время здесь проходит пассажирский поезд. Я проверил. Он выходит из Сан-Диего, останавливается в Лос-Анджелесе, доходит до Сан-Франциско, а затем заходит в Сиэтл и возвращается назад. Много раз я сидел на этом холме и наблюдал за ним. Он несется очень быстро. Это экспресс.

— Ты сказал, что все хорошо рассчитал.

— Да, точно.

— Но как бы ты точно ни рассчитал, железнодорожные власти — не твои сообщники. То есть я хочу сказать, поезда не всегда ходят по расписанию.

— Это обычно — да, да это и не так важно. Все, что нам надо сделать, это подтащить грузовик ближе к краю холма и подождать, когда поезд начнет приближаться. Когда мы увидим локомотив, мы чуть-чуть подтолкнем грузовик, и он покатится вниз.

Колин облизал губы, нахмурившись.

— Я знаю, что ты специально придумал нереальный план.

— Почему? Он вполне реальный.

— Это — опять игра. В ней есть один большой изъян, и я должен найти его.

— В нем нет никаких изъянов.

— Что-то должно быть.

— Да нет же, нет ничего.

Каждое из колес пикапа было подперто деревянной балкой. Рой отбросил их в стороны.

— В чем же изюминка? — задумчиво спросил Колин.

— Нам пора начинать толкать.

— Должна быть изюминка.

— У нас мало времени.

Обе дверцы пикапа были сорваны — или во время аварии, или усилиями отшельника Хобсона. Рой подошел к той стороне, где сидит водитель, и положил правую руку на ведущее колесо. Левую руку он просунул в дверную раму, чтобы удобнее было толкать.

— Рой, брось эту затею. Я знаю, что где-то здесь ловушка.

— Обойди с другой стороны и помоги. Все еще пытаясь найти изъяны в плане и рассуждая, что же он проглядел, Колин обошел грузовик и встал с той стороны, где место пассажира.

Рой посмотрел на него сквозь свое разбитое окно.

— Возьми обеими руками за дверную раму и толкай.

Колин сделал так, как сказал ему Рой. Рой толкал с другой стороны.

Грузовик не двигался с места.

«Вот он, изъян!»

— Он за это время немного врос в землю, — бросил Рой.

— Да. И у нас, конечно, не хватит сил столкнуть его с места.

— Конечно, хватит. Подставь плечо.

Колин напрягся.

— Сильнее! — крикнул Рой.

«Он не сдвинется с места, — думал Колин. — Рой знал это. Он так и задумал».

— Толкай!

Земля не была ровной. Она клонилась к краю холма.

— Сильнее!

Твердая, выжженная солнцем земля помогла им. Покореженные полосы металла помогли им.

— Сильнее!

Недавняя смазка помогла им.

— Сильнее!

Но прежде всего пологий склон и земное притяжение помогли им.

Глава 22

Как только грузовик сдвинулся с места, Колин, ошеломленный, отскочил назад.

Грузовик со скрежетом остановился.

— Зачем ты это сделал? Колин, скорее! Мы должны заставить его двигаться!

Колин посмотрел на него сквозь открытую кабину грузовика:

— Хорошо. Скажи мне наконец, что это за игра?

Рой разозлился. Его голос стал холодным и твердым, он четко выговаривал каждое слово:

— Заруби... себе... на носу... Это... не... игра...

Они уставились друг на друга.

— Ты мой кровный брат? — спросил Рой.

— Конечно.

— И мы будем вместе против всего мира?

— Конечно.

— Должны кровные братья делать все друг для друга?

— Абсолютно все.

— Все. Колин! Все! Никаких «если», "и", «или», «но»! Только не кровные братья! Ты мой кровный брат?

— Я же тебе уже сказал!

— Тогда толкай, черт тебя возьми!

— Рой, это зашло уже достаточно далеко.

— Это не зайдет достаточно далеко, пока мы не столкнем его с вершины холма.

— Это опасно тащить его так.

— У тебя что, бетон в мозгах?

— Мы можем случайно повредить поезд.

— Это не будет случайно. Толкай!

— Ты выиграл. Я сдаюсь. Мы не будем больше толкать грузовик. Ты выиграл, Рой.

— Какого черта?

— Я просто выхожу из игры.

В голосе Роя послышались высокие истеричные нотки. Глаза его были дикими.

— Ты поворачиваешься ко мне спиной?

— Конечно, нет.

— Ты хочешь предать меня?

— Слушай, я...

— Ты — ублюдок, такой же, как и все эти чертовы притворы, предатели и лгуны!

— Рой...

— Что?

Вдали в темноте загудел поезд.

— Вот! — неистово закричал Рой. — Машинист всегда сигналит, когда поезд пересекает Рэнч-роуд, у нас только три минуты. Помоги!

Даже в слабом пурпурно-оранжевом свете он ясно различил ярость, написанную на лице Роя, и сумасшедший блеск в его глазах. Колин остолбенел. Он еще на шаг отступил от грузовика.

— Ублюдок! — повторил Рой.

Он попытался сам толкать «форд».

Колин вспомнил, каким был Рой в гараже, когда они играли с поездами мистера Бордена. С каким яростным весельем он создавал крушения. Как он вглядывался в окна перевернутых вагонов. Как он воображал, что это настоящие тела, настоящая кровь, настоящая трагедия, — и находил удовольствие в этих безумных фантазиях.

Это была не игра.

Это никогда не было игрой.

Толкая, отдыхая, снова толкая, снова отдыхая, в напряженно-быстром ритме Рой раскачивал грузовик, пока не преодолел инерцию. Грузовик сдвинулся с места.

— Нет! — закричал Колин.

Земное притяжение помогло опять. Неохотно, медленно колеса грузовика повернулись. Они скрипели и стонали. Металлический обод скрежетал по тяжелой покореженной колее. Но они поворачивались.

Колин обежал вокруг грузовика, схватил Роя и с силой оттолкнул его от грузовика.

— Ты, маленький ублюдок!

— Рой, ты не сделаешь этого!

— Катись!

Рой вывернул Колину руку, толкнул его и бросился назад к грузовику.

Грузовик опять замер. Склон был не настолько крут, чтобы грузовик мог сам катиться по нему.

Рой снова начал толкать.

— Ты не можешь убить всех этих людей.

— Увидишь.

На этот раз понадобилось меньше времени, чтобы сдвинуть грузовик. Или сумасшествие Роя придало ему силы. Через несколько секунд «форд» покатился снова.

Колин прыгнул на Роя и опять оттолкнул его от грузовика.

В ярости, ругаясь, Рой повернулся к нему и ударил его кулаком два раза в живот.

У Колина потемнело в глазах. Полусогнутый, он попятился от Роя и, шатаясь, упал. Боль была непереносимой. Он чувствовал весь путь, который проделали кулаки Роя. Ему казалось, что у него в животе дыры. Он задыхался.

Очки его свалились. Без них он различал только смутные очертания свалки. Кашляя и давясь, он пошарил рукой по траве, пытаясь отыскать очки.

Внезапно Колин услышал звук: чук-чук-чук-чук.

Поезд.

Далеко. Но не очень.

Приближается.

Колин нашел очки и надел их. Сквозь застилавшие глаза слезы он увидел, что грузовик находится уже меньше чем в двадцати футах от края и Рой продолжает толкать его.

Колин попытался встать. Он поднялся на колени, когда резкая боль пронзила его насквозь, пригвоздив к месту.

Грузовик был в двадцати футах от края холма, медленно продвигаясь вперед. Медленно, но неотвратимо.

Судя по звуку, поезд достиг поворота.

Грузовик был в восемнадцати футах.

В шестнадцати.

В четырнадцати.

В двенадцати.

Внезапно он съехал с покореженной полосы металла, уперся в сухую землю и остановился. Если бы они толкали его вдвоем, с двух сторон, то сила распределялась бы равномерно и грузовик не сошел бы с металлической колеи. Но поскольку сила была приложена только с левой стороны, «форд» неотвратимо клонился направо, и Рой не смог достаточно быстро вывернуть ведущее колесо так, чтобы выровнять его курс.

Колин ухватился за дверцу разбитого «доджа», находившегося рядом с ним, и встал на ноги.

Снизу раздавался сильный скрип рельсов, как будто оркестр под управлением двигателя поезда издавал эти какофонические звуки.

Колин бросился к краю холма. Он посмотрел вниз на проходивший поезд.

Меньше чем через минуту шум поезда стал затихать. Последний вагон проходил поворот, он мчался в сторону Сан-Франциско.

Многочисленные шорохи спустившейся ночи заполнили холм. На мгновение Колин как бы оглох. Постепенно он стал слышать шелест травы, крики птиц и стук собственного сердца.

Рой закричал. Он посмотрел вниз на рельсы, которые были уже пусты, поднял руки к небу и закричал дико, как зверь, находившийся в агонии. Он повернулся и двинулся на Колина.

Футов тридцать разделяло их.

— Рой, я должен был это сделать.

— Ненавижу.

— Брось.

— Ты как и все остальные.

— Рой, ты попал бы в тюрьму.

— Я убью тебя.

— Рой...

— Ты ублюдочный предатель!

Колин пустился бежать.

Глава 23

Хотя Колин и бежал так, как никогда в жизни, он сомневался, что убежит от Роя. Ноги у него были слабые, у Роя — мускулистые. Сил у него было намного меньше, чем у Роя. Колин боялся оглянуться назад.

Автомобильная свалка представляла собой запутанный лабиринт. Он бежал пригнувшись, прячась между останками машин и кучами мусора. Между остовами двух сгоревших «бьюиков» он повернул направо. Он бежал мимо сваленных шин, мимо покореженных и ржавых «плимутов», мимо разбитых «фордов», «тойот», «олдсмобилей», «фольксвагенов». Он перепрыгивал через брошенные провода и продолжал гонки по пересеченной местности через разбросанные балки, мчась сломя голову в направлении хижины отшельника Хобсона, которая находилась невозможно далеко, по меньшей мере, в шестистах футах. Он повернул к югу и нырнул в узкую аллею, в которой то тут, то там валялись глушители и фары, напоминавшие мины в густой траве. Еще через десять ярдов он повернул на запад, постоянно ожидая нападения, но все еще надеясь скрыться от Роя за стеной обломков.

Казалось, прошел час. На самом деле не более чем через две минуты Колин осознал, что нет смысла бежать в никуда, что он может заблудиться и на каком-нибудь повороте или перекрестке попасть прямо в руки к Рою. Колин уже не знал, в каком направлении он бежит: удаляется от того места, с которого началась охота, или приближается к нему. Он оглянулся назад и, увидев, что он неправдоподобно один, наконец остановился у помятого «кадиллака», лежавшего в темноте на боку.

Последние минуты темного, бронзового солнечного света осветили пространство между машинами. Пунцово-черные бархатные тени расстилались повсюду. Он смотрел на них, и они начинали расти. Казалось, большой ночной плесневый гриб пытается окутать всю планету. Колин боялся угодить в темноте в ловушку, расставленную Роем. Но не меньше он боялся тех угрожающих существ, которые могли прятаться на свалке ночью: неведомые чудовища, монстры, кровопийцы, может, даже духи людей, погибших в этих разбитых машинах.

«Брось! — сердито подумал он. — Это глупо. Это ребячество».

Он пытался заставить себя сконцентрироваться на реальной опасности. На Рое. Он должен спасти себя от Роя. Потом он побеспокоится и о других вещах.

«Думай, идиот!»

Он почувствовал, как тяжело дышит. Его частое дыхание было хорошо слышно в свежей тишине ночи, и Рой сможет обнаружить его. Колин не мог взять себя в руки, но усилием воли постарался успокоить дыхание.

Он пытался услышать, где Рой.

Тишина.

Колин начал замечать детали вокруг, в том маленьком мире, который окружал его. «Кадиллак» за спиной был тяжелый и теплый. Трава, сухая и жесткая, пахла сеном. Тепло, собранное землей от солнца за день, поднималось вверх, передаваясь прохладой ночи. В последних отблесках света на небе тени на земле качались и вздрагивали, как громадные фукусы на дне океана. Были слышны разные звуки: то пронзительно вскрикнет птица, то украдкой пробежит мышь, то зашевелятся вездесущие жабы, то ветер прошелестит в эвкалиптах, с трех сторон окружавших свалку. Но Роя не было слышно.

Здесь ли он еще?

Или он в ярости уехал домой?

Слишком взвинченный, чтобы спокойно сидеть, Колин поднялся и начал разглядывать поле с разбросанными по нему машинами. Они медленно растворялись с наступлением темноты.

Внезапно его внимание было отвлечено: он скорее почувствовал, нежели услышал движение сзади. Он обернулся, и сердце его упало.

Рой стоял невдалеке, ухмыляющийся, демонический. В руках, как бейсбольную биту, он держал железную балку.

На мгновение оба оцепенели. Смятение чувств, воспоминаний, как витки шелковичного червя, опутали их обоих. Они были друзьями, но теперь стали врагами. Разрыв был столь резок, а причина столь необычна для них обоих, что они застыли, распутывая ее. По крайней мере, это чувствовал Колин. В это мгновение он еще надеялся, что Рой поймет, что спятил, и обуздает свои эмоции.

— Я твой кровный брат, — мягко сказал Колин.

Рой замахнулся железной балкой. Колин смог увернуться от удара, и балка ударилась о бок «кадиллака».

Рой снова перехватил балку, высоко поднял ее над головой, как будто она была из дерева, и швырнул вниз изо всех сил. Колин откатился от «кадиллака», перекувырнулся несколько раз на хрустящей траве и в этот момент услышал звук упавшей балки на том самом месте, где он находился секунду назад. Он представил себя лежащим там с раскроенным черепом.

— Сукин сын! — закричал Рой.

Колин прокатился еще пять-шесть ярдов и встал на ноги. Как только он поднялся, Рой бросился на него и вновь замахнулся железной балкой. Она рассекла воздух — чу-у-ук — и упала всего лишь в нескольких футах от Колина. Задыхаясь, Колин попятился назад, пытаясь выскочить за пределы досягаемости Роя, но споткнулся и упал на лежавшую сзади машину. — Попался! — закричал Рой. — Ты, маленький ублюдок!

Рой размахнулся балкой так сильно, что Колин даже не услышал звука ее полета. Он увернулся в самый последний миг, и железная балка просвистела над головой и ударилась в автомобиль. Громкий глухой звук эхом разнесся по свалке.

Удар был так силен, что балка выпала из рук Роя и упала на траву в нескольких шагах от него. Он закричал, как в агонии, словно шок от удара прошел через железо в его тело. Он поднял руки и заорал нечеловеческим голосом.

Колин воспользовался этой короткой передышкой и побежал что было мочи.

Глава 23

Внутри «шевроле» стояла вонь. Чувствовалось множество различных неприятных запахов. Некоторые Колин мог различить, но не все. Грязь перемешивалась со старой засохшей смазкой. Отсыревшая обивка покрылась плесенью. Но один запах, который Колин не мог определить, был сильнее других: устойчивый аромат копченого сала, сладкий, но одновременно какой-то прогорклый. Этот запах навел его на мысль, что в машине лежит какое-нибудь дохлое животное — белка, или мышь, или крыса. Он представил себе, что они валяются всего в нескольких дюймах от него в непроницаемой темноте. Когда воображаемый разлагающийся труп предстал перед его взором настолько живо, что он задохнулся от отвращения, он фыркнул, хотя и осознавал, что любой звук может привлечь внимание Роя.

Колин вытянулся на грязном заднем сиденье «шевроле», лежа на правом боку и глядя вперед. Колени его были чуть приподняты, руки сложены на груди. Он был напуган: у него дрожали поджилки, он весь взмок. Он искал укрытия в глубокой тени, но при этом с замиранием сердца думал, что и здесь он никак не может быть уверен в своей безопасности. Заднее стекло машины и два боковых были целы, а все передние стекла отсутствовали. Время от времени ветер проникал в машину, но не освежал воздух, а только смешивал запахи, от чего они становились более густыми, более едкими... Он прислушивался...

И думал...

Конечно, возможно, Рой спятил.

Как только эта мысль пронзила его, он понял, в чем причина, и изо всех сил стал думать об этом. Если Роем овладели дьявольские силы, то он не отвечает за совершенные им чудовищные поступки. Рой сам по себе хороший человек, но вселившийся в него дьявол... Да! Так оно и есть! Этим и объясняются все противоречия. Он одержимый! Как девочка в фильме «Экзорсист» или мальчик в фильме «Знак». А может, в Роя вселился инопланетянин, существо с другой планеты, которое прилетело на Землю с далекой звезды? Конечно. Так оно и есть. Такое объяснение устраивало его. Во всяком случае, в нем было меньше мистического. Не демон, а инопланетянин. Может быть, это был такой же негодяй, как в старом фильме Дона Сингла «Нашествие похитителей трупов». Или, что более вероятно, тот, кто держит Роя в своей власти, паразит из другой галактики, как в великом романе Хайнлайна «Кукольники». Если это был именно такой случай, он должен предпринять какие-то шаги немедленно, не теряя ни минуты, пока еще есть шанс, хотя и слабый, спасти мир. Прежде всего, ему надо найти неопровержимые доказательства нашествия. Затем он должен использовать эти доказательства, чтобы убедить других людей в том, что над ними нависла совершенно определенная угроза. И наконец, он должен...

— Колин!

Он подскочил и сел, перепуганный и трясущийся. В первый момент он был слишком ошеломлен и не мог перевести дыхание.

— Эй, Колин!

Голос Роя, зовущий его, вернул его к реальности.

— Колин, ты меня слышишь?

Рой был не близко. Ярдах в ста от него. Он ведь кричал.

Колин подался вперед, перегнулся через переднее сиденье и высунулся через пустую раму наружу, но не мог разглядеть ничего.

— Колин, я ошибся!

Колин ждал.

— Ты меня слышишь? — крикнул Рой.

Колин не ответил.

— Ну... это была глупость с моей стороны!

Колин покачал головой. Он знал, что будет дальше.

— Я зашел слишком далеко в нашей игре!

«Ты меня не проведешь, — подумал Колин. — Ты не убедишь меня. Ни сейчас и никогда в будущем».

— Кажется, я напугал тебя больше, чем хотел. Прости, мне очень жаль. Мне действительно жаль.

— Да-да, — тихо сказал Колин сам себе.

— И я не хотел устраивать крушение поезда!

Колин вновь вытянулся на сиденье, лежа на боку с согнутыми коленями и прячась в тени, хотя там сильно смердило.

В течение нескольких минут Рой кричал еще и еще, но потом, видимо, понял, что ему не выманить Колина. Рой не мог ничего изменить, поскольку Колин пережил крушение иллюзий. Голос Роя с каждым разом становился все более и более неестественным. В конце концов он взорвался: «Ты, поганый ублюдок! Я тебя достану! Я тебя прикончу своими руками! Я разобью твою чертову голову, сукин сын! Ты, предатель!»

И тишина...

И ветер...

И сверчки, и лягушки.

И ни звука от Роя.

Эта тишина лишала Колина последнего мужества. Он предпочел бы слышать, как Рой посылает проклятия, орет, крушит все на этой свалке машин, разыскивая его, потому что тогда он, по крайней мере, бы знал, где находится противник.

Пока он прислушивался к Рою, запах, временами сладкий, временами прогорклый, похожий на запах ветчины, стал гораздо сильнее, чем раньше, и ему в голову полезли разные мысли. Этот «шевроле» попал в жуткую аварию. Все передняя часть была разбита и искорежена. Ветровое стекло отсутствовало. Обе передние дверцы вывернуты — одна внутрь, другая — наружу. Руль управления наполовину разбит и представляет собой полукруг с острыми концами. "Возможно, — размышлял Колин, — водитель потерял во время катастрофы руку. Возможно, эта страшная рука упала на пол. Возможно, она каким-то образом попала под сиденье в такое место, где ее не только не могли достать, но даже увидеть. Возможно, работники «скорой» искали ее, но не нашли. Машину оттащили во владения отшельника Хобсона, а рука начала гнить и разлагаться. А потом... потом... О Господи! Потом все было, как в рассказе О'Генри, в котором окровавленный язык свалился за радиатор и, благодаря уникальным химическим и тепловым условиям, получил жизненный импульс и зажил своей собственной жизнью. Колина передернуло. Вот что случилось с рукой. Он это чувствовал. Он это знал. Рука начала разлагаться, но вскоре нестерпимая летняя жара и химические реакции в грязи под сиденьем привели к каким-то неправдоподобным сатанинским изменениям в мертвой плоти. Процесс разложения был остановлен, но не обращен вспять, и в руку вселилась какая-то жуткая сила, вернее, зловещая полужизнь. А сейчас, в эту минуту, когда он был в этой машине, в полной темноте, наедине с проклятой рукой, она знала, что он здесь. Она не могла видеть или слышать, но она знала. В коричнево-зеленых и черных подтеках, скользкая, покрытая гнойными нарывами рука, возможно, в этот самый момент выползала из-под переднего сиденья и волочилась по полу. Если бы он коснулся пола, он бы наткнулся на нее и она бы схватила его. Ее холодные пальцы вопьются в него, как стальная клешня, и она...

«Нет, нет, нет! Прекрати, — подумал Колин. — Что, черт возьми, со мной происходит?»

Ведь Рой был где-то здесь. Он охотился за ним. Колин должен понять, где Рой, и быть готовым. Он должен сосредоточиться. Реальной опасностью был Рой, а не какая-то воображаемая оторванная от тела рука.

Как бы в подтверждение мыслей Колина Рой вновь начал шуметь. Где-то недалеко с шумом захлопнулась дверца машины. Минутой позже раздался скрежет другой заржавевшей дверцы, которую дергали, пытаясь открыть, а она, зловеще скрипя, сопротивлялась нажиму. Через секунду и эта дверца резко захлопнулась.

Рой обыскивал машины.

Колин сел и поднял голову.

Еще одна разъеденная коррозией дверца открылась, резко протестуя при этом.

Колин не мог разглядеть, где был Рой.

Он чувствовал себя пойманным в клетку.

Он в ловушке.

С шумом захлопнулась еще одна дверца.

В панике Колин подался влево, поднялся на заднем сиденье, перегнулся через переднее как можно дальше и высунул голову в боковое окно со стороны водителя. Свежий воздух, обдавший его лицо, был теплым и даже на таком расстоянии насыщенным запахом океана. Его глаза постепенно привыкли к темноте, а неполная луна освещала свалку настолько, что он мог видеть на восемьдесят или даже сто футов вокруг.

Рой вырисовывался едва заметной тенью среди теней, за четыре машины от «шевроле», в котором скрывался Колин. Рой открыл дверцу еще одной старой железки, залез туда, через минуту вылез и с грохотом захлопнул дверцу. Он приближался к «шевроле».

Колин вернулся на заднее сиденье и приник к правой дверце. Он влез с левой стороны, но там сейчас был Рой.

Еще одна дверца громко хлопнула: кра-ак!

Рой находился всего за две машины от него.

Колин схватился за ручку, но тут сообразил, что он даже не знает, открывается ли правая дверь. Он пользовался только левой. Что, если правая зажата и наделает много шума, но не откроется? Рой поймает его здесь.

Колин колебался, облизывая губы.

Ему казалось, что он вот-вот обмочится.

Он крепко сжал ноги.

Но опасность все еще существовала — она даже возросла, она отражалась теплой болью внутри живота.

«Господи, пожалуйста, — думал он, — не дай мне обмочиться. Не здесь. Не сейчас. Нет худшего места для этого».

Кра-ак!

Роя отделяла всего одна машина.

Беспокоиться о том, работает ли правая дверца, у Колина уже не было времени. У него не было выбора, он попытался использовать последний шанс, он должен был. Он нажал на ручку. Она поддалась. Он сделал глубокий вдох, чуть не подавившись глотком воздуха, и одним сильным толчком полностью открыл дверцу. Громкий скрежещущий звук, который она издала, заставил его вздрогнуть, но, слава Богу, она открылась.

Как безумный, не думая о том, как он выглядит, он выкатился из «шевроле», позабыв о том, что старался делать все бесшумно. Дверца все равно его выдала. Он сделал два шага, упал на колени, затем поднялся опять, как будто на пружинах, и бросился в темноту.

— Эй! — крикнул Рой с другой стороны машины. Неожиданные действия Колина поразили его, как удар грома.

— Эй! — повторил он. — Подожди!

Глава 25

Пустившись бежать, Колин заметил покрышку, которая опрокинула бы его буквально через секунду. Он перепрыгнул через нее, сделал шаг в сторону от груды автомобильных крыльев и побежал вперед сквозь высокую траву. Потом свернул влево и обежал сильно разбитый фургон «доджа», поставленный на кирпичи. Поколебавшись и кинув взгляд назад, он бросился на землю и забрался под грузовик.

Когда Колин исчез из виду, Рой обогнул фургон и остановился, посмотрев в обе стороны. Убедившись, что в лабиринте тропинок никого нет, он сплюнул: «Проклятье!»

Ночь была очень темная, но из своего укрытия под «доджем» Колину видны были белые тенниски Роя. Колин лежал на животе, голова его была повернута влево, а правая щека прижата к земле. Рой стоял не более чем в ярде от него. Колин мог бы дернуть его за лодыжку и опрокинуть. А что потом?

После минутной передышки Рой открыл дверцу фургона со стороны водителя. Убедившись, что там никого нет, он с грохотом захлопнул ее и направился к задней части «доджа».

Колин сделал медленный вдох, он очень хотел бы приглушить удары своего сердца. Если он издаст какой-либо звук, Рой обнаружит его, а это смерть.

В задней части фургона Рой сначала открыл одну половинку дверей. Он заглянул внутрь, но ничего не увидел, открыл вторую половинку и влез в машину.

Колин слышал, как он стучит в темноте кулаками по металлу у него над головой. Он подумал, не выскользнуть ли ему из-под машины и не пробраться ли тихонько в другое укрытие, но боялся, что не успеет это сделать незаметно.

Пока Колин размышлял, Рой вылез из грузовика и захлопнул дверцы. Возможность, если она и существовала, была упущена.

Колин немного изогнулся и глянул через плечо. Он увидел белые тенниски и помолился, чтобы Рою не пришло в голову проверить узкое пространство под «доджем».

Невероятно, но его молитвы были услышаны. Рой направился к носу машины, постоял там немного, оглядывая свалку, и бросил: «Где он, черт возьми?» Он постоял там еще немного, постукивая пальцами по фургону, а затем двинулся в северном направлении. Еще какое-то время Колин слышал его шаги и видел его белые тенниски.

Долго-долго Колин лежал неподвижно. У него хватило мужества сделать еще один нормальный вдох, но он все еще не решался пошевелиться.

Положение его облегчилось хотя бы с одной стороны: воздух, циркулировавший под фургоном, не был таким спертым и отвратительным, как внутри «шевроле». Он чувствовал запах полевых цветов, дурманящий аромат золотарника и пыльный запах сухой травы.

У него зачесался нос. Он почувствовал щекотание внутри.

Он в ужасе почувствовал, что сейчас чихнет. Он схватился рукой за лицо, зажал нос, но понял, что не может предотвратить неизбежное. Он постарался чихнуть как можно тише, и стал с опаской ждать, не будет ли он раскрыт.

Но Рой не появился. Скорее всего он был слишком далеко, чтобы услышать это.

Колин провел еще пару минут под грузовиком, а затем выбрался оттуда. Роя не было, но он вполне мог спрятаться в одном из тысячи темных мест в предвкушении схватки.

Колин стал осторожно пробираться среди останков машин к западу. Потом он побежал сломя голову через открытое пространство, несколько замешкался между старыми обломками, убедился, что следующий открытый участок вполне безопасен, и бросился дальше. Когда он находился в пятидесяти-шестидесяти ярдах от фургона, где последний раз видел Роя, он повернул на север к лачуге Хобсона.

Если бы он мог добраться до велосипедов, пока Рой искал его повсюду, у него был бы шанс улизнуть. Он бы разбил велосипед Роя, сломал бы колесо или что-нибудь еще, а затем уехал бы на своем, уверенный, что его нельзя догнать.

Он добрался до края свалки, свернулся калачиком рядом с разбитым автобусом и тщательно изучил мрачную темноту, окружавшую хижину Хобсона. Он увидел велосипеды у самых ступеней провисшего крыльца. Они лежали рядом. Он не пошел к ним. Рой мог рассчитать, что Колин вернется на это место, может быть, он уже там и прячется где-нибудь, готовый к нападению. Колин внимательно всматривался в каждое вызывающее тревогу место, пытаясь заметить какое-либо движение в отсветах лунного света. Вскоре он решил, что там никого нет. Однако некоторые участки ночь заполнила, как темная река, и в эти впадины проникнуть было невозможно.

В конце концов Колин решил, что лучше попытаться улизнуть и рискнуть подойти к велосипедам. Он встал, вытер с лица пот и побежал по открытому участку, разделявшему свалку и хижину. В темноте ничто не шелохнулось. Сначала он продвигался вперед медленно, затем быстрее, а последние сто ярдов пробежал, как стометровку.

Рой сцепил их велосипеды вместе, он использовал свою цепь для парковки и соединил колесо велосипеда Колина со своим.

Колин потянул за цепь и с раздражением стукнул по лицевой части замка, однако его усилия ничего не дали: механизм был прочный и надежный. Он не придумал, как расцепить их, не зная шифра замка Роя.

Немного упавший духом, он вернулся к автобусу, чтобы обдумать дальнейший план действий. У него было только два варианта: или попытаться вернуться домой пешком, или продолжать на бесконечных дорожках свалки игру в кошки-мышки с Роем.

Он предпочел бы остаться там, где был. Главное, что он был еще жив. Если его не будет дома достаточно долго, мать заявит о его исчезновении. Правда, она может не вернуться домой до часу или до двух, а сейчас, видимо, только полночь. Он нажал кнопку своих наручных часов и с удивлением обнаружил, что на самом деле намного меньше: было без четверти десять. Он мог бы поклясться, что эта бесконечная игра в прятки продолжалась, по крайней мере, часа три-четыре. А может быть, Уизи придет домой раньше? И если его не будет дома, она может позвонить родителям Роя, и выяснится, что Роя также нет дома. Самое позднее в час ночи они обратятся в полицию. Полиция немедленно начнет искать их и... Эх, а с чего начнут они свои поиски? Конечно, не со свалки. Они начнут искать их в городе. Затем вдоль берега. Затем в районе холмов. Это будет уже завтра и далеко за полдень, а может быть, и во вторник или даже в пятницу, пока они обойдут все и придут к лачуге отшельника Хобсона. И как бы ни хотелось ему остаться тут, рядом с горой круглых резиновых покрышек, он знал, что ему не продержаться в течение сорока восьми часов, или тридцати шести, или даже двадцати четырех, чтобы не быть схваченным Роем. Ему должно сказочно повезти, чтобы это получилось при свете дня.

Ему следовало идти домой пешком. Разумеется, он не может возвращаться той же дорогой, какой они приехали с Роем, потому что, если Рой заподозрит, что он покинул свалку, и вздумает преследовать его, они могут встретиться на безлюдном участке дороги. Велосипед катится по дороге почти бесшумно, и Колин боялся, что не услышит его и будет застигнут врасплох, когда Рой уже окажется близко. Итак, ему надо пересечь пустырь, спуститься с холма к железнодорожной колее, затем пройти вдоль колеи к сухому руслу ручья рядом с Рэнч-роуд, а потом двинуться в Санта-Леону. Этот путь будет труднее, чем любой другой, особенно в темноте, но так он сможет сократить расстояние с восьми миль до семи, а может быть, и до шести.

Колин болезненно осознавал, что одно подавляющее чувство руководило им во время составления этого плана — страх. Скрываться. Бежать. Скрываться. Бежать. Казалось, он не способен придумать какую-либо альтернативу своим трусливым действиям. Он чувствовал, что не годится для более решительных поступков, и страдал от ощущения, что он такой жалкий.

— Тогда оставайся здесь и сражайся с Роем его же способом!

«Удобный момент».

— Не убегай! Нападай!

«Какая приятная фантазия, но это невозможно».

— Вовсе нет. Стань агрессивным. Порази его.

«Он быстрее и сильнее меня».

— Тогда будь хитрым. Поставь ему ловушку.

«Он слишком умен, чтобы попасться в любую ловушку, какую я смогу ему поставить».

— Откуда ты знаешь, если ты даже не пытался?

«Я знаю».

— Откуда?

"Потому что я — это я, а он — это Рой".

Колин быстро положил конец внутреннему диалогу, потому что это была пустая трата времени. Он понимал всего себя слишком хорошо. Он просто не имел сил или желания переделывать себя. Прежде чем он попытается стать кошкой, надо убедиться на сто процентов, что нет никаких шансов оставаться и дальше мышкой.

Это была одна из тех черт, за которые он себя презирал.

Останавливаясь на каждом шагу, чтобы проверить дорогу, прежде чем ступить на нее, Колин перебирался от одной машины к другой. Он неуклонно продвигался к холму, с которого Рой пытался столкнуть «форд» на поезд, потому что именно оттуда ему легче всего было добраться до железнодорожной колеи. Ночь была на редкость спокойной. Любой шорох в сухой траве от его ботинок разносился подобно грому, и он с ужасом ждал, что Рой вот-вот свалится ему на голову. К счастью, он достиг дальнего конца свалки незамеченным.

Перед ним было открытое место шириной около сорока футов между последней машиной и краем холма. Но в этот момент ему казалось, что перед ним целая миля. Ничем не прикрытая луна светила очень ярко, и покрытый травой отрезок поля просто купался в молочном лунном свете. И если за этим участком наблюдали, его застукают раньше, чем он пройдет четверть пути. На счастье, большая масса облаков подступала с океана. Каждый раз, как только очередное облако заслоняло луну, желанная темнота давала надежное прикрытие. Он ждал одного из таких коротких мгновений. Когда широкий пояс травы покрылся тенью, он побежал, но так тихо, как только мог, буквально на цыпочках, затаив дыхание.

Склон холма был крутой, но не слишком обрывистый. Он начал быстро спускаться вниз, другого пути все равно не было. Он прыгал с одной ноги на другую, не контролируя себя, бежал огромными скачками. Сухая песчаная почва рассыпалась у него под ногами. Какой-то участок он преодолел словно на серфе, но потом потерял равновесие и последние двадцать футов катился кубарем. Наконец он замер в облаке пыли, лежа на спине, рядом с железной дорогой, его рука лежала на колее.

Глупый. Глупый и неуклюжий. Глупый, неуклюжий идиот.

Та-ак.

Он лежал тихонько в течение нескольких секунд, слегка поцарапанный, но пораженный тем, что ничего не покалечил. Ранена была его гордость, но все остальное было в порядке.

Пыль стала оседать.

Как только он попытался сесть, Рой окликнул его:

— Кровный брат?

Луна вынырнула из-за облаков.

Колин увидел Роя, залитого лунным светом и стоявшего на верху восьмифутового склона. Он смотрел вниз, его силуэт вырисовывался на фоне неба.

«Он не может меня видеть, — подумал Колин. — По крайней мере, он не может видеть меня так отчетливо, как я его. Он стоит там на свету, а я здесь в тени».

— Это же ты,— повторил Рой.

И вдруг рванулся вниз по склону холма.

Колин вскочил, споткнулся о железнодорожную колею и помчался к пустырю, находившемуся за ней.

Глава 26

Колин мчался через пустырь и чувствовал себя совершенно незащищенным. Как только луна осветит его, укрыться ему будет негде — тут не спрячешься. У него в голове вертелась безумная мысль, что некий гигантский сапог в любую минуту может наступить на него и раздавить, как клопа, ползущего по полу кухни.

В сезон бурь дожди прокладывали стоки по склонам холмов, которые потом превращались в естественные дренажные канавы и прорезали свободную землю к западу от железнодорожной колеи. Каждую зиму эти канавы переполнялись и превращались в сплошное озеро, становясь частью водоохранной системы, созданной в соответствии с проектом штата по борьбе с наводнениями. Поскольку земля находилась под водой примерно месяца два, на ней почти ничего не росло потом, даже летом. Кое-где торчали пучки травы, которая с трудом удерживалась на скудной почве, жалкие полевые цветы да еще колючий перекати-поле. Но деревьев не было совершенно. Отсутствовали и кусты, в которых Колин мог бы спрятаться.

Он постарался убраться с голого пространства как можно скорее, запрыгнув в сухое русло небольшого ручейка. Канава была футов пятнадцать-двадцать шириной и более семи футов глубиной с почти вертикальными стенками. В сезон зимних бурь она превращалась в бушующую реку, дикую, грязную и опасную, но сейчас в ней не было ни капли воды. Он несся по этой канаве напрямик, превозмогая боль, пронизывавшую его бока, суставы, горевшие огнем легкие. Добравшись до широкой излучины ручья, он впервые с тех пор, как пересек железную дорогу, оглянулся назад. Насколько он мог разглядеть, Роя не было в этой огромной траншее. Его удивило и обрадовало, что он имеет такое преимущество перед Роем. Он подумал: а вдруг Рой и не заметил, куда он побежал. За поворотом, в поисках укрытия, он свернул в более узкий, ответвлявшийся от основного, водосток. Поначалу он был футов десять в ширину, но быстро сужался, по мере того как Колин продвигался вперед. Почва под ногами становилась все тверже, а глубина водостока сократилась с семи футов примерно до пяти. Пройдя еще ярдов сто, он обнаружил, что канава расходилась на два коротких тупиковых отрезка, не более четырех футов глубиной каждый. Он направился в один из них, с трудом протиснувшись, и крепко уперся плечами в песчаные стенки. Он сел, чтобы его нельзя было заметить, прижал колени к подбородку и обхватил руками ноги.

— Гремучие змеи.

«Ой, да-а».

— Подумай-ка лучше об этом!

«Нет-нет».

— Это же местность гремучих змей!

«Да заткнись ты!»

— И все-таки!

«Они не выходят по ночам».

— Самые страшные гады всегда выползают ночью.

«Но не гремучие змеи».

— Откуда ты знаешь?

«Я читал об этом в книжке».

— В какой книжке?

«Ну я не помню названия».

— Да никакую книжку ты не читал!

«Заткнись!»

— Здесь просто кишат гремучие змеи.

«Да-а».

Он уткнулся в грязь, прислушиваясь к змеям и ожидая Роя. Прошло много времени, но никто из его врагов не появился. Каждые несколько минут он смотрел на часы и, когда прошло полчаса, решил, что пора выбираться отсюда. Если бы Рой обыскивал дренажные каналы, он уже обнаружил бы его. На таком расстоянии можно было бы различить какой-нибудь шум. Но никакого шума не было. Очевидно, Рой отказался от преследования. Или потерял в темноте направление, куда побежал Колин. Если так, то ему страшно повезло. Однако Колин чувствовал, что если он задержится здесь, в этом логове змей, то рискует слишком уж серьезно.

Он вылез из узкой траншеи, встал на ноги и оглядел унылый, залитый лунным светом ландшафт. В обозримых пределах Роя не было.

С чрезвычайными предосторожностями, останавливаясь на каждом шагу, чтобы прислушаться к звукам ночи, Колин направился на юго-восток. Не однажды краем глаза он замечал какое-то движение, но всякий раз это оказывалось перекати-поле, которое гнал ветер. Он еще раз пересек пустырь и неожиданно вновь оказался у железной дороги. Он находился, по крайней мере, на четверть мили южнее свалки, и теперь быстро увеличивал расстояние между собой и владениями отшельника Хобсона.

Через час Колин, уставший до изнеможения, достиг пересечения железнодорожной колеи с Санта-Леона-роуд. Во рту пересохло.

Спина ныла. Мышцы ног напряженно пульсировали.

Он обдумывал свой дальнейший путь. Трудно было не поддаться искушению: точно прямо и вперед, никаких дыр, канав или других скрытых в темноте препятствий. Если он не пойдет по нормальной дороге, то до бесконечности затянет свои блуждания.

Он сделал несколько шагов в абсолютной темноте, но тут же понял, что не решится идти этим путем. Он почти наверняка подвергнется нападению раньше, чем достигнет окраины города, где из-за людей и освещения совершить убийство гораздо сложнее, чем в безлюдном пригороде.

— Доеду на попутке.

«В это время нет никаких попуток».

— Кто-нибудь проедет.

"Точно. Скорее всего— Рой".

И он свернул с Санта-Леона-роуд, направившись на юго-восток от железной дороги и пробираясь опять через пустыри, где были только он да перекати-поле.

Пройдя полмили, он оказался у сухого русла ручья, протянувшегося параллельно Рэнч-роуд. Русло расширили и углубили футов на двадцать в целях борьбы с наводнениями, а стены укрепили бетоном. Колин спустился вниз, на дно, по одной из никем не используемых служебных лестниц. По другой такой же лестнице примерно через две мили он вылез из канавы и перелез через металлическую ограду. Он находился в центре города, на тротуаре Бродвея.

И хотя было уже около часа ночи, на улицах было полно народа: одни катили в своих машинах, другие переходили из бара в бар, бодрствовали и работники бензоколонок. Какой-то старик вел под руку седую женщину с лицом сморщенной поганки, а молодая пара прогуливалась вдоль закрытых магазинов, разглядывая товары в витринах.

У Колина возникло непреодолимое желание подойти к кому-нибудь и поделиться своей тайной — историей о том, что Рой свихнулся. Но он подумал, что, скорее всего, они примут его самого за психа. Они не были с ним знакомы, так же как и не были знакомы с Роем. Это не может заинтересовать незнакомых людей. Он даже не был уверен, что они вообще обратят на него внимание. А если они и заметят его и ему поверят, то ничем не смогут ему помочь.

Он поспешил по Бродвею к Адамс-авеню, но, сделав всего несколько шагов, остановился, подумав, что и последнюю часть пути следует проделать со всеми предосторожностями. Может быть, Рой решит напасть на него прямо у двери его дома. Когда эта мысль пришла ему в голову, он уже не сомневался, что так оно и будет. Скорее всего, Рой ждет его где-нибудь прямо на пути к дому Джекобсов. Половина их дома была скрыта за небольшим садиком, где можно укрыться и наблюдать за улицей. Как только он увидит подходящего к дому Колина, он сразу же выскочит. В тот же миг Колин, как будто обладая даром ясновидения, представил себя сбитым с ног ударом ножа, корчащимся от боли, истекающим кровью и брошенным на земле умирать. И все это в дюйме от спасения, на пороге своего надежного убежища.

Он стоял посреди тротуара и дрожал.

— Двигай, детка!

«Куда?»

— Звони Уизи. Чтобы она приехала и забрала тебя.

«Она скажет, чтобы я добирался сам, здесь всего несколько кварталов».

— Так объясни ей, почему ты не можешь идти.

«Не по телефону».

— Скажи, что Рой там, ждет, чтобы убить тебя.

«Я не осмелюсь сказать это по телефону».

— Осмелишься.

«Нет. Я должен быть там, с ней, когда я расскажу ей об этом, иначе это может прозвучать не так, и она подумает, что это шутка, она просто взбесится».

— Тебе следует попытаться сделать это по телефону. Тогда ты благополучно попадешь домой.

«Я не могу сделать это по телефону».

— Что же делать?

В конце концов он вернулся к бензоколонке, расположенной вблизи высохшего ручья. На одном ее углу стояла телефонная будка. Он набрал номер и ждал, пока не услышал десять гудков.

Ее еще не было дома.

Колин повесил трубку и вышел из будки, не пытаясь вернуть свои десять центов.

Он стоял на тротуаре, ссутулясь и сжав кулаки. Он жаждал мести.

— Шлюха.

«Она твоя мать».

— Где ее, черт возьми, носит?

"Это — бизнес".

— Чем она занимается?

"Это — бизнес".

— Да, но с кем же она?

«Это просто бизнес».

— Еще бы!

Работники бензоколонки готовились к закрытию. Люминесцентное освещение уже было выключено.

Колин пошел по Бродвею на запад, через торговые кварталы, просто чтобы убить время. Он смотрел на витрины, но ничего не видел.

В десять минут второго он вернулся к телефонной будке. Он набрал свой домашний номер, прослушал пятнадцать гудков и повесил трубку.

— Бизнес, осел!

«Она много работает».

— Над чем?

Он постоял еще несколько минут, положив руку на трубку, как если бы ждал звонка.

— Она шляется где попало.

"Это — бизнес. Деловой ужин".

— Так поздно?

Длинный поздний деловой ужин.

Он попробовал набрать номер еще раз.

Ответа не было.

В полной темноте он сел на пол будки и обхватил себя за плечи.

— Она шляется где-то как раз тогда, когда она мне так нужна.

«Ты же не знаешь точно».

— Я знаю.

«Ты не можешь знать».

— Смотри на это прямо. Она шляется не больше, чем другие.

«Сейчас ты выражаешься, как Рой».

— Временами Рою не откажешь в здравом смысле.

«Он же сумасшедший».

— Ну, может быть, не во всем.

В половине второго он поднялся, опустил десять центов в автомат и снова позвонил домой. Он ждал двадцать два гудка, прежде чем повесил трубку.

Возможно, уже не так опасно возвращаться. Наверное, уже для Роя слишком поздно караулить его? Он — убийца, но он такой же четырнадцатилетний парень, который не может шляться всю ночь где попало. Его предки забеспокоятся. Они могут даже позвонить в полицию. Рою ведь будет хорошая взбучка, если он ночью не вернется домой, разве не так?

Может, и так. А может, и нет.

Колин не был уверен в том, что Бордены действительно беспокоятся, чем занимается Рой или что с ним происходит. Насколько знал Колин, в их доме не были установлены какие-либо правила поведения для сына, кроме одного — не прикасаться к поездам отца. Рой в целом делал что хотел и когда хотел.

В семье Борденов было что-то не так. Отношения между ними были странными и какими-то неопределенными. Это не были обычные отношения между родителями и детьми. Колин видел мистера и миссис Борден только дважды, но оба раза что-то в них казалось ему непонятным. Их отношение друг к другу, их обращение с Роем. Мать, отец и сын, казалось, были малознакомы. Чувствовалась какая-то натянутость в их разговорах, как будто они вытягивали фразы из текста, который не очень хорошо выучили. Они были слишком официальны. Даже казалось... что они боятся друг друга. Колин чувствовал, что в семье царит холод, но никогда не тратил много времени на подобные размышления. Сейчас, когда он задумался над этим, ему пришло в голову, что Бордены походили на людей, живущих в меблированных комнатах: они улыбались и кивали, когда появлялись в холле, они говорили «Привет!», когда встречались на кухне, но во всем остальном жили отдельной, далекой друг от друга жизнью. Он не знал, почему было так. Что-то произошло, что-то отдалило их друг от друга. Он не мог представить, что бы это могло быть. Но он теперь был уверен, что мистер и миссис Борден не очень обеспокоятся, если Рой не вернется домой до рассвета или исчезнет навсегда.

Поэтому для него было совсем не безопасно возвращаться домой. Рой будет ждать.

Колин набрал номер снова. К его удивлению, мать подошла сразу же.

— Мама, ты должна приехать забрать меня.

— Шкипер?

— Я жду тебя...

— Я думала, ты у себя, спишь.

— Нет. Я...

— Я только что вошла. Я думала, ты — дома. Где ты находишься в такой час?

— Я не виноват. Я был...

— О Боже, с тобой что-нибудь стряслось?

— Нет. Я только...

— Что-то стряслось.

— Нет. Всего лишь несколько ссадин и ушибов. Мне надо...

— Что случилось? Что с тобой случилось?

— Если ты замолчишь и выслушаешь, ты поймешь, — нетерпеливо ответил Колин.

— Не огрызайся. Что это еще такое?

— Мне нужна помощь!

— Что?

— Ты должна помочь мне.

— Ты попал в беду?

— В настоящую беду.

— Что же ты натворил?

— Я ничего не натворил. Я...

— Где ты?

— Здесь недалеко, я...

— Тебя задержали?

— Что?

— Это — твоя беда?

— Нет-нет. Я...

— Да где же ты?

— Рядом с кафе на Бродвее.

— И что ты там учинил, в кафе?

— Ничего. Я...

— Дай кому-нибудь трубку.

— Кому? Что ты говоришь?

— Дай мне официанта или кого-нибудь еще.

— Я не в кафе.

— Да где же ты?

— В телефонной будке.

— Колин, что стряслось, наконец?

— Я жду, когда ты приедешь сюда и заберешь меня.

— Ты всего в нескольких кварталах от дома.

— Я не могу идти. Он поджидает меня где-то на дороге.

— Кто?

— Он хочет убить меня!

Пауза.

— Колин, езжай сейчас же домой.

— Я не могу.

— Сию же минуту. Я требую.

— Я не могу.

— Ты начинаешь злить меня, юноша.

— Рой пытался убить меня сегодня вечером. Он все еще где-то здесь, поджидает меня.

— Это не смешно.

— Я и не смеюсь.

Опять пауза.

— Колин, ты что, принял что-то?

— Что?

— Ты проглотил таблетки или что?

— Наркотики?

— Да?

— О Боже!

— Да?

— Где я возьму наркотики?

— Я знаю, ребята достают их. Это — как купить аспирин.

— О Боже!

— Сейчас это серьезная проблема. Ты что, принял наркотики и не можешь вернуться домой?

— Я? Ты серьезно считаешь, что я...

— Если ты наглотался таблеток...

— Ты правда так думаешь...

— ...или напился...

— ...ты меня совсем не знаешь...

— ...или смешал одно и другое...

— Если ты хочешь узнать, — обрезал Колин, — приезжай и забери меня отсюда.

— Не говори со мной таким тоном!

— Если ты не приедешь, я сгнию здесь.

Он положил трубку и вышел из кабины.

— Дерьмо!

Он пнул пустую банку из-под содовой, которая валялась на тротуаре. Она с грохотом покатилась.

Он вернулся к кафе и встал на углу, вглядываясь туда, откуда должна была показаться машина Уизи.

Он не мог унять дрожь от злости и страха.

Внезапно его охватило какое-то другое чувство, более непонятное, тревожное, мрачное, чем злость, более сковывающее, чем страх, более уродливое, чем страшное одиночество, гораздо худшее, чем одиночество. Это было подозрение — о нет! — убеждение, что он брошен, покинут, забыт, что никто в мире не беспокоился и не побеспокоится о том, что с ним, о чем он думает, о чем мечтает. Он был изгоем, существом, чем-то отличающимся от всех остальных людей, аутсайдером, которого втайне презирали и над которым насмехались все, кого он встречал, даже те, кто клялся любить его.

Ему казалось, что он — червь.

Через пять минут показался ее синий «кадиллак». Она протянула руку и открыла ему переднюю дверь.

Увидев ее, он забыл о своих переживаниях, даже о ночных кошмарах во владениях отшельника Хобсона. Слезы навернулись ему на глаза. Он влез в машину, закрыл дверь и захлюпал, как ребенок.

Глава 27

Она не поверила ему. Она отказалась позвонить в полицию и побеспокоить Борденов звонком в такой поздний час.

Утром в половине десятого она позвонила Рою по телефону. Она поговорила с ним, затем с его матерью, попросив Колина не присутствовать при разговоре. Поэтому он не знал, о чем шла речь.

Поговорив с Борденами, она пыталась заставить Колина вновь рассказать, что произошло, и очень рассердилась, когда он отказался.

В одиннадцать утра, после длительной перепалки, они поехали на свалку. Сидя в машине, оба не проронили ни слова.

Она оставила машину в конце грязной тропинки. Они вышли.

Колина мутило. Отголоски ужасов прошлой ночи еще звучали в его мозгу.

Его велосипед валялся рядом с нижней ступенькой крыльца. Велосипеда Роя, разумеется, не было.

— Видишь, — сказал он. — Я был здесь.

Она промолчала и подняла велосипед, чтобы отнести его в машину.

Колин пошел за ней следом:

— Все было именно так, как я тебе рассказал.

Она открыла багажник.

Они вдвоем взялись за велосипед, но так как он не влезал целиком в багажник, она достала моток проволоки из ящичка для инструментов и привязала велосипед.

— Велосипед подтверждает то, что я говорил? — настаивал Колин.

Она повернулась к нему:

— Подтверждает только то, что ты здесь был.

— Да, и все было, как я говорил.

— Но не с Роем.

— Он хотел убить меня!

— Он мне сказал, что пришел домой вчера в половине девятого.

— Конечно, он так тебе сказал. Но...

— И его мать сказала мне то же самое.

— Это неправда.

— Ты хочешь сказать, что миссис Борден лжет?

— Ну не лжет. Она просто не знает.

— Что ты хочешь сказать?

— Возможно, Рой сказал ей, что был вечером дома, в своей комнате, и она поверила.

— Она знает, что он был дома не потому, что он ей так сказал, а потому, что она была дома тоже.

— Она на самом деле разговаривала с ним?

— Что?

— Вчера вечером? Она разговаривала с ним? Или она просто предположила, что он был дома?

— Я не расспрашивала ее о таких подробностях.

— Она на самом деле видела его вчера вечером?

— Колин...

— Если она не видела его, — воскликнул Колин, — то не может быть уверена, что он был наверху, в своей комнате.

— Это глупо.

— Нет. Это не глупо. Они не очень общаются между собой в этом доме. Они мало обращают внимания друг на друга. Они не ищут друг друга даже для того, чтобы просто поговорить.

— Она знала, что он дома, потому что поднялась к нему, чтобы пожелать спокойной ночи.

— Вот именно об этом я тебе и твержу. Она никогда не будет специально подниматься к нему, чтобы пожелать спокойной ночи. Я знаю это. Я клянусь. Они не ведут себя друг с другом, как другие люди. Они ведут себя как-то странно. Что-то не так в этом доме.

— И что же не так? — раздраженно спросила она. — Может быть, они пришельцы с другой планеты?

— Конечно, нет.

— Как в какой-нибудь идиотской книжке, которые ты вечно читаешь?

— Нет.

— Может, нам позвать Бака Роджерса на помощь?

— Я только... я только хотел сказать, кажется, они не любят Роя.

Она в изумлении покачала головой:

— А тебе никогда не казалось, что ты еще слишком мал, чтобы понять такое сложное чувство, как любовь. Боже, ты ведь всего лишь четырнадцатилетний ребенок! Кто ты, чтобы судить Борденов или кого-нибудь еще?

— Но если бы ты видела, как они ведут себя! Если бы ты слышала, как они разговаривают друг с другом. Они никогда ничего не делают вместе. Даже мы проводим больше времени вместе, чем Бордены.

— Даже мы? Что ты хочешь сказать?

— Ну, я хочу сказать, что мы редко что-то делаем вместе, вот. Семьей.

В ее глазах появилось нечто, чего он бы не хотел видеть. Он отвернулся.

— На случай, если ты забыл, я разведена с твоим отцом. И на случай, если что-то выпало из твоей памяти, развод был достаточно мучительным. Настоящий ад! Так какого черта ты ожидаешь? Может, мы время от времени должны ездить вместе на пикник?

Колин помолчал.

— Я хотел сказать — ты и я. Мы оба. Мы редко видим друг друга, но Бордены еще реже видят Роя.

— Но откуда мне взять время?

Он пожал плечами.

— Я много работаю.

— Я знаю.

— Ты думаешь, мне это нравится?

— Наверно.

— Нет. Мне это совсем не нравится.

— Тогда почему...

— Я пытаюсь создать для нас будущее. Понятно? Я хочу быть уверенной, что нам никогда не надо будет беспокоиться о деньгах. Я хочу, чтобы мы были в безопасности. В безопасности. Но ты, кажется, не ценишь этого.

— Я ценю. Я знаю, ты много работаешь.

— Если бы ты ценил, что я делаю для нас, для тебя, ты бы никогда не стал расстраивать меня этой дерьмовой историей, что Рой пытался убить тебя и...

— Она не дерьмовая.

— Не произноси этого слова!

— Какого?

— Сам знаешь какого.

— Дерьмовый?

Она ударила его по лицу.

Ошеломленный, он схватился рукой за щеку.

— Не издевайся надо мной, — сказала она.

— Я и не издевался.

Она отвернулась от него, сделала несколько шагов по траве и посмотрела на свалку.

Он почти плакал. Но он не хотел, чтобы она видела его плачущим, а потому крепко сжал зубы и попытался сдержать слезы. Спустя некоторое время боль и унижение сменились злостью, больше ему не надо было сжимать зубы, чтобы не заплакать.

Она успокоилась и вернулась:

— Извини.

— Ничего.

— Я вышла из себя, это плохой пример для подражания.

— Ничего.

— Ты меня расстроил.

— Я не хотел.

— Ты расстроил меня, потому что я знаю, что было на самом деле.

Он ждал.

— Ты приехал сюда на велосипеде. Но не с Роем. Я знаю, с кем ты приехал.

Он промолчал.

— Да. Я не знаю, как их зовут, но я знаю, что это за ребята.

Он моргнул:

— О ком ты говоришь?

— Ты знаешь, о ком я говорю. Я говорю об этих твоих друзьях, этих беспризорных, которые торчат вечно на углу, об этих панках на скейтбордах, которые так и стараются затащить тебя в канаву, когда ты проходишь мимо.

— Неужели ты думаешь, что эти панки заинтересуются мною? Я для них один из тех, кого они просто спихнут в канаву.

— Ты не отвечаешь мне.

— Я говорю тебе правду. Рой — мой единственный друг.

— Вранье.

— Ты знаешь, я с трудом завожу друзей.

— Не лги мне.

Он промолчал.

— С тех пор как мы переехали в Санта-Леону, ты связался с дурными ребятами.

— Да нет же.

— И вчера вечером ты приехал сюда с ними. Может быть, потому, что место пользуется популярностью... Да, это идеальное место, чтобы спрятаться и покурить травку и заняться... другими вещами.

— Нет.

— Прошлым вечером ты был здесь с ними, принял несколько таблеток, кто знает каких, а затем убежал.

— Нет, мама.

— Признайся!

— Это неправда.

— Колин, я знаю, ты хороший мальчик И раньше ты никогда не впутывался ни в какие истории. Сейчас ты совершил ошибку. Ты позволил другим ребятам ввести тебя в заблуждение.

— Нет.

— Если ты только признаешься, только посмотришь правде в лицо, я не буду ругать тебя. Я помогу тебе, Колин, дай мне только шанс.

— Дай шанс мне.

— Ты принял пару таблеток...

— Нет.

— ...И на несколько часов ты вырубился.

— Нет, нет.

— А когда пришел в себя, ты понял, что заблудился, и вернулся в город без велосипеда.

— Боже!

— Ты не знал, как вернуться сюда и забрать велосипед. Одежда на тебе была рваная, грязная и был час ночи. Ты испугался. Ты не знал, как объяснить все то, и придумал дурацкую историю про Роя Бордена.

— Ты выслушаешь меня? — Он чуть не кричал на нее.

— Я слушаю тебя.

— Рой Борден — убийца. Он...

— Ты расстраиваешь меня.

— Ради Бога, посмотри, кто я!

— Не говори так!

— Ты что, не видишь?

— Не кричи на меня!

— Ты не видишь, кто я?

— Ты попал в беду и увязаешь в ней все глубже.

Колин злился на нее, потому что она вынуждала его раскрыться так, как он никогда не делал раньше.

— Я что, похож на одного из этих ребят? Или на такого, с кем они соизволят поздороваться? Они и плевать на меня на станут. Для них я всего лишь тощее, застенчивое, близорукое пресмыкающееся. — Слезы выступили у него на глазах. Он ненавидел себя за то, что не может взять себя в руки. — Рой был моим лучшим другом. Он был моим единственным другом. Зачем мне придумывать идиотскую историю, чтобы навлечь на Роя неприятности?

— Ты был испуган и расстроен, — она посмотрела на него, словно хотела взглядом расколоть его и выудить правду, ту, которую она себе вообразила. — А по словам Роя, ты сильно разозлился на него из-за того, что он отказался приехать сюда с тобой и этими ребятами.

Колин уставился на нее:

— Ты хочешь сказать, что всю эту историю рассказал тебе Колин? Всю эту чушь, что я принимаю наркотики, — все это рассказал тебе Рой?

— Я и сама подумала так вчера. А когда я поделилась этим с Роем, он сказал, что я права. Он мне сказал, что ты очень расстроился, когда узнал, что он не поедет с вами...

— Он хотел убить меня!

— ...и не будет вносить свой вклад на покупку таблеток.

— Не было никаких таблеток.

— А Рой мне сказал, что были, и это многое объясняет.

— Скажи, он назвал хоть одного из тех диких наркоманов, с которыми я якобы спутался?

— Это меня не волнует. Меня волнуешь ты!

— Боже!

— Я беспокоюсь о тебе.

— Но совершенно не по тому поводу.

— Забавы с наркотиками и глупы, и опасны.

— Я ничего не делал.

— Если ты хочешь, чтобы с тобой обращались как со взрослым, ты должен вести себя как взрослый, — менторским тоном начала она. — Взрослые признают свои ошибки, взрослые понимают ответственность за свои поступки.

— Мне кажется, не все взрослые.

— Если ты будешь настаивать на этом дерьмовом случае...

— Как ты можешь верить ему, а не мне?

— Он хороший парень. Он...

— Ты разговаривала с ним всего пару раз.

— Достаточно часто, чтобы понять, что он приличный парень, очень зрелый для своего возраста.

— Он не такой! Он совсем не такой! Он — лжец!

— Его рассказ выглядит более правдивым, чем твой. И он производит впечатление здравомыслящего мальчика.

— А я не произвожу впечатление здравомыслящего мальчика?

— Колин, как часто по ночам ты поднимал меня с постели, когда тебе казалось, что кто-то ползает по чердаку?

— Не часто, — промямлил он.

— Часто. И очень часто. А что-нибудь мы находили, когда начинали поиски?

Он промолчал.

— Находили? — настаивала она.

— Нет.

— А как часто по ночам ты был абсолютно уверен, что кто-то крадется у дома, пытаясь залезть в твое окно?

Он молчал.

Она продолжала:

— Скажи, а здравомыслящие мальчики проводят все время, создавая пластиковые модели монстров из фильмов?

— Это поэтому ты не доверяешь мне? Потому что я люблю фильмы ужасов? Потому что я читаю научную фантастику?

— Прекрати. Не упрощай.

— Дерьмо.

— Ты набрался у этих уличных мальчишек и всяких грубых выражений. Мне не нравится это.

Он пошел прочь, в сторону свалки.

— Куда ты?

Уходя, он бросил:

— Я могу показать тебе доказательства.

— Мы уезжаем, — сказала она.

— Иди за мной.

— Мне надо было быть в галерее час назад.

— Я покажу тебе доказательства, если ты не поленишься взглянуть на них.

Он прошел через свалку и направился к тому месту, где холм нависал прямо над железнодорожными рельсами. Он не был точно уверен, идет ли она за ним, но шел с таким видом, будто не сомневался в этом. Он боялся, что, если обернется назад, это будет признаком слабости.

Прошлой ночью коллекция обломков отшельника Хобсона казалась зловещим лабиринтом. Сейчас же, при свете дня, она выглядела очень печальным, печальным и покинутым местом. Если же приглядеться, сквозь мертвую оболочку, сквозь жалкое настоящее можно было разглядеть проступающее прошлое. Когда-то эти машины были новыми и блестящими. Люди вкладывали в них труд, деньги и мечты — и все это пришло к одному концу — стало хламом.

Когда они дошли до противоположного конца свалки, Колин не поверил своим глазам. Доказательств, которые он хотел показать Уизи, не было.

Разбитый грузовик все еще стоял в десяти футах от обрыва, где Рой был вынужден отказаться от своей затеи, но металлических полос уже не было. Колин отлично помнил, что грузовик остановился ночью с увязшими в земле передними колесами, а задние точно оставались на металлических балках. Сейчас же все четыре колеса покоились на голой земле.

Колин сообразил, что произошло, и подумал, что следовало ожидать этого. Когда он сумел скрыться от Роя в канаве пересохшего ручья к западу от железной дороги, Рой не бросился сразу в город, чтобы поджидать его у дома, а прекратил погоню, вернулся сюда и принялся уничтожать все следы своего плана крушения поезда. Он по частям оттащил прочь временно сооруженную колею для спуска грузовика. Затем он даже приподнял задние колеса «форда», чтобы убрать уличавшие его металлические листы, которые были просунуты под них.

Трава позади грузовика, которая безусловно должна была быть сильно помята, когда «форд» тащили по ней, была такая же высокая и нетронутая, как и повсюду на свалке. Она немного покачивалась от ветра. Рой не пожалел времени, чтобы поднять траву и тем самым устранить последнее подозрение, что грузовик двигали. Рассмотрев получше, Колин увидел, что трава уже не такая упругая. Кое-где она была вырвана. Или сильнее примята, сломана. Но эти едва различимые приметы не могли убедить Уизи в том, что он говорит правду.

Хотя «форд» был на двадцать футов ближе к краю холма, чем все остальные развалины, он выглядел так, как будто стоял на этом самом месте никем не потревоженный годы и годы.

Колин опустился на колени рядом с грузовиком и, дотронувшись до одного из ржавых колес, извлек кусок смазки.

— Что ты делаешь? — спросила Уизи.

Он повернулся к ней, поднял выпачканную смазкой руку.

— Это все, что я могу показать тебе. Он уничтожил все другие доказательства.

Часть вторая

Глава 28

Целую неделю Колин сидел дома.

«Домашний арест» был лишь часть наказания. Его мать следила за тем, чтобы он никуда не отлучался: она звонила домой по шесть-восемь раз в день, проверяя его. Иногда между двумя звонками проходило два-три часа, а иногда она звонила трижды в течение получаса. Колин не осмеливался нарушить ее запрет.

По правде говоря, он не очень-то и стремился куда-нибудь уйти. Он привык к одиночеству, чувствовал себя спокойно и уверенно, находясь наедине с собой. Долгие годы комната была для него основой его особого мира, и на некоторое время она вполне могла стать всей его Вселенной. У него были книги, комиксы-"ужастики", фигурки монстров и радио. Он мог занимать себя и неделю, и месяц, и даже дольше. К тому же он боялся, что, если он ступит за порог дома, его настигнет Рой Борден.

Уизи также ясно дала понять, что после того как он «отсидит свой срок», он долгое время будет находиться «на прогулках». Оставшееся время каникул ему придется приходить домой засветло. Он никак не прореагировал, когда она поставила это условие, однако на самом деле вовсе не считал это наказанием. Никакого намерения куда-либо идти ночью у него не было. Колин знал, что, пока Рой разгуливает на свободе, каждый закат он встречал бы с ужасом, как персонаж романа Брэма Стокера «Дракула».

Уизи не только установила для него «комендантский час» — в придачу она лишила его на месяц денег на карманные расходы. Но это тоже его не беспокоило. У него была металлическая копилка в виде летающей тарелки, которую он уже два года заполнял сэкономленной мелочью и долларовыми бумажками.

Единственное, что его расстраивало, так это то, что наложенные на него ограничения мешали ему ухаживать за Хэзер Липшиц. У него никогда ранее не было подружки. Ни одна девушка не проявляла к нему интереса. Ни малейшего. Теперь, когда наконец стали открываться какие-то перспективы, он боялся, что может все испортить.

Он позвонил Хэзер и объяснил, что его наказали и что он не сможет сходить с ней в кино, как обещал. Правду о том, почему он сидит взаперти, он не сказал; не упомянул и о том, что Рой пытался убить его. Она пока еще недостаточно хорошо его знала, чтобы поверить такому сумасшедшему рассказу. Из всех людей, которых знал Колин, Хэзер была тем человеком, чье мнение о нем имело для него наибольшее значение: он не хотел, чтобы она думала о нем как о кандидате в дурдом. Когда он объяснил ей, что произошло, она отнеслась к этому очень сочувственно, и они договорились, что пойдут в кино в следующую среду, после того как ему разрешат выходить из дома. Она даже была согласна идти на более ранний сеанс, чтобы он смог вернуться домой засветло и выполнить условие, поставленное его матерью. Они поболтали минут двадцать о книжках и кино; разговаривать с ней было легче, чем с любой девочкой, которую он знал.

Когда он повесил трубку, настроение его было гораздо лучше, чем до звонка: по крайней мере, на полчаса мысли о Рое Бордене отступили на задний план.

Он звонил Хэзер каждый день в течение всей недели своего вынужденного затворничества, и ни разу им не пришлось искать тем для разговора. Он многое о ней узнал, и чем больше она ему рассказывала, тем больше нравилась. Он надеялся, что и сам производил на нее не менее благоприятное впечатление, и с нетерпением ждал, когда они смогут вновь увидеться.

Он ожидал, что Рой придет к ним домой или, по крайней мере, позвонит и станет ему угрожать, но дни проходили спокойно. Он подумывал о том, чтобы взять инициативу в свои руки, просто так, чтобы понаблюдать за результатом. Один или два раза на дню он даже подходил к телефону и набирал несколько цифр. Но тут его начинало трясти, и он бросал трубку.

Он прочитал с десяток новых книг: научную фантастику, о рыцарях и волшебстве, сверхъестественных силах, рассказы, заполненные отвратительными чудовищами, — то, что ему нравилось больше всего. Но как будто что-то случилось с сюжетами или со стилем писателей — прежнего столь знакомого леденящего душу ужаса он не испытывал.

Он перечитал ряд вещей, от которых несколько лет назад, при первом чтении, у него волосы дыбом становились. Он обнаружил, что, как и прежде, был способен оценить яркость и грозную таинственность «Кукольников» Роберта Хайнлайна, но ужас, который с такой силой передавался ему, когда он впервые читал эту вещь, отсутствовал. «Стой, кто идет?» Джона Кембелла и самые страшные рассказы Теодора Стерджена — такие, как «Оно» и «Плюшевый медвежонок профессора», — по-прежнему вызывали у него отчетливые и острые видения Зла, но желания оглянуться с опаской через плечо, пока перелистываешь страницы, не было.

У него появились проблемы со сном. Если он закрывал глаза более чем на минуту, то слышал странные звуки: таинственно крадущийся, настойчивый шум незваного ночного гостя, пытающегося забраться в спальню через закрытую дверь или окно. Колин также слышал что-то на чердаке — что-то тяжелое ползало взад-вперед, будто пыталось найти слабое место в потолке его комнаты. Он думал о том, о чем с таким презрением говорила его мать, и убеждал себя, что на чердаке ничего нет; твердил себе, что это просто его слишком активное воображение. Но все равно он продолжал это слышать. После двух бессонных ночей, он подчинился своему страху и бодрствовал, читая, до утра; лишь при свете начинающегося дня он мог заставить себя заснуть.

Глава 29

В среду, спустя восемь дней после событий на свалке отшельника Хобсона, «домашний арест» с Колина был наконец снят. Но выходить на улицу ему не хотелось. Через окна первого этажа он внимательно осмотрел участок; и хотя не обнаружил ничего подозрительного, зеленая лужайка перед домом показалась ему более опасной, чем поле самой страшной битвы, которую знало человечество, пусть даже при этом не слышно было разрывов бомб и свиста пуль.

— Рой не рискнет что-либо сделать при свете дня, на глазах у всех.

«Он сумасшедший, откуда ты знаешь, что он может сделать?»

— Иди. Выходи. Выходи и делай то, что нужно сделать.

«А если он поджидает...»

— Ты не можешь прятаться здесь до конца своих дней.

Он поехал на велосипеде в библиотеку. По дороге, проезжая по залитым солнцем улицам, он постоянно оглядывался назад. Он был более или менее уверен, что Рой не следил за ним.

Прошлой ночью Колин спал всего три часа. Однако рано утром, когда библиотекарша миссис Ларкин открыла двери, начиная рабочий день, он уже стоял у входа в библиотеку. Он бывал здесь регулярно два раза в неделю, с тех пор как переехал с матерью в город, и миссис Ларкин быстро усвоила его вкусы. Когда она увидела, что он стоит на ступеньках у входа, она сказала:

— Мы получили новый роман Артура Кларка в прошлую пятницу.

— Отлично.

— Я не стала ставить его на полку, потому что рассчитывала тебя увидеть в тот же день или самое позднее в субботу утром.

Он вошел следом за ней в большое прохладное, выстроенное в колониальном стиле здание, где их шаги заглушались огромными стеллажами книг и где воздух пах клеем и старой желтеющей бумагой.

— Но после того как ты не появился и в понедельник после обеда, — продолжала библиотекарша, — я уже не могла придерживать книгу. И надо же было так случиться, кто-то взял ее вчера вечером за несколько минут до закрытия!

— Ничего, — сказал Колин. — Большое спасибо, что подумали обо мне.

Миссис Ларкин отличалась прекрасным характером. Это была рыжеволосая женщина со слишком маленьким лбом, слишком большим подбородком, слишком маленьким бюстом и слишком объемным задом. Очки у нее были еще толще, чем у Колина. Она обожала книги и людей, которые любят книги, и Колин к ней очень хорошо относился.

— Вообще-то я пришел, чтобы посмотреть микрофильмы, — сказал он.

— Да, но, к сожалению, мы научную фантастику не микрофильмируем.

— А меня сегодня интересует не научная фантастика. Я хотел бы посмотреть старые номера газеты «Санта-Леона ньюс реджистер».

— И зачем они тебе понадобились? — Она скорчила кислую физиономию, как будто откусила лимон. — Может быть, это и не очень патриотично по отношению к моему родному городу, но скучнее газеты, чем «Ньюс реджистер», по-моему, не найти. Одни только рассказы о кулинарных аукционах, церковных мероприятиях и отчеты о заседаниях городского совета, где глупые политики часами спорят о том, заасфальтировать или нет рытвины на Бродвее.

— Видите ли, в чем дело... я просто готовлюсь к началу учебного года в сентябре, — сказал Колин. («Интересно, поверит ли она в такую глупость?») — У меня всегда большие трудности с сочинениями, поэтому я хотел бы позаниматься заранее.

— Неужели у тебя могут быть какие-то трудности с учебой? — с недоумением спросила миссис Ларкин.

— В общем... у меня возникла идея написать о лете в Санта-Леоне, не о том, как я его провел, а о лете в общем и в историческом плане. Я хотел бы заняться кое-какими исследованиями.

Она одобрительно покачала головой:

— Ты целеустремленный молодой человек.

Он пожал плечами:

— Не очень.

Она усмехнулась:

— За все годы, что я здесь работаю, ты первый, кто приходит во время летних каникул, чтобы готовиться к домашним заданиям следующего учебного года. Я бы сказала, что это целеустремленность. И это радует. Продолжай в том же духе, и ты многого добьешься.

Колину стало неловко: он солгал, а его хвалят. Он почувствовал, что краснеет, и неожиданно вспомнил, что не краснел от смущения уже больше недели. Своеобразный рекорд.

Он прошел в отдел микрофильмов, и миссис Ларкин принесла ему катушки с пленкой, на которых были сфотографированы номера «Ньюс реджистер» за июнь, июль и август прошлого и позапрошлого годов. Она показала ему, как пользоваться проектором, понаблюдала несколько минут, чтобы удостовериться, что у него не будет проблем, и ушла на свое рабочее место.

Роуз.

Мальчик по фамилии Роуз.

Артур Роуз?

Майкл Роуз?

Он помнил фамилию, потому что она ассоциировалась у него с названием цветка, но имя мальчика запамятовал.

Фил Пачино.

Этого он помнил, потому что его звали почти как известного актера — Ал Пачино.

Он решил начать с Фила. Он разложил по порядку катушки с микропленкой.

Обе смерти были серьезными событиями для их города, и он стал быстро просматривать первые полосы в поисках броских заголовков.

Он не помнил число, о котором говорил Рой. Он начал с первого июня и добрался до первого августа, пока не нашел нужное ему сообщение.

МАЛЬЧИК ГИБНЕТ В ОГНЕ

Он читал последний параграф статьи, когда почувствовал странное дуновение. Он знал, что сзади стоял Рой. Он выскочил из-за стола, опрокинув стул. Роя не было. Не было никого. Не было никого и за рабочими столами. Миссис Ларкин тоже ушла со своего места. Ему померещилось.

Он сел и перечитал статью. Все было в точности, как описал Рой. Дом семьи Пачино сгорел дотла. Среди пепла пожарные нашли обугленное тело Филиппа Пачино, четырнадцати лет.

На лбу Колина выступил пот. Он провел рукой по лбу и вытер ее о джинсы.

Он внимательно просмотрел номера газеты за следующую неделю, выискивая статьи на ту же тему. Таких было три.

ЗАЯВЛЕНИЕ ИНСПЕКТОРА ПОЖАРНОЙ ОХРАНЫ. ИГРА СО СПИЧКАМИ

В соответствии с официальным сообщением, в пожаре был виновен сам Фил Пачино. Он играл со спичками рядом с верстаком, на котором мастерил модели самолетов. Судя по всему, на верстаке лежали легковоспалменяющиеся материалы, в том числе несколько тюбиков клея, бутылка с бензином для зажигалок и открытый бачок с растворителем.

Вторая статья — три колонки на второй полосе — рассказывала о похоронах Фила. В ней были цитаты выступлений учителей, слезливые воспоминания друзей мальчика, выдержки из некролога. Статью сопровождала фотография скорбящих родителей.

Колин прочитал ее с большим интересом: одним из друзей Фила Пачино, о которых упоминалось, был Рой Борден.

Спустя два дня в газете появилась длинная редакционная статья, по меркам «Ньюс реджистер» — весьма суровая.

КАК ПРЕДОТВРАТИТЬ БЕДУ? КТО ВИНОВАТ?

Ни в одном из четырех сообщений о трагедии не было упоминания о том, что полиция или пожарные подозревают кого-либо в убийстве или поджоге. С самого начала они приняли версию, что произошедшее было несчастным случаем, результатом небрежности или подростковой беспечности.

«Но я-то знаю правду», — подумал Колин.

Он почувствовал, что устал. Он сидел перед проектором уже два часа. Он выключил аппарат, встал и потянулся.

В библиотеке он был уже не один. Женщина в красном платье искала что-то на стеллажах с журналами. За одним из столов в центре комнаты читал толстую книгу и прилежно конспектировал полный лысеющий священник.

Колин подошел к одному из двух больших сводчатых окон в восточной части зала и сел боком на широкий подоконник. Он задумался, глядя сквозь пыльное стекло. За окном виднелось католическое кладбище, а в дальнем его конце церковь Скорбящей Божией Матери присматривала за останками своих вознесшихся на небеса прихожан.

— Привет.

Колин вздрогнул и обернулся. Это была Хэзер.

— Привет, — сказал он. Он сделал движение, чтобы встать.

— Сиди, не вставай, — сказала она тихим «библиотечным» голосом. — Я зашла на минутку. Меня мама попросила кое-что для нее сделать. Мне нужно было взять одну книгу, и я увидела тебя.

На ней была бордовая футболка и белые шорты.

— Ты отлично выглядишь, — так же тихо сказал Колин.

Она улыбнулась:

— Спасибо.

— Нет, правда.

— Спасибо.

— Просто отлично.

— Ты вгоняешь меня в краску.

— Почему? Потому что я сказал, что ты отлично выглядишь?

— Ну... в общем, да.

— Ты хочешь сказать, тебе было бы приятнее, если я бы сказал, что ты выглядишь как пугало?

Она смущенно засмеялась:

— Нет, конечно. Просто дело в том, что... никто мне раньше не говорил, что я отлично выгляжу.

— Не может быть.

— Правда.

— Шутишь.

— Нет.

— Ни один парень тебе этого не говорил? Они что — все слепые?

Она покраснела.

— В общем-то я понимаю, что я не такая уж и красивая.

— Еще какая красивая.

— У меня рот очень большой, — сказала она.

— Неправда.

— Нет, правда. У меня широкий рот.

— А мне нравится.

— И зубы у меня не очень красивые.

— Они такие белые.

— И два зуба немного криво сидят.

— Но это совсем незаметно, — сказал Колин.

— Ненавижу свои руки, — ответила она.

— Что? Почему?

— У меня пальцы такие короткие и толстые. У моей мамы такие длинные изящные пальцы. А у меня пальцы, как сосиски.

— Глупости. Такие хорошенькие пальчики.

— И коленки у меня острые.

— Красивые коленки.

— Подумать только, — волнуясь, сказала она. — Наконец-то парень говорит мне, что я красивая, а я пытаюсь убедить его в обратном.

Колин удивился, что даже такая красивая девушка, как Хэзер, испытывает сомнения относительно своей внешности. Он всегда считал, что те ребята, которым он так завидовал, — загорелые, голубоглазые, стройные калифорнийские юноши и девушки — представляют собой отдельную расу, существа высшего порядка, которые скользят по жизни с чувством полной самоуверенности, с непоколебимым пониманием своих задач в этом мире и собственной значимости.

Он был одновременно доволен и огорчен, что наконец обнаружил трещину в этом мифе. Неожиданно он понял, что эти особые, излучающие превосходство ребята немного отличались от него, что они не настолько выше его, как он раньше думал. Эта мысль взбодрила его. Но, с другой стороны, он почувствовал, будто потерял что-то важное — приятную иллюзию, которая — временами — утешала его.

— Ты ждешь Роя? — спросила Хэзер.

Он тревожно вздрогнул:

— Н-е-е-т. Я просто занимаюсь кое-какими... исследованиями.

— Я думала, что ты смотришь в окно, чтобы не пропустить Роя.

— Нет. Просто сижу отдыхаю.

— Я думаю, хорошо, что он приходит туда каждый день, — сказала она.

— Кто?

— Рой.

— Приходит куда?

— Вон туда, — сказала она, показывая в окно.

Колин посмотрел в окно, потом на девушку.

— Ты хочешь сказать, что он ходит в церковь каждый день?

— Нет. На кладбище. А ты не знал?

— Расскажи.

— В общем... я живу в доме напротив. Вон в том белом с синими наличниками. Видишь его?

— Да.

— И я часто вижу Роя, когда он бывает на кладбище.

— Что он там делает?

— Он приходит к сестре.

— У него есть сестра?

— Была. Она умерла.

— Он мне ничего не говорил.

Хэзер кивнула:

— По-моему, он не любит об этом говорить.

— Ни слова не сказал.

— Однажды я сказала ему, как это хорошо... ну, знаешь, приходить на могилу, проявление верности и все такое. Он разозлился на меня.

— Неужели?

— Как с цепи сорвался.

— Почему?

— Я не знаю, — сказала Хэзер. — Сначала я подумала, что он все еще чувствует боль утраты. Я подумала, что ему настолько тяжело, что он не может говорить об этом. Но потом мне показалось, что он разозлился, как если бы я застала его за каким-то незаконным занятием. Но он же не делал ничего неправильного. Все это выглядело странно.

Колин несколько секунд размышлял над этой новостью. Он посмотрел на залитое солнцем кладбище.

— Как она умерла?

— Я не знаю. Это случилось до моего приезда. Мы переехали в Санта-Леону всего три года назад. К тому времени она уже давно умерла.

Сестра.

Умершая сестра.

Каким-то образом в этом заключалась разгадка.

— Ну ладно, — сказала Хэзер, не подозревая, какие важные сведения она ему сообщила. — Мне надо идти. Мама дала мне целый список всего, что нужно купить. Она ждет меня обратно в течение часа. Она не любит тех, кто опаздывает. Она говорит, опаздывают только неаккуратные эгоистичные люди. Увидимся в шесть часов.

— Извини, что нам придется идти на ранний сеанс, — сказал Колин.

— Не страшно, — сказала она. — Фильм тот же самый независимо от времени, когда его показывают.

— И помнишь, я говорил, что мне надо быть дома до наступления темноты. Тоска!

— Ничего, — ответила Хэзер. — Это тоже не страшно. Не вечно же ты будешь наказан. Всего ведь на месяц? Не беспокойся. Мы хорошо проведем время. До встречи.

— Пока, — сказал он.

Он наблюдал, как она идет по тихому залу. Когда она ушла, он повернулся к окну... и к кладбищу.

Умершая сестра.

Глава 30

Колин без труда нашел надгробие: оно привлекало внимание, словно маяк. Памятник бы; выше и выглядел богаче любого другого на кладбище: изящный, даже вычурный, состоящий из гранитных и мраморных секций, подогнанных друг к другу без каких-либо заметных швов. Каждая грань отполирована до блеска. Мистер и миссис Борден денег не пожалели.

На темной, с красивыми прожилками, зеркальной поверхности было высечено широкими буквами:

Белинда Джейн Борден

Судя по дате, она умерла более шести лет назад, в последний день апреля. Памятник в изголовье могилы был, наверное, в несколько раз больше той, чью память он увековечивал, ибо Белинде Джейн было всего пять лет, когда тело ее было предано земле.

Колин вернулся в библиотеку и попросил миссис Ларкин дать ему микрофильмовую подшивку «Ньюс реджистер» шестилетней давности.

Сообщение было на первой полосе.

Рой убил свою сестру.

Не убийство.

Просто несчастный случай. Нелепый несчастный случай.

Никто не смог бы предотвратить его.

Восьмилетний мальчик находит на кухонном столе папины ключи от машины. Он решает прокатиться вокруг квартала. Так он докажет, что он взрослее и серьезнее, чем считают окружающие. Он докажет, что достаточно взрослый, чтобы играть в папину железную дорогу или хотя бы чтобы сидеть рядом с папой и наблюдать за поездами. Даже это ему не разрешают, а ведь ему так хочется. Машина стоит перед гаражом. Мальчик кладет на сиденье подушку, чтобы сесть повыше и видеть дорогу. Но, оказывается, он не достает до педалей. Он ищет какое-нибудь приспособление и находит в гараже метровый отрезок соснового бруса — «пятидесятки», как раз то, что ему нужно. Он воспользуется им, чтобы нажимать на педали. Одну руку — на брус, а другую — на руль. Он заводит мотор и неуклюже пытается передвинуть рычаг переключения передач.

Его мать слышит шум. Она выходит из дома в тот момент, когда ее дочь заходит за машину. Она кричит что-то и мальчику, и девочке, и оба машут ей в ответ. Она бросается к машине, но мальчику наконец удается включить задний ход, и он изо всех сил нажимает брусом на педаль газа. Машину бросает назад. Он сбивает девочку. Она вскрикивает и падает. Заднее колесо проезжает по ее хрупкой голове. Голова лопается, как наполненный кровью мяч. И когда приезжает «неотложка», врачи видят, что мать сидит на траве — ноги подобраны, как у индейца, белое лицо застыло — и повторяет снова и снова: «Она просто лопнула. Лопнула. Пшик, и все. Ее маленькая головка. Пшик, и все».

Пшик.

Колин выключил проектор.

Как жаль, что он не мог то же сделать со своими мыслями.

Глава 31

Он вернулся домой почти в пять часов вечера.

Через минуту приехала Уизи.

— Привет, шкипер.

— Привет.

— Как дела?

— Ничего.

— Расскажи.

Он сел на диван:

— Я ездил в библиотеку.

— Когда?

— В девять утра.

— Когда я встала, ты уже ушел.

— Я поехал прямо в библиотеку.

— А после этого?

— Больше нигде не был.

— Когда ты вернулся домой?

— Только что.

Она нахмурилась:

— Ты хочешь сказать, что весь день был в библиотеке?

— Да.

— Не рассказывай сказки.

— Нет, правда.

Она принялась ходить взад-вперед по комнате.

Он лег на диван.

— Ты меня злишь, Колин.

— Но я действительно был в библиотеке.

— Я заставлю тебя вновь сидеть дома.

— За то, что я ходил в библиотеку?

— Не умничай.

Он вздохнул:

— Похоже, ты ждешь крутую историю.

— Я хочу знать, где ты был сегодня.

— Я был на пляже.

— Надеюсь, ты держался подальше от всех тех ребят, как я тебе говорила?

— Мне надо было встретиться с одним человеком.

— С кем?

— Он торгует наркотиками. Оптовик.

— Что?!

— Он приезжает на пляж на микроавтобусе.

— Что ты мне рассказываешь?!

— Я купил целую банку таблеток.

— Боже мой!

— Потом я привез таблетки домой.

— Сюда? Где? Где они?

— Я их упаковал по десять штук в целлофановые пакетики.

— Где ты их спрятал?

— Я поехал в центр и стал торговать в розницу.

— Господи! Боже мой! В какую историю ты ввязался! Ты что, ненормальный?

— Я заплатил за них пять тысяч долларов, а продал за пятнадцать.

— Что?

— Десять тысяч чистого дохода. Если делать так каждый день в течение месяца, я заработаю достаточно, чтобы купить парусник — клиппер, и смогу ввозить контрабандой десятки тонн опиума с Дальнего Востока.

Он открыл глаза.

Она стояла с красным от злости лицом.

— Что за бес в тебя вселился? — спросила она.

— Позвони миссис Ларкин, — сказал он. — Она, наверное, все еще там.

— Кто такая миссис Ларкин?

— Библиотекарь. Она расскажет тебе, где я провел весь день.

Уизи постояла и посмотрела на него, а затем пошла на кухню к телефону. Сначала он даже не поверил. Она действительно звонила в библиотеку. Он никогда не чувствовал такого унижения.

Вернувшись в гостиную, она сказала:

— Ты действительно провел весь день в библиотеке.

— Да.

— Зачем ты это сделал?

— Мне нравится ходить в библиотеку.

— Я имею в виду, почему ты выдумал, что ездил на пляж покупать наркотики?

— Я подумал, что это именно то, что ты хотела услышать.

— Наверное, ты думаешь, что это смешно.

— Да, немного смешно.

— Так знай, что это совсем не смешно.

Она села в кресло.

— Все то, что я говорила тебе всю прошлую неделю, — неужели так ничего не отложилось у тебя в сознании?

— Каждое слово.

Я говорила тебе, что, если ты хочешь, чтобы тебе верили, нужно завоевать это доверие. Если ты хочешь, чтобы к тебе относились как к взрослому, веди себя соответственно. Ты делаешь вид, что слушаешь: я начинаю надеяться, что есть какой-то прогресс, и вдруг такой дурацкий поступок. Ты понимаешь, что я в таких случаях испытываю?

— По-моему, понимаю.

— Эта детская выходка, выдумка про покупку наркотиков на пляже... чего ты добился, кроме того, что я еще меньше стала верить тебе?

Некоторое время они молчали.

Наконец Колин нарушил тишину:

— Ты сегодня будешьужинать дома?

— Я не смогу, шкипер. У меня...

— Деловая встреча.

— Да. Но я приготовлю тебе ужин перед тем, как уходить.

— Не утруждай себя.

— Я не хочу, чтобы ты ел всякую дрянь.

— Я сделаю бутерброд с сыром, — сказал он. — Полезная, здоровая еда.

— Попей еще молока.

— Ладно.

— Какие планы на вечер?

— Может быть, схожу в кино, — сказал он, умышленно забыв упомянуть про Хэзер.

— В какой кинотеатр?

— "Баронет".

— Что там идет?

— Фильм ужасов.

— Когда тебе надоест смотреть подобную чушь?

Он ничего не ответил.

— Смотри не забудь, что ты должен вернуться засветло.

— Я пойду на ранний сеанс, — сказал Колин. — Он заканчивается в восемь, так что я буду дома до наступления темноты.

— Я проверю.

Она вздохнула и встала.

— Пойду приму душ и переоденусь. — Она направилась к двери, но затем повернулась и взглянула на него. — Если бы ты вел себя иначе некоторое время назад, мне не пришлось бы проверять тебя.

— Извини, — ответил он. А когда остался один, добавил: — Чушь!

Глава 32

Первое свидание с Хэзер прошло отлично. Хотя фильм был хуже, чем он думал, последние полчаса были очень страшными; он к этому привык, а Хэзер сильно испугалась: она наклонилась к нему, вцепилась в руку, словно искала защиты и поддержки. Колин испытывал нехарактерное для себя чувство силы и храбрости. Сидя в прохладном кинотеатре, в бархатистой темноте, озаряемой лишь бликами с экрана, бережно сжимая руку девушки, он решил, что наконец понимает, что такое райская жизнь.

После кино Колин проводил Хэзер домой. Солнце постепенно исчезало в Тихом океане. Дул свежий морской ветерок. Над головой, о чем-то шепча, качались пальмы.

Они прошли несколько кварталов до кинотеатра. Вдруг Хэзер споткнулась о перекосившуюся плиту на тротуаре. Она не упала и даже не потеряла равновесия, однако, смутившись, сказала:

— Черт побрал... на ровном месте не могу нормально пройти.

— Как можно доводить тротуары до такого состояния? — возмутился Колин. — Ждут, пока люди начнут руки-ноги ломать.

— Даже если он бы был идеально ровным, я все равно бы споткнулась.

— Почему?

— Я очень неуклюжая.

— Глупости.

— Нет, правда. — Они пошли дальше, и она продолжала: — Я бы что угодно отдала, чтобы быть такой изящной, как моя мама.

— Ты и так изящная.

— Я неуклюжая. Видел бы ты мою маму. Она не ходит, она скользит. Когда она в длинном платье — до пола, — можно подумать, что она парит над землей.

Некоторое время они шли молча. Затем Хэзер вздохнула и сказала:

— Я ее здорово огорчаю.

— Кого?

— Мою маму.

— Почему?

— Мне до нее далеко.

— До кого?

— До моей мамы, — сказала Хэзер. — Знаешь, она ведь была «Мисс Калифория».

— Ты хочешь сказать, на конкурсе красоты?

— Она его однажды выиграла. Она побеждала на многих конкурсах.

— Когда это было?

— Она стала «Мисс Калифорния» семнадцать лет назад, когда ей было девятнадцать лет.

— Вот это да! — воскликнул Колин.

— Когда я была маленькой, она водила меня участвовать во многих детских конкурсах.

— Правда? И какие титулы тебе присваивали?

— Я ни одного конкурса не выиграла, — сказала Хэзер.

— В это трудно поверить.

— Это действительно так.

— А судьи что — совсем ничего не понимали? Брось, Хэзер, такого не может быть. Наверняка ты где-нибудь выигрывала.

— Нет. Выше второго места я не поднималась. А обычно я была только третьей.

— Обычно?! То есть чаще всего ты занимала либо второе, либо третье место?

— Четыре раза мне присуждали второе место. Девять раз я была третьей. А пять раз оказалась за чертой призеров.

— Но это же здорово! Ты была призером в четырнадцати из девятнадцати соревнований!

— В конкурсе красоты, — сказала Хэзер, — главное — завоевать титул. В детских соревнованиях почти все рано или поздно занимают второе или третье место.

— Тем не менее твоя мама, наверное, очень гордилась тобой, — настаивал Колин.

— Каждый раз, когда я занимала второе или третье место, она говорила, что очень довольна. Но мне всегда казалось, что на самом деле она расстраивалась. Когда мне исполнилось десять, а я все еще ни разу не выиграла ни одного конкурса, она перестала записывать меня в такие соревнования. Наверное, решила, что я безнадежна.

— Но у тебя же здорово получалось!

— Ты забываешь, что у нее был титул, — сказала Хэзер. — Она была «Мисс Калифорния». Не на втором или третьем месте. На первом.

Он с восхищением смотрел на эту красивую девчонку, которая, похоже, даже не понимала, насколько она красива. У нее был чувственный рот — она считала, что он просто очень большой. Ее зубы были белее и красивее, чем у многих людей, — она находила, что они немного неровные. Ее волосы были густые и блестящие — она считала, что они редкие и блеклые. Гибкая, словно кошка, она думала, что она неуклюжая. Она была девушкой, которая должна была бы источать уверенность в себе; вместо этого ее постоянно преследовали сомнения. Под этой прекрасной внешностью жил человек, столь же неуверенный в себе и озабоченный жизнью, как Колин; он внезапно почувствовал желание помочь и защитить ее.

— Если бы я был одним из судей, — сказал он, — ты бы выиграла все те конкурсы.

Она вновь покраснела и улыбнулась ему:

— Спасибо. Ты очень милый.

Они подошли к ее дому и остановились перед тропинкой, ведущей к крыльцу.

— Знаешь, что мне в тебе нравится? — спросила она.

— Я вот думаю, но ответа не нахожу, — ответил он.

— Во-первых, ты не говоришь о тех вещах, на которых, похоже, помешаны все остальные ребята. Они все, видимо, думают, что если парень не интересуется футболом, бейсболом и машинами, он ненормальный. Все это ужасно скучно. Кроме того, ты не только говоришь сам — ты слушаешь. Почти никто не умеет это делать.

— А — среди прочего — что мне нравится в тебе, так это то, что тебе все равно, что я не похож на других ребят.

Наступила неловкая пауза, а затем она сказала:

— Позвони мне завтра, ладно?

— Позвоню.

— Тебе надо идти. Иначе твоя мать будет сердиться.

Она застенчиво чмокнула его в щеку, повернулась и побежала к дому.

Несколько минут после того, как они расстались, Колин шел как во сне, будто плавая в каком-то приятном тумане. Но тут он ощутил ползущую по земле вечернюю прохладу, увидел темнеющее небо и сгущающиеся в тихих улицах сумерки.

Он не боялся нарушить установленный ему «комендантский час», так же как не боялся своей матери. Чего он боялся, так это встретить в темноте Роя Бордена. Оставшуюся часть пути до дома он бежал.

Глава 33

В четверг Колин вновь пришел в библиотеку и продолжал изучение отснятых на микропленку старых подшивок местной газеты. Он просматривал только две полосы каждого номера: первую и ту, на которой печатались сообщения из приемных покоев местных госпиталей: о поступлении и выписке пациентов. Несмотря на это, ему потребовалось более шести часов, чтобы найти то, что он искал.

Спустя ровно год после смерти своей сестры Рой Борден был доставлен в городскую больницу Санта-Леоны. В кратком сообщении «Ньюс реджистер» от первого мая сведений о характере его болезни не было: вместе с тем Колин был уверен, что речь шла о том странном несчастном случае, о котором Рой не желал рассказывать — о ранах, оставивших такие страшные шрамы на его спине.

Следующим человеком, поступившим в больницу после Роя, была Хелен Борден. Его мать, Колин долго и задумчиво смотрел на эту строчку. Начиная поиски, он был уверен, что рано или поздно найдет Роя. Об этом свидетельствовали шрамы на его спине. Однако сообщение о госпитализации миссис Борден его удивило. Неужели оба они пострадали в результате одного и того же несчастного случая?

Колин перемотал пленку назад и принялся внимательно изучать номера за тридцатое апреля и первое мая. Он искал сообщение об автомобильной аварии, взрыве, пожаре, каком-нибудь чрезвычайном происшествии, жертвами которого могли стать Рой и его мать. Ничего подобного он не нашел.

Он стал просматривать пленку дальше, досмотрел кассету и обнаружил еще два сообщения, которые могли представить для него интерес. Первое к тому же было весьма странным: через два дня после поступления в городскую больницу миссис Борден была переведена в более крупный госпиталь — святого Иосифа — в столице графства. Колин смог объяснить это для себя только тем, что болезнь или травма миссис Борден, видимо, была настолько серьезной, что ей потребовалось специализированное лечение — настолько специфическое, что лечебной базы более скромной больницы Санта-Леоны оказалось недостаточно.

Никакой другой информации о миссис Борден не было, однако Рой, по сообщению газеты, пролежал в местной больнице ровно три недели. Чем бы ни были вызваны раны на его спине, они явно были исключительно тяжелыми.

Без четверти пять Колин собрал кассеты и подошел к столу миссис Ларкин.

Не успел он открыть рот, как она сказала:

— Только что вернули тот новый роман Артура Кларка. Я его уже выписала на твое имя.

Читать роман у него не было никакого желания, однако обижать ее тоже не хотелось. Он взял книгу, перевернул ее и прочитал, что было написано сзади на суперобложке.

— Большое спасибо, миссис Ларкин.

— Интересно будет узнать твое мнение.

— А не могли бы вы помочь мне выбрать пару книг по психологии?

— Какой именно психологии?

Он удивился:

— А что, есть много разных видов?

— Как тебе сказать. Под этим общим разделом у нас есть книги по психологии животных, воспитательной психологии, популярной психологии, промышленной психологии, политической психологии, психологии лиц преклонного возраста, юношеской психологии, психологии Фрейда, психологии Юнга, общей психологии, аномальной психологии.

— Мне нужна как раз аномальная психология, — прервал ее Колин. — Именно эта область меня интересует. Но кроме того, мне нужно несколько книг общего характера, чтобы я мог понять, почему люди ведут себя тем или иным образом. Что-нибудь, что дает общие понятия. В популярной форме, для дилетантов.

— Я думаю, мы сможем подобрать тебе что-нибудь подходящее, — сказала она.

— Я был бы очень признателен.

Он пошел следом за ней к стеллажам в дальнем углу зала. Она обернулась:

— Это что, еще одна задумка для нового учебного года?

— Да.

— Тебе не кажется, что аномальная психология слишком сложная тема для доклада в десятом классе?

— Кажется, да еще как! — ответил он.

Глава 34

Колин поужинал один в своей комнате.

Он позвонил Хэзер, и они договорились пойти в субботу на пляж. Он хотел рассказать ей про сумасшествие Роя, но побоялся, что она ему не поверит. К тому же он был еще недостаточно уверен в серьезности их отношений, чтобы сообщить ей, что он и Рой стали врагами. Ему казалось, что вначале она обратила на него внимание, потому что Рой был его другом. Не потеряет ли она к нему интерес, если вдруг обнаружит, что он больше не товарищ Роя? Он не был уверен в ее реакции и не хотел рисковать из боязни потерять ее.

После ужина он стал читать книги по психологии, которые подобрала для него миссис Ларкин. К двум часам ночи он прочитал оба тома. Некоторое время он неподвижно сидел на кровати, уставившись в темноту. Затем, почувствовав огромную моральную опустошенность, уснул — без кошмаров и даже не вспомнив о монстрах на чердаке.

Рано утром в пятницу, еще до того, как проснулась Уизи, он съездил в библиотеку, вернул книги по психологии и выбрал три новых тома.

— Понравился роман Кларка? — спросила миссис Ларкин.

— Пока еще не начинал, — ответил Колин, — может быть, сегодня вечером.

Из библиотеки он поехал к гавани. Возвращаться домой, пока не ушла Уизи, ему не хотелось — желания подвергаться еще одному допросу у него не было. Он позавтракал за стойкой в кофейне на набережной. После этого он не спеша прошелся по дощатому настилу у берега, некоторое время постоял, облокотившись на перила и наблюдая за крабами, которые бегали внизу по камням в паре метров от него.

В одиннадцать часов утра он поехал домой. Он открыл дверь, воспользовавшись запасным ключом, который они прятали в деревянную кадушку для растений, стоявшую у входа. Уизи давно ушла: кофе в кофейнике остыл.

Он взял в холодильнике банку «пепси-колы» и пошел наверх, захватив с собой взятые в библиотеке книги по психологии. У себя в комнате, усевшись поудобнее на кровати и отхлебнув «пепси», принялся читать. Не успел дойти до конца первой страницы, как почувствовал, что он в комнате не один.

Он услышал приглушенный скребущий звук.

В чулане что-то двигалось.

— Глупости.

«Я слышал».

— Тебе померещилось.

Прошлой ночью он уже успел прочитать два учебника по психологии и понимал, что, скорее всего, испытывает явление «перенесения». Так называют это психологи — «перенесение». Он не мог открыто противостоять людям и событиям, которых он действительно боялся, не мог признаться самому себе в своих страхах и поэтому переносил их на другие предметы и существа — даже на нереальные существа — на оборотней и вампиров и воображаемых монстров, которые прятались в чуланах. И этим он занимался всю свою жизнь.

"Может быть, это и так, — подумал он. — Но я уверен, что слышал шум, доносящийся из чулана".

Он приподнялся и сел прямо, затаив дыхание и прислушиваясь.

Ничего. Тишина.

Дверь чулана была плотно прикрыта. Он не мог вспомнить, захлопнул ли он ее перед уходом из дома.

Вот! Опять. Приглушенный скребущий звук.

Он тихо встал с кровати и сделал несколько шагов от чулана, в сторону двери в коридор.

Ручка двери чулана стала медленно поворачиваться. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров.

Колин замер. Ему отчаянно хотелось выбежать в дверь, но он стоял как вкопанный. Ему показалось даже, что его заколдовали и он превратился в муху, застывшую в капле янтаря. Из своей волшебной тюрьмы он с ужасом наблюдал, как кошмарный сон воплощается в жизнь; прикованный к месту, он смотрел на чулан.

Неожиданно дверь чулана распахнулась. Внутри не было никакого монстра, никакого вампира, никакого отвратительного зверобога, ожившего из рассказов Г.Ф. Лавкрафта. Один только Рой.

Рой остановился в удивлении. Он направился было к кровати, полагая, видимо, что его жертва должна быть там. Теперь он увидел, что Колин опередил его и находится всего в нескольких шагах от открытой двери, ведущей в коридор второго этажа. Рой остановился, и несколько минут они смотрели друг на друга.

Затем Рой ухмыльнулся и показал Колину, что он держал в руках.

— Нет, — прошептал Колин.

В правой руке Роя — зажигалка.

— Нет.

В левой руке — пластиковая бутылка с бензином для зажигалок.

— Нет, нет, нет! Пошел отсюда.

Рой сделал шаг в его сторону. Затем еще один.

— Нет, — сказал Колин. Но он опять не мог сдвинуться с места.

Рой направил на него бутылку и нажал на нее. Прозрачная жидкость струей вырвалась из горлышка.

Колин успел увернуться от бензина. Он побежал.

— Гад, — крикнул Рой.

Колин выбежал в коридор и захлопнул за собой дверь.

В этот момент в нее с силой ударил плечом Рой.

Колин побежал к лестнице.

Рой рывком открыл дверь и выбежал в коридор. «Стой!» — закричал он.

Колин бежал по лестнице, прыгая через две ступеньки. Он преодолел лишь половину пролета, когда услышал топот несшегося за ним Роя. Последние четыре ступеньки он пролетел одним прыжком, приземлился в холле первого этажа и бросился к входной двери.

— Не уйдешь! — торжествующе закричал Рой.

Колин не успел открыть оба замка на входной двери. Он почувствовал, как что-то холодное льется ему на спину. Он вскрикнул и рывком повернулся к Рою.

Бензин!

Рой облил его еще раз. На тонкой хлопчатобумажной рубашке расползлось огромное пятно бензина.

Колин едва успел закрыть руками глаза, горючая жидкость залила его лицо, начала стекать по лбу, носу, подбородку.

Рой засмеялся.

Колин стал задыхаться от паров бензина.

— Вот это настоящий шпик!

Бутылка в руках Роя была пуста. Он отбросил ее в сторону, и она застучала по паркету прихожей.

Кашляя и хрипя, Колин убрал руки с лица и попытался увидеть, что происходит. Пары бензина жгли глаза, они слезились, и ему снова пришлось их закрыть. Темнота всегда пугала его, но он никогда не испытывал такого ужаса, как теперь.

— Гад вонючий, — процедил Рой, — сейчас заплатишь за то, что пошел против меня. Поплатишься. Будешь гореть.

Хватая ртом воздух, задыхаясь, временно ослепший, в состоянии, близком к истерике, Колин бросился в ту сторону, откуда слышался голос. Он столкнулся с Роем и уцепился за него изо всех сил.

Потеряв равновесие, Рой попятился назад, пытаясь сбросить Колина, как загнанная в угол лисица пытается освободиться от решительного фокстерьера. Он схватился руками за подбородок Колина и попытался отогнуть назад его голову, затем обхватил его горло и принялся душить. Однако они находились лицом к лицу — слишком близко, чтобы его действия возымели успех.

— Поджигай, — просипел Колин сквозь едкие пары, заполнявшие нос, рот и легкие. — Поджигай, и мы сгорим вместе.

Рой вновь предпринял попытку сбросить Колина с себя, но при этом оступился и упал.

Колин упал вместе с ним. Он вцепился в Роя мертвой хваткой, зная, что от этого зависит его жизнь.

Рой с руганью бил его по спине, по голове, рвал ему волосы. Он даже схватил Колина за уши и стал тянуть их с такой силой, что тому показалось, будто они сейчас оторвутся.

Колин закричал от боли и попробовал отбиться. Но как только он отпустил Роя, чтобы ударить его, тот вырвался и откатился в сторону. Колин попытался его достать, но не смог.

Даже сквозь пелену вызванных парами бензина слез Колин мог различить, что в правой руке Роя все еще была зажата зажигалка.

Рой крутанул колесико большим пальцем. От кремня полетели искры, но зажигалка не зажглась.

Ждать, пока Рой попробует второй раз, Колин не стал. В отчаянии он бросился на Роя. От удара тот выпустил зажигалку, и она отлетела сквозь широкую открытую арку в гостиную, было слышно, как она обо что-то стукнулась.

— Сволочь! — Рой отпихнул Колина и бросился в гостиную.

Качаясь, словно пьяный, Колин побежал к входной двери. Он без труда отодвинул защелку. Но неуклюжие попытки снять с двери цепочку продолжались, как ему казалось, вечность. Казалось. Конечно, так не могло быть на самом деле. Скорее всего, лишь несколько секунд. Может быть, даже доли секунды. Он потерял чувство времени. Он парил в воздухе. Пьяный от бензиновых паров. Воздуха хватало лишь на то, чтобы не потерять сознание. Вот почему он никак не мог справиться с цепочкой. Голова кружилась. Казалось, цепь испарялась у него в руках так же, как испарялся с одежды, лица и рук бензин. В ушах звенело. Дверная цепочка. Сосредоточься на дверной цепочке. С каждой секундой координация движений ухудшалась. Они становились все более вялыми. Проклятая цепочка. Все более и более вялыми. Тошнит и горит. Буду гореть. Как факел. Чертова цепочка! Наконец, сделав невероятное усилие, он сбросил цепочку и распахнул дверь. Ожидая, что вот-вот вспыхнет рубашка на спине, он выбежал из дома, побежал к тропинке на улице, пересек ее и остановился у входа в маленький парк. Свежий и, как ему показалось, сладкий ветерок овевал его, унося с собой тошнотворный запах бензина. Он несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь рассеять туман, который царил в его голове.

На другой стороне улицы вышел из дома Рой Борден. Он сразу увидел свою жертву и широкими шагами добежал до конца тропинки, но перебегать улицу не стал. Он стоял, руки на поясе, глядя на Колина.

Колин тоже смотрел на него. Голова все еще кружилась. Дышалось с трудом. Он приготовился кричать и бежать изо всех сил, если Рой сделает хоть один шаг с тротуара.

Понимая, что на этот раз он проиграл, Рой повернулся и пошел прочь. Проходя первый квартал, он оглянулся назад не менее пяти раз. На втором — лишь два раза. После этого он шел, не оглядываясь, и вскоре повернул за угол и исчез.

Перед тем как войти в дом, Колин остановился у кадушки и вынул из-под плюща запасной ключ. Он разозлился сам на себя: трудно поверить, что он мог быть таким безмозглым идиотом. За последний месяц он неоднократно водил Роя в дом. Рой видел, где они прячут запасной ключ, а у Колина не хватило ума, чтобы убрать его оттуда. Теперь он будет носить ключ с собой: отныне придется более серьезно думать о своей безопасности.

Он находился в состоянии войны.

Не больше и не меньше.

Он вошел в дом и закрыл дверь на замок.

В подсобке в конце коридора он стянул с себя пропитанную бензином рубашку и бросил ее на пол. Открыл кран с горячей водой и принялся с ожесточением отмывать руки, намыливая их пахучим, душистым мылом. Затем он несколько раз вымыл лицо. Хотя запах бензина еще чувствовался, можно было свободно дышать. Глаза перестали слезиться.

Войдя на кухню, он направился к телефону. Однако, сняв трубку, остановился. Уизи он позвонить не мог. Единственным доказательством, что Рой напал на него, была пропитанная бензином рубаха. Строго говоря, ничего доказать с ее помощью он бы не смог. Кроме того, к тому времени, когда мать придет домой, бензин весь испарится, не оставив на ней даже пятнышка. В коридоре на полу валялась пустая бутылка из-под жидкости для зажигалок, наверное, на ней было полно отпечатков пальцев Роя. Но необходимая аппаратура для снятия и сличения отпечатков пальцев была только в полиции, а Колин сомневался, что полиция воспримет всерьез его рассказ. Уизи опять решит, что он наглотался таблеток, и у него начались галлюцинации. Он снова нарвется на неприятности.

Если он попытается объяснить все своему отцу, тот позвонит Уизи и потребует с нее объяснений. Мать в свое оправдание свалит все на него и расскажет массу глупостей о таблетках, марихуане и вечеринках с наркотиками. Хотя все, что она говорит, будет очевидным абсурдом, она сможет убедить Фрэнка, ибо это будет как раз то, что он желает слышать. Отец обвинит ее в том, что она пренебрегает родительскими обязанностями. Он будет просто излучать праведное негодование. Он воспользуется ее неспособностью справиться с сыном как поводом, чтобы втянуть в дело свою стаю голодных адвокатов. Если он позвонит Фрэнку Джекобсу, это неизбежно приведет к еще одной судебной тяжбе о праве опекунства, а этого Колин желал меньше всего на свете.

Единственными другими людьми, к которым он мог бы обратиться, были родители отца и матери.

Родители его матери жили во Флориде — в Сарасоте — в большом белом оштукатуренном доме с огромным количеством окон и выложенными терракотовой плиткой полами. Родители отца жили на небольшой ферме в штате Вермонт. Колин не видел своих дедушек и бабушек более трех лет, и он никогда не знал их достаточно близко.

Если он позвонит им, они позвонят Уизи. Его отношения с ними не были такими, чтобы они могли хранить какую-то его тайну. И не могло быть и речи о том, чтобы они бросили все и поехали через всю страну, чтобы встать на его сторону в его маленькой личной войне. На это нельзя было даже надеяться.

Хэзер? Может быть, и настало время ей все рассказать, попросить совета и помощи. Он не мог вечно скрывать то, что произошло между ним и Роем. Но что она могла сделать? Она была худенькой робкой девчонкой, очень красивой, хорошей и умной, но в подобной схватке пользы от нее будет немного.

Он вздохнул и повесил трубку.

«Черт».

На свете не было никого, к кому он мог бы обратиться за помощью. Никого.

Он был так же одинок, как если бы стоял на Северном полюсе. Абсолютно, беспросветно одинок. Но он привык к этому.

Было ли когда-нибудь время, когда дело обстояло иначе?

Он поднялся наверх.

В прошлом, когда Колину казалось, что окружающий мир слишком суров и ему не справиться с возникающими реальными проблемами, он просто прятался от них: забивался в свою комнатку, как в норку, вместе со своей коллекцией комиксов, фигурками монстров и полками научной фантастики и романов ужасов. Его комната была убежищем, своеобразным «глазом урагана», где не чувствовалось дыхание шторма, где можно было даже забыть о нем на некоторое время. Комната всегда была для него тем же, что больница для больного или монастырь для монаха: она успокаивала его, утверждала его во мнении, что каким-то мистическим образом он был частью чего-то гораздо более важного и значимого, чем обычная каждодневная жизнь. В его комнате правило бал волшебство. Она была его оплотом и его сценой, где он мог либо спрятаться от мира — да и от себя тоже, — либо воплощать в жизнь свои фантазии, ставить пьесу для одного зрителя — его самого. Его комната была его «стеной плача» и игровой площадкой, его храмом и лабораторией, хранилищем его снов и мечтаний.

Теперь это была обычная комната. Как любая другая. Потолок. Четыре стены. Пол. Окно. Дверь. Ничего больше. Просто еще одно место, где проводишь свое время.

Когда Рой пришел сюда один, незваный, чужой, он разрушил то таинственное заклинание, которое превращало комнату в очарованное место. Он наверняка рылся во всех ящиках и полках, среди книг, комиксов и монстров. И таким образом, не подозревая об этом, он словно залез в душу Колина. Своим грубым прикосновением он рассеял волшебную атмосферу, царившую в комнате, как молниевод поглощает величественные стрелы энергии в небе и рассеивает их без следа по земле. В комнате не осталось ничего необычного, и это ощущение очарования никогда не вернется. Колин чувствовал себя обворованным, обманутым и брошенным. Но Рой Борден украл гораздо больше, чем уединение и достоинство: он унес с собой все то, что осталось от неуверенного чувства безопасности. И самое страшное — он был похитителем иллюзий: он лишил Колина всех тех пустых, но удивительным образом успокаивающих заблуждений, которые тот столь долго лелеял.

Колин был удручен. Но одновременно он чувствовал, что внутри возникает и разгорается новое чувство, новая сила. Хотя его только что едва не убили, он испытывал меньший страх, чем когда-либо. Первый раз в жизни он не считал себя жалким или ущербным. Он был все тем же слабым представителем рода человеческого — тощим, близоруким, со слабой координацией движений, — но внутри он ощущал прилив сил, уверенность и решительность.

Он не плакал — и гордился этим.

Он не мог сейчас плакать — его захватила неуемная всепоглощающая жажда мщения.

Часть третья

Глава 35

Остаток дня Колин провел дома. Он почитал отдельные места из трех книг по психологии, которые принес из библиотеки, а некоторые страницы перечитал по нескольку раз. Когда он бросал читать, то иногда по часу сидел, уставившись в стену, и думал.

Рано утром на следующий день, когда он вышел из дома, небо было светлым и безоблачным. Он надеялся встретиться с Хэзер в двенадцать, затем сходить на пляж, а к вечеру вернуться домой. На всякий случай он прихватил с собой карманный фонарик.

Он взял велосипед и покатил в сторону пляжа. Затем он поехал к гавани, хотя ни там, ни тут у него не было никаких дел. Он нарочно ехал этим кружным путем к месту встречи, чтобы убедиться, что за ним никто не следит. Роя вблизи не было, но возможно, он наблюдает за ним откуда-нибудь в тот самый сильный бинокль, который они использовали, когда следили за Сарой Каллахан. Из гавани Колин поехал в информационный туристский центр, находившийся в северной части города. Проверив еще раз, что за ним никто не следит, он выехал на Хоук-драйв и покатил в направлении дома Кингмана.

Даже при ярком дневном свете заброшенный дом на вершине холма, казалось, таил в себе какую-то угрозу. Колин приблизился к нему с чувством неясной тревоги, сменившейся, когда он стал подниматься по стертым плитам дорожки, затаившимся в глубине его существа страхом. Если бы он был каким-нибудь официальным лицом, скажем мэром Санта-Леоны, он бы распорядился уничтожить этот дом. Он считал, что дом Кингмана источает зло и распространяет угрозу, так же реально ощутимую, как, скажем, калифорнийское солнце, которое слепило ему глаза и обжигало лицо. Казалось, этот дом осознает и бдительно хранит переполнявшие его зловещие тайны. Стены, некогда серые, долгое время испытывавшие воздействие непогоды, были ветхими, как бы пораженными тяжелым недугом. Ржавые гвозди были похожи на старые раны. Позорное клеймо. Казалось, солнечный свет не в состоянии проникнуть в таинственное пространство, расположенное за окнами, хотя стекол в них не было. Снаружи создавалось ощущение, что все, находившееся внутри, было таким же мрачным, как и ночью.

Колин бросил велосипед на траву, взобрался по ступеням и заглянул в окно — туда, где не так давно они ночью бродили с Роем. Приглядевшись, Колин заметил, что свет все же откуда-то проникал в дом. Гостиную можно было разглядеть во всех деталях. Вероятно, когда-то она послужила пристанищем для компании мальчишек — на испещренном царапинами полу были разбросаны фантики от конфет, пустые банки, окурки от сигарет. Толстая затрепанная подшивка «Плейбоя» валялась на камине, на той самой каминной полке, на которой мистер Кингман выстроил в ряд залитые кровью головы зарезанных членов своей семьи. Компания, использовавшая это место для приятного развлечения, похоже, не появлялась здесь уже несколько месяцев — пыль покрыла все вокруг толстым, плотно слежавшимся слоем.

Парадный вход был заперт, но заржавевшие петли заскрипели, когда Колин толкнул покосившуюся дверь. Порыв ветра поднял небольшое облако пыли в передней. Воздух внутри был насыщен запахом плесени и гниения.

Переходя из комнаты в комнату, в каждом углу огромного дома Колин находил следы вандализма. Имена мальчишек, нецензурные выражения, грязные стишки, грубые изображения мужских и женских половых органов были нацарапаны повсюду, где только оказывалась голая штукатурка или просто светлый кусок обоев. В стенах были пробиты дыры — некоторые величиной с кулак, другие — размером почти с дверь. То здесь, то там валялись куски штукатурки и мелкие щепки.

Колин замер, и в старом доме воцарилась нереальная тишина. Но стоило ему только шевельнуться, как все строение откликалось на каждый его шаг, все оно тяжело вздыхало — со всех сторон, повсюду.

Несколько раз ему казалось, что кто-то крадется за ним, но когда он оборачивался, никого не было. Он пробирался среди развалин, не думая о привидениях и монстрах. Он был и удивлен, и обрадован новым для него чувствам бесстрашия — и испытывал от этого некоторый дискомфорт. Всего несколько недель назад он ни за что не решился бы вторгнуться один во владения Кингмана, даже если за это была бы обещана премия в миллион долларов.

Он пробыл в доме чуть более двух часов, не пропустив ни одной комнаты, и заглянул даже в туалет. В тех комнатах, где окна были завешаны плотными шторами, он зажигал фонарик, который захватил с собой. Большую часть времени он провел на втором этаже, исследуя каждый уголок. Он готовил несколько сюрпризов для Роя Бордена.

Глава 36

Хэзер могла бы кое-что сделать, чтобы помочь ему. По правде говоря, она была самой существенной частью его плана мести. Если же она откажется, Колину придется искать другой способ отомстить Рою. Он не предполагал, что она будет драться: он не очень рассчитывал на ее силу и быстроту реакции. Он хотел использовать ее только как приманку.

«Если она согласится помочь мне, — думал Колин, — ей может угрожать опасность». Но он был уверен, что сможет защитить ее. Он уже не был тем слабым и незадачливым Колином Джекобсом, каким приехал в Санта-Леону в начале лета, а его агрессивность будет неожиданностью для Роя. На это и рассчитывал Колин.

Хэзэр ждала на пляже, в тени мола. На ней был закрытый голубой купальник. Она не любила бикини, так как считала, что выглядит в нем недостаточно хорошо. Однако Колин был уверен, что она так же хороша на пляже, как и любая другая девчонка ее возраста, и даже лучше. И он ей об этом сказал. Ей были приятны его слова, но было видно, что она не очень ему поверила.

Они выбрали местечко на горячем песке и разложили свои пляжные полотенца. Некоторое время они молча лежали на спине. Затем Колин повернулся и слегка приподнялся, опираясь на согнутую в локте руку:

— Скажи, для тебя много значит, что я друг Роя Бордена?

Она слегка нахмурилась, но глаза не открыла и не отвернулась от солнца.

— Что ты имеешь в виду?

— Для тебя много это значит?

— Почему это должно для меня что-то значить? — переспросила она. — Я тебя не понимаю.

Колин глубоко вздохнул и подался вперед:

— Я бы тебе так же нравился, если бы не был другом Роя?

Теперь она повернула к нему голову и открыла глаза:

— Ты серьезно?

— Да.

Она повернулась на бок и поднялась на локте, чтобы взглянуть ему в лицо. Ветер трепал ее волосы.

— Ты хочешь сказать, будто думаешь, что интересуешь меня только из-за того, что ты лучший друг этого сорвиголовы?

Колин покраснел.

— Это ужасно, что ты так думаешь, — бросила она, хотя и не выглядела рассерженной.

Он пожал плечами, смущенный, но все еще с тревогой ждал ее ответа.

— Это просто обидно, — повторила она.

— Прости, — сказал он быстро, стараясь успокоить ее. — Я не думал, что так получится. Просто... Я должен был спросить. Мне очень важно знать, что ты...

— Ты мне нравишься, потому что ты — это ты, — ответила она. — И сейчас я здесь потому, что мне интересно с тобой. И Рой Борден не имеет к этому никакого отношения. На самом деле я здесь скорее даже несмотря на то, что ты его приятель.

— Как?

— Я одна из тех немногих в школе, кого не очень волнует, что делает Рой или что он думает или говорит. Большинство ребят хотели бы стать его приятелями, но мне совершенно безразлично, знает ли он вообще о моем существовании.

Колин, удивленный, моргнул:

— Ты не любишь Роя?

Она немного поколебалась, затем сказала:

— Ты ведь его друг. Поэтому я бы не хотела сказать о нем что-нибудь неприятное.

— Но это не так, — ответил Колин. — Он больше мне не друг. Он ненавидит меня.

— Да? И что же произошло?

— Я расскажу тебе чуть позже. Не думай об этом. Меня чуть не разорвало на части от желания рассказать кому-нибудь. — Колин уселся на своем пляжном полотенце. — Но сначала я бы хотел знать, что ты о нем думаешь. Мне казалось, он тебе нравится. Ведь самое первое, что ты мне сказала, что видела меня с Роем. Так ты мне сказала.

— Просто меня заинтриговала сама ситуация: ты и Рой, — ответила она. — Ты как будто не похож на тех ребят, которые обычно слоняются с ним. И чем больше я тебя узнаю, тем более странным мне это кажется.

— Скажи, почему ты не любишь его? Она тоже села.

Ветер с океана был теплым и соленым на вкус.

— Хорошо, — сказала она. — Я не то чтобы не люблю его. Нет, нисколько. Я хочу сказать, что я не чувствую это как-то активно. Для этого я его просто плохо знаю. Но я знаю его достаточно хорошо, для того чтобы определить, что я никогда не попаду в число его поклонниц. В нем есть что-то скользкое.

— Скользкое?

— Это трудно передать словами. Но мне всегда кажется, что Рой никогда... не бывает искренним. Никогда. И ни в чем. Такое впечатление, что он действует по заранее составленному плану. Видимо, никто больше этого не замечает. Но у меня такое чувство, что он все время манипулирует людьми, используя их так или иначе, а сам внутри смеется над ними.

— Точно! — воскликнул Колин. — Точно! Это именно то, что он делает. И он в этом мастер. Не только в отношении других ребят. Со взрослыми он тоже отлично манипулирует.

— Один раз моя мама встретила его. Потом... я думала, она не перестанет говорить о нем. Он такой обаятельный, он такой вежливый!

— И моя мама тоже, — ответил Колин. — Она бы скорее хотела иметь сыном его, чем меня.

— Так что же случилось? Почему вы с Роем перестали быть друзьями?

Он рассказал ей обо всем, начиная с того дня, когда впервые встретил Роя. Он рассказал ей о кошке в птичьей клетке. Об играх с электрическими поездами. О рассказах Роя, как он убил двоих мальчишек просто из желания поразвлечься. О желании Роя изнасиловать и убить свою соседку Сару Каллахан. О кошмаре на свалке автомобилей отшельника Хобсона. О нападении с бензином для зажигалок. Он рассказал ей обо всем, что узнал в библиотеке, всю историю ужасной трагической смерти Белинды Джейн Борден и о госпитализации обоих — Роя и миссис Борден.

Ошеломленная Хэзер слушала в полном молчании. Поначалу ее лицо выражало сомнение, но скептицизм постепенно исчезал. Она понимала, что все именно так и было, хотя во все это было трудно поверить. Она была в ужасе, и когда Колин, наконец, завершил свой рассказ, она сказала:

— Ты должен заявить в полицию.

Он взглянул на бурлящее море, затем на небо.

— Нет. Они никогда мне не поверят.

— Конечно, поверят. Я тебе поверила!

— Это совсем другое. Ты девчонка, ты — такая же, как и я. А они — взрослые. Кроме того, если они вызовут мою маму, чтобы спросить, знает ли она что-нибудь, она скажет, что я вру, что я нанюхался травки. И черт их знает, что они со мной потом сделают.

— Мы расскажем моим родителям, — ответила Хэзер. — Они не такие уж плохие. Я думаю, лучше твоих. Они выслушают нас. Мы сможем их убедить. Я знаю, что сможем.

Он покачал головой:

— Нет. Рой уже очаровал твою маму. Помнишь? Он опять очарует ее, если ему понадобится. Она поверит ему, а не нам. И если твои родители позовут Уизи, чтобы обсудить это с ней, она убедит их, что я просто наркоман. Они раздавят нас. Тебе больше не позволят подходить ко мне близко. Кроме того, если Рой узнает, что ты поверила мне, он постарается убить нас обоих.

Она молчала. Затем вздрогнула и сказала:

— Ты прав.

— Да, — уныло произнес он.

— Что же мы будем делать?

Он посмотрел на нее:

— Ты сказала — мы?

— Ну конечно, я сказала — «мы». Ты думаешь, я отвернусь от тебя в такую минуту? Ты не справишься с этим один. Никто не смог бы.

С облегчением он произнес:

— Я надеялся, что ты именно так и скажешь.

Она подалась вперед и взяла его за руку.

— У меня есть план, — сказал Колин.

— План?

— Как заманить Роя в ловушку. В нем есть роль и для тебя.

— И что я должна делать?

— Ты должна послужить приманкой, — ответил Колин и обрисовал ей план действий.

Когда он закончил, она сказала:

— Это отличный план, но...

— Это сработает.

— Я не уверена.

— Почему?

— Потому что я не такая уж хорошая приманка, — ответила она. — Для осуществления твоего плана тебе необходима такая девушка, которую Рой находил бы желанной... Девушка, которую он пожелает, должна быть действительно сексуальной... — Она покраснела. — А я не совсем... во мне недостаточно...

— В этом ты не права, — сказал Колин. — В тебе достаточно. В тебе этого более чем достаточно. В тебе этого с избытком.

Она отвела от него глаза и посмотрела вниз на свои колени.

— Очень красивые колени, — сказал Колин.

— Негладкие.

— Неправда.

— Негладкие и красные.

— Нет.

Сообразив, что она хочет от него именно этого, он положил ей руку на колено, затем подвинул ее к бедру и ласково и нежно опустил опять вниз.

Она закрыла глаза, легкая дрожь охватила ее.

Он почувствовал, что ее тело откликнулось на его движение.

— Это ведь будет опасно, — сказала она.

Он не мог солгать ей. Он не имел права уменьшить степень риска только ради того, чтобы успокоить ее.

— Да, — сказал он. — Это будет очень, очень опасно.

Она набрала горсть песку и медленно просыпала его сквозь пальцы. Он нежно поглаживал ее бедро и колено. Он не мог поверить, что вот так просто может касаться ее, и смотрел с волнением и изумлением на свою дерзкую руку.

— С другой стороны, — размышляла Хэзер, — за нами преимущество, потому что это наш план.

— И момент неожиданности.

— И оружие.

— Да. И оружие.

— Ты уверен, что сможешь достать оружие?

— Абсолютно.

— Ну хорошо. Я это сделаю. Мы его заманим. Вместе.

У Колина в желудке что-то зашевелилось, два чувства обуревали его: страх и желание.

— Колин?

— Что?

— Ты действительно считаешь, что во мне... достаточно?

— Да.

— Привлекательности?

— Да.

Она заглянула в самую глубину его глаз, затем улыбнулась и отвернулась, глядя в сторону океана.

Ему показалось, что в ее глазах были слезы.

— А теперь тебе лучше идти, — сказала она.

— Почему?

— Для нашего дела лучше, если Рой не будет знать, что мы знакомы друг с другом. Если он случайно увидит нас здесь, вместе, он может не попасться потом на крючок.

Она была права. Кроме того, ему надо было кое-что сделать, подготовиться. Он поднялся и свернул свое пляжное полотенце.

— Позвони мне вечером, — попросила она.

— Позвоню.

— И будь осторожен.

— И ты тоже.

— И... Колин...

— Да-а?

— Я считаю тебя тоже достаточно привлекательным. В тебе этого тоже... с избытком.

Он попытался скрыть свою растерянность за усмешкой. Он хотел быстро сообразить, что бы такое сказать, но ничего не придумал и поспешно двинулся в ту сторону, где остался его велосипед.

Глава 37

Для осуществления плана требовалась одна дорогостоящая вещь, и Колин должен был раздобыть приличную сумму денег.

С пляжа он вернулся домой, поднялся к себе в комнату и открыл большую металлическую копилку, сделанную в виде летающей тарелки. Он потряс ее: несколько туго свернутых бумажных купюр и много мелких монет просыпались на кровать. Он собрал деньги и обнаружил, что у него ровно семьдесят один доллар — это составляло примерно треть необходимой ему суммы.

Глядя на деньги, он сидел на кровати и думал, что бы ему еще предпринять.

Наконец он пошел в чулан и вытащил оттуда несколько больших коробок, набитых комиксами, каждый из которых для лучшей сохранности был помещен в фирменный футляр на «молнии». Он перебрал их и извлек самые дорогие издания.

В половине второго он отправился на Бродвей к букинисту и отнес ему шестьдесят книжек. Этот магазин был рассчитан на любителей научной фантастики, старых изданий мистерий, комиксов и записей старых радио-шоу.

Владелец магазина, мистер Плевич, был высокий светловолосый мужчина с пушистыми усами. Он стоял, прижавшись большим животом к прилавку, и внимательно разглядывал то, что принес Колин.

— Д-д-действительно неплохие экземпляры, — произнес наконец мистер Плевич.

— Сколько вы можете дать мне за них?

— Я не м-могу дать тебе столько, сколько они стоят, — сказал мистер Плевич, — я ведь д-д-должен оставить что-то и в свою п-п-пользу.

— Я понимаю, — ответил Колин.

— Собственно, я бы посоветовал не п-про-давать их сейчас. Это ведь п-прекрасно сохранившиеся п-первые выпуски.

— Я знаю.

— Они уже сейчас с-стоят гораздо дороже, чем ты п-платил за них. Если ты их еще подержишь года д-ва, их стоимость может ут-троиться.

— Да. Но мне нужны деньги сейчас. Они мне нужны немедленно.

Мистер Плевич кинул на него взгляд:

— У тебя есть подружка?

— Да. И скоро ее день рождения, — соврал Колин.

— Т-ты еще п-пожалеешь. П-подружка рано или поздно бросит тебя, а хорошие к-комик-сы доставят тебе еще удовольствие.

— Сколько?

— Я бы мог дать тебе д-долларов сто.

— Двести.

— С-слишком много. Ей в-вовсе не нужен такой дорогой п-подарок. Как насчет ста двадцати?

— Нет.

Мистер Плевич еще раз просмотрел стопку комиксов, и в конце концов они сговорились на ста сорока долларах наличными.

Калифорнийский федеральный банк располагался на углу через полдома от букинистического магазина. Колин отдал одному из кассиров монеты, извлеченные из своей копилки, и обменял их на банкноты.

С двумястами одиннадцатью долларов в кармане он зашел в магазин радиотоваров на Бродвее и купил самый хороший магнитофон, который только мог себе позволить. У него был уже кассетный магнитофон, но слишком громоздкий, и, кроме того, микрофон не брал ничего с расстояния больше чем три-четыре шага. А тот, что он купил сегодня за сто восемьдесят долларов — на тридцать долларов дешевле обычной цены, — брал чисто и записывал с тридцати шагов, как объяснил ему продавец. Более того, он был всего девять дюймов в длину, пять — в ширину и три — в высоту, так что его легко было спрятать.

Через несколько минут после того, как он вернулся домой и спрятал магнитофон, заскочила его мать. Она быстро переоделась и дала ему денег, чтобы он поужинал в кафе Чарли. Когда она ушла, он сделал себе бутерброд с сыром и запил его молоком с шоколадом.

После ужина он поднялся к себе в комнату и стал проверять свой новый магнитофон. Вещь была отличная. Магнитофон и компактный, и совершенно не искажал голос. Он мог записывать, как и обещали, на расстоянии тридцати шагов, но уже не столь точно воспроизводил голос, а это не устраивало Колина. Он опробовал магнитофон — еще и еще и установил, что точность записи сохраняется на расстоянии двадцати пяти шагов. Но и этого было достаточно.

Он зашел в спальню к матери, порылся в ночном столике, затем в туалетном. Пистолет лежал в ящике туалетного столика. Это был револьвер с двумя предохранителями, и когда его снимали с предохранителя, на фоне темно-синего металла появлялась пара красных предупредительных точек. Он говорил Рою, что пистолет, вероятно, не заряжен. Но он был заряжен. Он поставил его на предохранитель и положил туда, где он и лежал, — на груду шелковых платков матери.

Колин позвонил Хэзер. Они вновь обсудили свой план, пытаясь найти какие-нибудь просчеты. Но план казался надежным.

— Завтра я поговорю с миссис Борден, — сказал Колин.

— Ты считаешь, что это нужно?

— Да, — сказал он. — Если удастся узнать у нее хоть немного и записать на пленку, это пригодится нам.

— Но если Рой узнает, что ты разговаривал с ней, он может что-нибудь заподозрить. А если он догадается, то исчезнет момент неожиданности.

— В этой семье не очень хорошие отношения. Возможно, она даже не скажет Рою, что разговаривала со мной.

— А если расскажет?

— Надо рискнуть. Если она скажет что-то, что поможет нам понять Роя, понять мотивы его поступков, нам легче будет убедить полицию.

— Ну что ж... хорошо, — сказала Хэзер. — Но позвони мне после разговора с ней. Я хочу все знать.

— Ладно. И тогда завтра вечером мы загоним Роя в ловушку.

Она помолчала, а затем спросила:

— Так скоро?

— Больше незачем ждать.

— Еще день или два не помешают, чтобы все хорошенько обдумать. Наш план. Может быть, там есть прокол. Может быть, мы что-нибудь упустили.

— Ничего мы не упустили. Мы достаточно обсуждали его. Он сработает.

— Ну хорошо.

— Ты в любой момент можешь выйти из игры.

— Нет.

— Я не обижусь.

— Нет, — повторила она. — Я хочу помочь тебе. Я нужна тебе. Мы все сделаем завтра вечером.

Ночью Колин проснулся, весь дрожа, покрытый испариной, — во сне его мучили кошмары. Он не мог точно припомнить, о чем они были. Единственное, что он помнил: в них была Хэзер, и ее крик заставил его проснуться.

Глава 38

В полдвенадцатого в воскресенье утром Колин приехал к гавани и сел на скамейку на набережной, выбрав такое место, где ему был хорошо виден вход в магазин под названием «Сокровища». Это был сувенирный магазин, который жил с доходов от туристов. В «Сокровищах» можно было купить открытки, лампы, сделанные из морских ракушек, ремни — из морских ракушек, пресс-папье — из морских ракушек, а также морские ракушки — из шоколада, футболки с претендующими на остроумие надписями, книжки и путеводители по Санта-Леоне, свечи в форме знаменитой колокольни монастыря Санта-Леоны, фарфоровые тарелки с видами Санта-Леоны и много разной другой чепухи. Мать Роя Бордена работала в этом магазине пять раз в неделю, включая воскресенье.

В руках Колин держал небрежно свернутую нейлоновую ветровку. В ней был спрятан новый магнитофон. Даже учитывая свежий ветер, дующий с океана, день был слишком теплым для того, чтобы брать с собой на всякий случай куртку, но Колин надеялся, что миссис Борден не обратит на нее внимания. Никаких причин, чтобы подозревать его в чем-либо, у нее не было.

По набережной гуляло много народа: люди разговаривали, смеялись, рассматривали витрины магазинов, ели облитые шоколадом бананы; среди них были красивые, длинноногие девушки в бикини и шортах. Колин заставлял себя не смотреть в их сторону. Он боялся, что отвлечется и пропустит Хелен Борден, и тогда ему придется вступать с ней в разговор в шумном, набитом народом магазине.

Он увидел ее без десяти двенадцать. Она быстро шагала по набережной — голова прямо, плечи расправлены: очень деловая.

Он засунул руку в сложенную ветровку и включил магнитофон, затем встал и поспешил ей навстречу. Он успел догнать ее до того, как она вошла в магазин.

— Миссис Борден?

Услышав свою фамилию, она резко остановилась и обернулась. Она явно не узнала его и была озадачена.

— Мы встречались с вами дважды, — объяснил он. — Но оба раза мельком. Я Колин Джекобс. Друг Роя.

— А! Ах да.

— Мне надо поговорить с вами.

— Я иду на работу.

— Это важно.

Она посмотрела на часы.

— Это очень, очень важно, — повторил он.

Она медлила, глядя на открытую дверь магазина.

— Это о вашей дочери, — сказал он.

Она рывком повернула голову.

— Это о Белинде Джейн, — сказал он.

У миссис Борден было загорелое лицо. Когда Колин произнес имя ее мертвой дочери, загар остался, но кровь отхлынула из-под него. Женщина вдруг стала старой и больной.

— Я знаю, как она умерла.

Миссис Борден молчала.

— Мне рассказал Рой, — сказал он.

Женщина будто застыла. Ее глаза были ледяными.

— Он часами рассказывал про Белинду, — продолжал Колин.

Когда она заговорила, ее тонкие губы остались почти неподвижными:

— Не вмешивайся не в свои дела.

— Рой заставил меня слушать, — сказал Колин. — Я не хотел. Но он стал рассказывать мне секреты.

Она уставилась на него.

— Ужасные тайны, — продолжал он. — О том, как Белинда Джейн погибла.

— В этом никакой тайны нет. Я знаю, как она погибла. Я видела. Это был... несчастный случай. Ужасный несчастный случай.

— Вы в этом уверены?

— Что ты говоришь?

— Он рассказал мне эти тайны, заставил поклясться, что я никому не расскажу. Но я не мог молчать. Это слишком ужасно.

— Что он сказал тебе?

— Почему он убил ее.

— Это был несчастный случай.

— Он месяцами вынашивал эти планы, — опять солгал Колин.

Она внезапно схватила его за руку и потащила к стоящей в удалении скамье. Как раз в той руке он держал куртку. Он испугался, что она обнаружит магнитофон. Однако этого не случилось. Они сели рядом, спиной к океану.

— Он сказал тебе, что убил ее?

— Да.

Она затрясла головой:

— Нет. Не может быть. Это должен быть несчастный случай. Ему было всего восемь лет.

— Некоторые люди рождаются плохими, — сказал Колин. — Я хочу сказать... знаете... таких мало. Совсем немного. Но время от времени... понимаете... можно прочитать в газете — как какой-нибудь маленький ребенок совершил умышленное убийство. Я думаю... как бы сказать... может быть, один из ста тысяч рождается с отклонениями. Понимаете? Рождается извергом. И что бы такой ребенок ни делал, это нельзя отнести на счет воспитания или окружения, потому что... понимаете... он родился таким, какой он есть.

Она напряженно смотрела на него во время этого несвязного монолога, но он не был уверен, что она расслышала хотя бы одно слово. Когда он наконец замолк, она несколько секунд молчала, а затем спросила:

— Что ему от меня нужно?

Колин вздрогнул:

— Кому?

— Рою. Зачем он подослал тебя?

— Он меня не подсылал, — стал оправдываться Колин. — Пожалуйста, не говорите ему, что я разговаривал с вами. Пожалуйста, миссис Борден. Если он узнает, что я вам все это рассказал, он меня убьет.

— Смерть Белинды была несчастным случаем, — повторила она. Однако на этот раз ее голос звучал не столь уверенно.

— Но вы ведь не всегда думали, что это был несчастный случай, — словно уговаривая, сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Из-за этого вы избили Роя.

— Я его не избивала.

— Он мне рассказывал.

— Он врал.

— У него шрамы от этого.

Она стала нервничать, суетливо задвигалась.

— Это случилось год спустя после смерти Белинды.

— Что он говорил тебе? — спросила она.

— Что вы избили его, потому что знали, что он умышленно убил ее.

— Он сказал это?

— Да.

Она повернулась на скамейке, чтобы видеть океан.

— Я только что кончила мыть и натирать воском пол на кухне. Он блестел. Ни пятнышка. На этом полу можно было обедать. И тут вошел он, в мокрых и грязных ботинках. Он издевался надо мной. Он не сказал ни слова, но когда я увидела, как он шлепает по чистому полу в грязных ботинках, я поняла, что он издевается надо мной. Год назад он убил Белинду, а теперь он издевается надо мной: и то и другое казалось одинаково чудовищным. Я хотела убить его.

Колин чуть было не вздохнул с облегчением. Он не был уверен, что именно миссис Борден нанесла Рою раны, оставившие столь страшные шрамы на его спине. Он действовал на ощупь, по догадке, и теперь, когда она подтвердилась, он чувствовал большую уверенность в правильности всей созданной им теории.

— Я знала, что он умышленно убил ее. Но они мне не поверили, — сказала она.

— Я знаю.

— Я всегда была в этом уверена. Не было ни минуты, когда бы я в этом усомнилась. Он убил свою младшую сестру, — теперь она разговаривала сама с собой, глядя на океан, а также заглядывая в прошлое. — Когда я била его, я просто хотела, чтобы он признался в этом. Она ведь заслужила хотя бы это, не так ли? Она была мертва, и она заслужила, чтобы ее убийца был наказан. Но они не поверили мне.

Ее голос затих, и она сидела молча так долго, что Колин наконец решил вновь разговорить ее:

— Рой смеялся над этим. Он считал забавным, что никто всерьез вас не воспринимал.

Особенно уговаривать ее было не надо.

— Они сказали, что у меня нервный срыв. Услали меня в этот госпиталь в столице графства. Меня лечили. Они называли это лечением. Как будто это я сумасшедшая. Дорогой психиатр. Он обращался ко мне как к ребенку. Глупец. Я там долго пробыла — до тех пор, пока не поняла, что мне и надо всего лишь притвориться, будто я ошибалась насчет Роя.

— Но вы никогда не ошибались.

Она посмотрела на него:

— Он признался тебе, почему он убил Белинду?

— Да.

— Что же он сказал?

Колин замялся. У него не было ответа на этот вопрос, и он опасался, как бы она не догадалась, что он выудил у нее все эти откровения лишь с помощью кучи догадок и домыслов. Начиная разговор, он пытался подтолкнуть ее к тому, чтобы она проговорилась о ряде событий, и записать это на пленку. В некоторых вещах она уже призналась, но отнюдь не во всем, о чем он подозревал. Он надеялся сохранить ее чувство доверия к себе до тех пор, пока она сама все не расскажет.

К счастью, пока он медлил, миссис Борден сама ответила за него на свой вопрос:

— Это ведь из-за ревности, правда? Он завидовал моей девочке, потому что после того, как она родилась, он понял, что никогда не сможет полностью войти в нашу семью.

— Да. Именно так он и говорил, — подтвердил Колин, плохо понимая смысл ее слов.

— Это была большая ошибка, — сказала она. — Нам не следовало усыновлять его.

— Усыновлять?!

— Он тебе про это не сказал?

— В общем... нет.

Он все испортил. Она удивится, что Рой раскрыл перед ним все, все неприглядные и страшные тайны, за исключением именно этой. Потом она догадается, что ничего про Белинду Джейн ему Рой не рассказывал, что 268

Колин лгал ей, что он играет с ней в какую-то дикую игру.

Но тут она удивила его. Она была столь глубоко погружена в свои воспоминания, столь потрясена сообщением, что ее сын сознался в умышленном убийстве своей сестры, что не обратила внимания на странные пробелы в той информации, которой, по его словам, обладал Колин.

— Больше всего на свете мы хотели ребенка, — сказала она, вновь глядя на океан. — Своего ребенка. Но врачи говорили, что это невозможно. Из-за меня. У меня... были отклонения. Алекс — мой муж — был ужасно расстроен. Ужасно. Он так надеялся и рассчитывал, что у него будет ребенок. Но врачи говорили — нет. Мы обошли их с десяток, и везде один и тот же ответ. Никаких шансов. Все из-за меня. Поэтому я уговорила его усыновить ребенка. Опять я. Опять целиком моя вина. Этого не надо было делать. Мы даже не знали, кто были родители Роя — или кем они были. Это всегда тревожило Алекса. Что за люди произвели на свет Роя? Какие у них были изъяны? Какие недостатки и болезни они передали ему? Брать его в дом было чудовищной ошибкой. К тому времени, когда он прожил у нас несколько месяцев, я поняла, что он нам не подходил. Он был хорошим ребенком, но Алекс совершенно не воспринимал его. Я всегда так мечтала, чтобы у Алекса был ребенок, но ему самому хотелось видеть рядом существо, у которого в венах течет его кровь. Для Алекса это было исключительно важно. Ты не можешь себе представить, насколько важно. Усыновленный ребенок отличается от своего, повторял Алекс. Это не твоя плоть. Он говорил, что никогда не удастся быть с ним столь близким, как со своим — родным. Он говорил, что это то же самое, как если бы ты держал дома опасное дикое животное с момента его рождения: ты ни минуты не можешь быть уверен, что не настанет момент, когда оно бросится на тебя, потому что внутри его продолжает жить существо, не похожее на то, в которое ты пытался превратить его. Поэтому это было еще одной моей ошибкой: принести в дом чужого ребенка. Пришельца. И он восстал против нас. Я всегда совершаю ошибки. Я предала Алекса. А ему хотелось лишь одного — иметь своего ребенка.

Когда Колин сидел на скамье, ожидая ее прихода, он думал, что ему будет трудно разговорить ее. Но он затронул чувствительную струну. Она не могла молчать. Она продолжала бубнить, как будто была машиной, роботом с заложенной внутрь программой. И теперь ему стало казаться, что эта машина очень скоро выйдет из строя: за внешним спокойствием и деловым фасадом серьезные неполадки вызывали сильный перегрев механизма. Слушая ее рассказ, он словно различал также звуки крошащихся шестеренок, взрывающихся вакуумных ламп и лопающихся пружин.

— Рой у нас жил уже два с половиной года, — продолжала она, — когда я обнаружила, что у меня все же будет ребенок. Врачи ошибались. Я чуть было не умерла при родах, и после этого уже не осталось никаких сомнений, что это будет мой первый и последний ребенок, но я родила ее. Они ошиблись. Несмотря на все их сложные исследования, и процедуры, и консультации, и их умопомрачительные счета, все они ошиблись. Этот ребенок был чудом. Бог, оказывается, предначертал, что у нас после всех наших горестей и разочарований наконец родится ребенок, и сотворил чудо, ниспослав нам это дитя. А я не верила в Него, была слишком нетерпеливой. Я ненавижу себя за это. Я уговорила Алекса усыновить ребенка. А потом появилась Белинда, та, которая должна была стать нашей. Но у меня не было веры. И поэтому, через пять коротких лет, ее у нас забрали. Ребенок, которого у нас не должно было быть, отнял у нас того, которого даровал Господь. Ты видишь, в чем дело?

Жгучий интерес, с которым Колин слушал ее исповедь, сменился чувством неловкости. Он не хотел знать всю, порой отталкивающую, подноготную этих событий. Он огляделся вокруг, чтобы посмотреть, не мог ли кто-нибудь услышать ее рассказ, но поблизости от скамейки никого не было.

Миссис Борден повернулась к нему:

— Почему вы пришли сюда, молодой человек? Зачем вы рассказали мне тайну Роя?

Он пожал плечами:

— Мне казалось, что вам надо об этом знать.

— Ты ожидал, что я предприму какие-нибудь меры против него?

— А вы разве ничего не будете делать?

— Если бы ты знал, как мне хотелось бы, — сказала она с поразившей его ненавистью. — Но я не могу. Если я начну опять говорить им, что он убил мою девочку, они вновь упекут меня в больницу.

— А-а. — О таком исходе он догадывался еще до того, как она упомянула об этом.

— Никто не поверит мне, когда дело коснется Роя, — сказала она. — И кто поверит тебе? Как говорила твоя мать, у тебя проблемы с наркотиками.

— Нет, это неправда.

— Так кто же поверит любому из нас?

— Никто.

— Нам нужны доказательства.

— Да.

— Неопровержимые доказательства.

— Точно.

— Что-нибудь реальное, — продолжала она. — Может быть... если бы тебе удалось заставить его еще раз все это рассказать... о том, как он умышленно убил ее... и, может быть, спрятать магнитофон и записать все...

При упоминании о магнитофоне Колину стало не по себе.

— Неплохая идея.

— Должен быть какой-то выход, — сказала она.

— Да.

— И мы найдем его.

— Обязательно.

— Придумаем, как поймать его.

— Ладно.

— Мы встретимся еще раз.

— Зачем?

— Здесь. Завтра.

— Но...

— Раньше лишь я одна противостояла ему, — сказала она, наклонившись близко к Колину. Он чувствовал ее дыхание на своем лице: мята. — Но теперь ты тоже знаешь о нем. Вместе мы сумеем придумать способ рассчитаться с ним. Я хочу этого. Я хочу, чтобы все знали, что он готовил убийство моей девочки. Когда они узнают правду, как они заставят меня оставить его у себя в доме? Мы ушлем его туда, откуда он пришел. Соседи будут молчать. А что еще они смогут сделать, когда узнают, что он совершил? Наконец я буду свободна от него. Исполнится мое единственное желание! — Ее голос упал до заговорщического шепота: — Ты ведь поможешь мне?

У него мелькнула безумная мысль, что сейчас настанет черед совершения ритуала кровного братства.

— Поможешь ведь? — еще раз спросила она.

— Конечно. — Он знал точно, что больше ни за что не встретится с ней: она пугала его не меньше Роя.

Она дотронулась рукой до его щеки; он хотел отодвинуться, но понял, что это было проявлением нежности. Пальцы у нее были холодные.

— Ты хороший мальчик, — сказала она. — Ты правильно сделал, что пришел ко мне.

Он не знал, как убрать ее руку со своей щеки.

— Я всегда знала правду, — продолжала она. — Но какое это облегчение — знать, что есть еще человек, которому все известно. Обязательно приходи сюда завтра. В это же время.

— Конечно, приду. — Что угодно, лишь бы отделаться от нее.

Она резко встала и пошла в сторону «Сокровищ».

Наблюдая, как она подходит к магазину, Колин подумал, что она наводит на него ужас сильнее, чем все те монстры, которых он боялся в детстве и боится до сих пор. Кристофер Ли, Питер Кушинг, Борис Карлофф, Бела Лугоши — ни один из них не сыграл персонажа, столь же леденящего душу, как Хелен Борден. Она была хуже вампира или вурдалака и в несколько раз более опасна, потому что она так искусна скрывала свою сущность. С виду обыкновенная, даже бесцветная, заурядная во всех отношениях, внутри она была настоящим чудовищем. Он до сих пор чувствовал на щеке холод там, где до нее дотронулись ее ледяные пальцы.

Он развернул куртку, вынул магнитофон и выключил его.

К своему удивлению, ему было стыдно за некоторые вещи, которые он сказал о Рое, и за то, что он с такой охотой подыгрывал ей в ее ненависти к сыну. Невозможно было отрицать, что Рой болен; также не подлежало сомнению, что он убийца; все-таки нельзя утверждать, что он всегда был таким. Он не «родился извергом», как сказал Колин. Он был в не меньшей степени человеком, чем окружающие. Он не умышленно убил свою сестру. Судя по всем доказательствам, с которыми ознакомился Колин, смерть Белинды Джейн была несчастным случаем. И болезнь Роя развилась в результате той трагедии.

Колин удрученно поднялся со скамейки и пошел к парковке. Медленно снимая цепь, которой велосипед был пристегнут к стойке, он не переставал размышлять.

У него не было больше желания мстить Рою. Он просто хотел положить конец насилию. Он хотел получить в свои руки неопровержимые доказательства, чтобы соответствующие власти поверили ему и начали действовать. Он устал.

Хотя говорить им это было бессмысленно, хотя они никогда бы не поверили в это, мистер и миссис Борден также были убийцами. Они превратили Роя в живого мертвеца.

Глава 39

Колин позвонил Хэзер и сказал, что поговорил с матерью Роя.

— Ты сможешь приехать ко мне? — спросила Хэзер.

Через десять минут он был у нее дома, и они прослушали пленку.

— Бедный Рой, — сказал Колин. — Но мы пока не можем жалеть его. Пока еще рано. Мы не можем рисковать. Мы должны помнить, что он опасен. Надо отдавать себе отчет в том, что он с удовольствием убьет меня и изнасилует и убьет тебя, если подумает, что это ему сойдет с рук.

На стене кухни глухо тикали часы.

— Если дать полиции послушать эту пленку, может быть, это убедило бы их, — сказала Хэзер.

— В чем? В том, что Рой — жертва жестоких родителей? Что с ним, наверное, настолько плохо обращались, что у него появились отклонения в психике? Да, может, нам и удастся убедить их в этом. Но это ровным счетом ничего не докажет. У нас нет доказательств, что Рой убил тех двух ребят, или пытался вызвать крушение поезда, или что он пытается убить меня. Нам нужно что-то большее. Мы должны выполнить наш план до конца.

— Сегодня, — сказала Хэзер.

— Да, сегодня.

Глава 40

Уизи вернулась домой в полшестого вечера, и они поужинали вместе. Она привезла с собой продукты из лавки деликатесов: нарезанную ветчину, нарезанное белое мясо индейки, сыр, салат из макарон, картофельный салат, маринованные огурцы и ломти пирога с творогом. Еды было много, но они оба ели мало: она всегда следила за фигурой, считая калории, а у Колина просто не было аппетита, — он слишком волновался из-за предстоящих им ночью испытаний.

— Ты поедешь обратно в галерею? — спросил он.

— Да, примерно через час.

— К девяти домой вернешься?

— Боюсь, что нет. Мы закрываемся в девять, подметаем полы, приводим все в порядок и вновь открываемся в десять.

— Зачем?

— У нас закрытый, по приглашениям, показ работ одного художника.

— В десять часов вечера?

— Это задумано как подобие элегантного ужина в ресторане. Гостям будут предлагать коньяк и шампанское. Здорово придумали?

— Наверное.

Она положила себе на тарелку ложку горчицы, свернула трубочкой ломтик ветчины, обмакнула его в горчицу, изысканным движением поднесла ко рту и откусила маленький кусочек.

— Придут все наши самые лучшие клиенты.

— И сколько это все продлится?

— Где-то до полуночи.

— После этого приедешь домой?

— Наверное.

Он попробовал пирог с творогом.

— Не забудь про «комендантский час», — напомнила она.

— Не забуду, — кивнул он.

— Чтобы был дома засветло.

— Можешь на меня положиться.

— Хотела бы надеяться. Ради тебя самого.

— Возьми и проверь.

— Я так, наверное, и сделаю.

— Я буду дома, — соврал он.

После того как она приняла душ, переоделась и уехала, он поднялся к ней в комнату, взял пистолет из ящика комода и сунул его в небольшую картонную коробку. Туда же он положил магнитофон, два карманных фонарика и пластиковую бутылку с кетчупом. Потом взял из шкафа кухонное полотенце и разрезал его вдоль на две части. Оба куска тоже были убраны в коробку. Туда же он бросил и моток веревки, который принес из гаража, где тот висел на крюке со времени их переезда.

Ехать в дом Кингмана было еще рано. Он поднялся к себе и попытался убить время, собирая очередную модель монстра. Ничего не получалось. Руки дрожали.

Примерно за час до наступления сумерек Колин взял коробку и вышел из дома. Привязав ее к багажнику велосипеда, он поехал кружным путем на Хоук-драйв. Никто за ним не следил; в этом он был уверен.

Хэзер ждала его в огромной прихожей разрушенного особняка и вышла ему навстречу, как только он подъехал. На ней были короткие синие шорты и белая блузка с длинными рукавами. Она была восхитительно красива.

Колин положил велосипед набок, спрятав его в высокой траве и бурьяне, которые росли у дома. Он взял коробку и вошел внутрь.

Старый дом всегда казался таинственным и зловещим, но в сумерках его ощущение еще больше усиливалось. Заходящее солнце светило в разбитые, с сорванными ставнями окна и придавало прихожей красноватый, почти кровавый оттенок. В угасающем свете лениво кружились пылинки. В углу хрусталем блестела огромная паутина. Тени двигались, будто живые.

— Я выгляжу ужасно, — сказала Хэзер первым делом, когда он подошел к ней.

— Ты выглядишь просто здорово.

— Шампунь не мылился. Волосы как проволока.

— Волосы красивые. Очень красивые. Лучше нельзя и пожелать.

— Он мной не заинтересуется, — сказала она, искренне веря в то, что говорит. — Как только он увидит, что это я, он повернется и уйдет.

— Не говори глупости. Ты прекрасна. Просто прекрасна.

— Ты правда так думаешь?

— Правда. — Он нежно поцеловал ее. Ее мягкие губы дрожали. — Пошли, — мягко сказал он, — пора все приготовить.

Он втягивал ее в исключительно опасную аферу, используя Хэзер так же, как Рой когда-то манипулировал им. Он ненавидел себя за это. Но, хотя время на это было, планы свои не изменил.

Она пошла за ним и, когда он стал подниматься по лестнице на второй этаж, спросила:

— А почему не внизу?

Он остановился и, повернувшись, посмотрел на нее сверху вниз.

— Внизу ставни почти на всех окнах сорваны. Если мы устроим все внизу, свет будет виден снаружи. Он может привлечь кого-нибудь. Нам могут помешать до того, как мы добьемся от Роя тех признаний, которые нам нужны. На втором этаже в некоторых комнатах остались все ставни.

— Если что-то пойдет не так, — возразила она, — на первом этаже будет проще убежать от него.

— Все будет так, как надо, — успокоил ее Колин. — К тому же у нас пистолет. Помнишь? — Он похлопал по коробке, которую нес под мышкой.

Он повернулся и пошел дальше вверх по лестнице, с облегчением слыша, как она стала подниматься следом за ним.

В холле на втором этаже было сумрачно, а в комнате, которую он выбрал, было совсем темно, если не считать узкой полоски света от заходящего солнца, пробивающегося сквозь щель между закрытыми ставнями. Он включил один из фонариков.

Они находились в большой спальной комнате, дверь которой выходила в коридор слева от лестницы. Старые пожелтевшие отклеившиеся обои полосами свисали со стен и заворачивались у пола в замысловатые кружева, словно часть праздничного убранства после торжественного бала, состоявшегося сто лет назад. На полу лежал толстый слой пыли. Пахло плесенью. Мусора, однако, в отличие от других комнат, почти не было, если не считать нескольких кусков осыпавшейся штукатурки, оторванной дранки и обоев в дальнем углу.

Колин протянул Хэзер фонарь, а сам опустил на пол коробку. Порывшись в ней, он достал второй фонарик, включил его и поставил на пол, прислонив к коробке таким образом, чтобы луч света освещал потолок.

— Страшное какое-то место, — сказал Хэзер.

— Ничего. Не бойся. Все нормально, — снова успокоил ее Колин.

Он вынул из коробки магнитофон и поставил его на пол у стены. Собрав мусор, он засыпал маленький аппарат, оставив открытым только микрофон, но и тот прикрыл куском обоев.

— В глаза не бросается? — спросил он.

— Вроде бы нет.

— Посмотри внимательнее.

Она некоторое время смотрела на кучу мусора, которую он насыпал, и потом сказала:

— Нормально. Не похоже, что кто-то его сюда нарочно сгребал.

— Магнитофон не видно?

— Совершенно.

Он взял с пола второй фонарь и стал светить им на кучу мусора, проверяя, не отсвечивает ли где-нибудь корпус магнитофона. Блеск металла или пластмассы нарушил бы все их планы.

— Ладно, — наконец сказал он, — я думаю, удастся его обмануть. Вряд ли он что-нибудь заподозрит.

— Что теперь? — спросила Хэзер.

— Надо сделать так, чтобы остались следы борьбы. Рой не поверит ни слову, если не будет казаться, что ты сопротивлялась.

Колин достал из коробки бутылку кетчупа.

— А это зачем?

— Кровь.

— Ты серьезно?

— Ну, может быть, это несколько картинно, — признал Колин. — Все равно, мне кажется, будет убедительно.

Он вылил немного кетчупа себе на руку и провел пальцами по виску Хэзер, заодно испачкав ее золотистые волосы.

Она поморщилась:

— Фу!

Колин отступил на шаг назад и внимательно посмотрел на нее.

— Сойдет, — довольный сказал он. — Сейчас пока немного ярковато. Слишком красный. Но когда подсохнет, думаю, будет точь-в-точь похож на кровь.

— Ели бы ты действительно силой притащил меня сюда, как ты собираешься сказать ему, я была бы вся в пыли, а одежда была бы измята, — сказала она.

— Ты права.

Она вытащила блузку наполовину из шорт, нагнулась, провела руками по полу и вытерла их об одежду, оставив на ней темные полосы пыли.

Когда она поднялась и повернулась к нему, Колин окинул ее критическим взглядом, выискивая какой-нибудь изъян в созданном ими гриме, пытаясь увидеть ее глазами Роя.

— Да. Так лучше. Не хватает, по-моему, еще одной детали.

— Какой?

— Хорошо бы порвать рукав блузки.

Она неуверенно нахмурилась:

— Это моя любимая.

— Я куплю тебе новую.

Она потрясла головой:

— Не надо. Я обещала помочь. Давай. Рви.

Он схватил материю по обе стороны от шва и с силой потянул. Раздался неприятный треск, и рукав обвис, наполовину оторванный.

— Вот, — с удовлетворением сказал он, — сейчас порядок. Ты выглядишь очень, очень убедительно.

— Но теперь, когда я превратилась в настоящее пугало, неужели он захочет тратить на меня время?

— Странно, — Колин задумчиво смотрел на нее. — Непонятно как, но сейчас ты еще более привлекательная, чем раньше.

— Ты уверен? Я же вся грязная. Даже чистой я красотой не отличалась.

— Ты выглядишь здорово, — уверил ее он, — именно так, как надо.

— Чтобы у нас получилось то, что мы задумали, нужно, чтобы он захотел... ну... захотел изнасиловать меня. То есть, конечно, ему не удастся, но он должен захотеть.

И вновь Колин остро почувствовал, какой опасности он ее подвергает; вновь возникли сомнения и леденящее предчувствие беды.

— Может быть, если я сделаю вот так, это поможет? — неожиданно сказала Хэзер и, прежде чем Колин успел остановить ее, схватила руками ворот блузки и изо всех сил рванула его. В разные стороны полетели пуговицы. Одна из них ударила Колина в подбородок. На мгновение блузка раскрылась сверху донизу, и он увидел одну прекрасную маленькую трепещущую грудь с темным соском; затем ткань снова упала на место, оставив на виду лишь мягкий и сладкий холмик начинающейся округлости.

Они встретились глазами.

Хэзер густо покраснела.

Наступила долгая тишина.

Колин облизал губы. Во рту у него неожиданно пересохло.

Наконец дрожащим голосом она сказала:

— Не знаю... Может быть, раскрытая блузка и не поможет... В общем, мне особо нечего показывать.

— Отлично, — хриплым голосом сказал он, — как раз то, что нужно.

Он отвернулся, подошел к коробке, взял оттуда моток веревки.

— Может быть, можно обойтись без веревки? — с неуверенностью спросила она.

— Боюсь, что нет, — ответил он. — Но ведь на самом деле мы не будем тебя связывать. Я обмотаю веревку несколько раз тебе вокруг запястий. Слабины будет достаточно, чтобы в любой момент освободиться. А узлы я сделаю скользящими: если их потянуть, они поедут — будет достаточно нескольких секунд, чтобы сбросить веревку. Я покажу как. Но тебе не нужно будет это делать. Он даже близко к тебе не подойдет. Все будет нормально. У меня же пистолет.

Она села на пол, прислонившись к стене:

— Ну ладно. Тогда давай.

Несколько минут он возился с узлами. Когда он встал, то увидел, что наступила ночь. Сквозь щели старых рассохшихся ставен не пробивался ни лучик света.

— Пора идти звонить, — сказал он.

— Мне будет страшно здесь одной.

— Всего на несколько минут.

— Ты не мог бы оставить оба фонаря? — спросила она.

На него подействовал страх в ее голосе; он мог себе представить, каково оставаться здесь в темноте. Тем не менее он заставил себя сказать:

— Не могу. Я без фонаря не выберусь из дома и не смогу вернуться обратно, не свернув себе шею.

— Жаль, что ты не взял с собой три фонаря.

— Я тоже жалею. Не бойся, этот хорошо светит; тебе будет достаточно одного, — успокоил ее Колин, зная, какое слабое это утешение для человека, оставшегося ночью в столь зловещем месте.

— Возвращайся скорее назад, — прошептала она.

— Хорошо.

Он поднялся и пошел к двери. Переступив порог, он обернулся и посмотрел на нее. Она полулежала у стены. Вид у нее был такой беспомощный и беззащитный, что у него защемило сердце. Он знал, что должен вернуться, развязать веревки и отправить ее домой. Но ему надо было выманить у Роя правду и записать его слова на пленку, а для этого более верного способа, чем тот, который он избрал, не было.

Он повернулся, спустился вниз по лестнице и выбежал на улицу.

Все получится так, как он задумал.

Все должно получиться так, как он задумал.

Иначе его и Хэзер окровавленные головы могут оказаться на камине в доме Кингмана.

Глава 41

Колин нашел телефонную будку рядом с бензоколонкой, в четырех кварталах от особняка Кингмана. Он набрал номер Борденов.

— Слушаю, — услышал он голос Роя.

— Это ты, кровный брат?

Рой не ответил.

— Я был не прав, — сказал Колин.

Рой молчал.

— Я позвонил, чтобы сказать, что я ошибался.

— Ошибался в чем?

— Во всем. В том, что нарушил клятву кровных братьев.

— Чего ты хочешь? — спросил Рой.

— Я хочу, чтобы мы вновь были друзьями.

— Ты подонок.

— Нет, правда. Я правду хочу, чтобы мы опять стали друзьями.

— Это невозможно.

— Ты умнее их всех, — сказал Колин. — Умнее и сильнее. Ты прав; они все сборище идиотов. Взрослые тоже. Ими легко управлять. Теперь я это вижу. Я не такой, как они. И никогда таким не был. Я как ты. Я хочу быть на твоей стороне.

Рой опять молчал.

— Я докажу, что я на твоей стороне, — сказал Колин. — Я сделаю то, что ты хотел, чтобы я сделал. Я помогу тебе убить кого-нибудь.

— Убить кого-нибудь? Колин, ты что, опять таблеток наглотался? Ты что чушь несешь?

— Если ты думаешь, что кто-то подслушивает нас, — сказал Колин, — то ты ошибаешься. Но если боишься говорить по телефону, давай встретимся.

— Когда?

— Сейчас.

— Где?

— В доме Кингмана.

— Почему там?

— Это самое лучшее место.

— Я знаю много таких, где еще лучше.

— Только не для того, что мы собираемся делать. Там тихо, а это как раз то, что нам нужно.

— Для чего? О чем ты говоришь?

— Мы ее трахнем, а потом убьем, — сказал Колин.

— Ты с ума сошел! Что ты мелешь?

— Рой, нас никто не подслушивает.

— Ты свихнулся.

— Она тебе понравится, — сказал Колин.

— Ты, наверное, накачался.

— Тебе захочется ее попробовать.

— Кого?

— Девчонку, которую я для нас нашел.

— Ты нашел девчонку?

— Она не догадывается, что произойдет.

— Кто она?

— Это мой подарок тебе, — сказал Колин.

— Что за девка? Как ее зовут?

— Приезжай — увидишь.

Рой не отвечал.

— Ты что, боишься меня? — спросил Колин.

— Черта с два — боюсь.

— Тогда дай мне шанс. Приезжай в дом Кингмана.

— А ты со своими дружками-наркоманами будешь меня там ждать, — сказал Рой. — Нашел дурака.

Колин усмехнулся:

— Ты хорошо соображаешь, Рой. Действительно здорово. Поэтому я и хочу быть с тобой. Ты умнее всех.

— Пора бросать глотать таблетки, Колин, — вместо ответа сказал ему Рой, — у тебя крыша поедет.

— Ну так давай приезжай, поговори со мной об этом. Убеди меня бросить.

— Отец попросил меня сделать для него одно дело. Отказаться я не могу. Раньше чем через час я не освобожусь.

— Ладно, — согласился Колин, — сейчас почти четверть десятого. Встречаемся в доме Кингмана в пол-одиннадцатого.

Он повесил трубку, вышел из телефонной будки и что было сил побежал обратно наверх по крутому подъему.

Через несколько минут он добрался до дома, влетел в ворота и помчался по тропинке к парадной двери. Внутри он на мгновение остановился, чтобы перевести дух, а затем стал подниматься по скрипучей лестнице на второй этаж. Сразу раздался робкий, прерывающийся голос Хэзер.

Она лежала так же, как он оставил ее, связанная, восхитительно красивая.

— Я боялась, что это кто-то другой, — с облегчением сказала она.

— С тобой все в порядке?

— Одного фонаря мало. Здесь было очень темно.

— Извини.

— Кроме того, по-моему, здесь крысы. За стенами кто-то скребется.

— Мы здесь долго не задержимся, — успокоил ее Колин. Он открыл коробку и вынул разрезанное полотенце. — Завертелось!

— Ты говорил с Роем?

— Да.

— Он приедет?

— Он сказал, что ему надо сделать что-то для его отца и он не может пока уйти из дома. Говорит, раньше пол-одиннадцатого не успеет.

— Значит, можно было не завязывать меня до того, как ты пошел звонить? — спросила она.

— Нет, это надо было сделать, — сказал он. — Не развязывай веревки. Через несколько минут он будет здесь.

— Но ты же сказал «пол-одиннадцатого».

— Он врал.

— Откуда ты знаешь?

— Я просто знаю. Он попытается приехать сюда раньше меня и устроить мне ловушку. Он думает, что я такой же сосунок, как был раньше.

— Колин... мне страшно.

— Все будет нормально.

— Ты думаешь?

— Я взял пистолет.

— А что, если тебе придется стрелять?

— Не придется.

— Он может заставить тебя.

— Тогда я буду стрелять. Если он вынудит меня, придется в него стрелять.

— Но тогда ты будешь виновен...

— ...В необходимой самообороне, — прервал ее Колин.

— А ты сможешь им воспользоваться?

— В целях самообороны? Конечно.

— Ты же не умеешь убивать...

— Если нужно будет, я его раню, — успокоил ее Колин. — А теперь нам надо спешить. Придется завязать тебе рот. Я затяну повязку, чтобы было убедительнее, но скажи мне, если будет слишком туго. — Он замотал ей рот двумя полосами разрезанного полотенца, а затем спросил:

— Не туго?

Она издала невнятный звук.

— Покачай головой — «да» или «нет». Не туго?

Она потрясла головой: нет.

Колин видел, что ее сомнения в правильности того, что они делают, растут с каждой секундой. В ее глазах он прочитал настоящий страх. Хладнокровно он подумал, что это хорошо: так она была больше похожа на ту беззащитную жертву, роль которой должна была играть. Для Роя, которым овладели инстинкты хитрого, жестокого зверя, ее ужас мгновенно станет очевидным; он сразу поверит в реальность происходящего.

Колин подошел к магнитофону, отодвинул кусок обоев, прикрывающий выключатель и включил запись. Он осторожно замаскировал опять аппарат и повернулся к Хэзер.

— Я пойду к лестнице и буду ждать его там. Не бойся, все будет хорошо.

Он вышел из комнаты, взяв с собой пистолет, фонарь и картонную коробку, в которой осталась лишь бутылка кетчупа. Коробку он спрятал в соседней комнате, а затем, выйдя в коридор, выключил фонарь.

В доме стояла кромешная темнота.

Колин засунул пистолет за пояс, но не сбоку или спереди, как обычно, а сзади, чтобы его не увидел Рой. Он хотел выглядеть беззащитным, не представляющим угрозы, чтобы заманить Роя на второй этаж.

Колину не хватало воздуха, он судорожно дышал не потому, что устал, а от страха. Он попытался заставить себя успокоить дыхание, но безрезультатно.

Внизу что-то загремело.

Он замер, прислушиваясь.

Еще какой-то звук.

Это был Рой.

Колин посмотрел на светящийся циферблат часов. С того момента, когда он покинул телефонную будку, прошло всего пятнадцать минут.

Все было именно так, как он сказал Хэзер: Рой обманывал его, утверждая, что не может прийти раньше пол-одиннадцатого. Он просто хотел быть уверенным, что первым появится в доме Кингмана. Если ему готовилась ловушка, он хотел быть на месте, наблюдая из темноты за приготовлениями.

Стоя в темноте на лестничной площадке, Колин не смог удержаться и улыбнулся. Он сумел предугадать ход мыслей Роя, и это доставляло ему удовольствие.

Что-то зашуршало у стены рядом с ним, и он вздрогнул. Мышь. Не Рой. Он слышал, как Рой крался внизу. Всего-навсего маленькая мышка. Ну, может быть, крыса. В крайнем случае, несколько крыс. Беспокоиться не о чем.

Ему пришлось напомнить себе, насколько опасным может оказаться для него чувство самоуверенности. Иначе к следующему утру он вполне может оказаться кормом для этих крыс.

Шаги.

Луч света, заслоняемый рукой.

Светящееся пятно внизу приближалось к лестнице.

Рой поднимался наверх.

Вдруг Колин осознал, что придуманный им план был глупым, детским, наивным. Ничего у него не получится. Ни за что. Они с Хэзер умрут.

Он судорожно сглотнул и, включив фонарь, посветил вниз по лестнице. — Здравствуй, Рой.

Глава 42

Рой остановился, направив свой фонарик на Колина.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Колин ясно видел ненависть в глазах Роя и забеспокоился: его собственный страх так же виден или нет?

— Ты уже здесь, — отметил Рой.

— Девочка наверху.

— Здесь нет никакой девчонки.

— Пойдем посмотришь.

— Кто она?

— Увидишь.

— Что-то тут не так.

— Все так. Я уже говорил тебе по телефону. Я хочу быть с тобой. На твоей стороне. Я пытался быть на их стороне. Но ничего не вышло. Они не поверили мне. Они не обратили на меня совершенно никакого внимания. Никто. Я ненавижу их. Всех. И мою мать. Ты был прав по поводу нее. Она гнусная сучка. Ты был прав по поводу их всех. Они никогда не помогут. Никогда. Я больше не люблю их. И я больше не хочу убегать от тебя. Никогда. И я не хочу оглядываться через плечо всю мою оставшуюся жизнь. Не хочу быть битым. Ты бы достал меня рано или поздно. Ты победитель. Ты всегда и во всем побеждаешь. Теперь я это вижу. Мне надоело быть проигравшим. Поэтому я и хочу быть с тобой. Рядом. Я хочу быть победителем. И я хочу достать их, всех. Я буду делать все, что ты скажешь, Рой. Все.

— Итак, ты достал для нас девочку.

— Да.

— А как ты сумел притащить ее сюда?

— Я увидел ее вчера, — сказал Колин, стараясь придать возбуждение своему голосу, как будто он не отрепетировал по нескольку раз каждое слово, которое должен был произнести. — Я катался на велосипеде, просто катался, думая, размышляя, каким путем я мог бы помириться с тобой. Я приехал сюда и увидел ее. Она сидела на дорожке перед домом. У нее в руках был мольберт. Она увлекается искусством. Она делала набросок дома. Я остановился и разговорился с ней. Она сказала, что уже несколько дней подряд приезжает сюда рисовать. Она собиралась приехать сюда и сегодня вечером, чтобы сделать эскиз дома при заходящем солнце. Я понял тогда, что это именно то, что я искал. Я понял, что, если я отдам ее тебе, мы вновь станем друзьями. Она чертовски сексуальна, Рой! Она нечто! Я заманил ее в ловушку. Сейчас она наверху, в одной из спален, связанная и с кляпом во рту.

— Правда?

— Правда.

— Ты заманил ее в ловушку. Ты засунул ей кляп и связал ей руки. И это было так просто?

— Черт возьми, это было совсем непросто! Я избил ее. Пустил ей немного крови. Но я сломал ее. Увидишь.

Рой посмотрел на него, обдумывая его слова и решая, остаться или уехать. Его ледяные глаза сверкнули холодным светом.

— Идешь? — спросил Колин. — Или ты боишься заняться этим?

Рой начал медленно подниматься по лестнице.

Колин подошел к комнате, где ждала Хэзер.

Рой поднялся на площадку второго этажа.

Они находились на расстоянии пятнадцати футов друг от друга.

— Здесь, внутри, — сказал Колин.

Однако Рой направился к комнате, противоположной той, куда звал его Колин.

— Куда ты?

— Хочу посмотреть, кто еще здесь.

— Никого. Я же сказал.

— Я сам хочу посмотреть.

Не спуская глаз с Колина, Рой посветил фонариком внутрь комнаты. Колин вспомнил о картонной коробке, которую он оставил там, и его сердце учащенно забилось. Он понимал, что если Рой обнаружит там бутылку из-под кетчупа, то их план провалится. Но коробка не выделялась в куче мусора, валявшегося на полу, а Рой не стал заходить внутрь. Он прошел по площадке дальше, чтобы убедиться, что и в других комнатах никого нет.

Колин стоял в дверном проеме, пока Рой исследовал остальные комнаты.

— Никого, — произнес наконец Рой.

— Я сказал тебе правду.

Рой посмотрел на него.

Колин вошел в комнату и быстро подошел к месту, где была Хэзер.

Она выглядела так, как будто готова была закричать, несмотря на кляп во рту. Колин хотел улыбнуться ей и ободрить ее, но не осмелился. Рой может в любой момент войти внутрь и увидеть это — тогда он поймет, что они в заговоре.

Рой осторожно вошел. Тени разбегались от луча его фонарика. Когда он увидел ловушку, то в изумлении остановился. Она была на расстоянии пятнадцати футов, он закрывал собой выход, и они были одни — это была правда.

— Это?...

— Да, — напряженно ответил Колин. — Ты знаком с ней? Как она тебе?

Рой оглядывал ее с возрастающим интересом. Его взгляд задержался на ее гладко закругленных икрах, потом на коленях, на упругих бедрах. Минуту Рой не мог оторвать взгляд от ее стройных ножек. Затем он взглянул на ее разорванную блузку, на округлость ее груди, частично белеющей из-под разорванной ткани. Он посмотрел на веревки, на кляп, на ее расширенные, испуганные глаза. Он увидел, как она сильно напугана, и ее страх был ему приятен. Он улыбнулся и повернулся к Колину:

— Да. Ты сделал это.

Колин понял: ловушка сработала. Рой не мог заподозрить Колина и Хэзер, что они все организовали сами без помощи взрослых. Когда он убедился, что они одни в доме, что в других комнатах нет никакого подкрепления, он поверил. Тот Колин, он знал, был слишком большой трус, чтобы решиться на что-то подобное. Но тот Колин больше не существовал. А новый Колин был ему еще не знаком.

— Ты правда, правда сделал это.

— Я же тебе говорил.

— Это что? У нее на голове кровь?

— Ну да. Я двинул ей чуть-чуть. Она даже вырубилась на минуту.

— Боже!

— Теперь ты веришь мне?

— И что, ты правда хочешь трахнуть ее?

— Да.

— А затем убить ее?

— Да.

Хэзер запротестовала сквозь кляп, но ее голос был слаб и невнятен.

— А как мы убьем ее?

— У тебя есть с собой перочинный нож?

— Да.

— Отлично. А у меня есть мой.

— Ты хочешь сказать — мы заколем ее?

— Ну да. Как кошку в клетке.

— Но перочинными ножами — это займет много времени.

— Чем дольше, тем лучше, правда?

Рой ухмыльнулся:

— Правда.

— Итак, мы снова друзья?

— Думаю, да.

— Кровные братья.

— Ну... хорошо. Конечно. Ты отказался от всего, что совершил.

— И ты прекратишь убивать меня?

— Я никогда не причиню вреда моему кровному брату.

— Но ты хотел.

— Потому что ты перестал вести себя как кровный брат.

— И ты не бросишь меня со скалы, как Стива Роуза?

— Он не был моим кровным братом, — сказал Рой.

— И не обольешь меня бензином и не подожжешь, как Фила Пачино?

— Он тоже не был моим кровным братом, — нетерпеливо бросил Рой.

— Но ты пытался поджечь меня.

— Только тогда, когда я решил, что ты нарушил клятву. Ты не хотел быть больше моим кровным братом — ты должен был выйти из игры. Но раз ты сохраняешь верность клятве, ты снова мой кровный брат. Я не причиню тебе вреда. Наоборот. Как ты не понимаешь? Я умру за тебя, если надо будет.

— Хорошо, — сказал Колин.

— Но больше не предавай меня, как ты это сделал. Я могу простить кровного брата два раза. Но третьего раза не будет.

— Не волнуйся. Теперь мы вместе. Отныне и навсегда.

Рой вновь посмотрел на Хэзер и облизал губы. Он почесал у себя между ног.

— Мы хорошенько развлечемся. И эта маленькая сучка — только начало. Увидишь, Колин. Теперь ты поймешь. Ты поймешь, что мы против них всех. Уж мы повеселимся! Это будет настоящий кайф!

Надеясь, что пленка магнитофона еще не кончилась, и глядя с бьющимся сердцем на Роя, который сделал шаг по направлению к Хэзер, Колин произнес:

— И если хочешь, когда-нибудь ночью мы вернемся на свалку автомобилей и столкнем этот чертов грузовик на рельсы перед идущим поездом.

— Нет, — ответил Рой. — Теперь этого делать нельзя. Если бы ты не рассказал своей старушке об этом. Но мы придумаем что-нибудь другое. — Он сделал еще шаг по направлению к Хэзер. — Иди сюда. Давай вытащим кляп у нее изо рта. У меня есть кое-что другое, что мы засунем в ее прелестный ротик.

Колин подошел к нему сзади и достал из-за пояса пистолет.

— Не трогай ее.

Рой даже не повернулся — он сделал еще один шаг вперед.

Колин закричал:

— Я разобью тебе башку, сукин сын!

Рой застыл. Сначала он ничего не понял, но потом, увидев Хэзер, распутывающую на запястьях веревки, понял, что попался. Кровь отхлынула у него от лица, он был белый от ярости.

— Весь разговор был записан на кассету, — сказал Колин. — Я принес пленку. Теперь я заставлю их поверить мне.

Рой обернулся и двинулся на него.

— Стоять! — крикнул Колин, направив на него пистолет.

Рой остановился.

Хэзер вытащила кляп.

— Ты в порядке? — спросил ее Колин.

— Мне будет лучше, когда мы уберемся отсюда.

В это время Рой произнес:

— Ты, маленький ублюдок. У тебя кишка тонка выстрелить в кого-нибудь.

Размахивая пистолетом, Колин ответил:

— Сделай еще шаг, и ты убедишься, что ошибаешься.

Хэзер, которая развязывала в этот момент ноги, замерла на месте.

На мгновение наступила тишина.

Затем Рой сделал шаг.

Колин направил пистолет Рою в ногу и нажал на курок.

Но выстрела не последовало.

Он нажал на курок снова.

Ничего.

— Ты же говорил, что пистолет твоей матери не заряжен. Помнишь? — сказал Рой. Его лицо было искажено от ярости.

Нервно, отчаянно Колин нажимал на курок снова и снова.

Ничего.

Он знал, что тот заряжен. Он проверил. Идиот, он не проверил пули.

А затем он вспомнил о предохранителе. Он же забыл снять пистолет с предохранителя!

Рой бросился на него, а Хэзер закричала.

Прежде чем он успел щелкнуть предохранителем, он оказался под Роем, и они покатились по толстому ковру из пыли. Голова Колина несколько раз сильно ударилась о пол, затем еще и еще. Рой ударил его по лицу, затем еще — его кулаки, как два куска мрамора, били Колина по ребрам, в живот. Колин пытался воспользоваться пистолетом, но Рой схватил его за руку и выдернул из нее пистолет, воспользовавшись им, как хотел это сделать Колин, — он дважды ударил им Колина по голове. И темнота, теплая, бархатная темнота окутала Колина с головы до ног.

Колин почувствовал, что еще пара ударов, и он потеряет сознание или умрет — тогда он ничем не сможет помочь Хэзер. Он мог сделать только одно — он обмяк и притворился, что потерял сознание. Рой перестал бить его и несколько секунд просто на него смотрел. Затем, на всякий случай, стукнул Колина еще раз по голове пистолетом.

Боль, пронзившая Колина от левого уха, через щеку и до носа, была непереносимой, как будто тысячи иголок одновременно воткнулись в него. Он потерял сознание.

Глава 43

Колин был без сознания всего несколько мгновений. Вид Хэзер в руках Роя пронзил темноту, в которую он погрузился, и этот жуткий образ привел его в чувство.

Хэзер вскрикнула, но ее крик был оборван ударом ладони по лицу.

Очки Колина где-то затерялись. Все расплывалось. Он сел в надежде, что Рой бросится на него снова, и пол закачался под ним. Он нашел очки. Оправа была погнута, но стекла целы. Он надел их, стараясь укрепить так, чтобы они не свалились.

Хэзер лежала на полу в противоположном углу комнаты. Рой сидел на ней верхом спиной к Колину. Ее блузка была разорвана, из нее торчали ее голые груди. Рой пытался стащить с нее шорты. Она сопротивлялась, и он снова ударил ее. Она начала плакать.

Шатаясь, испытывая непереносимую боль, но от ярости снова почувствовав в себе силы, Колин пересек комнату, схватил Роя за волосы и оттащил от Хэзер. Они оба упали и покатились в разные стороны.

Рой тут же вскочил на ноги и схватил Хэзер, которая пыталась выбежать из комнаты. Он швырнул ее назад, она ударилась о стену, споткнулась и упала на спрятанный магнитофон.

Колин лежал на чем-то холодном и остром, и, как ни раскалывалась его голова, он все же сообразил, что под ним пистолет. Он вытащил его из-под себя, встал на колени и нащупал предохранитель. Рой приблизился к нему. Боль застилала Колину глаза.

— Ха, — усмехнулся Рой. — Ты опять думаешь, что я испугаюсь незаряженного пистолета. Ты, маленький урод! Я размозжу твою башку на мелкие кусочки, тупое пресмыкающееся. А затем я буду трахать твою идиотскую подружку, пока она не начнет исходить кровью.

— Ты, грязный, мерзкий ублюдок! — закричал разъяренный Колин. Он вскочил на ноги. — Стой! Стой там, где стоишь! На нем был предохранитель. Сейчас нет. Слышишь? Он заряжен. И я выстрелю! Клянусь Богом, я выпущу твои кишки по всем стенам!

Рой усмехнулся снова:

— Колин Джекобс, большой крепкий убийца!

Уверенный в себе и усмехающийся, он продолжал надвигаться на Колина.

Колин прицелился и спустил курок. Выстрел в пустой комнате прозвучал оглушающе.

Рой споткнулся, но не от выстрела. От изумления. Пуля прошла мимо.

Колин взвел курок.

Второй выстрел тоже прошел мимо, но Рой закричал, замахав руками:

— Нет! Постой! Постой минутку! Не делай этого!

Колин сделал шаг вперед. Рой отпрянул назад к стене, и Колин вновь взвел курок. Он уже не мог остановиться. Он был в горячке, в белой горячке, сгорая от ярости, кипя, бурля, настолько зол, что почувствовал, как сейчас начнет плавиться и растекаться, словно лава. Его сердце колотилось так сильно, что каждый удар был как извержение вулкана. Он больше не был человеком — он был животным, дикарем, варваром, сражающимся в жестокой схватке с другим животным, до конца, до крови, ведомый неодолимой примитивной страстью первенствовать, завоевывать, разрушать.

Третий выстрел слегка задел правую руку Роя, а четвертая пуля попала ему точно в правую ногу. Он упал, и темная кровь появилась на рукаве его рубашки и просочилась через джинсы. Впервые с того времени, как Колин познакомился с ним, Рой выглядел как ребенок, как ребенок, которым он, в сущности, и был. Его лицо выражало абсолютную беспомощность и страх.

Колин взгромоздился на него и провел дулом пистолета вдоль его носа. Он опять взвел курок. И вдруг он заметил нечто большее, чем страх, в глазах Роя. Это было отчаяние. Жалостливый, потерянный взгляд глубокого, всепоглощающего одиночества. Это часть Роя как бы просила его, чтобы он спустил курок, умоляла Колина убить его.

Медленно Колин отвел пистолет в сторону:

— Я позову на помощь, Рой. Они выправят тебе ногу. И все остальное тоже. Они помогут тебе. Психиатры. Они — хорошие доктора, Рой. Они вылечат тебя. Белинда — не твоя вина. Это был несчастный случай. Они помогут тебе понять это.

Рой начал рыдать. Он схватил свою раненую ногу обеими руками и начал рыдать громко, бесконтрольно, со стонами и воплями, перекатываясь с боку на бок. Возможно, шок прошел, и безумная боль нахлынула на него, а может быть, Колин так и не смог вытащить его из его же собственного ничтожества.

Колин был не в состоянии сдержать слезы.

— О Боже, Рой, что они сделали с тобой! Что они сделали со мной! Что мы делаем друг с другом каждый день, каждый час! Это ужасно. Почему? Ради Бога, почему? — Он бросил пистолет, который, ударившись о стену, с грохотом упал на пол. — Слушай, Рой, я буду навещать тебя, — произнес он сквозь слезы, которые не мог сдержать. — В больнице. И всюду, куда они отправят тебя. Я всегда буду приходить к тебе. Я не забуду, Рой. Никогда. Я обещаю. Я не забуду, что мы — кровные братья.

Казалось, Рой ничего не слышал. Он погрузился в свою физическую и душевную боль.

Хэзер подошла к Колину и нежно прикоснулась рукой к его разбитому лицу.

Он заметил, что она хромает.

— Тебе больно?

— Ничего серьезного. Я подвернула лодыжку, когда упала. А ты?

— Буду жить.

— Твое лицо, оно выглядит ужасно. То место, куда он ударил тебя пистолетом, распухло и посинело.

— Да, больно. Но сейчас срочно надо вызвать «скорую» для Роя. Если мы не хотим, чтобы он истек кровью, — сказал он. Он порылся в карманах джинсов и достал несколько монет. — Возьми. На бензоколонке есть телефон-автомат. Позвони в больницу и в полицию.

— Лучше ты. С моей лодыжкой это займет вечность.

— А ты не боишься остаться здесь одна с ним?

— Сейчас он безопасен.

— Ну ладно... Хорошо.

— Возвращайся скорее.

— Хорошо. И, Хэзер... извини.

— За что?

— Я обещал, что он не коснется тебя. Я обманул.

— Он ничего мне не сделал. Ты защитил меня. Ты все сделал правильно.

Слезы навернулись ей на глаза. Они взялись за руки.

— Ты такая красивая.

— Правда?

— И никогда не говори, что это не так. И даже не смей об этом думать. Никогда. И пусть они все катятся ко всем чертям. Ты — красивая. Запомни. Обещай, что ты запомнишь это.

— Хорошо.

— Обещай мне.

— Обещаю.

Он пошел звонить в «скорую».

Ночь была очень темной.

Когда он спускался с пологого холма, направляясь к станции, то внезапно обнаружил, что не слышит более голоса ночи. Раздавались голоса жаб и сверчков и отдаленный скрежет поезда. Но того низкого зловещего шепота, который всегда раньше он слышал, того шума потустороннего механизма, разрабатывающего всякие дьявольские штучки, не существовало. Он понял, что этот голос ночи звучал только внутри него. Он был внутри него со своим отвратительным шепотом двадцать четыре часа в сутки, и надо было только игнорировать его, выключить его, отказаться его слушать.

Он позвонил в «скорую», потом в полицию.

Примечания

1

По шкале Фаренгейта. (Примеч. пер.)