Дин Кунц

Гиблое место

Всяк виденья свои созерцает,

Всяк расслышит особенный гимн,

Душу всякого отягощает

Грех несходный, грех, чуждый другим.

Злое сонмище там разгулялось —

Бесов злее не знает и ад.

Но любовь, благостыня и жалость

Также в душах заблудших гостят.

Книга Печалей

Глава 1

Стояла удивительно тихая, мертвая ночь. Переулок походил на пустынный безветренный берег, на который пришелся “глаз” торнадо: один ураган миновал, другой еще не начинался. В неподвижном воздухе висел легкий запах гари, но дыма нигде не было видно.

Фрэнк Поллард очнулся. Он лежал ничком на холодном тротуаре, раскинув руки. Вставать не спешил: надо сперва разобраться, что с ним. Прищурился. Перед глазами колыхалось густое марево. Он глубоко вздохнул и поморщился от едкого запаха гари.

Вокруг сгрудились тени — бесформенные, словно фигуры в балахонах. Постепенно марево перед глазами растаяло, но в тусклом желтоватом свете, падавшем сзади, Фрэнк ничего толком не разглядел. Даже большой мусорный бак неподалеку при этом сумеречном освещении сперва показался ему каким-то фантастическим сооружением, словно обломком неведомой цивилизации.

Где он? Как он сюда попал? Ведь он потерял сознание лишь на несколько секунд — сердце колотилось, как будто он только что мчался, спасаясь от погони.

Ветер и светлячки...

Эти слова на миг вспыхнули в его мозгу. Фрэнк не понял, к чему они относятся. Он попытался собраться с мыслями, но в голове заворочалась тупая боль. Болело над правым глазом.

Ветер и светлячки...

Фрэнк тихо застонал.

Из толпы теней между ним и мусорным баком выпрыгнула одна, гибкая и юркая. Маленькие, но яркие зеленые глазки взглянули на него с ледяным любопытством.

Фрэнк в испуге вскочил на колени. Из груди вырвался сдавленный крик — будто глухо всхлипнул музыкальный инструмент.

Зеленоглазый соглядатай прыснул в сторону. Кот. Самый обыкновенный черный кот.

Фрэнк с трудом встал, но тут же споткнулся о какой-то предмет и чуть не упал. Нагнувшись, он осторожно потрогал то, что попало ему под ноги. Это была сумка из мягкой кожи, набитая до отказа и очень увесистая. Похоже это его багаж. Его или не его? Фрэнк взял сумку, добрел до мусорного бака и прислонился к ржавому металлу.

Тут он огляделся. По сторонам переулка тянулись оштукатуренные жилые дома в два этажа. Во всех окнах темно. Машины жильцов расположились на крытых стоянках. На углу квартала горел фонарь. От него и разливалось это зловещее и загадочное желтое сияние, больше похожее на свет от газового рожка, чем от электрической лампочки. Фонарь стоял довольно далеко, и осмотреть переулок как следует не удавалось.

Фрэнк перевел дух, сердце забилось ровнее. И вдруг его как током ударило: он же ничего про себя не помнит! Знает только, что его зовут Фрэнк Поллард, — и все. Сколько ему лет, где он живет, чем зарабатывает на жизнь, куда и зачем шел — все вылетело из памяти. От этого открытия у него перехватило горло, затем сердце вновь заколотилось, и он с шумом выдохнул воздух.

Ветер и светлячки...

Что же она значит, эта чертова фраза?

Боль над правым глазом расползлась по всему лбу.

Фрэнк лихорадочно озирался. Найти бы хоть какую-нибудь зацепку — знакомый предмет или вид, — чтобы вновь обрести себя в этом мире, от которого он так внезапно оказался отринут. Однако все вокруг оставалось чужим и безучастным. Тогда Фрэнк принялся рыться в памяти, отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-нибудь о себе, но в памяти поселился мрак еще гуще того, что окутывал ночной переулок.

Запах гари постепенно рассеялся. Теперь до Фрэнка долетал слабый, но тошнотворный смрад гниющих отбросов из мусорного бака. В представлении Фрэнка этот смрад связывался со смертью. Мысли о смерти вызвали у него смутное воспоминание, что за ним кто-то — или что-то — гонится и хочет его прикончить. Но кто этот преследователь и зачем ему дался Фрэнк, оставалось только гадать. Казалось, про погоню подсказал ему инстинкт, а не память о реальных событиях.

Налетел короткий порыв ветра. И снова все стихло. Как будто мертвая ночь захотела раздышаться, ожить, но у нее хватило сил лишь на один судорожный вздох. Скомканный газетный лист прошуршал по мостовой и замер возле правой ноги Фрэнка.

Еще один порыв.

Газета унеслась прочь.

И опять мертвое безмолвие.

Что-то неладно. Фрэнку показалось, что эти короткие порывы — предвестие беды: их насылает какая-то темная сила.

Он инстинктивно чувствовал, что на него вот-вот обрушится громадная тяжесть и раздавит как муху. Фрэнк поднял голову. В кромешной бездонной темноте зловеще сияли далекие звезды. Нависшая тяжесть была незрима.

Ночь снова вздохнула. На этот раз порыв сильнее. Повеяло сыростью.

Фрэнк был одет в джинсы и фланелевую рубаху в синюю клетку и с длинными рукавами, на ногах кроссовки и белые спортивные носки. Неплохо бы еще куртку. Фрэнк зябко поежился. И дело не в студеном воздухе — легкий ночной холодок скорее бодрил. Но Фрэнка пронизывал холодом сгустившийся в душе страх.

Ветер прекратился.

Снова повисла тишина.

Надо убираться отсюда, и побыстрее. Фрэнк отлепился от мусорного бака и, спотыкаясь, побрел по переулку. Фонарь остался позади, впереди чернел мрак. Фрэнк и сам не знал, куда идет, главное — подальше от этого опасного места. Лишь бы найти надежное укрытие. Да и есть ли оно, такое укрытие?

И опять налетел ветер. Теперь он принес чуть слышный леденящий душу свист, как будто вдалеке кто-то играл на флейте из кости диковинного животного.

Еще несколько шагов — и походка Фрэнка выправилась, а глаза привыкли к мутной темноте. Наконец он остановился. Справа и слева виднелись покрытые светлой штукатуркой арки с коваными железными воротами.

Фрэнк подошел к левой арке и подергал ворота. Заперты только на задвижку. Он открыл их и вздрогнул от скрипа петель. Не хватало, чтобы этот скрип услышал преследователь.

Преследователь не показывался, но Фрэнк точно знал, что за ним гонятся. Это было чутье зайца, который знает, что за ним по пятам бежит лиса.

Сзади опять налетел ветер. Как и в прошлый раз, Фрэнк услышал невнятную, путаную мелодию далекой флейты. Она не давала ему покоя, терзала, усиливала страх.

За черными железными воротами начиналась дорожка, обсаженная японской таволгой и кустарником. Фрэнк прошел между двух жилых домов и очутился в полутемном дворе. По углам двора тускло светили дежурные лампы. Дома были двухэтажные. Вдоль первого этажа тянулся крытый проход, вдоль второго — балкон с железными перилами, на этот балкон под козырьком, крытым черепицей, выходили двери квартир. Темные окна смотрели на травянистый газон, клумбы азалий, агавы, пальмы.

Тени пальмовых листьев распластались на скупо освещенной стене, неподвижные, как орнамент на каменном фризе. Но вот защебетала таинственная флейта, налетел новый, более сильный порыв ветра, и тени пустились в пляс. Расталкивая их, по штукатурке метнулся изломанный черный силуэт. Это Фрэнк стремглав пробежал через двор. Другая дорожка, другие ворота — и он выбрался на другую улицу перед жилым комплексом.

На этой улочке фонарей не было. Тут безраздельно царил мрак.

На сей раз ветер оказался упорнее и крепче. Когда же он внезапно стих, а с ним вместе оборвался нескладный щебет флейты, осталась только давящая пустота, словно ветер унес последние остатки воздуха. У Фрэнка заложило уши, как при резком перепаде высоты. Он бросился через пустынную улицу к стоящим у обочины автомобилям и только на бегу почувствовал, что с воздухом все-таки ничего не произошло.

Лишь четвертая машина оказалась незапертой. Это был “Форд”. Фрэнк сел за руль, но дверь не закрыл, чтобы в машине было хоть чуть-чуть светлее. Обернулся и еще раз посмотрел на жилые дома.

Дома, погруженные во мрак, спали мертвым сном. Дома как дома. Отчего же их вид вызывает такую тревогу?

Вокруг ни души.

И все же Фрэнк знал: преследователь близко.

Он порылся под щитком управления, вытянул пучок проводов и, соединив пару, завел мотор. Лишь потом он сообразил, что действует, как матерый угонщик: уж не сказывается ли преступное прошлое? Нет, психология не та. Он не чувствует, что нарушил закон, не думает о полиции с ненавистью и страхом. Наоборот, он был бы только рад, если бы поблизости появился полицейский и помог отделаться от преследователя. Нет-нет, какой он преступник! Он — человек, вымотанный долгим бегством от жестокого и неутомимого врага.

Фрэнк протянул руку, чтобы закрыть дверь. В ту же секунду возле него темноту разорвала короткая синяя вспышка. Стекла в обеих дверях со стороны водителя разлетелись вдребезги. Крохотные осколки закаленного стекла дождем посыпались на заднее сиденье. Передняя дверь была открыта, поэтому стекла брызнули не на Фрэнка, а на асфальт.

Фрэнк резко захлопнул дверь и сквозь пустую раму взглянул на хмурые дома. Никого.

Он включил передачу, снял машину с тормоза и изо всех сил нажал на акселератор. Рванув с обочины, он ненароком задел задний бампер стоявшей перед ним машины. В ночи раздался пронзительный скрежет металла.

Но невидимый противник снова дал о себе знать. На миг машину снова Озарила синяя вспышка. Ни с того ни с сего по лобовому стеклу разбежались тысячи трещин. Фрэнк отвернулся, крепко зажмурился, чтобы уберечь глаза, и выжал педаль акселератора, не глядя вперед. Лучше попасть в аварию, чем остановиться: преследователь времени терять не станет.

Стекло лопнуло. Осколки осыпали голову Фрэнка, но не поранили: по счастью, это было безопасное стекло.

Фрэнк чуть-чуть приоткрыл глаза. В лицо бил ветер. Машина проехала уже полквартала. На перекрестке Фрэнк слегка притормозил и резко свернул вправо, на освещенный проспект.

Не успел “Форд” выехать на него, как на хромированных поверхностях заиграли сапфировые огни святого Эльма. Задняя покрышка лопнула. Через долю секунды лопнула вторая. Пуля? Но Фрэнк не слышал никакого выстрела.

Машина качнулась, ее занесло влево, начало водить.

Фрэнк мертвой хваткой вцепился в руль. Передние покрышки лопнули одновременно. Машина снова качнулась, завиляла. Но передние покрышки лопнули очень кстати: автомобиль перестало сносить влево, и Фрэнк сумел совладать с управлением.

Но ведь никто же не стрелял! “Что происходит?” — гадал Фрэнк и чувствовал, что знает ответ.

В этом-то и весь ужас: Фрэнк действительно знал, что за таинственная сила расправляется с автомобилем. Но разгадка пряталась в самой глубине его подсознания. И еще он знал, что спасти его может только чудо. Новая вспышка.

Брызнуло заднее окно. В Фрэнка полетели мелкие, но острые осколки безопасного стекла. Несколько стекляшек угодили в затылок, застряли в волосах.

Фрэнк все-таки выбрался на проспект. Машина шла на ободах. Хлопанье рваной резины и скрежет металла по асфальту перекрывали свист встречного ветра.

Фрэнк взглянул в зеркало заднего вида. Ночь простиралась вокруг, как безбрежный океан мрака, и в этот мрак, словно морской конвой, уходили два ряда уличных фонарей.

После поворота спидометр показывал тридцать миль в час. Фрэнк постарался довести скорость до сорока, но под капотом что-то лязгало и гремело, тарахтело и выло, двигатель чихал. Выжать из такой машины больше тридцати никак невозможно.

Едва он проехал полпути до следующего перекрестка, как фары погасли. Лампочки в них не то лопнули, не то перегорели. Ничего, фонарные столбы хоть и далеко друг от друга, но дорогу видно неплохо.

Двигатель чихнул раз-другой, “Форд” начал терять скорость. На перекрестке Фрэнк проскочил на красный свет. Он что было сил выжимал педаль акселератора, но все впустую.

Теперь отказало управление. Липкими от пота руками Фрэнк крутил руль. Машина не слушалась.

Как видно, соскочили шины. Стальные обода, царапая по асфальту, высекали золотые и бирюзовые искры.

Ветер и светлячки...

Вот привязалась проклятая фраза!

Двадцать миль в час. “Форд” несло к правой обочине. Фрэнк ударил по тормозам. Не работают.

Машина вылетела на тротуар, звонко чиркнула о фонарный столб и врезалась в огромную финиковую пальму перед белым бунгало. В холодном ночном воздухе раскатился звук удара. В окнах бунгало вспыхнул свет.

Фрэнк распахнул дверь машины, схватил с соседнего сиденья кожаную сумку и выскочил из машины, разбрасывая осколки стекла.

Прохладный воздух казался обжигающе ледяным. Это потому, что по лбу Фрэнка ручьями тек пот. Даже губы были соленые.

Хозяин бунгало открыл дверь и вышел на порог. В соседнем доме тоже зажегся свет.

Фрэнк оглянулся. Словно прозрачное облако яркой сапфировой пыли пронеслось по улице. В фонарях на протяжении двух кварталов лопнули лампы, как будто кто-то врубил неимоверное напряжение. Осколки, сверкая, как ледяное крошево, рассыпались по асфальту. В сумраке Фрэнк смутно различил невдалеке высокую фигуру. Незнакомец шел прямо на него. А может, это просто игра воображения?

Хозяин бунгало побежал к пальме, в которую уткнулся “Форд”. Он что-то говорил, но Фрэнк не стал слушать. Схватив сумку, он бросился наутек. Он не задумывался, от кого убегает, чего так боится, где искать убежища. Главное — бежать. Если он промедлит хоть секунду — ему конец.

Глава 2

В заднем отсеке автофургона не было окон. В полумраке светились крохотные разноцветные точки — красные, синие, зеленые, белые индикаторы аппаратуры для электронного наблюдения. Экраны двух дисплеев заливали помещение зеленым полусветом, сидящему в отсеке казалось, что он находится внутри подводной лодки.

Роберт Дакота, в бежевых брюках, бордовом свитере и туфлях для спортивной ходьбы, сидел на вращающемся стуле возле двух экранов. Ногой он отбивал ритм, правой рукой самозабвенно дирижировал невидимым оркестром.

На Бобби были стереонаушники, возле губ — маленький микрофончик. Он слушал классическую джазовую композицию Каунта Бейси “Джамп в час ночи” — шесть с половиной минут блаженства. Вот пианист Джесс Стейси подхватил рефрен, вот трубач Гарри Джеймс начал свое блистательное соло, за которым следует самый знаменитый финал в истории свинга. Бобби совсем растворился в музыке. Однако при этом он глаз не сводил с дисплеев. Правый был с помощью коротковолновой связи подключен к компьютерной системе корпорации “Декодайн”, перед зданием которой и стоял автофургон. На дисплее было видно, чем занимается в этом здании в час ночи Том Расмуссен. А занимался он темными делишками.

Дело в том, что Расмуссен добрался до файлов группы по разработке программного обеспечения, создавшей новую, сверхсовершенную программу обработки текстов под названием “Кудесник”. Правда, у компьютерной твердыни “Декодайна” тоже были свои разводные мосты, рвы и крепостные валы: файлы “Кудесника” надежно защищены кодами. Но Расмуссен был докой по части защиты данных, взять любой электронный бастион для него плевое дело. Если бы “Кудесник” разрабатывался не на внутренней компьютерной системе “Декодайна”, отрезанной от окружающего мира, Расмуссен пробился бы к файлам с помощью модема или телефонной связи.

Самое удивительное, что он уже пять недель работал в “Декодайне” ночным сторожем. На работу он устроился по поддельным документам. Фальшивка оказалась очень искусная — сразу не распознать. Сегодня Расмуссену удалось преодолеть последнее препятствие. Еще немного — и он выйдет из здания с пачкой флоппи-дисков, за которые конкуренты охотно выложат кругленькую сумму.

"Джамп в час ночи” закончился.

— Стоп, музыка, — скомандовал Бобби в микрофон.

Получив акустический сигнал, проигрыватель отключился, и теперь Бобби мог переговариваться по той же связи с Джулией, своей женой и компаньоном.

— Как ты там, малышка?

Джулия вела наблюдение из машины в конце автостоянки за зданием корпорации. Музыку она слушала вместе с мужем.

— Тромбон — чудо, — вздохнула она. — Да, Верной Браун на этом концерте в “Карнеги-холл” показал класс.

— А как тебе Крупа на ударных?

— Нектар для слуха. А уж возбуждает... Так бы и нырнула с тобой в постель.

— Мне не до постели. Бессонница. И потом, ты забыла, что мы сейчас частные детективы?

— Мне куда больше нравится роль любимой женщины.

— А как же хлеб насущный? На одну любовь не проживешь.

— Я тебе заплачу.

— Ишь ты! И много?

— Ну, в пересчете на хлеб насущный.., полбатона.

— Да я стою целого батона!

— Вообще-то, тебе настоящая цена — батон, два рогалика и булочка из отрубей.

Бобби любил ее красивый грудной голос, перед которым не устоит ни один мужчина. В наушниках он звучал прямо как ангельское воркование. Живи она в тридцатые-сороковые годы — эпоху биг-бендов, — из нее вышла бы отличная джазовая певица. Конечно, если бы у нее еще был слух. Пританцовывает она что надо, а вот поет так, что уши вянут. Когда, слушая старые записи Маргарет Уайтинг, сестер Эндрюс, Розмари Клуни или Марион Хаттон, Джулия начинала подпевать, Бобби выскакивал из комнаты: он слишком любил музыку.

— Что там Расмуссен поделывает? — спросила Джулия.

Бобби взглянул на левый дисплей, подключенный к камерам внутреннего наблюдения в здании корпорации. Расмуссен думал, что ему удалось вывести камеры из строя, но он ошибался: за ним следили уже не одну неделю, все его махинации записывались на видеопленку.

— Томми торчит у терминала в кабинете Джорджа Аккройда.

Аккройд был директором проекта “Кудесник”.

Бобби перевел взгляд на другой дисплей, подключенный к компьютеру Аккройда, и добавил:

— Только что переписал последний файл “Кудесника” на свою дискету.

Расмуссен выключил компьютер в кабинете Аккройда.

Правый дисплей в отсеке автофургона погас.

— Есть, — сказал Бобби. — Теперь “Кудесник” у него в кармане.

— Гад ползучий. Вот небось торжествует. Бобби склонился к левому дисплею и внимательно рассматривал черно-белое изображение Расмуссена у компьютера.

— Похоже, улыбается, — сообщил он.

— Скоро ему будет не до улыбочек.

— Хочешь пари? — предложил Бобби. — Как по-твоему, что он станет делать дальше? Дождется конца дежурства и преспокойно уйдет или смоется прямо сейчас?

— Сейчас. Или чуть позже. Побоится, что его застукают с флоппи-дисками. А сейчас тишь да гладь.

— Пари не получится. Я тоже так думаю. Человек на экране монитора зашевелился, но с кресла не встал. Он только устало откинулся на спинку, зевнул и протер глаза.

— Отдыхает. Собирается с силами, — рассказывал Бобби.

— Давай-ка еще послушаем музыку, пока он прохлаждается.

— И правда, — согласился Бобби и скомандовал:

— Музыка.

Зазвучала пьеса Глена Миллера “В ударе”.

В сумрачном кабинете Аккройда Том Расмуссен встал, опять зевнул, потянулся и направился к большому окну, выходившему на Майклсон-драйв — улицу, где стоял автофургон Бобби.

Если бы Бобби перебрался в кабину водителя, он бы мог полюбоваться на темный силуэт в окне, за которым стоит настольная лампа. Это Расмуссен смотрел на ночной город. Но Бобби остался на месте: ему и на мониторе все хорошо видно.

В наушниках по-прежнему звучала мелодия Глена Миллера. Знаменитое место: оркестр снова и снова повторяет одну и ту же фразу, все тише, тише, почти совсем затихает — и вдруг, грянув во всю мощь, начинает пьесу заново.

Расмуссен отвернулся от окна и бросил взгляд на камеру под потолком. Он глядел прямо в глаза Бобби, как будто чувствовал слежку. Ухмыльнувшись, он двинулся к камере.

— Стоп, музыка, — сказал Бобби. Оркестр Миллера моментально замолк. — Что он задумал? — удивился Бобби.

— Что-нибудь серьезное? — спросила Джулия. Расмуссен с той же ухмылочкой остановился прямо перед камерой. Он достал из кармана листок бумаги, развернул его и поднес к объективу. На бумаге заглавными буквами было напечатано: “ПОКА, ПРИДУРОК”.

— Да, дело серьезное, — пробормотал Бобби.

— Очень?

— Что-то не пойму.

И тут же понял: да, очень. В ночи загремели выстрелы — Бобби расслышал их даже в наушниках. Стенки фургона были пробиты бронебойными пулями.

— Бобби! — крикнула Джулия, услышав в наушниках стрельбу.

— Сматывайся, малышка! Гони! — заорал Бобби. Он сорвал наушники, бросился навзничь и вжался в пол.

Глава 3

Фрэнк Поллард перебегал от улицы к улице, от переулка к переулку, срезал путь по газонам возле спящих домов. В одном дворе на него бросилась огромная черная собака с желтыми глазами. Она с лаем погналась за ним, а когда он примерился перемахнуть через дощатый забор, ухватила за штанину. Сердце заходилось, в горле першило от сухого холодного воздуха. Ныли ноги. Сумка, точно набитая железом, оттягивала правую руку. Каждый шаг отдавался в запястье и плечевом суставе глухой болью. Но Фрэнк не останавливался, не оборачивался. Он знал, что по пятам следует неутомимое чудовище. Один взгляд назад — и Фрэнк обратится в камень.

Он перебежал через улицу, на которой в этот час не было ни одной машины, и припустил по дорожке, ведущей к другому жилому комплексу. Через ворота он влетел во двор, в центре которого находился пустой бассейн со скошенными, потрескавшимися цементными бортиками.

Двор не освещался, но глаза Фрэнка уже привыкли к темноте, а то бы он непременно свалился в бассейн. Где же укрыться? Найти бы помещение, в котором жильцы стирают белье. Если взломать замок, можно отсидеться там.

Бегство давалось Фрэнку нелегко: он был грузноват и здорово выбился из сил. Ему позарез надо было передохнуть, а заодно собраться с мыслями.

Пробегая мимо дома, Фрэнк заметил, что кое-где двери квартир на первом этаже открыты, криво висят на сломанных петлях. Стекла окон выбиты, а те, что уцелели, потрескались; в некоторых зияли дыры. Трава на газонах пожухла, как ветхий пергамент, засохли кустарники, увядшая пальма угрожающе покосилась. Дома были заброшены и ожидали сноса.

Фрэнк поднялся по разрушающимся цементным ступеням и очутился в дальнем конце двора. Оглянулся. Человек — или нелюдь, — который его преследовал, все не показывался. Задыхаясь, Фрэнк вскарабкался на балкон второго этажа и принялся искать незапертую квартиру. Наконец он увидел распахнутую дверь. Дверь покоробилась, петли ходили с трудом, но почти без скрипа. Фрэнк проскользнул внутрь и захлопнул дверь.

Его обступила смолистая, бездонная темнота. В окна лился мертвенно-серый сумрак, но от этого в комнате не было светлее.

Фрэнк напряг слух.

Тишина. Такая же бездонная, как мрак квартиры.

Фрэнк крадучись двинулся к ближайшему окну, которое выходило на балкон и во двор. В раме торчало лишь несколько острых осколков. Битое стекло хрустело и позвякивало под ногами.

Осторожно, стараясь не продрать кроссовки и не шуметь, Фрэнк приблизился к окну. Замер. Опять прислушался.

Ни звука.

Из-за зубчатых осколков в раме потянуло холодом — словно в квартиру потекло ледяное естество недовоплотившегося призрака. В сумраке изо рта Фрэнка вылетали бледные струи дыхания.

Мертвая тишина стояла уже десять секунд. Двадцать. Тридцать. Минуту.

Неужели спасся?

Фрэнк отвернулся было от окна и тут услышал шаги. В другом конце двора. На дорожке, ведущей с улицы. Жесткие подошвы постукивали по цементу, стук глухим эхом отлетал от оштукатуренных стен.

Фрэнк застыл на месте. Он дышал ртом — боялся, что преследователь, чуткий, как рысь, услышит его сопение.

Во дворе незнакомец остановился. После долгого затишья опять раздались шаги. Эхо множилось. Понять на слух, куда направляется незнакомец, было теперь трудно. Кажется, медленно идет по кромке бассейна к лестнице, по которой Фрэнк взобрался на второй этаж.

Шаги стучали четко, мерно, деловито, как часы, отсчитывающие секунды до назначенного часа, когда стальное лезвие гильотины ухнет вниз.

Глава 4

Пули просаживали металлические бока автофургона. От каждого выстрела машина взвизгивала, как живая. Стреляли очередями. Стояла такая неистовая пальба, будто машину обстреливали из двух пулеметов. Бобби Дакота лежал на полу и возносил к небу исступленные молитвы в надежде, что Всевышний обратит на него внимание. Сыпались осколки металла. Экран компьютера разлетелся вдребезги, за ним второй. Индикаторы погасли, и отсек освещался только снопами янтарных, зеленых, багровых и серебристых искр, рассыпавшихся из электронной аппаратуры и кабелей, изувеченных пулями со стальной оболочкой. Битое стекло, щепки, обломки пластмассы, обрывки бумаги носились в воздухе, летели в Бобби. Но страшнее всего был грохот. Бобби казалось, что его заточили в огромную железную бочку и банда ражих громил, очумевших от наркоты, молотит по ней цепями. Бобби так их и видел, этих амбалов с крепкими шеями, шерстистыми бородищами и яркими татуировками на предплечье, изображающими жуткий человеческий череп. Какое там “на предплечье” — на лице! Здоровенные, как Тор, бог викингов, только глаза горящие, шалые.

Бобби вообще отличался живым воображением. Он считал это своим достоинством. Но, сколько он ни ломал голову, как выйти из этой переделки, воображение не помогало.

Пальба не прекращалась. Бобби удивлялся: как это в него до сих пор не попали. Он точно ковер расстелился на полу и мечтал совсем расплющиться. Только, как ни пластайся, задницу не убережешь: все равно заденут.

Собираясь на задание, он даже не вспомнил об оружии — не тот случай. По крайней мере, на первый взгляд. В “бардачке” лежал револьвер, но туда не сунешься. Да и что такое револьвер против пары автоматов?

Стрельба смолкла.

Тишина после адского грохота и треска показалась такой плотной, что Бобби решил, что он оглох.

В отсеке пахло горячим металлом, перегоревшими приборами, горелой изоляцией, бензином. Должно быть, пробили бензобак. Двигатель все еще пыхтел, а из развороченного оборудования брызгали искры. Так... Шансов взлететь на воздух у него куда больше, чем выиграть в лотерею пятьдесят миллионов долларов.

Надо сматываться. Но как? Если он выскочит из фургона, то угодит прямо под автоматный огонь — противники только того и ждут. Лежать на полу в темном отсеке и надеяться, что нападавшие уйдут, даже не полюбопытствовав, как он там? Но фургон того и гляди вспыхнет, как костер, в который плеснули горючего, и Бобби изжарится за милую душу.

Бобби вообразил, как он выпрыгивает из фургона, падает, сраженный автоматной очередью, и судорожно дергается на асфальте в предсмертной агонии, точно поломанная марионетка на спутавшихся ниточках. Но еще яснее он представлял, как с него слезает кожа, опаленная языками пламени, как пузырится и дымится плоть, мигом вспыхивают волосы, плавятся глаза, чернеют зубы, как огонь пожирает его язык, выжигает горло, добирается до легких...

Беда с этим живым воображением.

Внезапно он почувствовал, что начинает задыхаться от паров бензина. Бобби приподнялся.

Тут снаружи донесся гудок автомобиля и рычание мотора. К фургону полным ходом мчалась какая-то машина.

Раздался крик, вновь загремели выстрелы.

Бобби опять растянулся на полу. Что за черт? Кого это там несет? И вдруг понял: Джулию, вот кого! Джулия иногда действовала внезапно, как сама природа, — налетала как буря, разила как молния, раскалывающая грозовое небо. Ведь он же велел ей убираться! А она, значит, не послушала. Так бы и дал ей пинка, но нет: грех пинать такую славную попку.

Глава 5

Фрэнк попятился от разбитого окна, стараясь ступать одновременно с человеком во дворе: если под ногами звякнет битое стекло, тот не услышит. Фрэнк сообразил, что комната, в которой он находится, была когда-то гостиной. Теперь тут пусто — если не считать осколков, оставленных жильцами или попавших сюда после их отъезда. Поэтому Фрэнку удалось прокрасться через комнату в прихожую без лишнего шума и ни на что по дороге не наткнуться.

В прихожей было темно, словно в логове хищника. Пахло плесенью и мочой. Фрэнк поспешно прошел мимо какой-то двери и, повернув направо, оказался в другой комнате. Подошел к окну, за которым виднелась пустая улица в свете фонаря. В этом окне стекло было выбито напрочь, даже осколки не торчали из рамы.

За спиной раздался шорох.

Фрэнк едва сдержал крик. Обернулся и уставился в темноту.

Ложная тревога. Должно быть, вдоль стены, по сухим листьям или обрывкам бумаги шмыгнула крыса.

Всего-навсего крыса.

Фрэнк прислушался. Никаких шагов. Впрочем, сейчас его отделяют от незнакомца стены и, возможно, глухая поступь преследователя сюда не долетает.

Он еще раз выглянул в окно. Внизу раскинулся газон, сухой, как песок, и такого же цвета. Не лучшее место для приземления. Фрэнк бросил вниз сумку, и она тяжело шлепнулась на газон. Содрогаясь при мысли о прыжке, Фрэнк вскарабкался на подоконник, ухватился за пустую раму и замер в нерешительности.

Порыв холодного ветра пахнул ему в лицо, взъерошил волосы. Самый обычный сквозняк, а не потустороннее дуновение, которое доносило неземные и нестройные звуки флейты.

И вдруг за спиной Фрэнка гостиную, прихожую и его нынешнее убежище озарила синяя вспышка. Грянул взрыв, задрожали стены. Воздух, взбитый ударной волной, сгустился. Входная дверь разлетелась в щепки — Фрэнк слышал, как они посыпались на пол в прихожей.

Фрэнк выпрыгнул из окна. Он приземлился на ноги, но колени подогнулись, и он упал на пожухлую траву.

В тот же миг из-за угла показался огромный грузовик с деревянными бортами. Водитель плавно переключил скорость и поехал по улице мимо дома. Фрэнка он не заметил.

Фрэнк поднялся и, подхватив сумку, кинулся к грузовику. После поворота машина еще не набрала скорость. Фрэнк одной рукой уцепился за откидной задний бортик, подтянулся и вскочил на бампер.

Водитель прибавил газу. Фрэнк проводил взглядом обветшалый дом. Окна чернели, как пустые глазницы. Загадочное синее мерцание не повторялось.

На следующем углу грузовик свернул направо и нырнул в дремотный сумрак ночи.

Фрэнк из последних сил цеплялся за кузов. Из-за сумки он мог держаться только одной рукой. Но бросить сумку нельзя: вдруг ее содержимое поможет узнать, кто он, откуда, от чего убегает.

Глава 6

Бежать? Спасаться? Значит, Бобби думает, что она вот так бросит его в беде и пустится наутек? “Сматывайся, малышка! Гони!” Чего это он раскомандовался, как будто она забитая покорная женушка, а не полноправный компаньон по сыскному агентству? Она, между прочим, опытный детектив и сама решит, что ей делать. Выдумал тоже — держать ее на подхвате. Как будто она не сумеет принять бой, если придется жарко. Зла на него не хватает.

Джулия вспомнила симпатичное лицо мужа: веселые голубые глаза, курносый нос, веснушки, пухлые губы, густые медово-золотистые волосы почти всегда всклокочены, как у только что проснувшегося малыша. Так и съездила бы по этому курносому носу — не очень сильно, только чтобы в голубых глазах выступили слезы. Вот тебе “беги и спасайся!”.

"Тойота” Джулии притаилась в плотной тени большого индийского лавра в дальнем конце стоянки за корпусом корпорации. Как только Бобби почуял неладное, Джулия завела двигатель. Выстрелы в наушниках еще не прозвучали, а она уже переключила скорость, отпустила ручной тормоз, врубила фары и до упора отжала педаль акселератора.

Джулия все звала и звала Бобби, но он молчал. Из наушников неслась только дикая пальба. Потом и она оборвалась. Джулия сорвала наушники и швырнула на заднее сиденье.

"Беги и спасайся”! Скажите, пожалуйста! На выезде со стоянки она отпустила акселератор и одновременно левой ногой нажала тормозную педаль. “Тойота” скользнула на дорожку, идущую вокруг здания, и съехала под уклон. Не дожидаясь, пока машина выровняется, Джулия ударила по газам. Взвизгнули шины, взревел мотор. Урча, завывая, грохоча, машина рванулась вперед.

Бобби, наверно, нечем отстреливаться. Он вообще легкомысленно относился к оружию и брал его на дело только в тех случаях, когда им что-то могло угрожать. А наблюдение за “Декодайном” на первый взгляд вполне безобидное занятие. Правда, иногда и в делах по промышленному шпионажу приходится держать ухо востро, но такой размазни, как Том Расмуссен, бояться было нечего. Тихий компьютерщик, жадный до денег и умный, как дрессированный пес, который декламирует Шекспира, расхаживая по канату. Не страшнее, чем какой-нибудь трусливый растратчик из банка. Вернее, так казалось поначалу.

Зато Джулия прихватывала оружие на каждое дело. Бобби был оптимист, она — пессимистка. Бобби полагался на здравый смысл и благоразумие противника. Джулия же подозревала, что любой с виду нормальный человек может на поверку оказаться законченным психом. В ее машине к крышке “бардачка” был изнутри прикреплен крупнокалиберный “смит-вессон”, а на сиденье рядом лежал “узи” и два запасных магазина по тридцать патронов в каждом. Услышав стрельбу в наушниках, Джулия поняла, что “узи” — это то, что надо.

"Тойота” буквально летела вдоль торца здания. На углу Джулия резко крутанула руль влево. Машина чуть не встала на два колеса, но все-таки устояла и выскочила на Майклсон-драйв. У обочины перед корпусом “Декодайна” Джулия увидела автофургон Бобби, а на проезжей части — другой автофургон, темно-синий “Форд” с распахнутыми дверями.

Два типа, очевидно, выскочившие из “Форда”, стоя метрах в пяти от машины Бобби, расстреливали ее из автоматов с такой яростью, будто палили не в человека внутри, а сводили какие-то личные счеты с самим автофургоном. Завидев “Тойоту”, они поспешно перезарядили автоматы.

Лучше всего подскочить прямо к ним, бросить “Топоту” рядом с их автофургоном и, выскользнув из машины, под ее прикрытием продырявить шины “Форда”, а потом задержать этих субчиков до приезда полиции. Нет, не выйдет: времени мало. Они уже вскидывают автоматы.

От вида пустынных ночных улиц, залитых желтым, цвета мочи, светом фонарей, Джулии было не по себе. Здесь, в центре города, располагались только банки и здания фирм — ни одного жилого дома, ресторана, бара. Казалось, город находится не в Калифорнии, а где-нибудь на Луне. Или всех жителей истребила чудовищная эпидемия. В живых осталось лишь несколько человек.

Как же быть? Чтобы действовать по всем правилам, нужно время, а его в обрез. Помощи ждать неоткуда. Остается одно: бить на неожиданность. Изобразить из себя камикадзе. Вместо оружия пустить в ход машину.

Убедившись, что “Тойота” полностью ей послушна, Джулия вдавила педаль акселератора до самого пола и помчалась прямо на автоматчиков. Те открыли огонь, но Джулия уже пригнулась на сиденье и слегка наклонилась в сторону, чтобы не высовываться из-за приборного щитка. Рукой она более или менее крепко сдерживала руль. Пули долбили по машине и с визгом отскакивали. Ветровое стекло разлетелось.

Мощный толчок. “Тойота” наскочила на одного из нападавших. Джулия стукнулась о рулевое колесо, поранила лоб. Зубы щелкнули с такой силой, что заныли челюсти. Она слышала, как тело автоматчика ударилось о передний бампер и рухнуло на капот.

Кровь струилась по лбу Джулии, капала с правого виска. Джулия резко нажала тормоз и выпрямилась. Из провала на месте ветрового стекла на нее взглянули широко раскрытые глаза мертвеца. Его лицо застыло перед рулевым колесом: осколки зубов, рваные губы, рассеченный подбородок, ввалившиеся щеки, один глаз выбит. Сломанная нога просунулась в машину и свисала с приборного щитка.

Джулия отпустила тормозную педаль. От толчка безжизненное тело скатилось с капота и исчезло под колесами. “Тойота”, вздрогнув, остановилась.

Сердце Джулии почти выскакивало из груди. Силясь сморгнуть кровь, обжигавшую правый глаз, она схватила с соседнего сиденья “узи”, открыла дверь и, пригнувшись, вылетела из машины.

Второй автоматчик уже сидел в синем “Форде”. Он нажал педаль газа, впопыхах забыв отпустить ручной тормоз. Раздался визг тормозов, задымились колодки.

Джулия дала две короткие очереди по колесам с одной стороны автофургона.

Но беглец и не думал останавливаться. Он наконец переключил скорость и пытался улизнуть на спущенных колесах.

Улизнуть? Ну уж нет. Этот гад, не дай бог, убил Бобби. Упустишь его сейчас — потом ищи-свищи. Джулия нехотя вскинула “узи” и разрядила весь магазин в окно “Форда”. Машина прибавила ходу, потом вдруг пошла медленнее, мотнулась вправо. Теряя скорость, “Форд” описал широкую дугу и замер у обочины. Мотор продолжал работать.

Из “Форда” никто не вышел.

Не спуская с него глаз, Джулия полезла к себе в машину. Взяла с сиденья запасной магазин. Перезарядила “узи”. Тихо-тихо приблизилась к “Форду” и распахнула дверцу. Осторожность оказалась излишней: человек за рулем был мертв. Джулия протянула руку и выключила двигатель. Ее мутило.

Она бросилась к изрешеченному автофургону Бобби. В уши ей несся шорох ветра в густых кустах, растущих вдоль улицы, тихо шелестели и пощелкивали листья пальм. Потом она расслышала рокот двигателя автофургона и почуяла запах бензина.

— Бобби! — крикнула она.

Она еще не добежала до автофургона, как вдруг задняя дверь скрипнула и Бобби вылез из машины. С него сыпалось битое стекло, щепки, обрывки бумаги. Он тяжело дышал. Конечно, там, в отсеке, и воздуха-то, наверное, не осталось, только бензиновые пары.

Вдали заревели сирены.

Бобби и Джулия поспешили прочь от фургона. Не прошли они и нескольких шагов, как ударило оранжевое пламя и бензиновая лужа на асфальте заполыхала. Огонь охватил автофургон. Отойдя подальше от неистового пламени, супруги окинули взглядом изувеченные машины и посмотрели друг на друга.

Вой сирен приближался.

— У тебя кровь, — сказал Бобби.

— Лоб немного поцарапала.

— Немного?

— Ерунда. Ты-то как? Бобби глубоко вздохнул:

— Цел и невредим.

— Не врешь?

— Нет.

— В тебя не попали?

— Даже не задели. Повезло.

— Бобби.

— Что?

— Если бы тебя убили, я бы не вынесла.

— Не убили же. Я жив-здоров.

— Ну и слава богу.

И вдруг Джулия лягнула мужа в щиколотку.

— Ой! Ты что?

Джулия лягнула его в другую ногу.

— Джулия! Обалдела?

— Попробуй только еще раз вякнуть, чтобы я бежала и спасалась!

— Что-что?

— Мы с тобой работаем на равных, понял?

— Но...

— Я ничуть не глупее тебя, и реакция у меня не хуже...

Бобби покосился на мертвеца посреди улицы, на “Форд”, в кабине которого виднелся труп, и кивнул:

— Что есть, то есть.

— И силы не меньше...

— Знаю, знаю. Только не лягайся. Джулия перешла к делу:

— Как нам быть с Расмуссеном?

Бобби поднял глаза на корпус “Декодайна”.

— А ты думаешь, он еще там?

— Со стоянки только один путь — на Майклсон-драйв. Оттуда он не выезжал. Если он не удрал на своих двоих, то наверняка притаился в здании. Надо его брать, пока не утек с этими дискетами.

— На дискетах все равно туфта, — усмехнулся Бобби.

В “Декодайне” Расмуссен попал под подозрение с того же дня, как пришел устраиваться на работу: сыскное агентство “Дакота и Дакота”, которое по контракту обеспечивало безопасность корпорации, сразу заметило, что удостоверение личности Расмуссена — мастерски выполненная липа. Однако администрация “Декодайна” решила принять Расмуссена на службу, чтобы установить, кому он должен передать файлы “Кудесника”. Мошенник явно работал на кого-то из главных конкурентов “Декодайна”, и корпорация намеревалась подать на таинственного нанимателя Расмуссена в суд. Расмуссену дали возможность действовать под бдительным оком телекамер, которые, как он считал, ему удалось испортить. Мошенник разгадал код файлов и получил доступ к нужной информации. Ему и тут не препятствовали: Расмуссен не знал, что настоящие файлы защищены секретными командами и информация, которую он получает, — полная ахинея.

Пламя с ревом и треском пожирало автофургон. По стеклянному фасаду корпуса, по пустым черным окнам сновали и змеились причудливые отблески огня, словно хотели взметнуться на самый верх и застыть на крыше каменными химерами.

Повысив, голос, чтобы не заглушали сирены и рев пожара, Джулия сказала:

— Значит, зря мы надеялись, что он клюнул на нашу удочку и поверил, будто камеры испорчены. На самом деле он знал про слежку.

— Выходит, так.

— Но раз он такой дошлый, то у него могло хватить ума докопаться до команды, блокирующей копирование, и добраться до файлов.

Бобби нахмурился.

— Верно.

— Тогда у него на дискетах настоящие файлы “Кудесника”.

— Все равно я туда не пойду. Ну его к черту. Сколько можно лезть под пули?

Вдали из-за угла показалась полицейская машина и помчалась к месту происшествия. Выла сирена, крутилась “мигалка”, и по улице перекатывались волны то синего, то красного света.

— Вот и профессионалы явились, — облегченно вздохнула Джулия. — Спихнем остальную работу на них, а?

— Нет, дело-то поручено нам. Мы и обязаны довести его до конца. Для частного детектива профессиональный долг превыше всего, забыла? Иначе что бы сказал про нас Сэм Спейд? <Сэм Спейд — герой романа Д.Хэммета “Мальтийский сокол”, частный детектив.>.

— А пошел этот Сэм Спейд в голубую даль!

— А что сказал бы Филип Марло? <Филип Марло — герой серии детективных романов Р. Чандлера.>.

— Пошел этот Филип Марло в голубую даль!

— А что скажут наши клиенты?

— Пошли эти клиенты в голубую даль!

— Радость моя, обычно посылают в другое место.

— Знаю. Но я все-таки леди.

— Это уж точно.

Полицейская машина затормозила прямо перед ними. Позади из-за угла с воем выехала еще одна. С другого конца Майклсон-драйв неслась третья.

Джулия положила “узи” на асфальт и во избежание недоразумений подняла руки вверх.

— Как же я рада, что ты жив, Бобби.

— Опять будешь лягаться?

— Пока не буду.

Глава 7

Уцепившись за кузов грузовика, Фрэнк Поллард проехал кварталов десять. Водитель его не замечал. По дороге Фрэнку на глаза попался плакат: “Добро пожаловать в Анахейм”. Значит, он в Южной Калифорнии, догадался Фрэнк, но, как ни силился, не мог вспомнить, живет он в этом городе или нет; Судя по легкому холодку, стояла зима: по здешним меркам и такой холод — уже мороз. Фрэнк встревожился: оказывается, он не помнит, какое сегодня число и даже какой сейчас месяц!

Грузовик сбавил ход. Собравшись, Фрэнк спрыгнул с бампера и ступил на дорожку, которая вела через район торговых складов. Под звездным небом, освещенные тусклыми дежурными лампами, теснились громады из рифленого железа. Одни были совсем недавно покрашены, на других выступала ржавчина.

Фрэнк с сумкой в руке миновал склады и вышел на улицу, на которой выстроились обветшалые бунгало. За деревьями и кустарниками здесь, как видно, никто не присматривал. Неухоженные пальмы свесили сухие листья, в сумраке белели полураскрытые бутоны роз на чересчур разросшихся кустах, терновник растопырил почти безлистые от старости ветки, бугенвиллея густо оплела крыши и ограды, выпустила тысячи непокорных и неугомонных отростков. Кроссовки Фрэнка тихо ступали по тротуару. Он шел мимо ряда фонарей, и его тень то ложилась перед ним, то вырастала сзади.

На обочинах у домов стояли автомобили — большей частью старые модели. Потрепанные, с пятнами ржавчины. Где-нибудь, глядишь, и оставлен ключ зажигания. Впрочем, можно завести машину и без ключа.

Но стоит ли? На шлакоблочных оградах и стенах заброшенных домов-развалюх мерцали надписи на испанском языке, выведенные светящейся краской, — работа местного хулиганья. Угонять у таких машины себе дороже. Эти, если поймают, полицию звать не станут: или голову прострелят, или нож в горло. А Фрэнк нынче и так уже оказался на волосок от гибели. И он двинулся дальше.

Пройдя десяток кварталов, он обнаружил, что здесь и дома попристойнее, и машины получше. Фрэнк стал присматриваться к автомобилям, прикидывая, какой легче увести. Осмотрев десять машин, он остановил выбор на новеньком зеленом “Шевроле”, стоявшем под уличным фонарем. Машина была не заперта, под водительским сиденьем обнаружился ключ.

Цель у Фрэнка была одна: убраться как можно дальше от того заброшенного квартала, где его чуть не настиг таинственный преследователь. Он завел машину, включил обогреватель и выехал из Анахейма. Доехав до Санта-Аны, он свернул на юг, на Бристол-авеню, ведущую в Коста-Меса. По дороге он не переставал удивляться: до чего знакомые улицы! Здания, торговые центры, парки — да он их как будто уже не раз видел. Однако вид их ни о чем Фрэнку не напоминал: память по-прежнему была окутана густой пеленой. Кто он? Где живет? Чем зарабатывает на хлеб насущный? Какая напасть ему угрожает? Как он оказался глухой ночью в темном переулке?

Часы в машине показывали 2.48. Но и в такое позднее время на крупной магистрали недолго нарваться на дорожную полицию. Поэтому, проезжая через Коста-Меса, Фрэнк старался держаться подальше от центра. Через Ньюпорт-Бич он тоже проехал по юго-восточной окраине. Лишь в Корона-дель-Мар он выехал на Главное Тихоокеанское шоссе и не сворачивал с него до Лагуна-Бич. Продвигаясь на юг, машина все глубже и глубже уходила в туман.

Лагуна-Бич — живописный курортный городок, облюбованный художниками, — расположился на склонах каньона и пологих холмах, уступами спускающихся к океану. Город почти совсем утонул в плотном тумане. При такой видимости Фрэнку пришлось сбросить скорость до пятнадцати миль в час, хотя на шоссе было пусто: редко-редко попадется случайная машина.

Фрэнк поминутно зевал, глаза слезились. Наконец он свернул с шоссе и остановил машину в переулке возле двухэтажного коттеджа с темными окнами. Такие коттеджи с островерхими крышами строят обычно на Восточном побережье, а здесь, в Калифорнии, он выглядел чужаком.

Фрэнк решил остановиться в мотеле. Для этого надо было проверить, есть ли у него деньги или кредитная карточка. Заодно — впервые за эту ночь — можно взглянуть на свое удостоверение личности. Он порылся в карманах джинсов. Пусто.

Фрэнк включил свет в машине, поставил на колени кожаную сумку и открыл ее. Сумка была доверху набита туго перетянутыми пачками сто- и двадцатидолларовых банкнот.

Глава 8

Липкий сизый туман постепенно редел. А ближе к побережью и сейчас, наверное, клубится вязкая, почти комковатая муть.

Без пальто, в одном свитере в такую ночь зябко, но Бобби согревала мысль, что он чудом избежал верной гибели. Прислонившись к полицейской машине перед зданием “Декодайна”, он наблюдал, как Джулия расхаживает взад-вперед, засунув руки в карманы коричневой кожаной куртки. Он мог любоваться ею часами. А ведь они женаты уже семь лет, живут, работают и проводят досуг вместе, вместе круглые сутки, семь дней в неделю. Бобби не имел обыкновения шляться с дружками по барам или пропадать на футболе. Да и много ли найдешь дружков его возраста — Бобби было далеко за тридцать, — которые, как и он, увлекались бы биг-бендами, массовым искусством тридцатых-сороковых годов, классическими диснеевскими комиксами? Джулию тоже никогда не тянуло к подружкам. Ведь и ей было бы нелегко найти подруг лет тридцати, разделяющих ее увлечения: биг-бенды, мультфильмы компании “Уорнер бразерс”, боевые искусства, стрельба. Но, хотя супруги ни на миг не расставались, им вдвоем не было скучно. Бобби даже не представлял себе подруги интереснее и соблазнительнее.

— Чего они там копаются? — возмущалась Джулия, поглядывая на сиявшие в тумане размытые прямоугольники — освещенные окна корпуса.

— Потерпи, радость моя, — успокаивал Бобби. — Чего ты хочешь от простых полицейских? Не всем же работать такими темпами, как агентство “Дакота и Дакота”.

На Майклсон-драйв было выставлено оцепление. Здесь собралось целых восемь полицейских машин, в том числе автофургоны. В холодной ночи сквозь треск помех дребезжали металлические голоса — это полицейские переговаривались по радио. Один сидел за рулем автомобиля, двое караулили у дверей корпуса, все остальные — не считая оцепления — искали Расмуссена в здании. Тем временем криминалисты фотографировали место происшествия, что-то измеряли, погружали тела убитых в машину.

— А что, если он все-таки удерет с этими дискетами? — тревожилась Джулия.

— Не удерет.

— Я понимаю, почему ты так спокоен. “Кудесник” был разработан на внутренней компьютерной системе, у которой нет выхода за пределы “Декодайна”. Но ведь у корпорации есть и другая система, с модемами и прочими причиндалами. Вдруг Расмуссен со своими дискетами догадается ею воспользоваться?

— Это невозможно. Внутренняя система, на которой разработан “Кудесник”, отличается от внешней.

— Расмуссен мастак.

— И потом, на ночь внешняя система блокируется.

— Расмуссен мастак, — повторила Джулия. Она по-прежнему прохаживалась взад-вперед. Ссадина на лбу от удара о рулевое колесо больше не кровоточила, но была еще свежей. Джулия вытерла лицо тряпкой, и все же под правым глазом и на подбородке оставались следы крови. Кровь, ссадина... У Бобби прямо сердце сжималось. Страшно подумать, что с ней могло случиться. И с ним тоже.

Однако ссадина и кровь, как ни странно, только подчеркивали ее прелесть: из-за них она выглядела более хрупкой и поэтому была ему еще Дороже. Да, Джулия действительно красавица. Может быть, только на его вкус, ну и пусть. Чужой вкус — он и есть чужой. От влажного ночного воздуха ее пышные каштановые волосы слегка закучерявились и все-таки сохраняли свой обычный блеск. Широко поставленные глаза цветом напоминали полусладкий шоколад, а нежная, от природы смуглая кожа — кофейное мороженое. И как всегда сладко целовать эти пухлые губки! Всякий раз, как Бобби бросал на нее случайный взгляд или думал о ней в ее отсутствие, у него в воображении непременно возникало что-нибудь съестное: каштаны, шоколад, кофе, сливки, сахар, масло. Бобби и сам диву давался, однако понимал, что в этом странном наборе сравнений кроется глубокий смысл: Джулия дает ему жизненные силы, насыщает даже лучше, чем еда.

В конце обсаженной пальмами дорожки, у дверей корпуса, послышался оживленный разговор. Джулия обернулась. Бобби тоже. Полицейский, обыскивавший здание, что-то докладывал охранникам. Один из охранников поманил Бобби и Джулию.

— Нашли-таки этого Расмуссена, — сообщил он. — Хотите с ним повидаться и проверить дискеты?

— Хотим, — ответил Бобби.

— Непременно, — добавила Джулия. Сейчас привычная хрипота в ее голосе звучала не чувственно, а сурово.

Глава 9

То и дело посматривая, не показался ли поблизости ночной полицейский патруль, Фрэнк Поллард переложил пачки денег из сумки на соседнее сиденье. Пятнадцать пачек двадцатидолларовых купюр и одиннадцать стодолларовых. Судя по толщине, в каждой пачке около сотни бумажек. Фрэнк прикинул: всего выходит сто сорок тысяч. Он понятия не имел, что это за деньги, откуда они взялись.

Фрэнк расстегнул “молнию” бокового кармашка на сумке. Еще одна неожиданность. В кармашке лежал бумажник. Ни денег, ни кредитных карточек Фрэнк в нем не обнаружил, зато нашел документы, позволяющие установить личность владельца: карточка социального обеспечения и водительские права, выданные в Калифорнии. Вместе с бумажником был в кармашке и паспорт гражданина Соединенных Штатов. С фотографий на паспорте и на водительских правах смотрел один и тот же человек: круглолицый кареглазый шатен лет тридцати, с оттопыренными ушами, ямочками на щеках и смущенной улыбкой. Тут Фрэнк спохватился, что забыл, как выглядит он сам. Он повернул к себе зеркальце заднего вида. В зеркальце отражалась только часть лица, но сомнений не оставалось: на фотографиях изображен он, Фрэнк Поллард. Однако на документах значилось имя Джеймса Романа!

Фрэнк расстегнул второй кармашек. Еще один паспорт, еще одна карточка социального обеспечения и водительские права, тоже калифорнийские. Снова фотографии Фрэнка. Но документы выданы на имя... Джорджа Фарриса.

Имя Джеймса Романа ничего ему не говорило. О Джордже Фаррисе он тоже не имел представления.

А Фрэнк Поллард, которым он себя почитает, — и вовсе загадка: человек, начисто забывший свое прошлое.

— Ну и вляпался я в историю, — пробормотал Фрэнк. Ему хотелось услышать звук собственного голоса, чтобы хоть так удостовериться, что он человек, а не бесплотный дух, который, вопреки зову смерти, не желает отлетать в мир иной.

Туман окутывал машину, скрывал ночной город за окнами. Жгучее одиночество охватило Фрэнка. Куда податься, у кого искать защиты? У человека без прошлого нет и будущего.

Глава 10

На третьем этаже Бобби и Джулия в сопровождении полицейского по фамилии Макгарт выйти из лифта. В коридоре на сером блестящем линолиуме, прислонившись к стене, сидел Том Расмуссен в наручниках, которые короткой цепью соединялись с ножными кандалами. Том нахохлился и надул губы. Подумать только! Прохвост, который чуть не утащил программу, стоящую десятки, если не сотни миллионов, который без зазрения совести подал из окна сигнал прикончить Бобби, — и вдруг дуется, как мальчишка, только потому, что ему не дали улизнуть. Он сморщил свою крысиную мордочку, выпятил нижнюю губу, а в светло-карих, до желтизны, глазах стояли слезы, как будто он готов разреветься от первого грубого слова. Джулия рассвирепела. Ах, как ей захотелось дать ему в челюсть, чтобы зубы повылетали. Пусть он их проглотит и еще разок пережует свою последнюю жратву.

Найти его оказалось легче легкого: он прятался в стенном шкафу за грудой коробок. Очевидно, когда Джулия на “Тойоте” ринулась в бой, Расмуссен, наблюдавший за нападением из кабинета Аккройда, растерялся. Ее появление спутало все карты. Джулия припарковала машину на стоянке “Декодайна” еще днем; из корпуса разглядеть автомобиль, стоявший в тени лавра, было невозможно. Увидев, как Джулия расправляется с первым автоматчиком, Расмуссен не бросился наутек, так как побоялся, что внизу его поджидает еще кто-нибудь. Потом он услышал вой сирен и понял, что бежать поздно. Оставалось укрыться внутри в надежде, что полиция ограничится поверхностным осмотром и решит, что он уже удрал. Гений по части компьютеров, Расмуссен в острых ситуациях совершенно терял голову, и находчивость, которой он гордился, изменяла ему.

Расмуссена караулили два хорошо вооруженных полицейских. При ослепительно ярком свете, заливающем коридор, вид у них был пренелепейший: угрюмые дюжие молодцы в бронежилетах, поигрывая оружием, стережет дрожащего, сжавшегося в комок человечка, который вот-вот расплачется.

С ;н из полицейских был знаком Джулии: до службы в полиции города Ирвина он вместе с ней работал департаменте шерифа. Звали его Самсон Гарфьюсс. Толи его родители, выбирая сыну имя, проявили редкостную прозорливость, то ли он сам решил доказать, что не зря носит имя библейского силача, но Самсон Гарфьюсс действительно был рослый и крепкий детина. Он протянул Джулии открытую коробку с четырьмя маленькими флоппи-дисками.

— Эти?

— Вроде они, — Джулия взяла коробку и передала Бобби.

— Мне надо спуститься на второй этаж в кабинет Аккройда, включить компьютер и проверить, что на них записано, — сказал Бобби.

— Валяйте, — разрешил Самсон.

— Вам придется пройти со мной, — обратился Бобби к Макгарту, полицейскому, который их сопровождал. — Не спускайте с меня глаз. Надо, чтобы кто-то подтвердил, что я не мухлюю. А то еще эта мразь, — Бобби кивнул в сторону Тома Расмуссена, — скажет, будто я на него наклепал: взял чистые диски и сам сделал копии.

Когда Бобби и Макгарт на лифте спустились на второй этаж, Джулия присела на корточки перед Расмуссеном и спросила:

— Знаешь, кто я?

Расмуссен взглянул на нее и промолчал.

— Я жена Бобби Дакоты. Того самого Бобби, в которого палили твои бандюги. По твоему приказу моего Бобби чуть не пристрелили.

Расмуссен, опустив глаза, уставился на свои скованные руки.

— Будь моя воля, знаешь, что бы я с тобой сделала? — продолжала Джулия. Она растопырила пальцы с наманикюренными ногтями, поднесла их к лицу Расмуссена и угрожающе пошевелила. — Для начала схватила бы тебя за горло, прижала к стенке и всадила бы в твои зенки два остреньких ноготка. Глубоко-глубоко. До самого мозга. А то у тебя извилины не в ту сторону повернуты, вот я и разверну их как надо.

— Ну уж это вы слишком, — встревожился напарник Самсона по фамилии Бердок. Его можно было бы назвать просто гигантом, не будь рядом Самсона.

— А что такого? — фыркнула Джулия. — У него в башке такой кавардак — никакой тюремный психиатр не поможет.

— Ты, Джулия, и впрямь полегче на поворотах, — предупредил Самсон.

Расмуссен бросил на нее быстрый взгляд. Их глаза встретились лишь на миг, но Расмуссен понял, что от этой разъяренной фурии добра не жди. Краска негодования и стыда на его по-детски обиженной мордочке сменилась бледностью.

— Уберите эту сумасшедшую стерву! — крикнул он Самсону. Однако грозного окрика не получилось: визгливый голос Расмуссена дрожал.

— Она не сумасшедшая, — возразил Самсон. — По крайней мере, врач ее сумасшедшей не признает. Нынче не так-то просто объявить кого-то психом. Чуть что — сразу крик: гражданские права, гражданские права! Так что насчет сумасшедшей — это ты погорячился.

— Большое спасибо, Сэм, — сказала Джулия, не сводя глаз с Расмуссена.

— Как видишь, со второй частью обвинения спорить я не стал, — добродушно добавил Самсон.

— Да-да, я заметила.

Она по-прежнему сверлила Расмуссена взглядом. Каждого человека одолевают свои страхи. В каждой душе поселяется особый, только по ее форме отлитый страх. Джулия прекрасно знала, чего боится Том Расмуссен больше всего. Его пугала не высота, не темнота, не замкнутое пространство. Он не боялся ни кошек, ни собак, ни насекомых; он не страшился толпы и нормально переносил путешествия по воздуху. Согласно объемистому досье Расмуссена, которое агентство “Дакота и Дакота” собрало за последние месяцы, Тому не давала покоя боязнь слепоты. Сидя в тюрьме — а в тюрьме Расмуссен побывал уже дважды, — он каждый месяц проверялся у врача: ему все казалось, что он стал хуже видеть. Он то и дело подозревал у себя то сифилис, то диабет, то другие болезни, которые, если их запустить, могут привести к потере зрения. На свободе он с той же регулярностью показывался окулисту в Коста-Меса. Прямо помешался на слепоте.

Сидя перед Расмуссеном на корточках, Джулия взяла его за подбородок. Расмуссен замотал головой. Джулия повернула его лицо к себе, вытянула два пальца и ногтями царапнула ему щеку. Легонько, не до крови. На бледной коже вздулись две красные полоски.

Расмуссен издал вопль. Он попытался ударить Джулию, но от страха руки не слушались, а цепь, соединяющая кандалы и наручники, была слишком коротка.

— Чего ты руки распускаешь? — взвизгнул Расмуссен.

Джулия снова выставила два пальца и поднесла к его лицу. На этот раз направила прямо в глаза. Расмуссен заморгал, захныкал, стал вырываться, но Джулия крепко держала его за подбородок.

— Мы с Бобби живем вместе уже восемь лет, семь лет женаты. Лучшие годы моей жизни. И вдруг ты на нашу голову. Вздумал прихлопнуть моего мужа как муху.

Острые ноготки приближались к глазам Расмуссена. Все ближе и ближе.

Расмуссен подался назад и уперся затылком в стену. Дальше некуда.

Ногти были уже совсем рядом.

— Полиции запрещено жестокое обращение, — пробормотал Расмуссен., — Я в полиции не служу.

— Зато они служат, — Расмуссен показал глазами на Самсона и Бердока. — Эй, оттащите от меня эту припадочную! Вам же хуже будет — засужу к чертовой матери!

Острые ноготки коснулись ресниц.

Расмуссен мгновенно отвел взгляд от полицейских и вновь уставился на Джулию. Его прошиб пот, дыхание участилось.

Джулия еще раз скользнула ногтями по его ресницам и улыбнулась.

Черные зрачки его светло-карих глаз расширились.

— Ну вы, кретины! Я ведь и правда засужу, слышите? Вылетите из полиции за милую душу... Ноготки опять прошлись по ресницам.

Расмуссен зажмурился.

— Вот увидите! Вытряхнут вас из мундиров, отберут значки — и за решетку. А в тюрьме бывшим полицейским хана, сами знаете. Их там калечат, убивают, насилуют!

Голос его забирал все выше, выше. Последнее слово он выкрикнул уже тонким, ломающимся голоском подростка.

Джулия покосилась на полицейских. Самсон наблюдал эту сцену без осуждения, почти снисходительно; казалось, он не возражал бы и против более крутых мер. Бердока происходящее немного коробило, но он, видимо, решил пока не вмешиваться.

Джулия коснулась ногтями век Расмуссена. Тот попытался еще крепче зажмуриться.

— Я по твоей милости чуть не осталась без Бобби, а ты у меня за это останешься без глаз.

— Совсем рехнулась! Джулия нажала посильнее.

— Уймите вы ее! — взвыл Расмуссен.

— Ты хотел сделать так, чтобы я больше никогда в жизни не увидела мужа, ну а я сделаю так, что тебе вообще нечем будет видеть.

— Что тебе надо? — Пот градом катился по лицу Расмуссена; казалось, он тает на глазах, как свечка, брошенная в костер.

— Кто тебе позволил убить Бобби?

— Позволил? Как это — позволил? Никто. Я сам...

— Сам бы ты и пальцем его тронуть побоялся, если бы не твой хозяин.

— Да просто я знал, что он за мной следит! — заголосил Расмуссен. Из-под прижатых век тонкими ручейками потекли слезы. — Я его еще неделю назад приметил. Смотрю — все время сидит в разных грузовиках и фургонах. А на одном фургоне, рыжем, герб округа. Ну и что мне оставалось делать? Не мог же я послать все к черту — деньжищи-то какие. А “Кудесник” почти у меня в руках. Что же мне — ждать пока твой Бобби меня повяжет? Я только потому и решил его убрать, ей-богу!

— Так я и поверила. Ты всего-навсего компьютерный жулик, продажная тварь, слизняк. Какой из тебя убийца? Кишка тонка. Сам бы ты ни за что не пошел на мокрое дело. Это тебе шеф велел.

— Нет у меня никакого шефа! Я сам на себя работаю.

— Но ведь тебе кто-то платит.

Джулия надавила покрепче — уже не концами, а щитками ногтей. С перепугу Расмуссену все равно покажется, что эти острые концы пронзают тонкую кожицу век. Наверно, сейчас у него в глазах вспыхивают и рассыпаются разноцветные звезды. Может быть, ему даже немного больно. Недаром он так дрожит, что звенят цепи на ногах, а из-под век текут слезы.

Расмуссен будто бы порывался поскорее выговорить заветное имя и одновременно силился его удержать.

— Делафилд, — наконец выпалил он. — Кевин Делафилд.

— Кто такой? — спросила Джулия, все так же держа его за подбородок и не убирая ногтей от его век.

— Он из корпорации “Микрокрест”.

— Так это он тебя нанял?

Расмуссен боялся пошевелиться, чтобы ненароком не напороться на острые ногти.

— Он самый. Делафилд. Псих недоделанный. Хочет подставить свою корпорацию. Его там, дескать, не ценят. Они знать не знают, откуда он получает данные. А когда эта история выплывет наружу, “Микрокрест” здорово подзалетит. Ну пусти же. Чего тебе еще надо?

Джулия отпустила его.

Расмуссен мгновенно открыл глаза, прищурился и, убедившись, что со зрением все в порядке, облегченно разрыдался.

Джулия поднялась. В тот же миг открылись двери лифта и появились Бобби и сопровождавший его полицейский. Бобби уставился на Расмуссена, потом перевел взгляд на Джулию и укоризненно пощелкал языком.

— Ай-ай, радость моя. Да ты у меня расшалилась.

Что же тебя никуда вывести нельзя?

— Просто мы с мистером Расмуссеном немного побеседовали. Только и всего.

— Я вижу, на мистера Расмуссена ваша беседа произвела неизгладимое впечатление, — заметил Бобби. Расмуссен, скорчившись и закрыв лицо руками, содрогался от рыданий.

— Мы кое о чем поспорили, — объяснила Джулия.

— О кино? О книгах?

— О музыке.

— Ну-ну.

— И крута же ты на расправу, — тихо произнес Самсон.

— Он чуть не убил Бобби, — коротко ответила Джулия.

— Да нет, по-моему, крутой приемчик иной раз очень даже к месту, — кивнул Самсон. — В меру крутой. Но сегодня ты перегнула палку.

— Перегнула, — согласилась Джулия.

— Еще как перегнула, — вмешался Бердок. — Теперь этот субчик как пить дать станет жаловаться по начальству.

— На что жаловаться? — удивилась Джулия. — У него ни царапинки.

Действительно, даже легкие царапины на щеке Расмуссена были уже почти незаметны. Если бы не слезы и пот да не судорожные всхлипы, никто бы не догадался, что Расмуссену пришлось туго.

— Все просто, — объяснила Джулия Бердоку. — Я его расколола точно так же, как раскалывают алмаз: нашла слабую точку и слегка ударила. Он ведь, как и всякий подонок, судит о других по себе. Окажись мы в его положении, он бы с нами не церемонился. Конечно, я не собиралась выкалывать ему глаза. Но он решил, что я обойдусь с ним так же, как он обошелся бы со мной, будь я на его месте. Так что я всего-навсего сыграла на его бредовом представлении о людях. Психология. На что же ему жаловаться? На психологический прием?

Джулия повернулась к Бобби и спросила:

— Что оказалось на дискетах?

— “Кудесник”. Вся программа целиком. Вот что он, оказывается, переписывал, когда я за ним наблюдал. А потом началась стрельба, и на запасную копию ему не хватило времени.

Раздался звонок лифта, и на табло загорелась цифра, обозначающая этаж. Когда лифт поднялся, из него вышел следователь полиции Джил Дейнер, которого Дакоты хорошо знали.

Джулия взяла у Бобби коробку с дискетами и вручила Дейнеру.

— Вещественное доказательство. Улика номер один. Сможете теперь довести дело до конца? Дейнер ухмыльнулся:

— Да уж постараюсь, мэм.

Глава 11

Осмотрев багажник угнанного “Шевроле”, Фрэнк Поллард, он же Джеймс Роман, он же Джордж Фаррис, обнаружил войлочную сумку с инструментами. Фрэнк достал отвертку и снял номерные знаки.

Машина поднялась выше по склону, с полчаса колесила в тумане по еще более тихому району города и наконец остановилась в темном переулке. Фрэнк поменял номерные знаки стоящего тут “Олдсмобиля” и своего “Шевроле”. Если повезет, хозяин “Олдсмобиля” хватится номеров не раньше чем через пару дней, а то и недель. А до того времени Фрэнк может ездить без опаски: полиция, которая, должно быть, разыскивает “Шевроле”, по номеру его не узнает. К тому же завтра ночью Фрэнк бросит эту машину — либо угонит другую, либо купит новую, денег в сумке предостаточно.

От усталости Фрэнк еле на ногах стоял, однако в мотель не поехал. Появиться в мотеле в полпятого утра и спросить комнату — значит наверняка привлечь к себе внимание, а как раз это Фрэнку ни к чему. И вид у него после ночных похождений весьма подозрительный: щеки небриты, лохматые сальные волосы свалялись, джинсы и фланелевая ковбойка измяты и перепачканы. Нет уж, лучше отоспаться в машине.

Фрэнк отправился на юг, в Лагуна-Нигель. Там на тихой улочке он поставил машину под раскидистой финиковой пальмой, перебрался на заднее сиденье и, согнувшись в три погибели, устроился на ночлег.

Он чувствовал, что сейчас ему нечего бояться. Неведомый враг далеко. Для Фрэнка наступила передышка, и он может не вздрагивать от ужаса, ожидая, что страшный преследователь вот-вот заглянет в окно. Хватит ломать голову над тем, как к нему попала сумка с деньгами, хватит теряться в догадках насчет своего настоящего имени. Все равно ответа сейчас не найти: от усталости ум за разум заходит.

Однако мысли о таинственных происшествиях в Анахейме не давали ему уснуть. Зловещие порывы ветра. Жуткое журчание флейты. Брызги стекла, лопнувшие колеса, отказавшие тормоза, полетевшее управление...

Чье появление предвещал синий свет, озаривший пустую квартиру? Кто это так настойчиво преследует Фрэнка? Кто? А может, вернее было бы спросить — что?

Во время бегства из Анахейма Фрэнку некогда было размышлять над этими загадочными событиями, но теперь они не шли у него из головы. Чутье подсказывало, что он избежал столкновения с какой-то сверхъестественной силой. Больше того: он как будто знает, что это за сила. Знает, но в глубине души хочет отделаться от каких-то страшных воспоминаний, приказывает себе стереть их из сознания.

Наконец усталость взяла свое и отогнала мысли о странных событиях. Сон окутал его, и последнее, что сверкнуло в его сознании, была фраза из трех слов, с которой он очнулся в пустынном переулке: “Ветер и светлячки...”

Глава 12

Возни оказалось много. Бобби и Джулия ввели полицейских в курс дела, помогли убрать изувеченные машины, переговорили с тремя только что появившимися служащими охраны и вернулись домой, когда уже светало. Их подвезли на полицейской машине. Только дома Бобби вздохнул с облегчением.

Этот дом — просторный типовой коттедж в псевдоиспанском стиле — они купили два года назад. Они выбрали его в основном потому, что он показался им удачным капиталовложением. Дом был совсем новенький, сам район, где он стоял, стал застраиваться лишь недавно. Это угадывалось даже ночью — по окружающей растительности. Кусты только начинали разрастаться, а деревья едва дотягивались до карнизов.

Бобби отпер дверь и пропустил Джулию. Гул шагов по паркету в прихожей глухо отозвался в гостиной, подчеркивая ее пустоту. Обстановкой дома Дакоты, в сущности, не занимались — сразу видно, что они не намерены оставаться тут на всю жизнь. В гостиной, столовой и двух спальнях вовсе не было мебели, ковер и занавески самые дешевые. На прочие мелочи быта Дакоты тратиться не стали. Какой смысл выбрасывать деньги на обустройство, если Бобби и Джулия считают этот дом лишь временным пристанищем на пути к Мечте?

Мечта. Именно так — с большой буквы. Ради Мечты супруги шли на любые жертвы, экономили на одежде, отказывали себе в удовольствии лишний раз пойти в отпуск или купить шикарную машину. Не щадя сил, они упорно превращали сыскное агентство “Дакота и Дакота” в солидное предприятие, которое потом можно выгодно продать. Немалая часть дохода шла на расширение агентства. Чем только не поступишься ради Мечты.

Во всем доме обставлены были только кухня, общая комната и закуток между ними, где супруги обычно завтракали. Да еще большая спальня на втором этаже. Только эти комнаты они и обжили.

В кухне на покрытом коричневой плиткой полу стояли бежевые стойки, как в баре, и шкафы из темного дуба. Но, хотя Дакоты и здесь сэкономили на обстановке, в кухне было уютно. Чувствовалось, что кухня живет обыденной кухонной жизнью: тут лежит сетка с полудюжиной луковиц, там стоят бутылочки со специями и разложены кухонные принадлежности, с потолка свисают медные котелки, на подоконнике поспевают три зеленых помидора.

Джулия обессиленно прислонилась к стойке, словно ноги ее не держали;

— Выпить хочешь? — предложил Бобби.

— С утра пораньше?

— Я не про то. Молоко, сок?

— Нет, спасибо.

— Проголодалась? Джулия покачала головой.

— Мне бы только доползти до постели. Вымоталась как не знаю что.

Бобби обнял ее, крепко прижался щекой к ее щеке и спрятал лицо в ее волосах. Джулия обвила его руками.

Так они и стояли, не произнося ни слова. Ласковое тепло, которым они согревали друг друга, изгоняло последние остатки страха. Страх и любовь неотделимы, Открыв душу для любви, становишься уязвим, уязвимому же всегда страшно. Любовь к Джулии наполнила жизнь Бобби смыслом, и теперь он боялся: если, не дай бог, с Джулией что-то случится, то и сама жизнь окажется бессмысленной и ненужной.

Не разжимая рук, Бобби слегка отодвинулся и внимательно посмотрел в лицо жены. Следов крови не осталось. Ссадина на лбу уже затянулась тонкой желтой корочкой. Однако о ночных злоключениях напоминала не только ссадина. Смуглое лицо Джулии никогда не бледнело, но в минуты тревоги ее кожа цвета корицы со сливками приобретала явственный серый оттенок. Именно этот оттенок, вызывавший в памяти мраморные надгробия, лежал на ее лице сейчас.

— Ну чего ты? Все обошлось, — успокоил он жену.

— У меня этот кошмар и сейчас в глазах стоит. Я еще долго в себя не приду.

— Да после таких приключений об агентстве “Дакота и Дакота” будут ходить легенды!

— Не хочу я быть никакой легендой. Легенды — мертвечина.

— Ну а мы станем живой легендой. От клиентов не будет отбоя. Чем лучше пойдет дело, тем скорее толкнем агентство, а там и Мечта в кармане, — он нежно поцеловал ее в уголки губ. — Ладно. Надо позвонить в лавочку и надиктовать Клинту на автоответчик дальнейшие указания.

— Да, позвони. А то ведь только завалимся спать — начнутся звонки.

Бобби еще раз поцеловал ее и подошел к телефону, висевшему возле холодильника. Набирая номер, он слышал, как Джулия идет по коридору, ведущему в комнату для стирки. Едва за ней закрылась дверь туалета, в трубке послышался голос:

— Вас приветствует агентство “Дакота и Дакота”. В настоящее время никого...

Помощник Бобба и Джулии, Клинт Карагиозис, получил имя в честь киноактера Клинта Иствуда: его родители, греки, поселившиеся в Соединенных Штатах, сделались поклонниками Иствуда сразу после его первого появления на телеэкране. Клинт Карагиозис был неоценимым сотрудником: ему можно было доверить любое дело. Бобби по телефону в двух словах описал события в “Декодайне” и рассказал, как действовать дальше.

Повесив трубку, он пошел в общую комнату, включил проигрыватель и поставил компакт-диск Бенни Гудмена. Грянул “Стомп Кинга Портера”. При первых же звуках мертвая комната ожила.

В кухне Бобби достал из холодильника банку эггнога <Напиток из вина, рома или коньяка со взбитыми желтками, сахаром и сливками.> и два стакана. Эту банку он купил еще две недели назад к Новому году — они тогда встречали его вдвоем, по-семейному. Но банка с тех пор так и стояла в холодильнике неоткрытая. Бобби налил оба стакана до половины.

Он слышал, как Джулию в туалете тошнит. Хотя она уже часов десять ничего не ела, сейчас ее прямо выворачивало наизнанку. Долго же она крепилась: Бобби всю ночь боялся, что на нее вот-вот накатит приступ рвоты.

Из бара в обшей комнате он достал бутылку белого рома, щедро разбавил эггног и осторожно размешал ложечкой. За этим занятием его застала Джулия. Лицо у нее было совсем серое.

— Нет-нет, не нужно. Я пить не буду, — запротестовала она.

— Я лучше знаю, что тебе нужно." Я экстрасенс.

Угадал же я, что тебя после наших ночных приключений блевать потянет. Вот теперь и слушайся меня. Бобби подошел к мойке и сполоснул ложку.

— Нет, правда, Бобби, я не могу, — упиралась Джулия. Даже музыка Гудмена не помогла ей встряхнуться.

— Желудок успокоится. К тому же если ты сейчас не выпьешь, то потом не уснешь, — он взял Джулию за руку и повел ее в общую комнату. — Так и будешь ворочаться и терзаться из-за меня, из-за Томаса, — Томасом звали брата Джулии, — из-за всех на свете.

Они опустились на диван. Люстру Бобби не зажег.

В комнату падал только свет из кухни.

Джулия подобрала под себя ноги и, повернувшись к Бобби, попивала эггног. Глаза ее сияли мягким отраженным светом.

Комнату заливали звуки одной из самых пленительных песен Гудмена — “Твое нежное письмо”. Пела Луиза Тобин.

Бобби и Джулия слушали. Наконец Джулия прервала молчание:

— Бобби, ты не думай, я сильная.

— Я знаю.

— Это только кажется, будто я надорвалась.

— Я так и понял.

— Меня мутит не из-за стрельбы, не из-за того типа, которого я сшибла “Тойотой”. Даже не от мысли, что я чуть тебя не лишилась...

— Знаю, знаю. Все из-за того, как ты обошлась с Расмуссеном.

— Этот крысенок, конечно, мразь первостатейная, но даже с ним нельзя так поступать. Я совершила гнусность.

— А что тебе оставалось? Нам позарез надо было выяснить, на кого он работает. Иначе мы не раскрыли бы дело.

Джулия сделала еще глоток и уставилась в стакан, словно надеялась обнаружить в белой жидкости ответ на мучивший ее вопрос.

Вслед за Луизой Тобин вступил Зигги Элман: сладострастное соло трубы. Потом — кларнет Гудмена. Нежные звуки превратили безликое стандартное жилище в самый романтический уголок на земле.

— Сегодняшняя выходка с Расмуссеном.., это только ради Мечты, — продолжала Джулия. — Ведь “Декодайну” же важно узнать, кто подослал Расмуссена. И все-таки одно дело — пристрелить противника в честном бою, и совсем другое — вот так, подло, припереть к стенке.

Бобби положил руку ей на колено. Колени у нее загляденье. Бобби не переставал удивляться, откуда в этой изящной, хрупкой женщине такая сила, воля, выносливость.

— Оставь, — убеждал Бобби. — Если бы ты не взяла Расмуссена за жабры, то пришлось бы мне.

— Нет, Бобби, ты бы так не поступил. Ты вспыльчивый, хитрый, решительный, но есть черта, которую ты никогда не позволишь себе переступить. А то, что я сегодня совершила, — это уже за чертой. И не надо меня утешать пустой болтовней.

— Ты права, — признался Бобби. — У меня бы рука не поднялась. Но я тебя не осуждаю. “Декодайн” — золотое дно. Завали мы это дело, у нас из-под носа ушел бы солидный куш.

— Неужели ради Мечты мы способны на все?

— Конечно, нет. Мы же ни за что не станем пытать детишек раскаленными ножами, или сталкивать с лестницы ни в чем не повинных бабулек, или насмерть забивать новорожденных щенят стальными прутьями. По крайней мере без достаточных на то оснований.

Джулия рассмеялась, но как-то невесело.

— Послушай, — сказал Бобби, — ты ведь на самом деле добрая душа. И то, что ты крепко прижала Расмуссена, — это вовсе не от жестокости.

— Твоими бы устами да мед пить.

— Ну, мед не мед, а выпить еще вот этой штуки тебе бы не помешало.

— Да ты знаешь, сколько в ней калорий? Я же буду толстая, как носорожиха.

— А что? Носороги такие симпатяги. — Бобби взял у нее стакан и вышел на кухню наполнить его. — Я носорожиков люблю.

— Что, и в постель бы с носорожихой лег?

— Непременно. Любимого тела должно быть много.

— Она тебя раздавит.

— Ну уж нет. В постели с носорожихой мое место сверху.

Глава 13

Золт искал себе жертву. Стоя в темной гостиной незнакомого дома, он дрожал от нетерпения. Кровь.

Ему нужна кровь.

Золт искал себе жертву. Он знал: мать осудила бы его, но голод заглушал укоры совести;

Его настоящее имя было Джеймс, однако мать — эта нежная, беззаветно любящая его женщина, сущий ангел — неизменно называла его “золотко”. Не Джеймс, не Джимми, а “золотко”, “золотце мое”. К шести годам это прозвище закрепилось за ним окончательно, хотя и в несколько сокращенном виде. Сейчас ему уже двадцать девять, но он по-прежнему откликается только на это имя.

Многие считают убийство грехом. Золт думал иначе. Есть люди, от рождения питающие пристрастие к крови. Такими создал их Господь, дабы они истребляли неугодных Ему. Таков неисповедимый замысел Божий.

Грешно убивать лишь тех, кого Всевышний и мать не предназначили тебе в жертву. Именно этот грех и собирался совершить Золт. Он испытывал мучительный стыд, но совладать с собой был не в силах.

Золт напряг слух. В доме стояла тишина.

Призрачные очертания обступивших его вещей напоминали фигуры неведомых животных.

Дрожа и задыхаясь, Золт пробрался через столовую, кухню, общую комнату и медленно двинулся по коридору. Тихо, чтобы не разбудить спящих. Не шел, а плыл, словно бесплотный дух.

У подножия лестницы он замер и, затаив дыхание, в последний раз попытался побороть жажду крови. Бесполезно. Его пронизала дрожь. Он вздохнул и стал подниматься на второй этаж, где, по его расчетам, спали хозяева дома.

Мать поймет его, простит.

Она с детства внушала ему, что убийство — дело праведное. Но только если оно совершается для блага их семьи. Когда же Золт, уступая соблазну, убивал без серьезной причины, мать приходила в неописуемую ярость. Телесно она его не наказывала, но уже ее немилость была самой страшной карой. Она надолго переставала с ним разговаривать, и от этого гнетущего молчания грудь наливалась болью, казалось, сердце судорожно сжимается и вот-вот совсем остановится. А мать смотрела на него невидящими глазами, как будто его уже нет в живых. Стоило братишке или сестренкам заговорить о нем, мать перебивала: “Это вы про своего покойного брата, про Золта? Вспоминайте его сколько угодно, только не при мне, только не при мне. Слышать не хочу об этом выродке. Какой же он был негодник! Все делал наперекор матери, все хотел повернуть по-своему. Нет-нет, даже имя его при мне не произносите: меня от него прямо тошнит”. Изгнанный за непослушание из мира живых, Золт лишался даже места за обеденным столом и, пока остальные ели, стоял в углу и смотрел на них, как случайно залетевший призрак. Мать не удостаивала его улыбкой, не бросала укоризненных взглядов, гладила мягкими теплыми руками по голове и по лицу, не позволяла прижаться к себе и положить усталую голову на грудь. И если обычно Золт отходил ко сну под звуки ласкового голоса матери, который нашептывал ему сказки, напевал нежные колыбельные, то в пору опалы он вынужден был сам пробираться в страну сновидений и спал беспокойно. В такие дни он начинал понимать, что такое ад.

Но нынче ночью совсем особый случай. Мать поймет, почему сегодня Золт не в силах удержаться, и простит. В конце концов она всегда его прощала, ведь она любила сына той же любовью, какой Господь любит своих чад, — любовью совершенной, всепрощающей и милосердной. Посчитав, что Золт уже получил свое, она вновь замечала его, одаривала улыбкой, заключала в объятия, и Золт, снова ощутив материнскую ласку, начинал понимать, что такое рай.

Теперь ее душа на небесах. Прошло уже семь долгих лет. Боже, как ему плохо без матери! Но она и сейчас видит его. И когда она узнает, что он опять не устоял, то очень огорчится.

Золт взбирался по лестнице, перешагивая через ступеньки и держась поближе к стене, чтобы под ногами случайно не скрипнула рассохшаяся доска. Но, несмотря на свое крупное сложение, двигался он легкой плавной походкой, и ступеньки не издали ни звука. Наверху он снова замер и прислушался. Все тихо. Лампочка пожарной сигнализации источала блеклый свет. В полумраке коридора Золт разглядел пять дверей: две справа, две слева, одну в дальнем конце.

Он подкрался к первой двери, осторожно открыл, проскользнул внутрь и прижался к двери спиной. Хищное желание обуревало его, но он все-таки выждал время, чтобы глаза привыкли к темноте. В окна сочился слабый свет далекого уличного фонаря. Золт различил зеркало — матовый прямоугольник отраженного света. Под ним туалетный столик. А вот и кровать. На кровати под светлым, чуть ли не сияющим в темноте одеялом кто-то лежал.

Неслышно ступая, Золт подошел к кровати, приподнял одеяло и застыл, прислушиваясь к мерному посапыванию. Аромат духов смешивался с благоуханием нежной теплой кожи и запахом шампуня. Девочка. По запаху Золт легко мог отличить девочку от мальчика. Кажется, подросток. Не будь снедавшая его страсть так неистова, Золт стоял бы над постелью еще долго: мгновения перед убийством бывают восхитительнее, чем само убийство.

Театральным жестом, словно фокусник, срывающий покрывало с пустой клетки, в которой по мановению волшебной палочки оказывается голубь, Золт откинул одеяло и бросился на спящую.

Девочка тут же проснулась. От неожиданности она не успела набрать в грудь воздуха и крикнуть. Не дав ей опомниться, Золт широченной ладонью зажал ей рот и впился в щеки крепкими пальцами.

— Молчи, а то убью, — зашипел он, почти касаясь губами нежного детского уха.

Девочка испуганно замычала, забилась, но Золт крепко прижимал ее к матрасу. На ощупь это действительно еще девчонка лет двенадцати. Может, пятнадцати, но уж никак не старше. С такой справиться сущий пустяк.

— Мне тебя убивать ни к чему, — шептал Золт. — Просто я тебя хочу. Сделаю, что задумал, и уйду.

Золт лукавил. Секс вообще его не занимал. Более того, вызывал у него омерзение. Отвратительная слизь, бесстыдное соприкосновение органов, из которых люди мочатся... Брр. И то, что другие способны этим гнусным актом наслаждаться, убеждало Золта, что мужчины и женщины суть падшие создания, а мир — средоточие греха и безумия.

Девочка не то поверила, что он не хочет ее смерти, не то обомлела от страха, но сопротивляться перестала. Может быть, она просто задыхалась — ведь Золт навалился на нее всем телом, а весил он немало. Девочка дышала носом: по руке, которой он зажимал ей рот, то пробегал холодок — вдох, то из трепещущих ноздрей струилось тепло — выдох.

Золт почти совсем привык к темноте. Он еще не вполне отчетливо различал лицо девочки, но хорошо видел горящие испугом глаза. Девочка оказалась блондинкой: даже в тусклом свете, падавшем из окна, ее волосы ярко отливали серебром.

Свободной рукой Золт отвел волосы и обнажил ей шею справа. Сполз чуть-чуть пониже, подбираясь к горлу, и приник губами к молодой плоти. Губы ощутили упругое биение пульса. Золт зубами впился в нежную кожу и почувствовал во рту вкус крови.

Девочка извивалась и билась, но Золт налег на нее изо всех сил. Жадные губы не отрывались от раны. Густая сладкая жидкость била ключом, он не успевал глотать ее. Однако вскоре поток начал убывать. Девочка сопротивлялась все слабее, слабее и наконец совсем затихла. Так и лежала недвижимая, будто груда скомканных простыней.

Золт поднялся и включил ночник. Ему нравилось рассматривать лица своих жертв — если не до заклания, то хотя бы после. Он с любопытством заглядывал им в глаза, не безжизненные, а умудренные, сподобившиеся узреть тот далекий край, куда отлетают души. Он и сам дивился собственному любопытству. Ведь когда он съедает бифштекс, у него не появляется желание взглянуть на корову, из мяса которой его приготовили. Чем же эта девчонка — и прочие людишки, кровью которых он питался, — лучше коровы? Однажды Золту приснился сон: он только что оторвался от истерзанного горла очередной жертвы, и вдруг она, уже мертвая, обратилась к нему с вопросом: откуда у него эта странная прихоть — непременно увидеть ее лицо? Золт затруднялся ответить. Тогда она подсказала: может, это оттого, что в глубине души он боится при свете увидеть у мертвеца свое собственное лицо, покрытое смертельной бледностью, свои собственные остекленелые глаза? “Чутье нашептывает тебе, что ты и сам уже мертв и подвержен тлению. Ты догадываешься, что после смерти твои жертвы больше похожи на тебя, чем при жизни”.

Это был только сон, к тому же слова покойной были сущей нелепицей, и все-таки Золт проснулся с пронзительным криком. Не правда, он не мертв — он жив, полон бодрости и сил! И аппетит у него превосходный, хоть и возбуждает его не совсем обычная еда. Однако слова покойницы запали ему в душу. Порой — в такие вот мгновения — Золт вспоминал их, и его охватывала тревога. Но он и сейчас, по своему обыкновению, постарался выбросить их из головы. Лучше приглядеться к девочке на кровати.

Девочке было лет четырнадцать. Золт залюбовался своей жертвой. Какой изумительный цвет лица. Кожа гладкая, словно фарфор. Интересно, на ощупь она тоже такая? Губы полуоткрыты, словно их нежно разжала девчоночья душа, покидающая тело. И чудесные ясные голубые глаза — такие огромные на детском личике и широкие, как зимние небеса.

Наглядеться на эту красоту было невозможно.

Сокрушенно вздохнув, Золт выключил ночник.

Он постоял еще немного, снова привыкая к темноте и обоняя пряный аромат крови. Потом вышел в коридор. Дверь за собой не закрыл.

Комната напротив была пуста. Зато в соседней Золт уловил затхлый запах пота и услышал храп. На кровати спал парнишка лет семнадцати-восемнадцати. Не очень крупный, но и не мелкий. Однако повозиться с ним пришлось больше, чем с его сестрой. К счастью, он спал на животе, и, когда Золт откинул одеяло и бросился на него, лицо парня оказалось прижато к подушке и крикнуть он не сумел. Завязалась яростная, но короткая борьба. Парень быстро задохнулся. Золт рывком перевернул тело на спину и с криком впился в обнаженную шею. Этот крик был самым громким звуком, прозвучавшим в комнате за время борьбы.

Когда Золт открыл дверь в четвертую комнату, за окном уже занимался свинцовый рассвет. По углам теснились тени, однако ночная мгла уже отхлынула. В жидком утреннем сумраке предметы еще не обрели свою естественную окраску и переливались разными оттенками серого цвета.

На огромной двухспальной кровати лежала симпатичная блондинка лет под сорок. Одеяло на другой половине кровати было не смято: вероятно, муж здесь не живет или в отъезде. На тумбочке Золт обнаружил наполовину пустой стакан воды и пластмассовый пузырек, к которому приклеен ярлычок с рецептом. Золт взял пузырек и прочел ярлычок. Успокаивающие таблетки. На рецепте стояло имя женщины: Розанна Лофтон.

Золт глядел на спящую, и в душе у него пробуждалась застарелая тоска по материнской ласке. Жажда крови все не утихала, но брать эту женщину силой Золт не хотел. Вонзить в нее зубы и мгновенно высосать кровь — это не доставит ему никакого удовольствия. Нет, он хотел пить ее кровь капля по капле.

Он мечтал приложиться к этой женщине, как прежде прикладывался к матери, когда она даровала ему эту милость. В минуты особого к нему расположения мать делала у себя на ладони неглубокий надрез или колола палец, потом позволяла свернуться калачиком у себя на коленях и целый час, а то и больше посасывать кровь. Какой покой, какое неизъяснимое блаженство! В такие часы весь мир со всеми его скорбями переставал для Золта существовать. Ибо материнская кровь — непорочная, чистая, как слезинка святого, — не сравнится ни с какой другой. Конечно, из маленькой раны много не высосешь, но эти капли были для него дороже и насыщали лучше, чем целые потоки крови из чужих вен.

В жилах лежащей перед ним женщины течет не такая амброзия. И все же, если закрыть глаза и предаться воспоминаниям о тех днях, когда мать была еще жива, может быть, ему удастся хоть немного насладиться тем дивным покоем.., и уловить хоть далекий отголосок того волнения.

Не скидывая одеяла, Золт осторожно прилег на кровать и растянулся рядом с женщиной. Ее тяжелые веки затрепетали, она открыла глаза и взглянула на Золта. Ни один мускул на ее лице не дрогнул — наверно, ей казалось, что она еще спит.

— Мне нужна только твоя кровь, — тихо произнес Золт.

Отрешенное спокойствие, навеянное таблетками, как рукой сняло. В глазах женщины отразился ужас.

Золт встревожился. Сейчас она все испортит: зайдется криком, станет сопротивляться, и тогда уже невозможно будет вообразить, что это его мать, добровольно отдающая кровь сыну. Золт поднял тяжелый кулак и ударил ее по шее сбоку. Потом еще раз. Потом два раза в лицо. Женщина без чувств опустилась на подушку.

Золт забрался под одеяло, прижался к ней, взял ее за руку и впился зубами в ладонь. Лежа с ней на одной подушке, он смотрел ей в лицо и каплю по капле высасывал из раны кровь. Наконец он закрыл глаза и попытался представить на ее месте свою мать. И отрадный покой действительно снизошел на него. Но, хотя он давно не испытывал такого блаженства, ласковое тепло лишь обтекало его душу, не проникая внутрь. Там, внутри, было по-прежнему темно и холодно.

Глава 14

Всего несколько часов сна — и Фрэнк Поллард пробудился на заднем сиденье угнанного “Шевроле”. Утреннее солнце светило так ярко, что он зажмурился.

Отдохнул он плохо, все тело затекло и ныло. В горле пересохло, а глаза были воспалены, словно он не спал несколько дней.

Фрэнк спустил ноги на пол, сел и откашлялся. Тут он почувствовал, что руки у него онемели. Оказывается, он сжимал их в кулаки — причем, как видно, давно, потому что разжать их удалось не сразу. А когда наконец Фрэнк с усилием разжал правую руку, сквозь пальцы посыпалось что-то черное.

Фрэнк удивленно уставился на черный порошок, осыпавший его джинсы и кроссовки. Потом поднял руку и принялся внимательно разглядывать прилипшие к ладони крошки. По виду и запаху — песок. Черный песок? Где он его набрал? Фрэнк разжал левую ладонь. И там песок. Фрэнк совсем растерялся. Выглянув в окно, он обвел взглядом жилой район, в котором остановился на ночлег. На лужайках из-под травы кое-где проглядывала темная земля, почва на грядках присыпана опилками, а под кустарниками — толстый слой щепок. Ничего общего с песком, который он зажимал в кулаках.

Лагуна-Нигель стоит на берегу Тихого океана. Может, это песок с широких прибрежных пляжей? Но на здешних пляжах песок белый, а не черный.

Онемевшие пальцы постепенно отошли. Фрэнк откинулся на спинку сиденья и еще раз посмотрел на черные песчинки, прилипшие к потной ладони. Песок, пусть даже черный песок, — штука вполне безобидная, но Фрэнк почему-то перепугался так, будто руки у него перепачканы не песком, а свежей кровью.

— Что за черт? Да кто же я такой? Что со мной происходит? — спросил он вслух.

Ему определенно нужна помощь. Но к кому обратиться?

Глава 15

Над Санта-Аной разгулялся ветер. Бобби был разбужен шелестом листьев за окном. Ветер свистел под карнизами, сотрясал крышу, кедровые доски кровли и стропила потрескивали и поскрипывали.

Щурясь спросонья, Бобби покосился на цифры, светящиеся на потолке, — 12.07. Дакотам порой приходилось работать по ночам, поэтому, чтобы отсыпаться днем, они установили на окнах светонепроницаемые жалюзи, и в спальне царила непроглядная тьма, а на потолок, как на экран, проецировалось изображение электронных часов. Светло-зеленые цифры маячили в вышине, словно загадочное послание из иных миров. Бобби прикинул: они с Джулией легли уже под утро и тут же уснули. Значит, сейчас двенадцать дня, а не ночи. Он проспал шесть часов. Лежа без движения, он гадал, проснулась Джулия или нет.

— Проснулась, — сказала Джулия.

— Ты что, умеешь читать мысли? Вот ужас.

— Никакой не ужас. Я же тебе жена.

Бобби потянулся к ней. Джулия охотно дала себя обнять.

Поначалу им было достаточно и такой близости. Но затем на них разом накатило единое желание. Они поняли друг друга без слов. Тела их сплелись.

Зеленоватое свечение на потолке было слишком слабым, Бобби не мог разглядеть Джулию. И все же он ее видел — руками. Видел восхитительную кожу, гладкую и теплую, видел точеные груди, видел изгибы, придававшие телу рельефность, видел упругие мускулы и переливчатую их игру. Так, должно быть, слепой ощупью постигает идеал красоты.

Мир за стенами дома вздрагивал при каждом порыве ветра; вздрагивало при каждом чувственном порыве тело Джулии. Наконец Бобби, не в силах больше сдерживать тугой напор, вскрикнув, выпустил из себя эту своевольную силу, и в тот же миг раздался натужный вскрик ветра. Хлопая крыльями, пронзительно пища, метнулась из-под карниза приютившаяся там птица.

Теперь они лежали рядом в темноте, дыша друг другу в лицо, касаясь друг друга чуть ли не с благоговением. Разговаривать не хотелось, да и не нужны тут слова: они только все испортят.

Алюминиевые жалюзи слегка вибрировали на ветру.

Скоро Бобби ощутил, как любовное послечувствие сменяется необъяснимой тревогой: беспросветный мрак давит на него, воздух становится удушливым и вязким, как сироп.

В голову полезли прямо-таки дикие мысли. Ему вдруг показалось, будто он только что обнимался вовсе не с Джулией — на ее месте была не то какая-то воображаемая женщина, не то сгусток этого самого мрака. А Джулию под покровом темноты будто бы унесла некая неведомая сила, и теперь ему никогда ее не найти.

Чушь, бред. И все-таки он приподнялся на локте и зажег бра над кроватью.

Джулия лежала рядом на высокой подушке и улыбалась. Безрассудные опасения Бобби несколько развеялись. Он облегченно вздохнул (оказывается, у него даже дыхание перехватило). Но хотя Джулия была с ним, цела и невредима — если не считать ссадины на лбу, — Бобби еще не совсем успокоился.

— Что с тобой? — спросила, как всегда, проницательная Джулия.

— Ничего, — солгал он.

— Голова болит? Плеснул в эггног слишком много рома?

Нет, похмелье ни при чем. Бобби никак не мог отделаться от странного предчувствия, что скоро лишится Джулии, что какой-то выходец из враждебного мира уже тянется к ней... Оптимист по натуре, Бобби обычно не был подвержен мрачным предчувствиям, поэтому он и принял свою безотчетную щемящую тревогу так близко к сердцу.

— Бобби, — Джулия нахмурилась.

— Да, голова болит.

Он склонился к ней и ласково поцеловал в оба глаза. Потом еще раз — чтобы она не разглядела его лица и не прочла в нем плохо скрытого беспокойства.

Встав с постели, Дакоты приняли душ, оделись и наскоро позавтракали у кухонной стойки: оладьи с земляничным джемом, один банан на двоих и по чашке черного кофе. В агентство сегодня решили не наведываться. Переговорив по телефону с Клинтом Карагиозисом, Бобби убедился, что дело “Декодайна” близится к благополучному концу и что их личное присутствие в агентстве не обязательно.

В гараже их дожидался “Судзуки Самурай” — маленький полноприводной спортивного типа грузовичок. При виде его Бобби повеселел. В свое время, собираясь его купить, Бобби убеждал Джулию, что это стоящее приобретение: машина сгодится и для работы, и для отдыха, к тому же цена приемлемая. На самом деле машина приглянулась ему потому, что водить ее — одно удовольствие. Джулия видела мужа насквозь, но “Самурай” и ей пришелся по душе — по той же причине. На этот раз, когда Бобби предложил ей сесть за руль, она решила не лишать его удовольствия вести машину самому.

— Я вчера наездилась, — объяснила она, пристегивая ремень с кобурой.

Ветер взметал и разносил по улицам сухие листья и стебли, обрывки бумаги и прочий мусор. На востоке вздымались вихри. Из каньонов вырывались стремительные ветры — в здешних местах их так и прозвали “санта-ана”, по имени гор, где они возникают. Ветры обдували сухие, ощетинившиеся чахлым кустарником склоны холмов, которые еще не разровняли неугомонные местные строители, чтобы усеять тысячами однообразных деревянных оштукатуренных коттеджей, воплощающих калифорнийскую мечту. Беспорядочные могучие волны воздушного океана гнули деревья и катились на запад — туда, Где плескался настоящий океан. Туман совсем рассеялся, день стоял такой ясный; что с холмов можно было разглядеть остров Санта-Каталина в двадцати шести милях от побережья.

Джулия поставила компакт-диск Арти Шоу. По машине разлилась звучная, упруго ритмичная мелодия. Саксофоны Лесли Робинсона, Хэнка Фримена, Тони Пастора и Ронни Перри сочно выводили свои партии. Музыка словно оттеняла буйное неистовство ветров Санта-Аны.

Выехав за пределы округа, Бобби повернул на юг, а потом на запад, к прибрежным городам Ньюпорт, Корона-дель-Мар, Лагуна-Бич, Дана-Пойнт. Он старался выбирать удобные асфальтированные шоссе, проходящие вдали от главных магистралей. Тут кое-где попадались даже апельсиновые рощи, которые прежде покрывали весь округ и которые теперь покорно уступают место все новым и новым дорогам и торговым центрам.

Чем ближе к цели путешествия, тем оживленнее Джулия болтала и балагурила. Но Бобби знал, что это напускная беспечность. Всякий раз, как они отправлялись навестить ее брата Томаса, Джулия изо всех сил старалась призвать на помощь всю свою веселость. Она любила брата, но после каждой встречи с ним сердце у нее обливалось кровью, и она заранее взбадривала себя шутками и прибаутками.

— На небе ни облачка, — заметила Джулия, когда они пронеслись мимо “Ранчо Ирвина”, старого предприятия, занимавшегося упаковкой фруктов. — Славная погода, а, Бобби?

— Да, денек на славу.

— Наверно, ветер унес все тучи в Японию. Над Токио небось все небо затянуто.

— Угу. И теперь калифорнийский мусор сыплется на линзу.

Ветер швырнул навстречу машине сотни красных лепестков бугенвиллей. На миг показалось, будто “Самурай” обдало малиновой метелью. То ли из-за разговора о Японии, то ли по какой другой причине от этого лепесткового вихря повеяло Востоком. Бобби ничуть не удивился бы, если бы увидел на обочине в узорчатой тени женщину в кимоно.

— Тут даже ветер красивый, — сказала Джулия. — Все-таки мы счастливые, правда, Бобби? Это же счастье — жить в таком изумительном уголке, правда?

Музыканты Арти Шоу исполняли “Френези” — свинг, в котором есть где развернуться струнным. Слушая эту песню, Бобби каждый раз воображал себя героем фильма тридцатых-сороковых годов. Вот сейчас за углом он повстречает старинного приятеля Джимми Стюарта или Бинга Кроссби, и они отправятся куда-нибудь позавтракать в компании с Кери Грантом, Джин Артур и Кэтрин Хэпберн. И пойдет потеха.

— Ты сейчас в каком фильме? — спросила Джулия.

Ничего от нее не скроется!

— Пока не соображу. “Филадельфийская история”, что ли.

Когда “Самурай” въехал на стоянку интерната Сьело-Виста, Джулия была уже в прекрасном расположении духа. Она вылезла из машины и с улыбкой окинула взглядом полоску, где сходились небо и океан, словно в жизни не видела картины восхитительнее. Панорама и впрямь радовала глаз: Сьело-Виста стоял на крутом обрыве в полумиле от океана, а внизу раскинулись широкие пляжи калифорнийского Золотого Берега. Бобби стоял рядом с женой, слегка втянув голову в плечи и зябко поеживаясь на холодном порывистом ветру.

Собравшись с духом, Джулия взяла Бобби за руку и сжала ее. Они направились в корпус.

Сьело-Виста был частным интернатом, поэтому он даже внешне отличался от стандартных казенных заведений такого рода. Интернат помещался в бледно-розовом двухэтажном здании в испанском стиле. Углы здания, дверные и оконные рамы были облицованы белым мрамором. Входные и балконные двери тоже были выкрашены в белый цвет, а дверные проемы сверху выгибались изящными арками. Над дорожками для прогулок тянулись решетчатые своды, увитые бугенвиллей и пестревшие лиловыми и желтыми цветами. Листья неумолчно шелестели на ветру. Пол внутри здания был устлан серым линолеумом в розовую и бирюзовую крапинку. Вдоль основания светло-розовых стен шла широкая белая полоса, а поверху — лепнина с растительным орнаментом. В такой обстановке и дышится легко и безмятежно.

В холле Джулия остановилась, достала расческу и привела в порядок встрепанные ветром волосы. Потом супруги, на минуту задержавшись у стола дежурной в уютной приемной для посетителей, отправились в комнату Томаса, которая находилась на первом этаже в северном крыле здания.

В комнате стояли две кровати. Кровать Томаса — та, что ближе к окнам, — была пуста. Кресло тоже. Томас склонился над рабочим столом, который он обычно делил со своим соседом по комнате Дереком, и вырезал из журнала фотографию.

Внешность Томаса озадачивала: вроде бы здоровяк — и в то же время заморыш, массивный — и в то же время хрупкий. Физически он был крепок, а вот душой и разумом немощен, и этот внутренний недуг так и просвечивал сквозь его массивное тело. Коренастый крепыш с короткой шеей, округлыми литыми плечами, относительно короткими руками и широкой спиной смахивал на гнома. Но только фигурой: лицом он даже отдаленно не напоминал добродушного и лукавого сказочного персонажа. Черты его были изуродованы вследствие страшной генетической ошибки, биологической трагедии.

Услышав шаги, Томас обернулся.

— Жюль! — воскликнул он, бросил ножницы и вскочил, едва не опрокинув стул. — Жюль! Жюль!

Томас был одет в мешковатые джинсы и фланелевую рубашку в зеленую клетку. Он выглядел лет на десять моложе, чем ему было в действительности.

Джулия выпустила руку Бобби и, раскрыв объятия навстречу брату, вошла в комнату.

— Здравствуй, родной.

Томас двинулся к ней, едва переставляя ноги, словно ботинки у него были подбиты железом. Брат был десятью годами моложе Джулии, ему было двадцать, но ростом значительно ниже ее. Даже профан в медицине, взглянув на его лицо, безошибочно узнал бы все признаки болезни Дауна: тяжелый выпуклый лоб, кожные складки у внутренних углов глаз, из-за которых они казались по-восточному раскосыми, вдавленная переносица; уши сидели чересчур низко на непропорционально маленькой голове. Прочие детали лица, пухлые, бесформенные, говорили о замедленном умственном развитии. На таких лицах как бы навечно застыло выражение тоски и одиночества. Но сейчас лицо Томаса цвело блаженной лучистой улыбкой.

При каждом появлении сестры он преображался.

"Черт возьми, а ведь она и на меня так действует”, — подумал Бобби.

Слегка наклонившись, Джулия обняла брата и долго не выпускала.

— Ну, как живешь? — спросила она.

— Хорошо, — ответил Томас. — Я живу хорошо. Он выговаривал слова невнятно, и все-таки их можно было разобрать. В отличие от других жертв болезни Дауна Томасу еще повезло: его толстый язык не был изборожден складками, не торчал изо рта и более-менее свободно ворочался во рту.

— А где Дерек?

— В приемной. У него гости. Он придет. У меня все хорошо. А у тебя?

— Чудесно, голубчик. Просто замечательно.

— И у меня замечательно. Я тебя люблю, Жюль. — Томас так и сиял. Только в присутствии сестры его обычная застенчивость пропадала. — Я тебя очень люблю.

— И я тебя, Томас.

— Я боялся.., ты не придешь.

— Я ведь тебя не забываю, правда?

— Правда. — Томас наконец отпустил Джулию и бросил взгляд на дверь. — Здравствуй, Бобби.

— Привет, Томас! Выглядишь молодцом.

— Правда?

— Гадом буду.

Томас хихикнул.

— Бобби смешной, — сказал он Джулии.

— А меня-то когда обнимут? — не унимался Бобби. — Так я и буду стоять, растопырив руки, пока меня не примут за вешалку?

Томас нерешительно отошел от сестры. Они с Бобби обнялись.

Томас и Бобби прекрасно ладили, и все же Томас еще стеснялся зятя. Он с трудом привыкал ко всему новому и за семь лет еще не совсем освоился с новым членом семьи.

"Но он меня любит, — внушал себе Томас. — Наверно, так же сильно, как я его”.

Привязаться всей душой к человеку, страдающему болезнью Дауна, не так трудно. Надо только не ограничиваться естественной жалостью, а приглядеться к больному повнимательнее. Приглядишься — и поневоле оценишь их восхитительное простодушие и милую непосредственность. Иногда, чувствуя себя белыми воронами, они робеют и замыкаются, но, как правило, они искреннее и откровеннее многих нормальных людей: никакой оглядки на условности, никакого лицемерия. Прошлым летом, на пикнике, устроенном для обитателей интерната в честь Дня независимости, мать одного пациента сказала Бобби: “Вот смотрю я на них — какие же они добрые, ласковые. Наверно, они любезнее Господу, чем мы”. И сейчас, обнимая Томаса и заглядывая в его добродушное пухлое лицо, Бобби понимал, насколько она права.

— Мы тебя оторвали от стихотворения? — спросила Джулия.

Томас оставил Бобби и заковылял к рабочему столу. У стола Джулия листала журнал, из которого Томас вырезал картинки. Томас взял со стола альбом — четырнадцать таких альбомов с его произведениями стояли в книжном шкафу у кровати, — раскрыл и показал Джулии. На развороте рядами были наклеены картинки. Ряды напоминали строки, которые складывались в четверостишия.

— Это вчера. Вчера кончил, — объяснил Томас. — До-о-олго делал. Трудно. Теперь получилось.., получилось.

Лет пять назад Томас увидел по телевизору какого-то поэта. Поэт ему очень понравился, и Томас решил сам писать стихи. Надо сказать, что отставание в развитии психики при болезни Дауна выражается по-разному; у одних это отставание очень значительно, у других проявляется в более легкой форме. Тяжесть заболевания у Томаса была чуть выше средней, но даже при таких умственных способностях он научился писать только свое имя. Однако это его не остановило. Он попросил Джулию привезти бумагу, клей, ножницы, альбом и старые журналы. “Всякие журналы, чтобы с красивыми картинками... И некрасивыми... Всякие”. Вообще Томас редко докучал сестре просьбами, а уж она, если брат чего попросит, готова была горы свернуть. Скоро у него появилось все, что нужно, и Томас взялся задело. Из журналов “Тайм”, “Ньюсуик”, “Лайф”, “Хот род”, “Омни”, “Севентин” и множества других он вырезал фотографии или детали фотографий и, словно из слов, складывал “строки”, заключающие какой-то смысл. Одни “стихи” были короткие, всего из пяти картинок, другие состояли из нескольких сотен фотографий, которые образовывали аккуратные “строфы”, или чаще из чередования нестройных “строк” — что-то вроде свободного стиха.

Джулия взяла альбом, села в кресло у окна и принялась разглядывать новые “сочинения”. Томас замер у стола и, волнуясь, не сводил с нее глаз.

В “стихах” не прощупывался сюжет, картинки подбирались без видимой связи, и все же нельзя сказать, что в этой веренице образов не было ни складу ни ладу. Церковный шпиль, мышка, красавица в изумрудном бальном платье, луг, пестрящий маргаритками, банка ананасового сока, полумесяц, горка блинчиков, с которой стекают капли сиропа, рубины, сверкающие на черном бархате, рыбка с разинутым ртом, смеющийся малыш, монахиня за молитвой, женщина, рыдающая над изуродованным телом любимого на поле боя в какой-то богом забытой стране, цветастая пачка леденцов, вислоухий щенок, еще одна монахиня в черном одеянии и белом крахмальном апостольнике... В заветных коробках для вырезок лежали тысячи подобных картинок. Из них Томас и складывал свои “стихи”. Бобби как-то сразу проникся прихотливой гармонией этих “стихов”, ощутил зыбкую, неуловимую соразмерность, оценил бесхитростные, но веские сочетания образов, угадал их внятный, но непостижимый ритм. И за всем этим открывалось неповторимое видение мира — вроде бы немудреное, но никак не поддающееся осмыслению. С годами “стихи” Томаса становились все удачнее и удачнее, хотя для Бобби они по-прежнему оставались загадкой и он сам не мог разобраться, чем именно новые “стихи” лучше прежних. Видел, что лучше, — и все тут.

Джулия подняла глаза от альбома.

— Чудесно, Томас. Прямо хочется.., выбежать на улицу, встать на траве под голубым небом.., или танцевать.., или закинуть голову и смеяться. Читаешь и думаешь: “До чего же здорово жить на свете!"

— Угу, — промычал Томас и захлопал в ладоши.

Джулия отдала альбом Бобби. Тот присел на край кровати и тоже начал “читать”.

Самое поразительное, что “стихи” Томаса никогда не оставляли читателя равнодушным. Они нагоняли страх, навевали грусть, заставляли то мучиться, то изумляться. Бобби не понимал, в чем тут секрет, откуда у “стихов” это странное свойство. Они отзывались в самых потаенных уголках души, достигали сфер более глубинных, чем подсознание.

— Ну ты и талантище, — похвалил Бобби со всей искренностью, чуть ли не с завистью.

Томас покраснел и потупился. Он поднялся и поспешно зашаркал к тихо гудящему холодильнику у дверей в ванную. Обитателей интерната кормили в общей столовой, там же им подавали напитки и закуску, которую они заказывали сверх меню. Но больным, которые в силу умственных способностей могли поддерживать порядок в комнате, позволяли обзавестись холодильником и хранить там любимые лакомства и напитки: пусть привыкают к самостоятельности.

Томас достал из холодильника три банки кока-колы, одну протянул Бобби, другую Джулии, с третьей вернулся к рабочему столу и опять опустился на свой стул на колесиках с прямой спинкой.

— Ловите нехороших людей? — спросил он.

— А как же, — отозвался Бобби. — Из-за нас тюрьмы набиты под завязку.

— Расскажите.

Джулия в кресле подалась вперед, Томас на стуле подкатился к ней, его колени коснулись ее колен. Джулия принялась живописать события прошлой ночи в “Декодайне”. Она приукрасила поведение Бобби и выставила его настоящим героем, а свое участие в деле чуть-чуть притушевала. Не столько из скромности, сколько из-за Томаса: узнай он, какой опасности подвергалась сестра, он бы насмерть перепугался. Томас вовсе не хлюпик — иначе он, не дослушав историю до конца, лег бы на кровать, уткнулся в стенку, свернулся бы калачиком и больше не вставал. Томас сильный, и все-таки гибели Джулии он бы не пережил. Сама мысль, что такое могло произойти, подкосила бы его.

Поэтому Джулия описала свою, отчаянную атаку на автомобиле и перестрелку как забавное происшествие, захватывающее, но ,не страшное. Тут уж не только Томас — даже Бобби заслушался.

Понемногу Томас начал уставать и терять нить рассказа.

— Я наелся, — сказал он. Это означало, что он узнал сразу так много нового, что в голове не помещается. Вот так же и с миром за стенами интерната: Томасу этот мир очень нравится, и хотелось бы в нем пожить, но уж больно он яркий, цветастый, шумный, целиком его не вместишь, разве что понемножку.

Бобби вынул из шкафа более ранний альбом и, присев на кровати, разглядывал “стихи” в картинках.

Томас и Джулия забыли про кока-колу. Они по-прежнему сидели, соприкасаясь коленями, то встречались взглядами, то отводили глаза. Они вместе, они рядом. Джулии эти свидания дороги не меньше, чем Томасу.

Мать Джулии погибла, когда девочке было двенадцать лет. Через восемь лет — за два года до ее замужества — умер отец. В то время двадцатилетняя Джулия работала официанткой — зарабатывала на учебу в колледже и на однокомнатную квартирку, которую она снимала вместе с другой студенткой. Денег у родителей никогда не водилось, однако они не хотели расставаться с сыном, и Томас постоянно жил при них, хотя на уход за ним шел почти весь их скудный заработок. После смерти отца оказалось, что квартира на двоих — для себя и для Томаса — Джулии не по карману. К тому же Томас совершенно не приспособлен к самостоятельной жизни, и ухаживать за ним Джулии некогда. Оставалось одно: поместить его в казенное заведение для умственно отсталых детей. Томас зла на сестру не держал, зато сама она не могла себе этого простить: ей казалось, что она предала брата.

Джулия собиралась стать криминологом, но на третьем курсе бросила колледж и подалась в академию шерифов. Чуть больше года она работала помощником шерифа, потом встретила Бобби, и они поженились. К тому времени она еле сводила концы с концами, отказывала себе во всем и откладывала большую часть жалованья в надежде когда-нибудь купить маленький дом и поселиться там вместе с Томасом. Вскоре после замужества, когда сыскное бюро Дакоты стало именоваться “Дакота и Дакота”, супруги взяли Томаса к себе. Работать им приходилось во внеурочное время, а за Томасом требовался постоянный присмотр: некоторым даунам удается овладеть навыками самостоятельной жизни, но Томас не из их числа. Нанять опытных сиделок, чтобы они работали в три смены? Такая роскошь обойдется дороже, чем прекрасный уход в частном интернате вроде Сьело-Виста. Впрочем, если бы можно было найти надежных помощников, Дакоты за деньгами бы не постояли. В конце концов, поняв, что заниматься делом, ухаживать за Томасом и жить своей жизнью становится невозможно, Роберт и Джулия поместили Томаса в Сьело-Виста. Это было идеальное заведение, но Джулию снова стали мучить укоры совести: опять она предала брата! Не утешало и то, что в Сьело-Виста брат не знает никаких забот и живет припеваючи.

Судьба Томаса тоже связана с Мечтой. По-настоящему Мечта осуществится только тогда, когда у супругов будет достаточно свободного времени и денег, чтобы взять Томаса к себе.

— Томас, а что, если нам пойти погулять? — предложила Джулия.

Бобби оторвался от альбома. Томас и Джулия все так же держались за руки. После слов Джулии Тома? еще крепче вцепился в ее руку.

— Покатаемся на машине, — продолжала Джулия, — съездим на море. По пляжу побродим. Купим мороженое, а?

Томас встревоженно посмотрел в окно, на заключенный в раму кусочек голубого неба, на котором сновали и резвились белые чайки.

— Не-е, там плохо.

— Что ты, родной, просто немного ветрено.

— Я не про ветер.

— А то бы развлеклись.

— Там плохо, — повторил Томас и пожевал нижнюю губу.

Иногда Томас был не прочь совершить такую прогулку, а иногда и слышать о ней не хотел, словно сам воздух за стенами интерната — чистый яд. И уж если он превращался в затворника, то никакими уговорами его нельзя было выманить на улицу.

— Хорошо. Может, в следующий раз, — сдалась Джулия.

— Может, — Томас уставился в пол. — Сегодня правда плохо. Я.., чувствую.., плохо. По коже холодно.

Бобби и Джулия заводили разговор то о том, то о сем, но Томас уже наговорился. Он молчал, не смотрел в глаза и даже вида не показывал, что слушает.

Повисла пауза. Наконец Томас произнес:

— Посидите еще.

— Мы не уходим, — уверил его Бобби.

— Я не разговариваю.., но я не хочу.., чтобы вы ушли. — Мы знаем, малыш, — успокоила Джулия.

— Я.., вас люблю.

— Я тебя тоже, — Джулия взяла толстопалую руку брата и поцеловала костяшки пальцев.

Глава 16

Купив в магазине электробритву, Фрэнк Поллард зашел в туалетную комнату станции техобслуживания, побрился и умылся. Потом он завернул в торговый центр, купил чемодан, нижнее белье, носки, две рубашки, джинсы и кое-какие мелочи. На стоянке у торгового центра, где слегка покачивался на ветру угнанный “Шевроле”, он сложил покупки в чемодан.

Затем он поехал в один из мотелей Ирвина и, предъявив удостоверение личности на имя Джорджа Фарриса, снял комнату. Задаток уплатил наличными: кредитной карточки у него не было, зато наличности целая сумка.

Что дальше? Отсидеться в окрестностях Лагуна-Бич? Нет, долго оставаться на одном месте опасно. Бог знает, почему он так решил: вероятно, сказывается опыт. А может, он так давно удирает, что бегство уже вошло в плоть и кровь, отучило от оседлой жизни.

Комната мотеля, просторная и чистая, была обставлена со вкусом по последней моде Юго-Западного побережья: светлое дерево, плетеные кресла с подушками, украшенными бледно-розовыми и голубыми узорами, серо-зеленые портьеры. С этой обстановкой никак не вязался крапчатый коричневый ковер — видно, владелец мотеля посчитал, что на ковре такого цвета пятна и потертости не очень бросаются в глаза. Этот цветовой контраст создавал странное, жутковатое впечатление: казалось, светлая мебель не стоит на полу, а парит над ним.

Фрэнк почти весь день просидел на кровати, откинувшись на подушки. Работал телевизор, но Фрэнк не обращал на него внимания. Он все пытался заглянуть в темный провал, зиявший в памяти. Но все напрасно: воспоминания неизменно начинались с прошлой ночи, когда он очнулся в переулке. И над этими воспоминаниями колыхалась странная, невыразимо зловещая тень. Может статься, оно и к лучшему, что в памяти удержалось так мало.

Без посторонней помощи не обойтись. Но не к властям же обращаться: невесть откуда взявшиеся деньги и документы на чужое имя обязательно вызовут подозрение. Фрэнк взял с тумбочки телефонный справочник и пробежал список частных сыскных агентств. Частный детектив... Ископаемая профессия. На ум приходят старые фильмы с Хэмфри Богартом. И как это парень в плаще и надвинутой на глаза шляпе поможет ему вернуть память?

Наконец заунывный вой ветра сморил Фрэнка, и он погрузился в сон, которым обделила его прошлая ночь.

Через несколько часов он проснулся. Солнце уже клонилось к закату. Фрэнк стонал и задыхался, сердце бешено колотилось.

Он сел, свесив ноги с кровати, и вдруг обнаружил, что руки залиты багровой жидкостью. Джинсы и рубашка в крови.

Чья это кровь? Его? Да, но не только. Едва ли из глубоких царапин на обеих руках могло натечь столько крови.

Лицо саднило. Фрэнк пошел в ванную и взглянул в зеркало. Две длинные царапины на правой щеке, одна на левой, одна на подбородке.

Непонятно, как его угораздило так изодраться во сне. Уж не напали ли на него, пока он спал? Или, обезумев от приснившегося кошмара, он сам себя расцарапал? Не похоже: он бы тут же пробудился. И не снились ему никакие кошмары! Выходит, это случилось в минуты бодрствования, а потом он как ни в чем не бывало улегся на кровать и опять заснул. Причем это происшествие тут же выскочило у него из памяти — как и все обстоятельства прежней жизни.

Не на шутку перепугавшись, Фрэнк вернулся в комнату, обшарил кровать и шкаф. Он и сам не знал, что ищет. Труп, должно быть.

Ничего.

От мысли об убийстве у него в глазах потемнело. Да не способен он на убийство! Разве что защищаясь. Кто же расцарапал ему лицо и руки? Чья это кровь?

Он опять пошел в ванную, скинул окровавленную одежду, свернул и туго обвязал. Умылся, вымыл руки. Потом достал кровоостанавливающий карандаш, который купил сегодня вместе с бритвенными принадлежностями, и обработал царапины.

Мельком поймав в зеркале свой затравленный взгляд, Фрэнк тут же отвел глаза. Не выдержал.

В комнате он переоделся и взял с туалетного столика ключи от машины. Страшно подумать, что может оказаться в “Шевроле”.

Фрэнк повернул ручку двери и вдруг сообразил, что ни на створке двери, ни на дверной раме нет следов крови. Если он сегодня днем уходил, а потом вернулся весь в крови, то неужели, прежде чем завалиться в постель, он нашел в себе силы тщательно стереть кровь с двери? Такого самообладания от него трудно ожидать. И куда он дел тряпку, которой вытирал дверь?

В безоблачном небе сияло еще яркое закатное солнце. Прохладный ветер колыхал листья пальм, в воздухе стоял шелест, а порой, когда толстые черешки листьев ударялись друг о друга, раздавался жесткий стук, словно щелкали деревянные зубья.

На бетонной дорожке возле корпуса пятен крови не видно. В машине тоже. И на грязной резиновой подстилке в багажнике ничего.

Стоя у открытого багажника, Фрэнк озирал корпуса мотеля и автомобильные стоянки. Через корпус от него молодой человек и девушка лет двадцати выгружали багаж из черного “Понтиака”. Другая пара с дочуркой школьного возраста спешила по крытой дорожке в сторону ресторана. Нет, трудно поверить, что Фрэнк ухитрился среди бела дня незамеченным выйти из корпуса, совершить убийство и так же незамеченным, в одежде, перепачканной кровью, преспокойно вернуться обратно.

Возвратившись в комнату, Фрэнк подошел к кровати и осмотрел смятое одеяло. На нем действительно были багровые пятна. Но, если бы на него напали в постели (как — одному богу известно), крови натекло бы куда больше. Конечно, будь это только его кровь, было бы неудивительно, что она залила лишь рубаху и джинсы. И все-таки расцарапать себе одну руку, потом другую, потом обеими руками впиться в лицо и при этом не проснуться — такого просто быть не может.

Да, вот еще что. Царапины оставлены острыми ногтями. А у Фрэнка ногти тупые, обкусанные до самой мякоти.

Глава 17

Из интерната Сьело-Виста “Самурай” отправился на юг. На пляже между Корона-дель-Мар и Лагуна-Бич Бобби оставил машину на стоянке и вместе с Джулией пошел к океану.

Перед ними раскинулся зеленовато-голубой простор с нежными серыми прожилками. Там, где глубже, поверхность темнела; там, где катились волны, пронизанные лучами низкого сочного солнца, мягко переливались многоцветные блики. Вал за валом накатывался на берег, ветер срывал с волн накипавшую пену.

Серфингисты в черных плавательных костюмах гребли на своих досках к взбухающей волне — прокатиться напоследок. Их товарищи в таком же облачении расположились у павильонов; кто пил горячие напитки из термосов, кто прохладительные из банок. Больше на пляже никого не было: загорать в такой день холодно.

Бобби и Джулия набрели на невысокий холм, куда не долетали брызги прибоя, и уселись на жесткую траву, которой местами оброс песчаный, обожженный солью склон.

Джулия первой нарушила молчание:

— Вот в таком местечке и заживем. Больно вид хорош. Дом должен быть небольшой.

— Конечно, большой нам ни к чему. Гостиная, спальня для нас, спальня для Томаса. Ну, может, еще уютный кабинетик с книжными полками.

— Столовая не нужна. А вот кухню я хочу большую.

— Ага. Чтобы как жилая комната. Джулия вздохнула.

— Музыка, книги, домашняя стряпня — а то мне уже надоело питаться как попало, на бегу. Куча свободного времени. Будем втроем посиживать на террасе и любоваться океаном.

То, о чем они говорили, тоже относилось к Мечте: скопить — причем не только ценой строгого самоограничения — столько, чтобы обеспечить себя на двадцать лет вперед, уйти на покой и купить дом на побережье.

Бобби и Джулию сближало еще одно: оба понимали, что жизнь коротка. Эта истина, конечно, известна всем, но многие предпочитают от нее отмахнуться, будто впереди у них череда бесчисленных “завтра”. Если бы они всерьез задумывались о смерти, они бы не волновались так за исход футбольного матча, не следили, затаив дыхание, за перипетиями телевизионной мелодрамы, не принимали близко к сердцу трескотню политиканов. Они бы поняли, что подобные заботы — ничтожные пустяки перед лицом той бесконечной ночи, в которую рано или поздно уходит каждый. Им было бы жаль тратить драгоценные минуты на очереди в магазинах или попусту убивать время в обществе болванов и зануд. Возможно, за этим миром открывается другой, возможно даже, что существует рай, хотя рассчитывать на это не стоит — рассчитывать можно лишь на небытие. И если окажется, что это ошибка, тем приятнее будет, что обманулся в своих ожиданиях. Бобби и Джулия не склонны были предаваться унынию. Они умели наслаждаться жизнью не хуже других, но в отличие от многих не хватались из страха перед неизведанным за хрупкую надежду на бессмертие души. Размышления о смерти вызывали у них не тревогу и отчаяние, а твердую решимость не растрачиваться на пустяки: куда важнее сколотить средства, чтобы обеспечить себе долгую семейную жизнь в тихой заводи.

Ветер играл каштановыми волосами Джулии. Щурясь, она наблюдала, как солнце все ниже склоняется к кромке далекого горизонта, по которой все гуще растекается медовое золото.

— Я знаю, почему Томас не хочет выбираться из интерната, — сказала она. — Он боится людей. Их так много. Вот маленький домик на тихом безлюдном берегу — это как раз для него. Я уверена.

— Все будет так, как мы задумали, — успокоил ее Бобби.

— Пока агентство окончательно встанет на ноги и мы его продадим, цены на Южном побережье здорово подскочат. Но к северу от Санта-Барбары тоже есть красивые места.

— Побережье большое. — Бобби обнял жену. — Найдем местечко и на юге. Поживем еще в свое удовольствие. Жизнь не вечна, но мы-то молоды. Нам ведь жить да жить.

И тут ему вспомнилось предчувствие, которое промелькнуло у него нынче утром, — страх, что какая-то темная сила из мира, бушевавшего ветрами, похитит у него Джулию.

Солнце уже вплавлялось в кромку горизонта. Медовое золото сгустилось, море окрасилось оранжевым, потом кроваво-красным. Высокая трава шуршала на ветру. Бобби оглянулся. По склону между стоянкой и пляжем сбегали маленькие песчаные вихри, словно бледные призраки, с наступлением сумерек покинувшие кладбище. На востоке над миром нависла стена мрака. Стало холодно.

Глава 18

Весь день Золт проспал в комнате, где прежде спала его мать. Комната сохраняла ее запах. Два-три раза в неделю Золт сбрызгивал белый кружевной платок ее любимыми духами “Шанель № 5” и клал его на ночной столик рядом с серебряными щетками и гребешками, чтобы каждый вздох напоминал о матери. Иногда, очнувшись от сна, чтобы поправить подушку или подтянуть одеяло, он ловил этот аромат и снова погружался в сон, как будто знакомый запах, подобно транквилизатору, навевал блаженную дрему.

Спал он обычно в тренировочных брюках и футболке. Найти пижаму по размеру ему никак не удавалось, а ложиться в постель нагишом или даже в нижнем белье было стыдно. Он стеснялся собственной наготы и тогда, когда его никто не видел.

Весь день светило бесстрастное зимнее солнце, но оба окна спальни были снаружи прикрыты полотняными навесами с цветочным узором, а внутри задернуты розовыми гардинами. Изредка просыпаясь, Золт таращил слипающиеся глаза во тьму, откуда сочилось жемчужно-серое свечение зеркала и поблескивали серебряные рамочки фотографий на тумбочке. Одурманенный сном и благоуханием духов, которыми он совсем недавно окропил платок, Золт без труда представлял, что безмерно любимая мать сидит рядом в кресле-качалке, смотрит на него и стережет его сон.

Он окончательно проснулся перед самым заходом солнца и лежал, закинув руки за голову и устремив взгляд в балдахин над кроватью. В темноте он ничего не видел, но воображение и так рисовало ему знакомый купол из ткани, расписанной бутонами роз. Золт думал о матери, о лучших — теперь безвозвратно ушедших — годах своей жизни. Потом в голову полезли мысли о девочке, мальчишке и женщине, которых он убил вчера. Золт попытался вспомнить вкус их крови, но воскресить его в памяти так же явственно, как образ матери, не удалось.

Включив ночник, Золт оглядел такую знакомую, такую родную комнату. На, обоях, на постельном покрывале, на жалюзи красовались бутоны роз, гардины и ковры были розовые. Темный стол красного дерева. Туалетный столик. Высокий комод. На подлокотники кресла-качалки наброшены два вязаных шерстяных платка — один цвета лепестков розы, другой — зеленый, цвета листьев.

Золт прошел в ванную по соседству со спальней, запер дверь и проверил, надежно ли. Ванная освещалась только флюоресцентными панелями над раковиной, маленькое окошко под потолком Золт давным-давно закрасил черной краской.

Золт погляделся в зеркало. Ему нравилось собственное лицо. Он пошел в мать. Те же светлые, почти белые волосы, те же голубые, цвета морской волны глаза. Только вот форма лица... У Золта оно топорное, крепко сбитое. Нет и намека на очаровательную миловидность матери. Разве что губы такие же пухлые, как у нее.

Он разделся, стараясь не глядеть на свое тело. Крутые плечи, крепкие руки, широкая грудь, мускулистые ноги — это, конечно, здорово, но от одного вида половых органов его воротит. Он прямо заболевает. Чтобы не прикасаться к этому гнусному месту, он даже мочился сидя. А в душе, намыливая промежность, надевал особую рукавицу, которую сшил из двух махровых мочалок.

После душа Золт натянул темно-серые брюки и черную рубашку, надел спортивные носки и кроссовки и нерешительно покинул свое надежное убежище — бывшую комнату матери. Спустилась ночь. В коридоре на втором этаже тускло светили две слабые лампочки в люстре, покрытой пылью и растерявшей половину хрустальных подвесок. Слева вниз убегали ступеньки лестницы, справа шли комната сестер, комната, в которой раньше жил Золт, и еще одна ванная. Все двери стояли нараспашку, в комнатах темно. Дубовый пол поскрипывал под ногами, ветхая ковровая дорожка почти не заглушала шума шагов. Золт давно подумывал привести дом в божеский вид. Может, даже раскошелиться на новые ковры и краску для ремонта. Но дальше планов дело не шло: ведь в комнате матери он и так поддерживает безупречную чистоту и порядок, а тратить время и деньги на уход за всем домом ни к чему. Что до сестер, то у них не было ни желания, ни привычки заниматься хозяйством.

По ступенькам зашуршали десятки мягких лапок. “Кошки”, — догадался Золт и остановился подальше от лестницы, чтобы ненароком не наступить какой-нибудь на лапу и хвост. Кошки высыпали в коридор и окружили Золта. Последний раз, когда Золт их пересчитывал, их было двадцать шесть. Одиннадцать черных, две ярко-рыжие, остальные шоколадные, табачно-бурые, темно-серые. Между ними затесалась только одна белая. Сестры Лилли и Вербена питали слабость к темным кошкам: чем темнее, тем лучше.

Гибкие твари мельтешили вокруг Золта, наступали на кроссовки, терлись об ноги, обвивали хвостами щиколотки. Тут были две ангорские кошки, абиссинская, мальтийская, домашняя бесхвостая, пестрая, но большей частью беспородные полукровки. Зеленые, желтые, голубые, серебристо-серые глаза смотрели на Золта с любопытством. Кошки не урчали, не мяукали, просто молча наблюдали за ним.

Вообще Золт недолюбливал кошек. Ему приходилось терпеть их под боком не только потому, что сестры души в них не чаяли, но и потому, что сестры и кошки как бы срослись душами. Прикрикнуть на кошку, ударить ее — все равно что поднять руку на сестру. А этого он никогда себе не позволит: мать на смертном одре строго-настрого завещала заботиться о сестрах.

Разведав, что происходит в коридоре, кошки дружно повернули обратно. Помахивая хвостами, напрягая переливчатые мышцы, распушив шерсть, они как одна хлынули вниз по лестнице.

Когда Золт вслед за ними спустился на первый этаж, кошки свернули за угол и пропали. Он миновал темную, затхлую общую комнату. Пахнуло плесенью из кабинета, где ветшали на полках любимые книги матери — сентиментальные романы. Проходя через полутемную гостиную, он слышал, как под ногами хрустит сор.

Лилли и Вербену он нашел на кухне. Сестры были близнецами. Светловолосые, белокожие и голубоглазые, они походили друг на друга как две капли воды: та же гладкая кожа, те же блестящие лбы, те же высокие скулы, прямые носы и точеные ноздри. Губы у обеих от природы были такие красные, что сестры обходились без губной помады, а их маленькие ровные белые зубки напоминали кошачьи.

Золт и так и этак пытался полюбить сестер — ничего не получалось. Однако, памятуя о матери, он не мог и не любить их, поэтому успокоился на том, что просто жил с ними под одной крышей, не питая к ним никаких родственных чувств. Сестры были донельзя худощавые, хрупкие — можно сказать, болезненно хрупкие — и бледные, как подземные жители, которым нечасто доводится бывать на солнце. Собственно, они и в самом деле редко выходили из дому. Их тонкие руки всегда были ухоженны: сестры холили себя с утра до вечера — ни дать ни взять кошки. Золту казалось, что пальцы у них чересчур длинные, неестественно гибкие и проворные. В общем, у сестер ни малейшего сходства с матерью — крепкой, полнокровной женщиной с ярким лицом. Уму непостижимо: такая цветущая женщина, а дочери — бледная немочь.

В углу просторной кухни сестры уложили одно поверх другого шесть хлопчатобумажных одеял, чтобы кошкам было где полежать в свое удовольствие. Однако и сами Лилли и Вербена порой часами просиживали на подстилке вместе с кошками. Вот и сейчас Золт застал их на полу в окружении своих любимиц. Кошки сгрудились вокруг, забрались к сестрам на колени. Лилли подравнивала ногти сестры наждачной пластинкой. На Золта они даже не взглянули: ведь они уже поздоровались, прислав к нему кошек. На памяти Золта — он был на четыре года старше близнецов — за все двадцать пять лет своей жизни Вербена не проронила ни слова. Не то не умела, не то не хотела, не то стеснялась говорить в его присутствии. Лилли тоже молчунья, но при необходимости могла подать голос. Видно, сейчас ей просто не о чем разговаривать.

Золт задержался возле холодильника и посмотрел на сестер, сосредоточенно склонившихся над левой рукой Вербены и занятых только ее ногтями. Пожалуй, он судит их слишком строго. Кое-кому их странная наружность пришлась бы по душе. На его вкус они слишком худосочны, а другой мужчина скажет, что руки и ноги у них изящные, соблазнительные. Ведь находят же соблазнительными ноги балерин и руки акробаток. И кожа, мол, у них молочно-белая, и груди пышные. Не ему, Золту, об этом судить: он, слава богу, знать не знает, что такое похоть.

Одевались сестры очень легко — лишь бы чуть-чуть прикрыть наготу, а то Золт рассердится. Зимой они так протапливали дом, что в комнатах стояла невыносимая духота, и сидели босиком, в майках и шортах, а то и просто в трусиках — вот как сейчас.

Только в комнате матери было прохладно: там Золт отопление выключал. Будь их воля, близнецы расхаживали бы по дому вовсе без одежды.

Лилли лениво, томно обтачивала ноготь Вербены. Сестры не сводили с него глаз, будто в изгибе ногтя или в его лунке заключена вся мудрость.

Из холодильника Золт достал кусок консервированного окорока, швейцарский сыр, горчицу, маринованные огурцы и пакет молока. Хлеб лежал в буфете. Золт отодвинул стул с решетчатой спинкой и сел за пожелтевший от времени стол.

Когда-то столы, стулья и шкафы здесь сияли глянцевитой белизной, однако после смерти матери их ни разу не перекрашивали. С годами краска желтела, трескалась, углы и углубления покрывались серым налетом. Обои с цветами маргариток замусолились, кое-где отошли швы, а ситцевые шторы, пыльные и грязные, болтались как тряпки.

Золт сделал себе два бутерброда с сыром и ветчиной и запил молоком прямо из пакета.

Вдруг все двадцать шесть кошек, которые вальяжно развалились вокруг сестер, вскочили, направились к двери и чинно, одна за одной, вышли через отверстие в створке. Наверно, на двор. Лилли и Вербена не желают, чтобы весь дом провонял кошачьей мочой.

Закрыв глаза, Золт припал к пакету молока. Жаль, что холодное. Когда оно теплое — комнатной температуры или чуть теплее, — оно по вкусу слегка напоминает кровь, только не такое терпкое.

Минуты через две кошки вернулись. Вербена лежала на спине, положив голову на подушку и закрыв глаза. Губы ее беззвучно шевелились, словно она разговаривала сама с собой. Теперь она протягивала сестре другую руку, и Лилли продолжала самозабвенно обтачивать ей ногти. Вербена раскинула свои длинные ноги так широко, что Золт мог запросто скользнуть взглядом между ее смуглых ляжек. На ней была лишь майка и тонюсенькие трусики персикового цвета, которые не только не скрывали раздвоенный бугорок между ее ног, а, напротив, делали его еще заметнее.

Кошки гурьбой кинулись к Вербене и облепили ее — как видно, они больше пеклись о пристойности, чем их хозяйка. На Золта они бросали укоризненные взгляды, точно знали, куда он смотрит.

Золт опустил глаза и уставился на рассыпанные по столу крошки.

Внезапно Лилли произнесла:

— Тут был Фрэнк.

Золт вздрогнул от неожиданности. Сперва его поразили не слова сестры, а то, что она вообще нарушила молчание. И вдруг смысл сказанного сотряс душу, как гул медного гонга, по которому ударили деревянным молотком. Откинув стул, Золт взвился из-за стола.

— Тут? В доме?!

Вербена и кошки, исполненные дремотного безразличия, на шум даже головы не повернули.

— Возле дома, — ответила Лилли, не отрываясь от ногтей сестры. Она говорила очень тихо, почти шептала, но голос ее был полон сладострастия. — Подкрался со стороны миртовой изгороди и что-то вынюхивал.

Золт глянул в чернеющую за окнами ночь.

— Когда?

— Часа в четыре.

— Так что же вы меня не разбудили?

— Он появился ненадолго. Как всегда. Появится на одну-две минуты и исчезает. Боится. — Ты его видела?

— Я знаю, что он приходил.

— И ты его не задержала?

— Задержишь его, как же, — раздраженным, но тем же сладострастным шепотком прошелестела Лилли. — Но кошки на него так и бросились.

— Исцарапали?

— Не сильно. Слегка. Он убил Саманту.

— Кого?

— Саманту. Нашу киску.

Золт не знал ни одну кошку по имени. Он вообще их не различал: ходят стаей, двигаются как по команде, даже мысли у них, кажется, общие.

— Он убил Саманту. Размозжил ей голову о каменный столб у ворот. — Лилли наконец подняла глаза. Золту показалось, что они светлее, чем обычно, — цвета голубоватого льда. — Я хочу, чтобы ты с ним разделался, Золт. Разделался так же, как он разделался с нашей кошечкой. Пусть он нам и брат...

— После того что он сделал, он нам не брат! — прорычал Золт.

— Пришиби его, Золт. Так же, как он пришиб бедняжку Саманту. Раскрои ему башку. Разбей череп, чтоб мозги потекли.

Золт слушал этот тихий голос как завороженный. Иногда — в такие вот минуты — похотливые нотки в голосе сестры звучали особенно внятно. Он не просто ласкал слух, он вползал в сознание, обволакивал мозг, точно дымка, точно туман.

— Бей его, терзай, круши. Переломай кости, выпусти кишки, вырви глаза. Он еще пожалеет, что прибил Саманту.

Золт стряхнул оцепенение.

— Можешь не беспокоиться. Доберусь до него — убью. Но не из-за кошки. Из-за матери. Забыла, как он с ней обошелся? Семь лет я не могу отомстить за мать, а ты лезешь со своей кошкой.

Лилли осеклась, нахмурилась и отвернулась. Кошки отхлынули от лениво раскинувшейся Вербены.

Растянувшись бок о бок с сестрой, Лилли слегка повернулась, приникла к ней грудью и положила голову ей на грудь. Их обнаженные ноги сплелись. Вербена в полузабытьи принялась ласково поглаживать шелковые волосы сестры.

И снова кошки облегли сестер, прильнув к каждой тепло”! складке их тел.

— Здесь был Фрэнк, — повторил Золт, обращаясь скорее к себе, чем к сестрам, и руки его сжались в кулаки.

Ярость взметнулась в его душе, словно вихрь в далеком океане, грозящей перерасти в неистовый ураган. Нет-нет, предаваться ярости нельзя, надо взять себя в руки. Ярость расшевели темную страсть. Убийство Фрэнка угодно матери, ведь Фрэнк предал родных, и смерть его — на благо семьи. Но, если Золт, обуреваемый безоглядной ненавистью к брату, не сумеет его разыскать, он уже не в силах будет противиться заветному желанию и опять убьет кого попало. И мать на небесах вознегодует, на время отвернется от него, откажется признавать в нем сына.

Устремив взгляд в потолок, в незримое небо, где в чертогах Господних пребывает теперь мать, Золт пообещал:

— Я не поддамся искушение. Сдержусь. Непременно сдержусь.

Он покинул сестер с их кошками, вышел из дома и направился к миртовой изгороди поискать у каменных опор ворот, где Фрэнк убил Саманту, следы брата.

Глава 19

Бобби и Джулия поужинали в кафе “Оззи” и перебрались в бар по соседству. Тут играла музыка и пел Эдди-Дей, певец с гибким, бархатным голосом. Музыканты наяривали современные мелодии, но попадались и вещицы пятидесятых — начала шестидесятых. Это, конечно, не джаз биг-бенд, но ранний рок-н-ролл отдаленно напоминал свинг. Бобби и Джулия вполне могли танцевать под такие мелодии, как “Мечтательный влюбленный”, румба, “Ла бамба”, ча-ча-ча, не говоря уже о песнях в стиле диско — в репертуаре Эдди Дея имелись и они. Так что супруги не скучали.

После посещения Сьело-Виста Джулия не упускала возможности потанцевать. Разрядочка что надо; отдаешься музыке, следишь за ритмом, стараешься не сбиться. А все остальное можно выбросить из головы Горе, угрызения совести как рукой снимает. А уж как Бобби любит танцевать, особенно под свинг! Крутишься, прыгаешь, меняешься местами с партнершей. Слушаешь музыку — и забываешь обо всех невзгодах, танцуешь — и душа радуется. И заживают понемногу душевные раны.

Пока музыканты отдыхали, Бобби и Джулия за столиком на краю танцевальной площадки пили пиво. Болтали обо всем, кроме Томаса, но разговор так Или иначе возвращался к Мечте. К примеру, как обставить бунгало на побережье. Слишком тратиться на мебель они не собирались, но перед двумя раритетами эпохи свинга устоять не мели. Это горка в стиле арт деко из мрамора и бронзы работы Эмиля Жака Рульмана и, конечно же, музыкальный автомат фирмы “Вурлицер”.

— Модель 950, добавила Джулия. — Потрясная штука. На ней такие стеклянные трубочки с водой, и в них пузырьки. А на передней панели — прыгающие газельки.

— Таких автоматов выпустили всего четыре тысячи. Все из-за Гитлера. “Вурлицеру” пришлось переходить на военную продукцию. Кстати, пятисотая модель тоже ничего. И семисотая.

— Да, ничего. Но с девятьсот пятидесятой не сравнить.

— По стоимости тоже.

— И ты станешь мелочиться, когда речь идет об идеале красоты?

— Это “Вурлицер-950” — идеал красоты? — удивился Бобби.

— Ну да. А что же еще?

— Мой идеал — это ты.

— Ты очень любезен. Но от “Вурлицера” я не отступлюсь.

— А я, по-твоему, как — идеал красоты? — подмигнул Бобби.

— Ты, по-моему, просто упрямец, который не позволяет мне купить “Вурлицер-950”. — Игра уже начала забавлять Джулию.

— Может, лучше возьмешь “Сибург”? Или “Паккард Плеймор”? Нет? Ладно, ну а “Рокола”?

— Да, “Рокола” — это неплохо, — согласилась Джулия. — Заведем себе и “Роколу”. И “Вурлицер-950”.

— Соришь деньгами, как подгулявший матрос.

— Я рождена для роскоши. Это аист напутал: нет чтоб доставить меня к Рокфеллерам.

— Ты бы не прочь с этим аистом посчитаться, а?

— Посчиталась уже. Много лет назад. Зажарила и съела на Рождество. Очень вкусно, и все же Рокфеллершей я так и не стала.

— Ну как ты, развеселилась? — уже серьезно спросил Бобби.

— До чертиков. И пиво тут ни при чем. Не знаю, с чего это, но сегодня мне так хорошо. Все непременно будет, как мы задумали, Бобби. Скоро мы бросим работу и станем жить-поживать в своем бунгало на берегу. Улыбка сползла с лица Бобби. Он нахмурился.

— Чего ты куксишься, кисляй?

— Ничего.

— Я же вижу. Ты сегодня весь день сам не свой, только стараешься виду не показывать. Какая муха тебя укусила?

Бобби отхлебнул пива.

— Видишь ли, — наконец отважился он, — тебе кажется, что все будет замечательно, а мне кажется, что все будет очень даже скверно. У меня дурные предчувствия.

— У тебя? У мужичка-бодрячка? Бобби продолжал хмуриться.

— Занялась бы ты пока бумажной работой. Отдохни от стрельбы.

— С какой стати?

— Я же говорю: дурные предчувствия.

— Какие еще предчувствия?

— Что я могу тебя потерять.

— Я тебе потеряю!

Глава 20

Повинуясь невидимой палочке дирижера-ветра, дружный шепот миртовых листьев то крепчал, то затихал. Густая живая изгородь, с трех сторон окружавшая участок, где стоял дом, возвышалась метра на два и вымахала бы еще выше, если бы Золт пару раз в год не подстригал ее электрическими садовыми ножницам.

Золт отворил невысокую железную калитку между двумя каменными столбами и вышел на усыпанную гравием обочину дороги. Слева на холмы, петляя, взбегало двухполосное асфальтовое шоссе. Справа это шоссе спускалось к далекому побережью. Вдоль него — коттеджи с земельными участками; чем ниже по склону, тем меньше участки. В городе — раз в десять меньше, чем владение Поллардов. Рассыпанные по склону огоньки к западу роились все гуще и вдруг через несколько миль натыкались на черную преграду: дальше — ни зги. Эта преграда — ночное небо и кромешная ширь холодного и бездонного океана.

Золт шел вдоль высокой живой изгороди. Наконец чутье подсказало: вот то место, где стоял Фрэнк. Золт поднял руки и поднес широкие ладони к трепещущей листве, как будто листья могли сохранить какие-то следы присутствия Фрэнка. Ничего.

Раздвинув ветви, Золт оглядел дом. Ночью он будто вырастает. Словно в нем не десять комнат, а все восемнадцать, а то и двадцать. В окнах на фасаде — темным-темно, и лишь в задней половине светилось окно кухни. Если бы не этот желтый свет, пробивающийся сквозь грязные ситцевые занавески, можно было бы подумать, что в доме никто не живет. Прихотливая отделка карнизов местами разрушилась, местами совсем обвалилась. Крыша террасы провисла, перекладины перил сломаны, ступеньки прогнулись. Даже при скудном свете низкого месяца видно, что дом давно пора покрасить: старая краска шелушилась, кое-где она до того истончилась, что стала прозрачной, как кожа альбиноса. Там, где она осыпалась, проглядывает дерево — ни дать ни взять потемневшие кости.

Золт попытался угадать, что у брата на уме. Почему Фрэнк то и дело возвращается? Он же боится Золта, и не без оснований. Сестер тоже. С домом у него связаны страшные воспоминания. Ему бы бежать отсюда без оглядки, а он так и вьется вокруг. Ищет чего-то, а чего — сам, наверно, не знает.

В сердцах Золт отпустил ветки и двинулся дальше. Постоял у одного каменного столба, потом у другого. Где же это Фрэнк отбился от кошек и размозжил голову Саманте? Ветер заметно умерился, но уже успел высушить кровь на камнях. В темноте ее не разглядишь. Все же Золт не сомневался, что сумеет отыскать место убийства. Он ощупал шершавый камень столбов сверху донизу, со всех четырех сторон, прикасаясь к ним осторожно, словно боясь наткнуться на раскаленное место. Но все напрасно: после убийства прошло слишком много времени. Теперь даже его удивительный дар не поможет обнаружить смутный след ауры брата.

По растрескавшейся, идущей под уклон цементной дорожке Золт поспешил обратно в дом. После ночной прохлады в кухне было особенно душно. Лилли и Вербена по-прежнему сидели на подстилке в кошачьем углу. Вербена щеткой расчесывала льняные волосы сестры.

— Где Саманта? — спросил Золт. Лилли склонила голову набок и недоуменно воззрилась на него.

— Я же сказала. Убили.

— Тело где?

— Здесь, — Лилли развела руками, указывая на кошек, которые свернулись и разлеглись вокруг.

— Которая Саманта? — спросил Золт. Кошки лежали неподвижно, поди разбери, где тут труп.

— Все. Все они теперь Саманта.

Вот оно что. Этого-то Золт и боялся. Стоило какой-нибудь кошке протянуть ноги, и близнецы рассаживали всю свору вокруг мертвого тела и отдавали безмолвный приказ приступить к трапезе.

— Черт! — вырвалось у Золта.

— Саманта жива. Она вошла в нас, — продолжала Лилли своим обычным шепотком, в котором теперь проскальзывала мечтательная истома. — Кошки нас не покидают. Когда кошечка или котик умирают, они делаются частью каждой из нас, и мы становимся сильнее. Сильнее и чище. И всегда будем вместе.

Интересно, участвовали в этом пиршестве сами сестры? Да тут и спрашивать не надо. Лилли с нескрываемым удовольствием облизала уголки влажных губ, будто смакуя лакомство. Вербена тоже облизнулась.

Золту иной раз казалось, что близнецы — существа какой-то особой породы. Он никак не мог до конца уразуметь их повадки. Лица и взгляды сестер никогда не выдавали их мысли и чувства. А это неизменное молчание Вербены? Непостижимые, как их кошки.

Что так привязывало сестер к кошкам — Золт мог только догадываться. Эта взаимная приязнь имела те же истоки, что и многочисленные способности Золта: и то и другое — щедрый дар бесконечно любимой матери. Поэтому Золт не смел усомниться, что эти отношения чистые и благотворные.

Но сейчас Золт был готов прибить Лилли. Знала же, что Фрэнк прикасался к телу кошки, — и не сохранила. А как бы оно сейчас пригодилось Золту! Мало того, Лилли даже не удосужилась его разбудить, когда появился Фрэнк. Прямо руки на нее чешутся. Ее счастье, что она Золту сестра, а сестру он тронуть не дерзнет. Сестер ему ведено всячески оберегать. Мать все видит.

— Куда дели объедки? — спросил Золт.

Лилли махнула рукой на дверь.

Золт включил наружный свет и вышел на заднее крыльцо. На некрашеных досках, словно диковинные игральные кости, были раскиданы позвонки и обгрызенные ребра.

В том месте, где располагалась входная дверь, под прямым углом к стене, образуя с ней внутренний угол, шла другая стена. Таким образом, крыльцо было открыто лишь с двух сторон. В самом углу Золт обнаружил кусочек хвоста Саманты и обрывки шерсти — их загнал туда ночной ветер. На верхней ступеньке валялся изувеченный череп. Золт схватил его и спустился на нестриженую лужайку.

Ветер, который с вечера все стихал и стихал, неожиданно совсем прекратился. В студеном воздухе любой звук разносится далеко-далеко, но сейчас ничто не нарушало ночного безмолвия.

Стоило Золту прикоснуться к любому предмету — и он безошибочно определял, кто последним держал его в руках. Более того, порой он даже мог сказать, где находится этот человек сейчас, и, отправившись туда, неизбежно убеждался, что ясновидческий дар его не подвел. Вот и теперь Золт надеялся, что прикосновение к тельцу кошки, убитой Фрэнком, поможет проясниться его внутреннему взору и он снова сумеет напасть на след брата.

Но на пустом разбитом черепе Саманты не осталось ни клочка плоти. И внутри и снаружи он был дочиста объеден, вылизан, высушен ветром и походил на обломок окаменевших останков доисторического животного. Перед внутренним взором Золта предстал не Фрэнк, а Лилли и Вербена со своими кошками. Золт с отвращением отшвырнул искореженный череп.

Неудача еще сильнее распалила его ярость. Он чувствовал, как в душе пробуждается темное желание. Только бы не дать ему набрать силу... Но устоять перед ним в сотни раз труднее, чем перед женскими чарами и прочими грешными соблазнами. Как он ненавидит Фрэнка! Из года в год, вот уже семь лет он исходит, захлебывается этой ненавистью. А сегодня вечером он проспал прекрасную возможность уничтожить врага. От этой мысли можно сойти с ума!

Желание...

Золт рухнул на колени в косматую траву. Он скорчился, сжал кулаки, стиснул зубы. Камнем надо стать, камнем — неподъемной тяжестью, которую не способно сдвинуть с места никакое, даже самое властное желание, самая свирепая жажда, самая отчаянная страсть.

"Дай мне силы!” — умолял он мать. Снова поднялся ветер. Неспроста. Дьявольский это ветер. Хочет столкнуть его с пути истинного. Золт упал ничком, впился пальцами в податливую землю и зашептал святое имя матери. Розелль. Исступленно повторял он это имя, уткнувшись лицом в траву, в грязь, повторял снова и снова, чтобы заклясть ростки темного желания. Тщетно. Золт разрыдался. Встал. И отправился на охоту.

Глава 21

Фрэнк зашел в кинотеатр. Он просидел весь сеанс, рассеянно глядя на экран и думая о своем. Потом поужинал в “Эль торито”. Не разбирая вкуса еды, он уплетал лепешки с мясом и рис, будто бросал уголь в топку. Часа два он без толку колесил то по центральным районам округа, то по южным окраинам. Только на ходу он чувствовал себя в безопасности. Наконец он вернулся в мотель.

Мыслями он снова и снова обращался к воздвигнутой в памяти стене мрака, силясь обнаружить хоть малюсенькую щелочку. Кажется, найдись в этом мраке хоть какой-то просвет — стена рухнет. Но темнота была плотная, непроглядная.

Фрэнк выключил свет. Однако ему не спалось.

С чего бы это? Ветер Санта-Аны улегся, шум не мешает.

Может, ему не дает покоя кровь на одеяле? Правда, крови натекло всего ничего, и к тому же она уже высохла, но все-таки кровь. Фрэнк зажег лампу, включил отопление, скинул одеяло и вновь попытался уснуть. Нет, не спится.

В том-то и дело, внушал себе Фрэнк. Все его беды от того, что он не высыпается. Отсюда и потеря памяти, и чувство одиночества, заброшенности. Так-то оно так, и все же Фрэнк понимал, что лукавит: не хочет назвать главную причину своей бессонницы.

А главная причина — страх. Куда он забредет во сне? Что станет там делать? Что окажется у него в руках после пробуждения?

Глава 22

Дерек спал. Мирно посапывал в соседней кровати. А Томасу не спалось. Он встал и подошел к окну. Луны не видно. Большая-большая темнота.

Томас не любил ночь. Ночью страшно. А солнышко любил. Днем цветы яркие, трава зеленая и голубое небо над головой, как будто крышка. Закрыта крышка — и под ней полный порядок, все на месте. Зато ночью цвета исчезают и в мире ничего не остается. Это кто-то открыл крышку и заполнил мир пустотой. Смотришь в пустоту, смотришь: а вдруг ты и сам исчезнешь, как цвета, унесешься из этого мира? Утром закроют крышку, а тебя уже здесь нет. Ты теперь где-то там и никогда не вернешься обратно. Никогда.

Томас потрогал пальцами оконное стекло. Холодное.

Что же он никак не заснет? Обычно спит хорошо.

А сегодня нет.

Томас волновался за Джулию. Вообще-то он всегда за нее немножко волнуется: на то он и брат. Но сегодня он волновался не немножко. Сегодня он волновался очень.

Это началось еще утром. С самого утра ему стало как-то чудно. Не в смысле весело, а в смысле странно. В смысле страшно. Он почувствовал, что Джулии грозит беда. Томас встревожился и решил ее предупредить. И “протелевизил” ей про беду. Говорят, картинки, музыка и голоса попадают в телевизор по воздуху. Томас сперва думал — вдруг знают, что он глупый, и считают, что он поверит любой чепухе. Но Джулия сказала — правда. Вот Томас иногда и телевизил ей свои мысли. Раз можно посылать по воздуху картинки, музыку и голоса, значит, и мысли можно. “Берегись, Джулия, — телевизил он. — Будь осторожна: может случиться несчастье”.

Если Томас кого и чувствовал, так это Джулию. Он точно знал, когда она радуется, когда грустит. Если она хворала, Томас, скорчившись, ложился на кровать и хватался за живот. И еще он всегда угадывал, когда она его навестит.

И Бобби он чувствовал. Но не сразу. Вначале не получалось. Как в тот раз, когда Джулия впервые привела к нему Бобби. А потом все лучше, лучше. И теперь он чувствует Бобби почти так же, как Джулию.

Он и других чувствует. Дерека, Джину — она тоже даун, живет тут, в интернате. Потом еще одну приходящую сиделку. И еще двоих из тех, кто присматривает здесь за больными. Но их он чувствует слабо, а Бобби и Джулию — очень хорошо. Наверное, кого сильнее любишь, того лучше чувствуешь. И знаешь о нем больше.

Случалось, Джулия за него переживала, и Томас очень-очень хотел ей сказать: “Я знаю, ты беспокоишься, но у меня все в порядке”. Сестра услышит, что он ее понял, и обрадуется. Но как ей сказать? Трудно же объяснить, как и почему он иногда чувствует людей. Да он и не хочет никому рассказывать, а то подумают, что он глупый.

Сам-то он знает, что глупый. Не такой глупый, как Дерек, но все равно. Нет, Дерек добрый, с Дереком ему повезло, что они в одной комнате. Добрый, но замедленный. Это их так называют вместо “глупые”, когда они поблизости. Джулия никогда его так не называет. И Бобби тоже. А другие называют. Как будто он не поймет. А он понимает. У него что-то там такое замедленное. Что — он не разобрал, а “замедленный” — разобрал. Глупым быть так не хочется, но ведь его никто не спрашивал. Он и самому Богу телевизил: пусть сделает так, чтобы Томас перестал быть глупым. Но Бог или хочет, чтобы Томас навсегда остался глупым, — а почему? — или просто не слышал Томаса.

Вот и Джулия не слышит. Томас каждый раз узнает, когда его услышали. Джулия — ни разу.

Зато иногда его мысли доходят до Бобби. Чудно. Не в смысле смешно, а в смысле странно. В смысле интересно. Томас телевизит Джулии, а слышит его Бобби. Ну, как сегодня утром. Когда он телевизил Джулии:

"Может случиться несчастье, Джулия. Идет большая беда”.

А Бобби и услышал. Не оттого ли, что Бобби и Томас любят Джулию? Томас не знает, но Бобби услышал, это точно.

Стоя в пижаме у окна, Томас вглядывался в недобрую ночь. Где-то рыщет Беда. Томас ее чует: у него кровь начинает булькать, а кости зудят. Беда еще далеко, до Джулии не добралась. Но подкрадывается.

Сегодня, когда приходила Джулия, Томас хотел ей рассказать про Беду. Но как рассказать, чтобы поняли? Станешь говорить; и получится глупо. Джулия и Бобби и так знают, что он глупый, но напоминать им еще раз не хочется. Только откроет рот рассказать про Беду, а слова не слушаются. Он их в голове выстроит как надо и уже собирается говорить, а они раз — и в кучу. Никак на место не вернешь. Вот он и молчал. А то все будут думать, что он глупый-преглупый.

И как рассказать, что такое Беда? Может, человек? Страшный такой. Хочет навредить Джулии. И да и нет: человек, но не только. Томас так чувствует. И от этого “не только” пробирает озноб изнутри и снаружи. Как будто стоишь на зимнем ветру и ешь мороженое.

Томас поежился.

Чувствовать Беду неприятно. А лечь в постель и перестать чувствовать нельзя: он должен все хорошо знать про Беду, а то не сумеет предупредить Джулию и Бобби, когда Беда будет близко.

За его спиной Дерек что-то бормотал во сне.

В интернате тихо. Глупые спят. Все, кроме Томаса. Ему иногда нравится не спать, когда все спят. И он тогда вроде как умнее всех: видит то, чего никто не видит, знает то, чего никто не знает. Потому что все спят, а он нет.

Прижимаясь лбом к стеклу, Томас упорно разглядывал пустоту ночи.

Надо спасти Джулию. И он мысленно тянулся в пустоту. Дальше, дальше.

Чувствовал изо всех сил. Прислушивался к бульканью крови, к зуду костей.

Удар. Из темноты на него налетело что-то огромное, злючее-страшучее. Как волна, сбило с ног. Томас плюхнулся на попу возле кровати. И все. Больше он Беду не чувствовал. Но сердце так и прыгало от страха: ух, какая большая и мерзкая! С трудом переводя дыхание, он принялся телевизить Бобби:

"Беги, удирай, спасай Джулию! Беда идет, Беда! Беги! Беги!”

Глава 23

Сон был озарен звуками “Лунной серенады” Глена Миллера. И как всегда во сне, знакомая мелодия звучала как-то непривычно. И обстановка, которая окружает Бобби, как будто знакомая — и как будто он ее в первый раз видит. Да это же бунгало на побережье! То самое бунгало, где они поселятся, когда бросят работу. Чуть касаясь темного персидского ковра, Бобби вплыл в гостиную, медленно пролетел мимо удобных обитых кресел, огромного мягкого дивана с округлой спинкой и толстыми подушками, мимо рульмановской горки с бронзовой отделкой, мимо лампы в стиле арт деко и переполненных книжных полок. Музыка доносилась снаружи, Бобби двинулся на звук. До чего же легко передвигаться во сне! Захотел выйти — дверь открывать не надо: лети прямо сквозь нее. Захотел спуститься с широкой террасы — пожалуйста: перепархиваешь через деревянные ступеньки, даже ногой не пошевелив. Стояла ночь. У берега плескались волны. Вдали, мерцая, вскипала белая пена. Под пальмой, на песке, усыпанном ракушками, стоял “Вурлицер-950”. Сияли красные и золотые огни, по стеклянным трубочкам бежали пузырьки. А газели все прыгали и прыгали, и фигурки греческого бога Пана все наигрывали на свирелях, и сверкало, как настоящее серебро, устройство для смены пластинок, и вращался большой черный диск. И конца не будет этой “Лунной серенаде”. А Бобби и рад, потому что на душе, как никогда, светло и спокойно. Даже не оборачиваясь, он чувствует, что Джулия тоже вышла из дома и ждет на сыром песке у самой кромки воды, когда же Бобби пригласит ее на танец. Бобби оборачивается. Ну так и есть. Она и в самом деле ждет, осиянная фантастическим светом огоньков “Вурлицера”. Бобби делает шаг к ней и...

Беги, удирай, спасай Джулию! Беда идет, Беда! Беги!

Беги!

Иссиня-черный океан содрогнулся, словно расплеснутый бурей, и взметнул в ночной воздух пенистые брызги.

Пальмы гнулись под яростным ветром.

Беда! Беги! Беги!

Мир накренился. Бобби, спотыкаясь, пробирался к Джулии. Вода уже окружала ее со всех сторон, силилась доплеснуть до нее, утащить. Это не просто вода — она умеет думать, наделена волей, и в глубине мутно поблескивает злобный разум.

Беда!

Мелодия Глена Миллера зазвучала быстрее. Пластинка крутилась с удвоенной скоростью.

Беда!

Мягкий, чарующий свет “Вурлицера” вспыхнул ярче, ударил в глаза, но сумрак ночи не разогнал. Должно быть, такой же пронзительный свет бьет из адовых врат: от этого потустороннего сияния мрак только гуще.

Беда! Беда!

Мир снова накренился. Земля под ногами вспучилась, заколыхалась.

Бобби с трудом брел по ходившему ходуном берегу. А Джулия словно приросла к месту. Смолистые, клокочущие волны нахлынули на нее.

Беда! Беда! Беда!

С каменным треском раскололось небо, но молния из обломков свода не полыхнула.

Вокруг Бобби взметнулись фонтаны песка. Из внезапно открывшихся отверстий забила черная вода.

Бобби оглянулся. Бунгало исчезло. Повсюду вздымались волны. Земля под ногами расплывалась.

Джулия с криком исчезла под водой.

БЕДАБЕДАБЕДАБЕДА!

Вдруг над головой Бобби вздыбился громадный вал. Ринулся вниз. Бобби очутился в воде, он попытался выплыть, но руки покрылись волдырями и язвами, мясо слезало клочьями, кое-где проглядывала ледяная белизна костей. Это не вода! Это кислота! Бобби захлестнуло с головой. Задыхаясь, он вынырнул на поверхность, но поздно: ядовитая жидкость уже разъела ему губы, сожгла десны. Вместо языка в едкой кислоте, заполнившей рот, болтался тошнотворный вязкий комок. Даже насыщенный парами воздух был губителен: жгучие капли проникли в легкие. Бобби уже не мог дышать. Подводное течение потащило его вглубь. Стараясь удержаться на поверхности, Бобби отчаянно замахал руками, от которых остались одни кости, но его неудержимо затягивало в пучину, навстречу вечной тьме, гибели, забвению.

БЕДАБЕДА!

Бобби сел в кровати. Он знал, что кричит, но не слышал своего крика. Поняв, что это сон, он оборвал беззвучный вопль и только тогда услышал собственный тихий, жалобный стон.

Он скинул одеяло, спустил ноги с кровати и крепко уперся в нее руками, словно его еще сотрясали подземные удары или швыряли бурные волны.

Зеленые цифры на потолке показывали время — 2.43.

Оглушенный барабанными ударами сердца, Бобби ничего вокруг не слышал. Потом до него донеслось размеренное дыхание Джулии Удивительно, что он ее не разбудил. Наверное, во сне он лежал спокойно, не дергался.

Ужас, навеянный сном, все не проходил. Напротив, тревога усиливалась — еще и потому, что в комнате так темно.

Убедившись, что он твердо стоит на ногах, Бобби обошел кровать и направился в ванную. Дверь находилась с той стороны кровати, где спала Джулия. Бобби уже не раз пробирался туда впотьмах, и сейчас это тоже не составило ему труда.

Он осторожно прикрыл за собой дверь, включил свет и зажмурился от ослепительного сияния, разлившегося в зеркале над двойной раковиной. Бобби оглядел себя в зеркале. Никаких язв. Таких снов Бобби еще не видел: до жути явственный, явственнее самой яви. Звуки и краски в его дремлющем сознании были наделены такой же яркостью, что и раскаленный волосок в электрической лампочке. И, хотя Бобби понимал, что весь этот кошмар только сон, ему было не по себе: вдруг едкие волны все-таки оставили на нем следы своих прикосновений?

Его била дрожь. Он постоял, привалившись к раковине, потом пустил холодную воду, нагнулся и ополоснул лицо. Еще раз взглянув на себя в зеркало, он поймал собственный взгляд и прошептал:

— Что же это за чертовщина?

Глава 24

Золт вышел на охоту.

На востоке земельный участок Поллардов обрывался каньоном. Сухая земля, осыпаясь по крутым склонам, обнажала розовые и серые слои сланцевой глины. Если бы не заросли чаппараля, не кустистые и пампасные травы да не растущие то там то сям мескитовые деревья, склоны давно оказались бы размыты крепкими ливнями. Распустив мощные корни, стойкие, привыкшие к засухе растения сдерживали оползни. Кое-где по склонам виднелись эвкалипты, лавры и кайупутовые деревья, а на дне, где протянулось сухое русло, проложенное дождевыми потоками, было где пустить корни калифорнийскому дубу и той же кайупуте. Во время ливней русло вновь наполнялось.

С легкостью, которой трудно было ожидать от такого крупного человека, Золт быстро и бесшумно продвигался по каньону, уходящему на восток. Дно каньона забирало вверх. Дойдя до расселины — слишком тесной, чтобы назвать ее каньоном, — Золт повернул на север. Расселина тоже поднималась вверх, но не так круто. Голые стенки местами почти смыкались, оставляя лишь узенький проход. В таких горловинах Золту приходилось пробираться через завалы хрупких шаров перекати-поля, занесенных сюда ветром.

На дне расселины тьма безлунной ночи становилась вовсе непроницаемой. Однако Золт шел уверенным шагом и почти не спотыкался. Не потому, что он наделен сверхъестественными способностями: в темноте он видел ничуть не лучше обычных людей. Но и в кромешной тьме он чувствовал каждое препятствие на своем пути, вслепую различал бугры и ямы и двигался как ни в чем не бывало. Что это за шестое чувство, Золт не знал, ему даже незачем было сосредоточиваться. Каким-то чудесным наитием он находил дорогу в здешних местах в любое время дня и ночи, словно эквилибрист, уверенно ступающий с завязанными глазами по туго натянутому канату над задранными головами зрителей.

Это у него тоже от матери.

Все ее дети обладали каким-нибудь удивительным даром. Но Золт в этом смысле превзошел и Лилли, и Вербену, и Фрэнка.

За узким проходом открывался другой каньон. Золт снова повернул на восток и еще быстрее пошел по высохшему каменистому руслу. Его подгоняла жажда. Наверху, на самом краю каньона, виднелись дома. Здесь они отстояли дальше друг от друга. Свет горящих в вышине окон не рассеивал мрак на дне каньона. То и дело Золт жадно поглядывал на яркие окна: там, там она, вожделенная кровь.

Мать давно растолковала Золту, что это Всевышний поселил в нем жажду крови и сделал его хищником; Золт всего-навсего исполняет Его волю. Правда, Господь заповедал ему не убивать без разбора, однако, если Золт, не совладав с собой, примется убивать напропалую, вся вина ложится на Него — того, кто наделил его этой страстью, но не дал сил ее обуздать.

Как и всякий хищник, Золт должен уничтожать слабейших из стада, обессиленных недугом. Раз речь идет о роде человеческом, в жертву его назначены носители нравственных недугов — воры, лжецы, мошенники, прелюбодеи. Беда в том, что грешника так просто не распознаешь. Прежде Золту помогала мать, она и указывала растленные души.

Нынче ночью Золт попытается довольствоваться кровью животных. Убивать людей, особенно по соседству, рискованно: не ровен час навлечешь на себя подозрения полиции. Расправляться с местными допустимо лишь тогда, когда кто-нибудь из них встал на пути у семейства Поллард. Такой негодяй непременно подлежит истреблению.

Но, если он не сумеет утолить жажду кровью животных, тут уж ничего не поделать: придется искать человеческой крови — где-нибудь подальше отсюда. Мать в небесах станет гневаться и досадовать на его несдержанность, однако Всевышний его не осудит. Это же Он сотворил Золта таким.

Огни последнего дома остались позади. Золт остановился в кайупутовой роще. Бушевавшие днем ветры покинули эти места, пронеслись по каньонам и сгинули в океане. Воздух был недвижим. Длинные глянцевые листья, свисавшие с ветвей, не шевелились. Золт уже успел привыкнуть к темноте. Он видел, как серебрятся стволы деревьев в чахлом свете звезд. Вокруг застыли каскады отростков, спускающихся с веток. Прямо как беззвучный водопад или падение искусственных снежинок в стеклянном шарике. Золт мог разглядеть даже свернувшиеся стружкой неровные полоски коры на ветках и стволах; постоянно сбрасывая старую кожу, эти деревья являют собой удивительное зрелище.

Дичи нет и в помине. Хоть бы какой-нибудь пугливый шорох в кустарнике.

И все же Золт знал: вокруг, в глубоких норах, в укромных гнездах, в кучах сухих листьев, в щелях между камней, затаилось множество крохотных тварей, и в жилах у них струится теплая кровь. При мысли о них измученный жаждой Золт чуть не обезумел.

Он вытянул руки ладонями вперед и растопырил пальцы. Из ладоней ударила короткая вспышка бледно-сапфирового света, мерклого, словно сияние месяца. Листья слегка задрожали, всколыхнулась редкая высокая трава, и на дне каньона опять сомкнулась тьма.

Из ладоней вновь вырвалось сапфировое сияние, как будто кто-то на мгновение приоткрыл створку потайного фонаря. На сей раз вспышка длилась дольше, а свет был гораздо ярче и гуще. Листья зашелестели, отростки, свисавшие с веток, закачались, далеко впереди зашевелилась трава.

Шорохи вспугнули какую-то зверюшку, она метнулась мимо Золта. Разглядеть ее в темноте было мудрено, однако поразительное чутье, которое вело Золта по каньону, и сейчас помогло ему. Притом этот неимоверный человек выказал еще и неимоверное проворство. Он бросился в сторону и в мгновение ока схватил невидимую добычу. Мышь-полевка. На миг зверек обмер от ужаса, потом начал трепыхаться, но Золт крепко зажал его в руке.

На живых существ его сила не действовала. С помощью телекинетической энергии, которую испускали его ладони, он не мог оглушить добычу, подманить или притянуть ее поближе. Он мог лишь выгнать ее из убежища. Покачнуть деревья, взметнуть в воздух тучи пыли и гальки не составляло ему труда, но, как он ни старался, пошевелить хотя бы волосок на шкурке полевой мыши было ему не под силу. Поди разбери, отчего это его могуществу положен такой предел. А вот Лилли и Вербена, которым до Золта далеко, наоборот, имели власть только над живыми тварями — мелкими животными вроде кошек. Правда, растения, а порой и насекомые подчинялись воле Золта, но существа, обладающие сознанием, — никогда. Даже таким слабым сознанием, как у кошки.

Золт опустился на колени под кронами серебристых деревьев. Во мраке он видел только посверкивающие мышиные глазки. Поднес зажатого в кулак зверька корту.

Перепуганная мышь тоненько, пронзительно запищала.

Золт откусил ей голову, выплюнул и присосался к тельцу. Кровь была сладкой на вкус, но уж больно ее мало.

Он отшвырнул мертвого зверька, снова вытянул руки вперед ладонями, снова развел пальцы. Новая вспышка оказалась уже не такой бледной: мрак прорезала густая сапфировая синева. Вспышка длилась не дольше предыдущей, но действие ее было куда сильнее. Вниз по каньону с секундным промежутком прокатилось несколько силовых волн. Высокие деревья вздрогнули, сотни отростков забились в воздухе, листва загудела, как пчелиный рой. Волны расшвыряли мелкую гальку, загремели камни. Трава поднялась дыбом, словно волосы у перепуганного человека; вниз покатились комья земли, увлекая за собой сухие листья, как будто налетел порыв ветра. На самом деле ветра не было. Была лишь короткая сапфировая вспышка и мощные удары силовых волн.

Ночные зверьки прыснули из укрытий кто куда. Некоторые бросились вниз по каньону мимо Золта. Золт давно заметил, что по запаху звери не признают в нем человека — снуют себе вокруг как ни в чем не бывало. Либо у него такой неуловимый запах, либо.., либо они принимают его за такую же дикую тварь, как и они сами, и в панике не соображают, что он хищник.

Кое-кого из них Золт успевал различить. Они пролетали мимо, как бесформенные тени, которые отбрасывает вращающийся абажур. Однако Золт замечал их не только зрением, ему помогало и сверхъестественное чутье. Вот прошмыгнули койоты, вот, задев ногу Золта, промчался испуганный енот. Этих Золт трогать не стал, опасаясь их когтей и клыков. Совсем близко прошуршали десятка два мышей, но ими Золт пренебрег. Ему бы что-нибудь покрупнее, чтобы крови побольше.

Какой-то зверек, похожий на белку, ушел у него прямо из рук. Но мгновение спустя Золт поймал за задние лапы кролика. Тот взвизгнул, заболтал короткими передними лапками. Золт ухватил и их. Теперь кролик уже не мог дергаться. Замер от страха.

Золт поднес зверька ко рту.

Шкурка пахла пылью и мускусом.

Красные глазки налились ужасом.

Сердце кролика оглушительно билось.

Золт вгрызся ему в горло. Прокусить шкуру и мышцы оказалось нелегко. Наконец брызнула кровь.

Кролик дернулся. Нет, он не пытался вырваться — наоборот, как бы уступал судьбе. Тельце корчилось в медленных судорогах, удивительно томных, словно зверек приветствует смерть. С годами Золт уже привык к этим сладострастным предсмертным корчам маленьких тварей, особенно кроликов. При виде их он возбуждался, его пьянило ощущение собственного могущества. Должно быть, так же чувствуют себя лиса или волк.

Судороги утихли. Кролик обмяк у него в руках. Он был еще жив, но близость неизбежной смерти повергла его в оцепенение, и боль его, как видно, уже не тревожила. Наверно, это Всевышний напоследок являет мелким тварям такую милость.

Золт снова вонзился зубами в горло зверька. Сильнее, глубже. Потом еще сильнее, еще глубже. Жизнь зверька струилась и пузырилась на его жадных губах.

Издалека, из другого каньона, донесся вой койота. Его подхватили другие. Жуткий хор то становился громче, то затихал: верно, почуяли, что не только они сегодня охотятся, унюхали свежую кровь.

Когда кровь иссякла, Золт отбросил пустую тушку.

Он еще не насытился. Чтобы утолить жажду, придется вскрыть жилы еще не одному кролику и белке.

Золт поднялся и побрел дальше по каньону — туда, где не вспугнутое еще зверье, сидя по норам и щелям, ждет не дождется, когда Золт придет за добычей. Ночь глуха и благодатна.

Глава 25

Может, на нее просто напала хандра: как-никак понедельник день тяжелый. Может, всему виной погода: небо хмурилось, того и гляди хлынет дождь. Может, она была не в духе оттого, что из памяти еще не выветрились кровавые события в “Декодайне”, происшедшие четыре дня назад. В общем, по какой-то причине Джулия и слышать не хотела о деле Фрэнка Полларда. И вообще не хотела браться ни за какое дело. Правда, на них с Бобби еще висят долгосрочные контракты на обеспечение безопасности нескольких фирм, но это занятие привычное и спокойное — все равно что сходить в магазин за молоком. Но все же и такая работа иногда чревата бедой, большой или малой — в каждом случае неизвестно. Так что, если бы в этот понедельник к ним с утра заглянула старушка — божий одуванчик с просьбой отыскать пропавшую кошечку, ее приход вызвал бы у Джулии такой же ужас, что и появление буйного маньяка с топором. Ничего удивительного. На прошлой неделе их спасло только чудо, а то бы Бобби уже четыре дня не было в живых.

Джулия сидела за своим массивным металлическим столом с пластиковой крышкой, сложив руки на зеленой регистрационной тетради, и внимательно разглядывала Полларда. Наружность у него была безобидная, даже располагающая. Настораживало лишь одно: он все время прятал глаза.

Человеку с такой внешностью впору носить имя на манер комика из Лас-Вегаса — Шекки, Бадди или что-нибудь в этом роде. Ему было около тридцати, среднего роста, полноватый.

Лицо как раз и наводило на мысль, что ему бы очень подошло ремесло комика. Физиономия довольно славная, если не считать нескольких странных, почти заживших царапин, — открытая, добрая и такая круглая, что поневоле вызывает улыбку. На подбородке глубокая ямочка. На щеках играл крепкий румянец, словно он чуть не всю жизнь провел на арктическом ветру. Нос тоже красноват, но, как видно, не из-за пристрастия к спиртному, а скорее по причине переломов. Форма носа тоже весьма комичная: толстый, но не приплюснутый, как у завзятого драчуна.

Сгорбившись, он сидел в обитом хромовой кожей кресле перед столом Джулии.

— Я пришел к вам за помощью, — начал он мягким и приятным, почти мелодичным голосом. — Больше мне обратиться некуда.

Чувствовалось, что этот человек с наружностью комика измучен отчаянием и усталостью. Посетитель то и дело проводил рукой по лицу, будто снимал невидимую паутину, а потом с изумлением разглядывал руку, словно удивлялся, что в ней ничего не оказалось.

На руках у него тоже были заметны заживающие царапины. Одна-две слегка распухли и воспалились.

— По правде говоря, — продолжал Поллард, — я сам себе удивляюсь. Обращаться к частным детективам — это прямо как в кино.

— Я по себе чувствую, что мы не в кино. У меня изжога, — заметил Бобби. Он стоял у окна, за которым виднелись подернутый туманом океан и корпуса торгового центра (агентство “Дакота и Дакота” арендовало семь комнат на шестом этаже высотного здания в Ньюпорт-Бич). Он отвернулся от окна и, опершись о подоконник, достал из кармана куртки таблетки от желудка — В кино детективы знать не знают, что такое изжога, перхоть или — страшно подумать — псориаз.

— Мистер Поллард, — сказала Джулия, — мистер Карагиозис вас, конечно, предупредил, что мы, строго говоря, не частные детективы.

— Да.

— Мы консультанты по вопросам безопасности. Сотрудничаем в основном с корпорациями и частными фирмами. Не считая нас, в агентстве работает одиннадцать человек, специалисты в своей области, которые уже много лет обеспечивают безопасность организаций. Это совсем не то, что сыщики-одиночки из телевизионных детективов. Мы не выслеживаем неверных жен по просьбе их мужей и вообще не занимаемся делами, по которым обычно обращаются к частным детективам.

— Мистер Карагиозис объяснил, — Поллард опустил глаза и уставился на свои руки, которые сцепились пальцами на коленях.

В разговор вмешался Клинт Карагиозис — он сидел на диване слева от стола Джулии.

— Фрэнк рассказал мне свое дело. По-моему, вам следует его выслушать.

Джулия обратила внимание, что за все шесть лет работы в агентстве “Дакота и Дакота” Клинт впервые называет потенциального клиента по имени. Клинт, крепыш среднего роста, выглядел так, будто его сложили из кусков гранита и мраморных плит, кремня и дикого камня, сланцев, чугуна и железняка, а потом какой-то алхимик превратил эту каменную груду в живую плоть. Широкое, довольно симпатичное лицо тоже будто вытесано из камня. Конечно, если очень постараться, в этом лице можно разглядеть и черты, говорящие об известной душевной мягкости. Хотя нрав у него был под стать внешности: твердокаменный, невозмутимый, несгибаемый. Мало кому удавалось поколебать эту невозмутимость, а уж добиться того, чтобы Клинт вышел за рамки официальной вежливости и проявлял более теплые чувства, было почти невозможно. Раз он называет клиента по имени, значит, Поллард завоевал его расположение. Серьезное основание, чтобы поверить рассказу посетителя.

— Клинт зря болтать не станет, — сказал Бобби. — Так что с вами стряслось, Фрэнк?

То, что и Бобби сразу же отбросил церемонии и обратился к клиенту по имени, Джулию не удивило. Бобби легко сходится со всяким. И, чтобы вызвать в нем неприязнь, надо было совершить какую-нибудь уж очень откровенную подлость. К примеру, всадить ему в спину нож, причем не один раз и непременно со злорадным смехом. Тогда он, глядишь, и задумается: а стоит ли мне водить с ним дружбу? Джулии порой казалось, что ее муж — просто-напросто взрослый теленок, который только прикидывается человеком.

Не успел Поллард начать рассказ, как Джулия предупредила:

— Одну минуточку. Если мы возьмемся за ваше дело — подчеркиваю, если, — то это обойдется вам недешево.

— За деньгами я не постою.

У ног Полларда находились две сумки. Он взял одну из них, кожаную, поставил на колени, расстегнул и, достав несколько пачек банкнот, положил на стол. Купюры по двадцать и по сто долларов.

Джулия взяла деньги и осмотрела. Бобби оттолкнулся от подоконника, приблизился к Полларду и заглянул в сумку.

— Целая куча!

— Сто сорок тысяч, — сообщил Поллард.

Удостоверившись, что деньги не фальшивые, Джулия отложила пачку и спросила:

— Мистер Поллард, вы всегда носите при себе такие суммы?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Не знаю, — убито повторил Поллард.

— Он действительно не знает, — подтвердил Клинт. — Дайте же ему рассказать.

— Помогите мне выяснить, куда я отправляюсь по ночам, — попросил Поллард. В голосе его звучала робость, смешанная с тревогой. — Объясните, бога ради, куда я деваюсь, когда засыпаю.

— Ого! Занятная история, — заметил Бобби и присел на край стола.

Джулию беспокоил мальчишеский азарт Бобби. Вот возьмет да и пообещает Полларду, что они займутся его делом. Надо же сперва все обдумать. И что за отвратительная привычка садиться на стол? Никакой солидности. Клиенты о них черт-те что подумают.

— Включить магнитофон? — спросил Клинт, не вставая с дивана.

— Обязательно, — отозвался Бобби.

Клинт достал компактный кассетный магнитофон на батарейках, включил и поставил на журнальный столик возле дивана, направив отверстие встроенного микрофона на Полларда, Джулию и Бобби.

На них смотрел полноватый, круглолицый человек. Можно было бы подумать, что у него отменное здоровье — вон какой густой румянец, но синие круги вокруг красных, слезящихся глаз и бледные губы показывали, что это впечатление обманчиво. На губах дрожала смущенная улыбка. Стоило ему встретиться взглядом с Джулией, и он тут же отводил глаза. Испуганный, удрученный, почти жалкий — ну как такому не посочувствовать?

Поллард начал свой рассказ. Джулия вздохнула и откинулась на спинку кресла. Но уже через две минуты она снова подалась вперед и сосредоточенно слушала тихий голос Полларда. Как ни старалась она сохранить равнодушие, история ее увлекла. Даже невозмутимый Клинт Карагиозис, которому эта история была уже знакома, слушал во все уши.

Если Поллард не враль и не помешанный — скорее всего и то и другое, — значит, все происшедшее с ним относилось к области сверхъестественного. А в сверхъестественное Джулия не верила. Она дала волю своему скептицизму, однако Поллард держался так естественно, а рассказ звучал так искренно, что трудно было заподозрить его во лжи.

Бобби охал и ахал, а когда события принимали неожиданный оборот, в изумлении хлопал по столу. Когда клиент.., нет, Поллард — он пока еще не клиент, просто Поллард. Когда Поллард рассказал, как в четверг проснулся в мотеле и увидел, что руки у него в крови, Бобби выпалил:

— Решено! Мы возьмемся за это дело.

— Погоди, Бобби, — остановила его Джулия. — Мы еще не дослушали мистера Полларда. Не надо...

— Да-да, Фрэнк, — спохватился Бобби. — Так что было дальше?

— Ты меня не так понял, — продолжала Джулия. — Чтобы решить, можем мы помочь мистеру Полларду или нет, надо выслушать всю историю до конца.

— Ну разумеется, мы ему поможем! Мы...

— Бобби, — решительно сказала Джулия, — можно тебя на минуточку?

Она встала, прошла через комнату, открыла дверь туалета и включила там свет.

— Я сейчас, Фрэнк, — бросил Бобби, зашел в туалет вслед за Джулией и прикрыл дверь.

Включив вентилятор под потолком, чтобы шум заглушал голоса, Джулия шепотом спросила:

— У тебя с головой все в порядке?

— Да. У меня никаких дефектов, если не считать плоскостопия. Жуткое плоскостопие. И еще такое противное родимое пятно посредине спины.

— Невозможный человек!

— Это ты из-за плоскостопия и родимого пятна так кипятишься? Ну ты и сурова.

В туалете было тесно. Бобби и Джулия стояли между раковиной и унитазом почти вплотную. Бобби поцеловал жену в лоб.

— Бобби, побойся бога. Ты сказал Полларду, что мы возьмемся за его дело. А если не возьмемся?

— Почему не возьмемся? Интересно же.

— Ну, во-первых, он, похоже, не в своем уме.

— Не заметил.

— Какая-то загадочная сила, видите ли, разнесла на части автомобиль, погасила фонари. Странные звуки флейты, таинственный синий свет... Начитался про всякую потусторонщину в бульварных журналах.

— То-то и оно! Будь он психом, он давно бы нашел этим происшествиям объяснение. Это, мол, все марсиане или господь бог. А он и сам не поймет, что случилось, и ищет разгадку. По-моему, вполне здоровая реакция.

— Бобби, опомнись. У нас деловое предприятие. Деловое. Мы не в игрушки играем, а зарабатываем деньги. Мы профессионалы, а не любители.

— Денег у него — ты сама видела.

— А если они краденые?

— Фрэнк не вор.

— Ты с ним и часа не знаком, а уже точно знаешь, что он не вор? Какой же ты доверчивый.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Разве можно заниматься такой работой и доверять первому встречному? Бобби ухмыльнулся.

— Ну тебе-то поверил. И не жалею. Но Джулию лестью не возьмешь.

— Стало быть, он не знает, откуда деньги. Хорошо. Допустим, мы этому поверим. Предположим даже, что он действительно не вор. А ну как он торгует наркотиками? Или занимается еще какими-нибудь темными делишками? Мало ли нечестных способов добыть деньги помимо воровства. И если выяснится, что деньги нечистые, только мы их и видели. Придется сдать в полицию. Столько времени и сил — и все коту под хвост. К тому же.., дело довольно щекотливое.

— С чего ты взяла?

— Как с чего? Он же сам рассказывал, как проснулся в мотеле, а на руках кровь!

— Тише. Он обидится.

— Боже упаси!

— Не исключено, что это его кровь. Тела-то не оказалось.

— Откуда ты знаешь? — раздраженно спросила Джулия. — С его слов? Психи бывают разные. Иной наступит прямо в вырванные кишки, споткнется об отрезанную голову и не заметит.

— Какой яркий образ!

— Вот он говорит, дескать, сам себя поцарапал. Так я и поверила. Скорее всего напал на какую-нибудь женщину или невинную девочку — ребенка, школьницу. Затащил в машину, изнасиловал, избил, опять изнасиловал, причем так унизительно, с такими извращениями, до которых нормальный человек не додумается. Истыкал иголками, ножами, черт знает чем еще. Потом забил насмерть и спихнул тело в овраг. И вот лежит она там голая, койоты ее терзают, а в открытый рот залетают мухи.

— Джулия, ты все перепутала.

— Что я перепутала?

— Это не у тебя, а у меня буйное воображение. Джулия не выдержала — рассмеялась и покачала головой. Дать бы ему по затылку, чтобы не ребячился, а она смеется Бобби поцеловал ее в щеку и взялся за ручку двери. Джулия положила на его руку ладонь.

— Дай слово, что повременишь с обещаниями, пока мы не выслушаем Полларда и все хорошенько обдумаем.

— Ладно.

Супруги вернулись в комнату.

Небо за окном серело, как листовая сталь, местами обожженная дочерна, местами тронутая желто-горчичной ржавчиной. Дождь еще не хлынул, но воздух уже наливался преддождевой тяжестью.

В комнате горели только две медные лампы на столиках по сторонам дивана и медный же торшер с шелковым абажуром в углу. Лампы дневного света на потолке были выключены: Бобби терпеть не мог их яркого сияния, он считал, что на работе освещение должно быть уютным, как дома. Джулия не соглашалась: на работе обстановка должна быть деловой. Но, чтобы доставить мужу удовольствие, она включала верхний свет очень редко. Сейчас стоило бы его зажечь: с приближением дождя по углам, куда не достигал янтарный свет ламп, сгущаются тени.

Фрэнк Поллард все сидел перед столом, уставившись на плакаты с изображением Дональда Дака, Микки Мауса и дяди Скруджа, которые в рамочках висели по стенам. Эти плакаты для Джулии тоже как бельмо в глазу. Сама-то она предпочитала персонажей из мультфильмов компании “Уорнер бразерс” — они как-то поживее диснеевских. Джулия завела себе целую видеотеку, а в придачу парочку рисунков на целлулоиде, изображающих Даффи Дака, но все это хозяйство она хранила дома. А Бобби развесил портреты диснеевских героев прямо в агентстве, потому что (по его словам) они помогают ему расслабиться и создают хорошее настроение; к тому же, когда он смотрит на них, ему лучше думается. Пока еще никто из клиентов, заметив столь неуместные произведения искусства, не усомнился в профессионализме Дакотов, однако Джулию все равно тревожило, как бы эта живопись не повредила их репутации.

Она снова уселась в свое кресло, а Бобби опять взгромоздился на стол.

Подмигнув Джулии, он сказал:

— Пожалуй, Фрэнк, я действительно поторопился. Расскажи-ка нам все, а уж потом мы будем решать.

— Конечно, — Фрэнк бросил быстрый взгляд на Бобби, на Джулию и вновь опустил глаза на свои исцарапанные руки, вцепившиеся в открытую кожаную сумку. — Я вас понимаю.

Клинт снова включил магнитофон. Фрэнк поставил сумку на пол и взял вторую.

— Вот что я хотел показать.

С этими словами он расстегнул сумку и достал целлофановый пакетик с остатками черного песка, который оказался у него в руках в тот четверг. Затем он вынул Из сумки окровавленную рубашку, в которой проснулся в тот день.

— Я их нарочно сохранил... Вроде как улики. Может, они помогут вам разобраться, что я натворил и что вообще со мной происходит.

Бобби взял рубашку и пакетик с песком, повертел в руках и положил на стол.

Джулия заметила, что рубашка не просто обрызгана, а прямо-таки пропиталась кровью. Пятна высохли, побурели, материя загрубела.

— Так, значит, в четверг днем вы были в мотеле, — напомнил Бобби. Поллард кивнул.

— Вечером ничего такого не случилось. Сходил в кино. Смотрел без всякого интереса. Потом немного поездил на машине. Я тогда страшно устал, будто и не спал вовсе. А лег вздремнуть — не спится, и все. Боюсь уснуть. На следующий день перебрался в другой мотель.

— И когда же вам наконец удалось поспать? — спросила Джулия.

— На другой день. Вечером.

— То есть в пятницу, так?

— Вот-вот. Я, чтобы не заснуть, напился кофе. Сидел у стойки в ресторанчике при мотеле и пил чашку за чашкой, пока в глазах все не поплыло. Надо, думаю, остановиться, а то в желудке жжение. Вернулся в комнату. Только меня начнет в сон клонить — сразу выхожу проветриться. Но толку никакого. Нельзя же совсем без сна. Чувствую — плохо мое дело. Часов эдак около восьми лег и тут же уснул. Проснулся на другой день, в половине шестого утра.

— В субботу, значит.

— Да.

— На этот раз без приключений? — спросил Бобби.

— По крайней мере, обошлось без крови. Но и тут не слава богу.

Он умолк. Бобби и Джулия ждали.

Поллард облизнул губы и кивнул, словно набравшись решимости продолжать рассказ.

— Понимаете, я лег в постель в одних трусах, а проснулся одетый.

— Выходит, во сне вы встали и оделись? — уточнила Джулия.

— Только на мне была какая-то незнакомая одежда. Джулия вытаращила глаза.

— Простите, как?

— Это была не та одежда, в которой я очнулся в переулке, и не та, которую я купил в четверг.

— А чья же? — удивился Бобби.

— Наверное, все-таки моя. Не может быть, чтобы с чужого плеча, уж больно хорошо она на мне сидела. Даже туфли впору. Если она чужая, то почему она так здорово подходит по размеру?

Бобби соскочил со стола и стал расхаживать по комнате.

— Что же это получается? Вы, значит, вышли из мотеля в нижнем белье, отправились в магазин, купили одежду, и никто вас не остановил и даже не поинтересовался, чего это вы разгуливаете по улицам в таком виде?

Поллард покачал головой:

— Не знаю.

В разговор снова вмешался Клинт Карагиозис:

— Вероятно, он во сне оделся, вышел из мотеля, купил другую одежду и переоделся.

— Но зачем? — недоумевала Джулия. Клинт пожал плечами.

— Я просто прикидываю, как это могло получиться.

— Мистер Поллард, — сказал Бобби, — а сами-то вы как считаете, для чего вам это понадобилось?

— Не знаю. — Поллард так часто произносил эти два слова, что они, казалось, истерлись от слишком частого употребления: каждое следующее “не знаю” звучало все тише и невнятнее. — По-моему, все было не так. Слишком не правдоподобно. И потом, я заснул уже после восьми. Когда бы я успел пойти и купить одежду? Магазины-то уже закрывались.

— Некоторые работают до десяти, — сообщил Клинт.

— Все равно времени оставалось мало, — признал Бобби.

— Вряд ли я забрался в магазин после закрытия, — рассуждал Фрэнк. — И не украл же я эту одежду. Я вроде не вор.

— Мы знаем, что вы не вор, — успокоил его Бобби.

— Ну, этого мы, положим, еще не знаем, — оборвала мужа Джулия-Бобби и Клинт изумленно воззрились на нее. Поллард молча разглядывал исцарапанные руки. От робости или растерянности он не решался и слова сказать в свою защиту.

Джулия прикусила язык. Какая же она грубиянка!

Какие у нее основания сомневаться в его честности? Ляпнула, не подумав. Они ведь ничего о Полларде не знают. Черт, но если он говорит правду, то он и сам ничего о себе не знает.

— Послушайте, — начала Джулия, — купил, украл — не имеет значения. Для меня и то и другое сомнительно. Если события действительно разворачивались так, как рассказывает мистер Поллард, то оба объяснения никуда не годятся. Человек во сне идет в магазин и покупает новую одежду. И чтобы он при этом не проснулся? Или чтобы другие не заметили, что он спит? Да быть такого не может! Ни за что не поверю! Я не так уж много знаю о сомнамбулизме, но не сомневаюсь: если мы обратимся к специалистам, они подтвердят, что это невозможно.

— Одежда — это еще не все, — перебил Клинт.

— Да, не все, — подтвердил Поллард. — Когда я проснулся, рядом на постели лежал большой бумажный пакет. В такие продавцы в магазине кладут покупки, если вы не хотите брать полиэтиленовый. Заглянул я в пакет, а там.., деньги. Снова деньги.

— Сколько? — спросил Бобби.

— Не знаю. Много.

— Вы не пересчитывали?

— Они сейчас в мотеле, где я остановился. Это другой мотель. Я все время переезжаю с места на место. Так спокойнее. Хотите — потом посчитайте. Я пробовал, но, кажется, разучился. Да-да. Звучит нелепо, но так оно и есть... Сложение у меня уже не получается. Как ни бился, но.., цифры для меня теперь пустой звук. — Поллард опустил голову и закрыл лицо руками. — Сперва память отшибло. Теперь простые вещи забываю, разучился считать. Я прямо.., разваливаюсь на глазах.., рассыпаюсь. Скоро от меня ничего не останется, разве что тело. А от разума.., ничего.

— До этого не дойдет, Фрэнк. Мы не допустим, — пообещал Бобби. — Мы обязательно выясним, кто вы и что с вами стряслось.

— Бобби, — одернула Джулия.

— Что? — Бобби сверкнул глуповатой улыбкой. Джулия встала из-за стола и направилась в туалет.

— Господи ты боже мой, — вздохнул Бобби и поплелся за ней.

Закрыв дверь и включив вентилятор, он зашептал:

— Джулия, мы просто обязаны помочь бедолаге.

— У этого человека все признаки сумеречного состояния. Он совершает все эти действия в помрачении. Просыпается среди ночи и делает все, что взбредет ему в голову. Но он не лунатик. Его сознание бодрствует. Украдет, убьет, а утром ничего не помнит.

— Я совершенно уверен, что у него на руках была его же собственная кровь. Пусть у него сумеречное состояние, помрачения, но он не убийца. На что спорим?

— Скажи еще, что он не вор. Просыпается в обнимку с полным пакетом денег, не знает, откуда они взялись, — и не вор? Или, по-твоему, он их печатает, когда у него провалы в памяти? Ах да, это же невозможно: такой симпатяга — и вдруг фальшивомонетчик.

— Но, послушай, надо же и чутью доверять. А я печенкой чую: Фрэнк — честный малый. Вот и Клинт так считает.

— Известное дело: греки народ компанейский, готовы водить дружбу с каждым встречным и поперечным.

— Это Клинт — компанейский грек? Может, ты про другого Клинта? Не про того, который Карагиозис? Не про парня, который словно отлит из бетона и улыбается не чаще, чем индеец на вывеске табачной лавки?

. В туалете горел нестерпимо яркий свет. Он отражался в зеркале. Белизна мойки, стен, керамических плиток резала глаза. А тут еще Бобби, который дружелюбно, но решительно гнет свою линию. У Джулии разболелась голова.

— Полларда в самом деле жаль, — призналась она.

— Ну так давай вернемся и дослушаем его рассказ.

— Хорошо. Только не суйся ты со своими обещаниями раньше времени. Договорились?

Они вернулись в комнату.

Небо уже не походило на лист холодного, местами обожженного металла. Оно потемнело, плавилось, клубилось. Внизу веял тихий бриз, но наверху, как видно, хозяйничали неистовые ветры: со стороны океана наползала плотная черная туча.

Тени так и льнули к углам, как металлические опилки к магниту. Джулия потянулась было к выключателю, чтобы зажечь общий свет, но поймала взгляд Бобби, который откровенно наслаждался мягким блеском полированных медных ламп, любовался, как лоснятся в теплом маслянистом свете приставные столики по сторонам дивана и журнальный столик. Джулия оставила выключатель в покое.

Она уселась на прежнее место, а Бобби снова примостился на столе и заболтал ногами. Клинт включил магнитофон. Фрэнк.., мистер Поллард, — поправилась Джулия, — прежде чем вы продолжите свою историю, мне надо задать вам несколько вопросов. Итак, несмотря на кровь и царапины, вы считаете, что не способны поднять руку на другого.

— Верно. Только если придется защищаться.

— И на воровство вы тоже не способны.

— Нет... По-моему, не способен.

— Тогда почему вы не обратитесь за помощью в полицию?

Поллард молчал. Он вцепился в раскрытую сумку на коленях и смотрел в нее, словно Джулия обращалась к нему изнутри.

— Если вы действительно во всех отношениях чисты перед законом, то полиция гораздо успешнее поможет вам выяснить, кто вы такой и кто вас преследует. Знаете, что мне кажется? По-моему, вы не так уж и уверены в своей невиновности. Вы можете запросто завести машину без ключа. В сущности, с этим справится всякий, кто более или менее разбирается в автомобиле, и все же такой навык вызывает подозрения. К тому же еще эти деньги... Вы не помните, чтобы совершали преступление, но в душе сомневаетесь: а вдруг совершал? Вот вы и не решаетесь пойти в полицию.

— Отчасти так, — согласился Поллард.

— Надеюсь, вы понимаете, что, если мы возьмемся за ваше дело и в ходе расследования обнаружим изобличающие вас улики, нам придется сообщить в полицию?

— Конечно, понимаю. Да ведь, обратись я сперва в полицию, они бы и не подумали распутывать эту историю. Я еще и рассказывать не кончу, а меня уже в чем-нибудь обвинят.

— Мы не такие, — сказал Бобби и, повернувшись, многозначительно посмотрел на Джулию.

— Станут они мне помогать, как же, — продолжал Поллард. — Пришьют какое-нибудь недавнее дело — и вся помощь.

— Что вы, полиция так не поступает, — заверила Джулия.

— Еще как поступает, — коварно возразил Бобби. Он спрыгнул со стола и начал прохаживаться взад-вперед между портретами дяди Скруджа и Микки Мауса. — Ты что, детективы по телевизору не смотришь? Не читала Хэммета, Чандлера?

— Мистер Поллард, — сказала Джулия, — когда-то я сама работала в полиции...

— Вот и выходит, что я прав, — подхватил Бобби. — Фрэнк, если бы вы сунулись в полицию, вас бы уже давно задержали, осудили и закатали на тысячу лет.

— Есть и другая причина, по которой я не могу обратиться в полицию, поважнее. Боюсь огласки. Не дай бог, пронюхают журналисты и растрезвонят на весь свет про бедняжку, у которого денег невпроворот и нелады с памятью. Тогда он меня запросто отыщет.

— Кто он? — удивился Бобби.

— Тот, кто за мной гонялся в ту ночь.

— Вы так говорите, будто помните его имя. Будто вы этого человека знаете.

— Не знаю я его. Я даже не уверен, человек ли он.

Но если ему станет известно, где я, придется снова от него удирать. Лучше затаиться.

— Я переверну кассету, — остановил его Клинт. Пока Клинт возился с магнитофоном, все молчали. Было только три часа дня, но комнату заволакивали сумерки, неотличимые от вечерних. Бриз крепчал, силясь сравняться с буйным ветром, который нагонял тучи в вышине. С запада хлынул зыбкий туман. Обычно неспешный, сейчас он стремительно накатывал на город, клубясь и клокоча, лился, как расплавленный припой в пространство между землей и грозовыми тучами.

Клинт снова включил магнитофон.

— Что дальше, Фрэнк? — спросила Джулия. — Вы проснулись в субботу утром, в новой одежде, увидели на кровати пакет с деньгами, а потом? Тем дело и кончилось?

— Нет, не кончилось. — Фрэнк поднял голову и устремил взгляд не на Джулию, а за окно, где сгущалась непогода. Казалось, взгляд его блуждает где-то далеко за пределами Лагуна-Бич. — Не кончилось и, возможно, не кончится никогда.

Из второй сумки, где лежала пропитанная кровью рубашка и остатки черного песка, он достал стеклянную банку, в каких обычно консервируют овощи и фрукты. Массивная стеклянная откидная крышка прочно сидела на ней благодаря резиновому уплотнителю. В банке тускло посверкивали необработанные камни, похожие на драгоценные. Попадались камешки поглаже, они блестели и переливались. отошел подальше, будто ползучее чудище может каждую секунду прокусить стекло и броситься на него.

Джулия взяла банку в руки и повернула, чтобы разглядеть голову жука. Черная лоснящаяся голова размером со сливу была наполовину скрыта под панцирем. По сторонам головы виднелись желтые мутные фасеточные глазки. Под ними — еще одна пара глаз, раза в три меньше, голубые, с красноватым отливом. Крошечные дырочки на голове складывались в причудливый узор, в трех местах топорщились пучки шелковистых волосков, кое-где торчали колючие шипы. Если не считать их, кошмарная головка была гладкой, блестящей. Рот — круглое отверстие, в котором кольцами шли ряды маленьких, но острых зубов, — был сейчас открыт.

Еще раз бросив взгляд на жука, Фрэнк вздохнул:

— Хоть я в этой истории ни черта не понимаю, но в одном убежден: я лопал в беду. Да еще в какую беду. Страшно Бобби вздрогнул.

— Беда, — задумчиво повторил он, как бы разговаривая сам с собой.

Джулия поставила банку на стол и объявила:

— Фрэнк, мы займемся вашим делом.

— Вот и отлично, — произнес Клинт и выключил магнитофон.

Бобби повернулся от стола и двинулся к уборной, бросив на ходу:

— Джулия, можно тебя на пару слов?

Они уже третий раз за день уединялись в туалете. Бобби снова закрыл дверь и включил вентилятор.

Лицо его стало совсем серым, теперь оно напоминало детальный карандашный портрет, даже веснушки поблекли. Обычно веселые голубые глаза смотрели невесело.

— Ты спятила? — напустился он на Джулию. — Зачем ты сказала, что мы возьмемся за это дело? Джулия уставилась на него в изумлении.

— Ты же сам хотел!

— Ничего подобного.

— Вот как? Значит, я ослышалась. Сера набилась в уши. Прямо не сера, а цемент.

— Этот тип сумасшедший! С ним лучше не связываться.

— Надо мне сходить к врачу, пусть прочистит уши.

— Все его небылицы...

Джулия подняла руку, оборвав мужа на полуслове. Опомнись, Бобби. Жук — не выдумка. Откуда он взялся? Я такого даже на картинках не видела.

— А деньги? Он же наверняка их украл.

— Фрэнк не вор.

— Что? Кто тебе сказал? Господь бог? Больше некому. Ведь Поллард у нас и часа не пробыл.

— Ты прав, — согласилась Джулия. — Мне сказал господь бог. А я привыкла его слушаться. Потому что ослушников он наказывает — насылает на них стаи саранчи или спалит волосы молнией. Послушай, Фрэнк такой несчастный, такой беззащитный. Мне его жаль, понимаешь?

Закусив губу, Бобби пристально разглядывал жену.

Наконец он произнес:

— Видишь ли, нам так хорошо работается вместе, потому что мы друг друга прекрасно дополняем. Что не дается мне, легко дается тебе, с чем не справляешься ты, с тем легко справляюсь я. Мы во многом несхожи, но потому нас и тянет друг к другу, как разные полюса магнита.

— К чему ты это?

— Вот и в работе у нас разные побуждения. Мне нравится помогать людям, которые ни за что ни про что попадают в переплет. Люблю, когда добро торжествует. Фразочка прямо как из комикса, но я от чистого сердца. А тобой движет желание искоренять зло. Да нет, мне тоже приятно, когда какому-нибудь мерзавцу дадут по шапке и заставят плакать горючими слезами. Но для меня это не так важно, как для тебя. И ты тоже с радостью помогаешь невинным, попавшим в беду, но у тебя это на втором плане, главное — кого-нибудь прищучить. Наверно, так ты даешь выход своей ярости, которую вызвало убийство матери.

— Бобби, если мне вздумается разобраться в своих мыслях и чувствах, я буду искать помощи в кабинете психоаналитика, а не в сортире.

Когда Джулии было двенадцать лет, ее мать оказалась в числе заложников, захваченных преступниками при ограблении банка. Бандиты одурели от наркотиков и не знали жалости. Из шести заложников в живых остался лишь один. Этим счастливцем была не мать Джулии.

Бобби отвернулся к зеркалу, словно не решался взглянуть жене в глаза.

— Я веду вот к чему. Сейчас ты вдруг начинаешь рассуждать, как я. Это не к добру. Ты нарушаешь равновесие. Так наш союз потеряет прочность, а ведь только благодаря ей мы и держимся. Держимся и побеждаем. Тебе приглянулось это дело потому, что оно такое увлекательное, есть над чем поломать голову. И еще тебе жаль Фрэнка, ты хочешь ему помочь. А где же твоя обычная ярость? Почему она молчит? Я тебе скажу почему. Ей не на кого выплеснуться. Злодеев-то нет. Правда, Фрэнк уверяет, будто в ту ночь за ним кто-то гнался, но как знать, не померещилось ли ему. В общем, злодея под рукой не оказалось, ярость молчала, и пришлось мне самому и так и эдак тебя уламывать. И что же? Теперь ты меня уламываешь! Что-то тут не так. Ни к чему хорошему это не приведет.

Джулия внимательно выслушала этот монолог, глядя в глаза мужа, отраженные в зеркале, и заметила:

— Нет, не из-за этого ты беспокоишься.

— Чего ты?

— Ты же мне просто зубы заговариваешь. Что тебя тревожит?

Бобби сверлил глазами отражение жены, но она выдержала его взгляд.

— Ну расскажи, Бобби, — улыбнулась она. — У нас ведь нет друг от друга тайн.

Бобби в зеркале казался жалким подобием Бобби настоящего. Настоящий Бобби, ее Бобби, — сильный, жизнерадостный, энергичный. Но из зеркала на нее смотрел бледный, почти сломленный человек, осунувшийся от постоянной тревоги.

— Расскажи, — не отставала Джулия.

— Помнишь прошлый четверг? Утром мы проснулись. Дул “санта-ана”. Мы занялись любовью. Помнишь?

— Помню.

— Вот после этого.., у меня появилось странное, жуткое предчувствие, что я потеряю тебя, что в этом ветре кроется какая-то сила, которая подбирается к тебе.

— Ты мне говорил, когда мы сидели в “Оззи” и болтали о музыкальных автоматах. Но буря кончилась, и никто меня не утащил. Вот она я — цела и невредима.

— В ту же ночь мне приснился страшный сон. Да так отчетливо, прямо как наяву.

Бобби рассказал Джулии про домик у океана, про музыкальный автомат на сыром прибрежном песке, про громоподобный внутренний голос, твердивший:

"ИДЕТ БЕДА, ИДЕТ БЕДА!”, про кислотное море, которое поглотило их обоих, разъело плоть и утащило останки в пучину.

— У меня прямо сердце замерло. Ты себе не представляешь, до чего я все это отчетливо видел. Это звучит глупо, но жизнь и то выглядит менее реальной, чем этот сон. Проснулся, а сам дрожу как осиновый лист. Тебя я будить не стал. И вообще, решил ничего тебе не рассказывать — зачем зря пугать? Кроме того.., кроме того, бояться снов — это уж последнее дело: я же не дитя малое. Больше этот кошмар не повторялся. Но с тех пор — и в пятницу, и в субботу, и вчера — на меня нет-нет да и нападет тревога: а если с тобой и впрямь случится беда? И вот сегодня Фрэнк сказал, что он попал в беду. И добавил: “Да еще в какую беду”. Я мигом вспомнил свой сон. Джулия, это дело наверняка грозит нам бедой, которую я видел во сне. Ей-богу, не стоит нам за него браться, а?

Джулия не сводила глаз с Бобби в зеркале. Как бы его ободрить? Ну, поскольку они поменялись ролями, ей надо действовать так, как стал бы действовать на ее месте Бобби. Логика, доводы рассудка — это по ее части, а Бобби попытался бы разогнать ее страх шутками и комплиментами.

Вместо прямого ответа Джулия сказала:

— Раз уж мы так разоткровенничались, позволь и мне поделиться своими заботами. Знаешь, что у меня не идет из головы? Твоя привычка плюхаться на стол на глазах у потенциальных клиентов. Если бы я садилась на стол — это еще куда ни шло. Кое-кто из клиентов так бы и растаял. Особенно если я надену мини-юбку. Ноги у меня красивые, это факт. Но ты-то юбок не носишь, ни мини, ни макси. И потом, не с твоими конечностями обольщать клиентов.

— При чем тут стол?

— А при том, — Джулия отвернулась от зеркала и посмотрела на мужа в упор. — Чтобы сэкономить средства, мы арендовали для агентства семь комнат вместо восьми. Когда сотрудники разместились, оказалось, что нам с тобой достался один кабинет на двоих. Ладно. Комната просторная, для двух столов места хватит. Но ты объявляешь, что обойдешься без стола. Дескать, стол — это казенщина. Тебе нужна только кушетка, чтобы было где растянуться, когда разговариваешь по телефону. Но стоит в кабинете появиться клиенту — и ты вспрыгиваешь на мой стол.

— Джулия.. — Пластик на столе прочный, все выдержит. Но если ты и дальше будешь его протирать, на столе рано или поздно появится вмятина от твоей сиделки.

Не встретив в зеркале взгляда жены, Бобби, хочешь не хочешь, вынужден был тоже повернуться к ней лицом.

— Ты слышала, что я тебе говорил про сон?

— Только ты пойми меня правильно, Бобби. Задница у тебя что надо, но иметь ее отпечаток у себя на письменном столе мне, право же, не хочется. Туда будут скатываться карандаши, забиваться пыль.

— Что ты несешь?!

— Поэтому ставлю тебя в известность, что я намерена подключить свой стол к электросети и в случае необходимости врубать ток. Попробуй только еще раз примоститься на моем столе — и узнаешь, каково приходится мухе, когда она садится на оголенный провод.

— Вот шебутная! Чего это ты расходилась?

— Нервишки шалят. Давненько не наказывала всяких негодяев. Не на кого выплеснуть злость.

— Эй, погоди, — догадался Бобби. — Да ты вовсе не шебутная.

— Разумеется.

— Это ты меня передразниваешь!

— Правильно, — Джулия поцеловала мужа в правую щеку и потрепала по левой. — А теперь давай вернемся и скажем Фрэнку, что мы согласны.

Она распахнула дверь и вышла из туалета.

Бобби только рот раскрыл.

— Ну что ты будешь с ней делать? — пробормотал он и последовал за Джулией.

Тени жались по углам комнаты, как монахи по кельям, а янтарные отсветы трех ламп чем-то напоминали Джулии таинственное мерцание выстроившихся рядком церковных свечей.

На столе вокруг горстки красных камней по-прежнему разливалось багровое сияние.

Дохлый жук, поджав лапки, по-прежнему лежал в своей банке.

— Клинт уже сообщил вам о порядке оплаты? — спросила Джулия Полларда.

— Да.

— Отлично. В качестве аванса нам понадобится десять тысяч на расходы.

За окном из разодранного брюха тучи сверкнула молния. Истерзанные небеса наконец прорвало: по стеклу застучал холодный дождь.

Глава 26

Лилли проснулась три часа назад. Вот уже час, перенеся часть своего сознания в тело ястреба, она летала в поднебесье, взмывала ввысь, подхваченная ветром, камнем падала на добычу. Распахнутое небо было почти такой же реальностью для нее, как и для ястреба, в тело которого вселился ее разум. Вместе с птицей она скользила по воздушным потокам, с легкостью рассекала воздух между нависшими серыми тучами и видневшейся далеко внизу землей.

Другая часть ее сознания пребывала вместе с телом в сумрачной спальне. Был понедельник, день еще не погас, а днем сестры обычно спали, чтобы не тратить на сон лучшее время суток — ночь. В их комнате на втором этаже стояла двухспальная кровать. Сестры располагались на ней бок о бок, а чаще — обнявшись. Сейчас Вербена лежала голая ничком, отвернувшись от сестры и прижавшись к ней ягодицами, и сквозь сон что-то невнятно бормотала в подушку. Даже уносясь с ястребом в небеса, Лилли чувствовала тепло, исходящее от сестры, и прикосновение гладкой ее кожи, слышала ее мерное посапывание и сонное бормотание, вдыхала явственный запах ее тела. Долетали до нее и другие запахи: запах пыли, затхлый запах длинных, давно не стиранных простыней и, конечно, кошачий запах.

Но не только обонянием ощущала она присутствие кошек, которые разлеглись тут же на кровати и на полу (одни спали, другие лениво вылизывали шерсть). Лилли буквально жила их жизнью. Часть ее сознания обитала в бледном человеческом теле, часть парила в небе с пернатым хищником, а часть переселилась в кошек. После гибели бедняжки Саманты их осталось двадцать пять. В одно и то же время Лилли воспринимала все вокруг посредством своего тела, чувствовала мир так, как чувствует его ястреб, и вдобавок ей служили пятьдесят глаз, двадцать пять носов и языков и сотня лап кошачьей стаи. Собственный запах она обоняла и своим носом, и носами всех двадцати пяти кошек. Легкий душок мыла, оставшийся после вчерашней ванны, слабый, щекочущий аромат лимонного шампуня, кисловатый залах, остающийся после сна, доносящийся изо рта запах лука, сырых яиц и сырой печенки, которые Лилли ела утром, прежде чем отправиться спать.

Нюх у кошек тоньше, чем у нее, и на них эти запахи действовали иначе, чем на саму Лилли. Природное благоухание ее тела казалось им непривычным, но небудоражащим, загадочным, но знакомым.

Кроме того, Лилли могла обонять, осязать, видеть и слышать через органы чувств сестры. Она без труда перемещала свое сознание в тела животных и возвращала в свое тело, но единственный человек, с которым у Лилли имелась такая связь, это Вербена. Неразрывная связь установилась между близняшками с самого рождения. Если из тела кошки или ястреба Лилли выбиралась запросто, то освободиться от восприятия сестры ей не дано. К тому же, вселяясь в тела животных, она подчиняла их своей воле. С Вербеной совсем не так. Это отношения не кукольника и марионетки, но особая, неземная связь.

Лилли жила на слиянии разных потоков восприятия, через несметные органы чувств других существ ее захлестывали звуки, запахи, цвета. Еще в раннем детстве мощный наплыв ощущений так ошеломил ее, что, не совладав с ними, она замкнулась в себе и некоторое время жила лишь в своем сокровенном мирке, богатом сочными, многообразными впечатлениями. Позднее она все-таки научилась противостоять этому напору и управлять им. Лишь тогда у нее возникло желание выглянуть за пределы своего внутреннего мира и общаться с окружающими. Поэтому говорить Лилли начала только в шесть лет. И все же окончательно выбраться из этого глубокого и бурного потока невыразимых ощущений на сухой берег, где обитают обычные люди, Лилли так и не удалось. Хорошо хоть, что она более или менее успешно овладела искусством объясняться с матерью, Золтом и другими.

А вот Вербена так и не научилась общаться с людьми столь же свободно, да и едва ли научится. Она предпочла навсегда остаться в мире чувств, не слишком стремилась упражнять и развивать свой интеллект или же просто им пренебрегала. Говорить она вовсе не умела, все люди, кроме сестры, вызывали у нее разве что вялый интерес. Она радостно отдавалась буйству ощущений, которые взметала в ее душе кипящая вокруг жизнь. Она скакала с белками, летала с ястребами и чайками, томилась от похоти вместе с кошками, рыскала и охотилась с койотами, пила студеную воду из ручья с енотами и полевыми мышами, переносилась в сознание суки во время течки, когда на нее взбираются кобели, трепетала от ужаса вместе с загнанным кроликом и проникалась хищным возбуждением преследующей кролика лисы. Такого разнообразия впечатлений не знал больше ни один человек, кроме Лилли. Вербена отказалась от будничного, сравнительно спокойного существования и с головой ушла в мятежную, неизменно волнующую жизнь дикой природы.

Сейчас Вербена спала, однако и ее сознание вместе с сознанием Лилли отчасти перенеслось в тело парящего ястреба: даже сон не обрывал связи сестер с живыми существами. Неустанные потоки ощущений мелких тварей не только составляли саму жизнь сестер, но и питали их сны.

Кружа под грозовыми тучами, которые делались все мрачнее и мрачнее, ястреб пролетал над каньоном, проходившим по земельному участку Поллардов.

Далеко внизу, в завалах измятых высохших шаров перекати-поля, среди колючих зарослей утесника из укрытия выскочила жирная мышь. Она припустилась по каньону, осторожно следя, не подстерегает ли на земле враг. О смертельной опасности, грозящей с неба, она не подозревала.

Ястреб инстинктивно догадался, что хлопанье крыльев, даже далекое, спугнет мышь и она юркнет в первую попавшуюся щель. Он бесшумно закинул крылья назад, почти совсем сложил их и ринулся вниз, на добычу. Лилли уже не раз случалось падать вместе с птицей с огромной высоты на дно глубоких расселин, но у нее опять захватило дух и, хотя на самом деле она преспокойно лежала на спине в своей постели, внутри все перевернулось, душу захватил животный страх, и она издала пронзительный ликующий вопль.

Лежавшая рядом Вербена тоже тихо вскрикнула. Мышь застыла, почуяв близкую беду, но так и не поняла, откуда она надвигается. У самой земли ястреб резко раскинул крылья, ощутив упругость воздуха и вовремя удержав падение. Тело его качнулось вниз, он вытянул лапы, разжал когти. От резкого взмаха крыльев мышь опомнилась, сорвалась с места, но поздно: ястреб уже закогтил ее.

За миг до нападения Лилли, не покидая тела ястреба, перенеслась в тело мыши. Теперь она испытывала и ледяную радость охотника, и жгучий ужас жертвы. Вместе с ястребом она чувствовала, как сильные, острые когти пронзают шкурку и впиваются в пухлое тельце зверька; вместе с мышью она вздрогнула от колючей боли и почувствовала, как цепкие когти разрывают ей внутренности. Птица взглянула на зажатого в когтях зверька и затрепетала от своего необъятного могущества и силы. Теперь она сможет снова утолить голод. Далеко по каньону разнесся победный клекот. Оказавшись в когтях крылатого супостата, мышка, жалкая и беспомощная, была поражена цепенящим страхом, таким нутряным, что удивительным образом граничил с самым изысканным чувственным наслаждением. Мышка заглянула в стальные, безжалостные глаза птицы и перестала биться, обмякла, покоряясь неизбежной смерти. Она видела, как ястреб заносит над ней ужасный клюв, понимала, что птица раздирает ее плоть, но боли уже не было. Зверьком овладела смиренная отрешенность, которая на миг сменилась исступленным блаженством, и — пустота. Ястреб закинул голову, заглатывая кровавые кишки и теплые ошметки мяса.

Лилли перевернулась на бок, лицом к сестре. Возбуждение ястреба передалось Вербене, она пробудилась и погрузилась в объятия Лилли. Прижавшись бедрами, животами, грудями, близнецы дрожали безотчетной дрожью. Дыхание Лилли согревало нежную шею Вербены, но благодаря нерасторжимой связи с сознанием сестры она и сама чувствовала свое дыхание на ее коже. Сестры издавали невнятный лепет, льнули друг к другу. Только когда ястреб, оторвав от мышиной шкурки последний клочок кровавого мяса, взмахнул крыльями и взвился в небо, дыхание сестер стало ровнее.

Внизу раскинулись владения Поллардов. Миртовая изгородь, видавший виды особняк с островерхой шиферной крышей, купленный лет двадцать назад “Бьюик”, который прежде принадлежал матери и на котором теперь изредка ездит Золт; на тесных, неухоженных клумбах вокруг обветшалого заднего крыльца то там то сям пестреют красные, желтые и лиловые примулы. А к северо-востоку от дома, у самой границы участка, Лилли заметила Золта.

Все так же сжимая Вербену в объятиях, покрывая ее шею, щеки и висок сладкими поцелуями, Лилли направила ястреба в сторону брата. Ястреб принялся описывать круги над Золтом. Его глазами Лилли видела, что брат, повесив голову, застыл над могилой матери. Сколько уже лет прошло после ее смерти, а он все убивается.

Лилли не скорбела о матери. Мать была для нее такой же чужой, как и прочие люди, и Лилли приняла ее смерть с полным равнодушием. Даже Золт ей ближе — ведь он так много умеет. Но близость близости рознь. Лилли слишком плохо его знает, а значит, не очень-то он ей и дорог. Как можно по-настоящему сблизиться с человеком, если ты не в силах проникнуть в его сознание, жить с ним, жить его чувствами. Именно такая непостижимая близость привязывала ее к Вербене, ею окрашены отношения Лилли с животными и птицами, населяющими этот мир. Без этой живой подспудной связи душа Лилли была закрыта. А кого не любишь, того и не оплакиваешь.

Кружащий в небе ястреб видел, как Золт рухнул на колени возле могилы.

Глава 27

Понедельник. Вечереет. Томас сидит за столом. Складывает стихи из картинок.

Ему помогал Дерек. Думал, что помогает. Он рылся в коробке с вырезками. Выбирал картинки и давал Томасу. Подойдет картинка — Томас обрежет ножницами и наклеит. Но чаще картинки были не те. Тогда Томас откладывал их в сторону и просил другую. И так, пока Дерек не подберет нужную.

Он скрывал от Дерека страшную правду. Страшная правда заключалась в том, что Томас хочет складывать стихи сам. Но Дереку говорить нельзя: обидится. Он и так обиженный. Его судьба обидела. Он глупее Томаса, а быть глупым обидно. И с виду он глупее, а это еще обиднее. Лоб у него покатый, нос плоский — хуже, чем у Томаса. И голова сплюснутая. Вот такая страшная правда.

Потом стихи надоели, и они пошли в комнату для настольных игр. Там случилась неприятность. Дерека обидели. И он заплакал. Обидела девочка. Мэри. В комнате для настольных игр.

В углу играли в стеклянные шарики. Кто-то смотрел телевизор. А Томас и Дерек сидели на кушетке. Когда к ним подходили, они Общались. Им в интернате всегда говорили: “Общайтесь, Общайтесь...” А когда Общаться было не с кем, Томас и Дерек смотрели на пересмешников в кормушке за окном. Пересмешники на самом деле не пересмеивались, а только сновали туда-сюда. Так интересно... А Мэри — она в интернате новенькая — не сновала, и смотреть на нее неинтересно. Зато она всех пересмеивала. Нет, болтала. Все время болтает и болтает.

Мэри разбиралась в курах <КУР — коэффициент умственного развития. Критерий оценки умственных способностей, применяющийся в ряде стран.>. Она говорит, что кур — это очень важно. Может, правда. Томас не знал, кто такой кур. Он много чего важного не знает. Про курицу знает, а про кура — нет. Может, это курицын муж? Мэри говорит, у нее кур очень высокий для дауна.

— Я дебил с высокими показателями, — сказала Мэри, довольная-предовольная.

Томас не знал, что такое дебил. Но у Мэри ничего высокого не было. Она толстая сутулая коротышка.

— Ты, Томас, наверно, тоже дебил, но у тебя показатели ниже. Я почти нормальная, а тебе до нормального далеко.

Томас растерялся.

Дерек, видно, еще больше растерялся.

— А я? Я не дебил, — сказал он и покачал головой.

Дерек говорил хриплым голосом, иногда слов было не разобрать.

— Я не дебил. Я ковбой. — Он улыбнулся. — Ковбой.

Мэри захохотала.

— Никакой ты не ковбой. И никогда не будешь ковбоем. Ты знаешь кто? Ты, наверно, имбецил.

Томас и Дерек не поняли это слово, попросили повторить. Мэри повторила, но они все равно не поняли. Совсем как про кура.

— Есть нормальные люди, — объяснила Мэри, — а есть глупее их, дебилы. А глупее дебилов — имбецилы. А еще глупее — идиоты. Вот я — дебил с высокими показателями. Я здесь долго не останусь. Буду хорошо себя вести, работать над собой и когда-нибудь вернусь в пансионат для выздоравливающих.

— Во что? — спросил Дерек. Томас тоже хотел переспросить.

Мэри засмеялась.

— То есть буду жить почти как нормальные люди. А ты никогда не сможешь, имбецил чертов.

Теперь Дерек сообразил, что она издевается и смотрит на него свысока. Ему стало обидно, он не удержался — заплакал. Покраснел и заплакал. А Мэри гадко улыбалась и задирала нос, как будто ей дали какой-то важный приз. И как ей не стыдно говорить такое нехорошее слово — “чертов”. А ей не стыдно. И то, другое слово — “имбецил” — тоже, видно, нехорошее. А она его все повторяла. Дерек заплакал и убежал. А она вслед кричала: “Имбецил, имбецил!"

Томас пошел к себе в комнату искать Дерека. Дерек заперся в стенном шкафу и скулил. Пришли санитарки, стали уговаривать, а он не выходит. Они уговаривали, уговаривали, и он наконец вышел, а сам все плачет. И тогда им пришлось Впрыснуть ему Лекарство. Когда заболеешь — например, когда у тебя Гриб, — санитарки просят Принять Лекарство. Это значит проглотить таблетку. Таблетки разные: большие, маленькие, и форма у них разная, и цвет. А Впрыснуть Лекарство — это когда колют иголкой, это больно. Томас всегда вел себя хорошо, и ему ни разу не Впрыскивали. А Дерек тихий, но иногда он начинал очень себя не любить, и тогда он все плакал и плакал и даже бил себя по лицу, прямо до крови — бил, бил, пока ему не Впрыскивали Лекарство, Чтобы Успокоился. Больше Дерек никого не бил, он добрый, но, Чтобы он Успокоился, его иногда приходилось даже усыплять. Так и в этот день, когда Мэри, дебил с высокими показателями, обозвала его имбецилом.

Дерек уснул, а одна санитарка села за стол рядом с Томасом. Ее звали Кэти. Томас любил Кэти. Она старше Джулии, но младше, чем у людей бывают мамы. Она красивая. Не такая красивая, как Джулия, но все равно. У нее красивый голос, и ей не страшно смотреть в глаза. Она взяла Томаса за руку и спросила, как он. Он сказал — хорошо. Но на самом деле ему было совсем не хорошо. Она догадалась. И стала с ним разговаривать. И Томасу стало лучше. От того, что они Общались.

Она рассказала про Мэри. Чтобы он на Мэри не сердился. И от этого Томасу стало еще лучше.

— Мэри очень несчастная, Томас. Она одно время жила в большом мире, в пансионате для выздоравливающих, даже немного работала и сама зарабатывала на жизнь. Она очень старалась быть как все, но ничего не выходило. Ей пришлось нелегко, и в конце концов ее снова поместили в интернат. Она и сама, наверно, жалеет, что обидела Дерека. Просто она очень собой недовольна, вот и хочет доказать себе, что не такая уж она ущербная — есть люди ущербнее ее.

— Я тоже однажды живу.., жил в большом мире.

— Знаю, голубчик.

— С папой. А потом с сестрой. И с Бобби.

— Тебе там понравилось?

— Иногда.., было страшно. А с Джулией и Бобби... тогда понравилось.

Дерек посапывал в кровати. Настал уже совсем вечер. Небо затянули тучи-кучи.

В комнате всюду тени. Горит только настольная лампа. При этом свете Кэти такая красивая. У нее кожа прямо как розовый атлас. Томас знал, что такое атлас — у Джулии когда-то было атласное платье.

Томас и Кэти помолчали. Потом Томас сказал:

— Иногда бывает трудно.

Кэти положила руку ему на голову. Погладила по волосам.

— Я знаю, Томас, знаю.

Она добрая. А Томас почему-то взял и заплакал. Непонятно: она добрая, а он плачет. Может, потому и плачет, что она добрая.

Кэти подвинула кресло поближе. Томас наклонился к ней. Она его обняла. А он плакал и плакал. Не горько-прегорько, как Дерек. Тихо. Но остановиться не мог. Хоть и старался. Плачет, как глупый. А глупым быть так не хочется.

— Не хочу быть глупым, — выговорил он сквозь слезы.

— Ты не глупый, голубчик.

— Нет, глупый. Так не хочу, а по-другому не получается. Стараюсь забыть, что глупый, и не получается, потому что глупый. А другие — нет. Они живут в большом мире, каждый день живут, а я не живу в большом мире и не хочу. Говорю, что не хочу, а все равно хочу.

Томас никогда так много не говорил. Он и сам удивился. Удивился и огорчился: он так хотел рассказать Кэти, как тяжело быть глупым, как тяжело бояться большого мира, — и ничего не получилось. Не нашел слов. Так эта тяжесть в нем и осталась.

— Время. Кто глупый, кто не из большого мира, у него много времени. На все много времени. Но его мало. Не хватает научиться не бояться. А мне надо научиться не бояться, тогда я смогу вернуться к Джулии и Бобби. Я хочу к ним, а то не останется времени. Его много, но его мало. Я говорю, как глупый, да?

— Нет, Томас, это не глупости. Томас так и сидел, прижавшись к Кэти. Ему нравилось, когда его обнимают.

— Понимаешь, — сказала Кэти, — жизнь для всех бывает нелегкой. Даже для умных. Даже для самых умных.

Томас одной рукой вытер слезы.

— Правда? Для тебя тоже?

— Случается. Но я верю в Бога, Томас. В том, что мы пришли в этот мир, есть Его промысел. Всякая трудность на нашем пути — это испытание. И чем успешнее мы его преодолеем, тем лучше для нас.

Томас взглянул ей в лицо. Какие добрые глаза. Красивые глаза. Любящие. Как у Джулии и у Бобби.

— Бог сделал меня глупым — это тоже испытание?

— Ты не глупый. Вернее, не во всем глупый. Не надо так себя называть. Пусть ты в чем-то и не дотягиваешь, но это не твоя вина. Просто ты не такой, как другие. В том и состоит твое испытание, что ты.., не такой. Но держишься ты стойко.

— Правда?

— Просто отлично держишься. Сам посуди. Ты не ожесточился, не хнычешь. Тянешься к людям.

— Да. Я Общаюсь.

Кэти улыбнулась и утерла ему лицо салфеткой.

— Мало кто из умных может похвастаться, что переносит испытания так мужественно. А кое-кто из них тебе и в подметки не годится.

Томас поверил и обрадовался. Он только не очень поверил, что умным тоже нелегко живется.

Кэти еще немного посидела. Убедилась, что все в порядке. И ушла.

Дерек все посапывал. Томас остался за столом. Опять принялся за “стихи”.

Поработал-поработал, а потом подошел к окну. Капал дождик. По стеклу бежали струйки. Вечер кончался. Скоро — вслед за дождем — будет ночь.

Томас прижал ладони к стеклу. Он мысленно устремился в серый дождливый вечер, в пустоту ночи, которая медленно подкрадывалась все ближе и ближе.

Беда все еще там. Томас ее чувствует. Человек — и не человек. Что-то больше человека. Что-то очень плохое. Злючее-страшучее. Томас чувствовал ее все эти дни, но Бобби он уже не телевизил, потому что Беда еще далеко и Джулии пока ничего не грозит. Часто телевизить нельзя, а то Беда нагрянет. Томас станет телевизить, а Бобби уже не поверит. И не сможет спасти Джулию.

Больше всего Томас боялся, что Беда унесет Джулию в Гиблое Место. Туда попала мать Томаса, когда ему было всего два годика. Томас ее даже не помнит. А потом в Гиблое Место попал папа. И Томас остался вдвоем с Джулией.

Гиблое Место — это не ад. Про рай и ад Томас знал. Рай — это где Бог. А в аду главный — дьявол. Если рай и правда есть, то папа и мама в раю. Лучше попасть в рай. Там хорошо. В аду санитары недобрые.

Но Гиблое Место — это не ад. Это Смерть. Ад — не очень хорошее место, а Смерть — самое нехорошее. Ее и представить трудно. Смерть — это когда все прекращается, исчезает и время останавливается. Конец, шабаш. Как такое представить? Томас не может вообразить себе Смерть, никак не может. А чего не можешь вообразить, того просто нет. Томас пытался понять, как ее представляют другие, — не получается. Он ведь глупый. И он вообразил себе такое место. Когда человек умирает, то говорят: “Его унесла Смерть”. Вот как отца, когда однажды ночью у него сердце пошло на приступ. Но раз Смерть уносит, то она ведь куда-то уносит. В это самое Гиблое Место. Уносит и никогда уже не отпускает. Что там случается с людьми, Томас не знал. Может, ничего страшного. Но им не позволяют вернуться к тем, кого они любили, а это уже страшно. Даже если их там вкусно кормят. Одни, наверно, попадают в рай, другие в ад; их ни из рая, ни из ада не выпускают. Значит, и рай и ад — это одно Гиблое Место, просто разные комнаты. А может, ни рая, ни ада нет и Гиблое Место — холодная черная пустота. Много-много пустоты. Попадешь туда — а тех, кто оказался тут до тебя, в такой пустоте не найти.

Этого Томас боялся больше всего. Не того, что Джулия окажется в Гиблом Месте, а что потом он не сможет ее там отыскать.

Он уже боялся и приближения ночи. Тоже большая пустота. С мира сняли крышку. Если даже ночь такая страшная, то Гиблое Место в тысячу раз страшнее. Оно ведь больше ночи, и там никогда не светит солнце.

Небо темнело.

Ветер трепал пальмы.

Дождинки бежали по стеклу.

Беда пока далеко.

Но она подойдет ближе. Скоро подойдет.

Глава 28

Порой Золту не верилось, что мать умерла. Вот и сегодня, как и всякий раз, когда он входил в комнату или поворачивал за угол, ему казалось: сейчас он ее увидит. То вдруг послышится, будто она в гостиной качается в кресле, вяжет шерстяной платок и мурлычет под нос. Золт заглянул в гостиную, но кресло оказалось покрыто слоем пыли и затянуто паутиной. А в другой раз он бросился в кухню: ему почудилось, будто мать в цветастом халате и белом фартуке с оборками выкладывает аккуратные комочки теста на противень или возится с пирогом. На кухне, конечно, никого не оказалось. Или вот еще: в минуту смятения ему приходит в голову, что мать лежит на кровати у себя в спальне. Золт мчится на второй этаж, входит в спальню и вдруг вспоминает, что теперь это его комната, что мать давно умерла.

Чтобы избавиться от этой странной и мучительной тоски, Золт пошел к могиле матери. Семь лет назад он похоронил ее в северо-восточном уголке их обширных владений. В тот день над одинокой могилой, как и сейчас, простиралось хмурое зимнее небо без единого просвета. И в вышине точно так же кружил ястреб. Золт сам выкопал яму, завернул покойную в саван, окропленный любимыми ее духами, и опустил в могилу. Он проделал все тайком; хоронить на частной территории, не отведенной под кладбище, запрещается законом. Но, если бы он похоронил мать в другом месте, пришлось бы туда и переселиться, ибо хоть ненадолго покинуть могилу, где покоятся бренные останки матери, свыше его сил.

Золт упал на колени.

С годами холмик над могилой все опускался и опускался, и сейчас на его месте виднелась неглубокая впадина. Трава здесь редела и была жестче, чем вокруг. По какой-то неведомой причине трава на месте погребения долго не росла. В изголовье не было каменной плиты с указанием годов рождения и смерти — несмотря на высокую изгородь вокруг участка, Золт побоялся, что место незаконного захоронения ненароком попадет кому-нибудь на глаза.

Золт вперился в углубление у своих ног. Может, будь здесь камень, странная забывчивость и несбыточные мечты наконец оставили бы его? Если бы он каждый день видел имя матери и дату ее смерти, высеченные на мраморной плите, то эти буквы и цифры мало-помалу надежно запечатлелись бы у него в душе.

Золт растянулся на могиле и приник ухом к земле, словно надеялся, что с подземного ложа донесется голос матери. Прижавшись к неподатливой почве, он с томлением ждал, не вольется ли в него жизненная сила, которую некогда излучала мать, — та особая энергия, пышущая, словно жар из плавильной печи. Ожидания были тщетны. Ничего удивительного. Мыслимое ли дело, чтобы даже такая незаурядная женщина, как их мать, по прошествии семи лет после смерти смогла одарить сына хоть малой толикой той любви, которую изливала на него при жизни? И все же Золта взяла досада от того, что святые останки под толщей грязной земли не способны наделить его даже подобием прежней материнской силы.

Горячие слезы навернулись на глаза. Золт крепился, однако вслед за негромким рокотом грома брызнули капли дождя и, неудержимые, как дождь, хлынули слезы.

Он силился побороть желание руками разрыть землю, раскопать тело матери. Конечно, плоть ее давно разложилась, в могиле он найдет разве что кости, облепленные невесть откуда взявшимся вязким месивом. Но ему так хочется заключить мать в объятия и сложить ее костлявые руки так, будто и она его обнимает! Золт действительно принялся было рвать траву, разгребать землю, но тут из его груди вырвались неистовые рыдания, и силы оставили его. Ему не оставалось ничего другого, как уступить реальности.

Мать мертва.

Больше он ее на этом свете не увидит.

Никогда.

Холодный дождь припустил пуще прежнего, струи яростно хлестали Золта по спине. Жгучая скорбь сменилась ледяной ненавистью. Смерть матери — дело рук Фрэнка, и он должен заплатить за нее своей жизнью. Что толку лежать на раскисшей могиле и рыдать, как дитя? Не плакать надо, а мстить убийце. Золт поднялся, опустил сжатые в кулаки руки и застыл под дождем, чтобы студеные струи смыли с него грязь, очистили душу от скорби.

Он мысленно дал матери обет, что станет упорнее разыскивать убийцу и разделается с ним без всякой жалости. В следующий раз, когда он нападет на след Фрэнка, он уж его не упустит.

Устремив взгляд в дождливое, затянутое тучами небо, он пообещал матери, пребывающей теперь в раю:

— Я обязательно найду Фрэнка. Найду и убью. Непременно убью. Раскрою череп, искромсаю его поганый мозг и спущу в канализацию.

Ледяные струи словно проникали ему в душу, холод пробирал до костей. Золта била дрожь.

— А всякому, кто хоть пальцем пошевелит, чтобы ему помочь, руки отрежу. Кто посмотрит на него с сочувствием, тому выдеру глаза. Честное слово, выдеру. И вырву язык всякому мерзавцу, который скажет ему хоть одно приветливое слово.

Дождь хлынул с новой силой. Он прибил траву к земле, громко застучал по листьям стоявшего неподалеку дуба, зашелестел в миртовых зарослях. Капли били Золту в лицо. Он жмурился, но глаз не опускал.

— А если он завел друзей, им не жить. Я по его милости лишился тебя, так пусть теперь и он мыкается один. Выпью у них всю кровь и вышвырну, как ветошь.

Вот уже семь лет он снова и снова твердил эту клятву, и каждый раз с прежним жаром.

— Как ветошь! — повторил он, стиснув зубы.

Жажда мести не угасала с самого дня убийства. Да что там — ненависть к Фрэнку стала еще безудержнее и беспощаднее.

— Как ветошь!

Молния сверкающим лезвием рассекла пополам темное, словно покрытое кровоподтеками небо. На миг Золту почудилось, будто вовсе не тучи клубятся над головой, но судорожно подрагивает плоть какого-то богоподобного существа и сквозь длинную рваную рану, оставленную молнией, ему блеснула ослепительная тайна горнего мира.

Глава 29

Дождливую погоду в Калифорнии Клинт терпеть не мог. Дожди тут шли раз в год по обещанию, а последние лет десять случалась и настоящая засуха. Разве что зимой иногда разбушуется гроза. Поэтому от дождя до дождя калифорнийцы успевали забыть, как в таких условиях водить машину. Стоило сточным канавам переполниться — и на улицах то и дело возникали заторы. На шоссе и того хуже: сидишь в машине — и будто попал в автомобильную мойку, которой конца-краю не видно, а конвейер сломался.

В понедельник, когда сумрак непогоды постепенно начал рассеиваться, Клинт сел в “Шевроле” и отправился в Коста-Меса, в лаборатории Паломар. Они располагались в большом одноэтажном здании из бетонных блоков неподалеку от Бристол-авеню. Медицинское отделение лабораторий производило анализы не только крови и других органических веществ, но и промышленных составов и геологических пород.

Клинт оставил машину на стоянке у здания, взял с собой пластиковый пакет и, согнувшись под проливным дождем, зашлепал прямо по глубоким лужам. Когда он вошел в маленькую приемную, вода с него текла ручьями.

По ту сторону барьера у окошка для посетителей сидела симпатичная блондиночка в белом халате поверх фиолетового джемпера.

— Вы бы хоть зонтик захватили, — посочувствовала она.

Клинт кивнул, положил пакет на барьер и принялся развязывать тесемки.

— Или плащ, — добавила девица. Из внутреннего кармана куртки Клинт вынул удостоверение сотрудника агентства “Дакота и Дакота” и протянул девице.

— Счет направить по адресу этого агентства? — спросила она.

— Да.

— Вам уже случалось к нам обращаться?

— Да.

— Счет в банке есть?

— Да.

— Я, похоже, вас тут еще не встречала.

— Нет.

— Меня зовут Лайза. Я здесь всего неделю. Что-то не припомню, чтобы к нам захаживали частные сыщики.

Между тем Клинт достал из пластикового пакета еще три пакетика и разложил их рядком.

— Звать-то как? — Девица наклонила голову набок и игриво улыбнулась.

— Клинт.

— Так вот, Клинт, будешь ходить в такую погоду без плаща и зонтика — заболеешь и умрешь, хоть на вид ты малый крепкий.

— Сперва вот эта рубашка. — Клинт сунул в окошко один пакет. — Надо сделать анализ крови на ткани. Причем установить не только группу крови, а все до точки. Подробное генетическое исследование. Возьмите образцы с четырех разных участков: может, тут кровь не одного человека. Если это так, нам нужен анализ крови каждого.

Лайза угрюмо взглянула на Клинта, перевела взгляд на пакет с рубашкой и принялась заполнять бланк заказа.

— То же самое проделайте вот с этим. — Клинт протянул второй пакет. В нем лежал сложенный лист почтовой бумаги с несколькими каплями крови из пальца Полларда, который Джулия уколола прокаленной на спичке иглой.

— Выясните, совпадает ли эта кровь с кровью на рубашке, — продолжал Клинт.

В третьем пакете был черный песок.

— Это биологическое вещество? — спросила Лайза.

— Не знаю. Кажется, песок.

— Если биологическое, тогда надо отправлять в медицинское отделение, а если нет — то в промышленную лабораторию.

— Отправьте понемножку и туда и сюда. И поскорее.

— Дороже обойдется.

— Неважно.

Девица заполнила третий бланк и заметила:

— На Гавайях есть пляжи с черным песком. Не бывал?

— Нет.

— Один называется Кайму. Этот песок — он вроде как вулканический. Любишь загорать на пляже?

— Да.

Лайза, не дописав, подняла глаза и широко улыбнулась. У нее были пухлые губы и белоснежные зубки.

— А я прямо обожаю. Наденешь бикини и жаришься на солнышке. Красота! Ну и что с того, что загорать вредно для здоровья? Жизнь и так коротка, верно? Вот я и хочу прожить ее красиво. А побалдеешь на солнышке — и такая на тебя нападет-, нет, не то чтобы лень. Лень — это когда у тебя никаких сил, а тут наоборот: откуда только силы берутся. Но ленивые силы. Знаешь, как ходят львицы: твердо, но с развальцей. Вот и я от солнца прямо как львица.

Клинт молчал.

— Как бы это объяснить? А, вот что: наверно, меня от солнца на мужиков тянет. Этак разморит на красивом пляжике — и чихать хотела на предрассудки.

Клинт смотрел на нее молча.

Заполнив наконец бланки, Лайза прикрепила бланк к каждому пакету, а копии протянула Клинту.

— Слушай, Клинт, мы же с тобой современные люди, а? — сказала она.

Клинт все не понимал, куда она клонит.

— К чему нам эти китайские церемонии? Сейчас ведь как: понравился девушке парень — нечего ждать, пока он раскачается, надо брать дело в свои руки.

"Вот оно что!” — сообразил Клинт.

Откинувшись назад — наверно, для того, чтобы Клинт получше разглядел ее пышную грудь под белым халатом, — она с улыбкой предложила:

— Сходим куда-нибудь, а? В ресторан, в кино?

— Нет.

Улыбка стала натянутой.

— Ну извините, — фыркнула девица.

Клинт сложил копии бланков и сунул во внутренний карман, где лежало его удостоверение.

Лайза испепеляла его взглядом. “Обиделась, — догадался Клинт. — Как бы ее утешить?” И туг его осенило.

— Я “голубой”, — выпалил он.

Девица зажмурилась и потрясла головой, словно приходя в себя от удара. Потом, как солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, на ее лице снова заиграла улыбка.

— А я-то думаю: перед такой конфеткой — и устоять. Вы уж извините.

— Ладно, чего там. Против природы не попрешь, так ведь?

Клинт опять вышел под дождь. На улице похолодало. Небо смахивало на пепелище, к которому слишком поздно приехали пожарные: только влажная зола да мокрые головешки.

Глава 30

Был тот же дождливый понедельник. Спускалась ночь. Выглянув в окно больничной палаты, Бобби Дакота сообщил:

— Любоваться здесь особенно нечем, Фрэнк. Разве что автомобильной стоянкой.

Он окинул взглядом небольшую белую комнату. В больницах его всегда брала оторопь, но Фрэнку он и виду не показывал.

— Конечно, этот интерьерчик не просится на страницы журналов о современной архитектуре, зато здесь есть все, что нужно. Телевизор, журналы, еду подают в постель три раза в день. Медсестры попадаются смазливые, но ты смотри к ним не приставай, лады?

Фрэнк был бледнее обычного. Темные круги вокруг глаз расплылись, как чернильные пятна. Такому самое место в больнице. Больше того, по его виду можно предположить, что он лежит здесь не первую неделю.

С помощью рычагов Фрэнк привел кровать в такое положение, чтобы в ней можно было полулежать.

— Может, я обойдусь без этого обследования? — спросил он.

— Не исключено, что причина амнезия — физическое недомогание, — объяснила Джулия. — Вы же слышали, что сказал доктор Фриборн. Мало ли что могло ее вызвать — абсцесс мозга, опухоль, киста, тромб. Вот вас и проверят.

— Не доверяю я этому Фриборну, — нахмурился Фрэнк.

Сэнфорд Фриборн был другом Бобби и Джулии и одновременно их лечащим врачом. Несколько лет назад они помогли его брату, которому грозили большие неприятности.

— Что это вдруг? Чем вам Сэнди не угодил?

— Я его совсем не знаю.

— Ты никого не знаешь, — заметил Бобби. — Поэтому ты к нам и обратился. Забыл? У тебя же амнезия.

Приняв предложение Фрэнка взяться за расследование, Дакоты первым делом отвезли его к Сэнди Фриборну для предварительного обследования. Сэнди удалось установить только то, что Фрэнк не помнит ничего, кроме собственного имени. Бобби и Джулия не рассказали врачу ни про сумки с деньгами, ни про кровь на рубашке, ни про черный песок, ни про красные камешки, ни про жуткое насекомое. А Сэнди и в голову не пришло поинтересоваться, почему Фрэнк обратился к ним, а не в полицию и почему Дакоты согласились взять на себя дело, которое не имеет ничего общего с их обычной работой. Он вообще отличался крайней деликатностью и не задавал лишних вопросов — одна из тех черт, которые Дакоты в нем очень ценили.

Фрэнк нервно поправил одеяло.

— И что, мне непременно нужна отдельная палата? Джулия кивнула.

— Вы же сами просили нас разобраться, куда вы исчезаете по ночам и чем занимаетесь. Значит, нам следует с вас глаз не спускать.

— Отдельная палата — дорогое удовольствие.

— Денег тебе хватит с лихвой на самый лучший уход, — успокоил Бобби.

— А если окажется, что деньги не мои? Бобби пожал плечами.

— Тогда отработаешь в больнице. Поменяешь постельное белье на сотне-другой кроватей, вынесешь тысчонку-другую суден. Пооперируешь на мозге за бесплатно. Почем знать, может, ты и впрямь нейрохирург. Из-за амнезии поди разбери, кто ты — нейрохирург или торговец подержанными автомобилями. Вот тебе и шанс узнать. Возьмешь пилу, распилишь кому-нибудь черепушку, заглянешь внутрь — может, и увидишь что-нибудь знакомое.

— А когда вернетесь от рентгенолога или еще какого врача, за вами в палате кто-нибудь присмотрит, — сказала Джулия, облокотившись на перильца, которые шли по бокам кровати. — Сегодня с вами посидит Хэл.

Хэл Яматака уже занял свой пост в неудобном на вид кресле с обивкой, предназначенном для посетителей. Кресло стояло сбоку от кровати, между Фрэнком и дверью. Отсюда Хэл мог наблюдать за своим подопечным, а если Фрэнк пожелает включить укрепленный на стене телевизор — смотреть на экран. Хэл был точь-в-точь Клинт Карагиозис, только в японском варианте — такой же плечистый широкогрудый молодец, будто сработанный каменщиком, который умеет ловко подгонять кирпичи друг к другу, да так, что раствора не видать. На тот случай, если по телевизору не будет ничего интересного, а подопечный окажется скучным собеседником, Хэл запасся романом Джона Д. Макдональда. Глядя в омытое дождем окно, Фрэнк произнес:

— Наверно, я просто.., просто боюсь.

— Нечего тебе бояться, — заверил Бобби. — Хэл только с виду такой бука. Тех, кто ему по душе, он не убивает.

— Однажды пришлось, — буркнул Хэл.

— Ты убил человека, который тебе нравился? — удивился Бобби. — За что?

— Он попросил одолжить мою расческу.

— Вот видишь, Фрэнк, ты в полной безопасности. Только не проси у Хэла расческу. Но Фрэнку было не до шуток.

— Я все думаю про кровь у себя на руках. Вдруг я кого-то поранил? Не дай бог это повторится.

— Ну, Хэла тебе поранить не удастся. Он у нас грозный воин.

— Точно, — подтвердил Хэл. — Рыцарь без траха и упрека.

— Вез траха? Мне до твоих сексуальных трудностей дела нет, Хэл. Одно могу сказать: не ешь столько суши <Суши — японское национальное блюдо из риса и сырой рыбы со специями.> — не будешь отпугивать девочек запахом сырой рыбы. И тогда трахайся сколько влезет.

Перегнувшись через перильце, Джулия взяла Фрэнка за руку.

— Ваш муж всегда такой, миссис Дакота? — вяло улыбнулся Фрэнк.

— Зовите меня Джулия. Всегда ли он болтает без умолку и балагурит? Не всегда, но, увы, частенько.

— Слышишь, Хэл? — возмутился Бобби. — Жен-шины и те, у кого отшибло память, лишены чувства юмора.

— Моему мужу только бы позубоскалить, а над чем — неважно. Хоть над автомобильной аварией, хоть над похоронами.

— Хоть над зубной щеткой, — вставил Бобби.

— ..Случись атомная война, он бы отпускал шуточки и насчет радиоактивных осадков. И ничего с ним не поделать. Неизлечим.

— Джулия пыталась излечить, — снова ввернул Бобби. — Отправила меня в лечебницу для патологически жизнерадостных. Там мне вкатили большую дозу хандры. Не помогло.

На прощание Джулия сжала руку Фрэнка.

— Тут вам ничего не грозит. В случае чего Хэл будет начеку.

Глава 31

Энтомолог жил в новом районе Ирвина, называвшемся Тертл-Рок, в двух шагах от университета. К неярко освещенным дверям дома вела дорожка, на которой растекались дождевые лужи и лежали круги света от невысоких, напоминавших грибы фонарей под широкими черными колпаками.

Держа в руке одну из кожаных сумок Фрэнка Полларда, Клинт поднялся на узенькое крыльцо и позвонил в дверь.

Из переговорного устройства под кнопкой звонка раздался мужской голос:

— Кто там?

— Это доктор Дайсон Манфред? Меня зовут Клинт Карагиозис. Я из агентства “Дакота и Дакота”.

Через полминуты Манфред открыл дверь. Это был тощий мужчина на голову выше Клинта. На нем были черные брюки, белая рубашка с расстегнутым воротом, на шее болтался зеленый галстук.

— Боже ты мой, на вас нитки сухой нет!

— Промок маленько.

Манфред открыл дверь пошире, посторонился и пропустил Клинта в прихожую с кафельным полом.

— Угораздило же вас выйти в такой вечер без зонта и без плаща, — посочувствовал Манфред, закрыв дверь.

— Ничего. Это даже бодрит.

— Что бодрит?

— Дождь.

Манфред разглядывал Клинта с нескрываемым удивлением, но, по мнению Клинта, сам энтомолог выглядел гораздо удивительнее. Он был худ до чрезвычайности, кожа да кости. Одежда была ему велика, брюки мешком висели на тощих бедрах, а острые плечи только что не прорывали рубашку, будто она напялена прямо на скелет. Угловатый и нескладный, энтомолог имел такой вид, словно его соорудил из сухих сучьев какой-то бог-недоучка. Худощавое, длинное лицо с высоким лбом и впалыми щеками было так туго обтянуто загорелой жесткой кожей, что казалось, она того и гляди лопнет на скулах. Диковинные янтарные глаза смотрели на Клинта с холодным любопытством, которое, несомненно, было хорошо знакомо бесчисленным жукам, помещенным в его коллекцию. Манфред опустил глаза и воззрился на кроссовки Клинта, вокруг которых натекла уже целая лужа.

— Прощу прощения, — спохватился Клинт.

— Ничего, просохнет. Я работал в кабинете. Пойдемте туда.

Мимоходом заглянув в гостиную, которая располагалась справа от прихожей, Клинт успел заметить обои с геральдическими лилиями, толстый китайский ковер, множество пухлых кресел и диванов, антикварную английскую мебель, темно-красные велюровые гардины и столы, заваленные сверкающими безделушками. Эта викторианская обстановка никак не вязалась с типично калифорнийской архитектурой дома.

Вслед за энтомологом Клинт миновал гостиную и направился по короткому коридору в кабинет. Манфред шел чудной походкой, почти не сгибая ноги, ссутулившись и слегка вытянув шею. Ну прямо доисторическое насекомое, богомол какой-то.

Клинт думал, что кабинет университетского ученого мужа битком набит книгами, однако в единственном книжном шкафу справа от стола он увидел всего сорок-пятьдесят томов. Были тут и шкафы со множеством широких и не очень глубоких ящичков — должно быть, в них хранились всякие жуки-пауки. По стенам были развешаны застекленные коробочки с наколотыми на булавках насекомыми.

Внимание Клинта привлекла одна коллекция. Заметив это, Манфред сообщил:

— Тараканы. Изумительные существа.

Клинт промолчал.

— Я имею в виду простоту их строения и функции. Внешность у них, разумеется, отнюдь не изумительная. Клинт никак не мог отделаться от ощущения, что жуки живые.

— Как вам нравится тот великан — вот там, в углу?

— Крупный, сэр, ничего не скажешь.

— Мадагаскарский шипящий таракан. Научное название Gromphadorphina portentosa. Этот экземпляр — восемь с половиной сантиметров. Не правда ли, красавец?

Клинт промолчал.

Сложив свои длинные, костлявые конечности, Манфред, словно подобравший ноги паучише, втиснулся в кресло за столом.

Клинт остался стоять. Долго он тут торчать не собирается, и так весь день в бегах.

— Мне звонил ректор университета, — начал Манфред. — Просил по мере сил содействовать агентству “Дакота и Дакота”.

ИУК — Ирвинский университет Калифорнии — уже давно старался попасть в число ведущих американских университетов. Для этого и бывший, и нынешний ректоры не скупились на оклады преподавателям и не жалели расходов, чтобы переманить ученых и исследователей с мировым именем, работавших в других учреждениях. Но прежде, чем предоставить им хорошо оплачиваемые должности, следовало убедиться, что университет потратит деньги не зря. А вдруг окажется, что талантливый физик или биолог падок на виски, кокаин или малолетних девочек? Как бы в погоне за солидными кадрами и академическим престижем не попасть в пасквильную историю. Поэтому администрация поручила агентству “Дакота и Дакота” собирать сведения о кандидатах. Дакоты справлялись с поручением весьма успешно.

Манфред уперся локтями в подлокотники кресла, сложил ладони и вытянул пальцы — такие длинные, словно у них на один сустав больше, чем у обычных людей.

— Так что вас ко мне привело?

Клинт открыл сумку и поставил перед энтомологом банку с жуком.

Жук в банке был вдвое больше мадагаскарского шипящего таракана.

Доктор Дайсон Манфред примерз к креслу и как зачарованный, не мигая, уставился на тварь в банке.

— Это что — мистификация?

— Нет, он настоящий.

Манфред склонился над столом и почти ткнулся носом в толстое стекло, за которым замерло насекомое.

— Живой?

— Дохлый.

— Где вы его нашли? Неужели здесь, в Южной Калифорнии?

— Да.

— Невероятно.

— Что это за жук? — спросил Клинт. Манфред угрюмо посмотрел на него.

— Никогда такого не видел. А раз даже я не видел, то считайте, никто не видел. Он, несомненно, относится к членистоногим, так же как пауки и скорпионы. Но можно ли считать его насекомым, сказать пока затрудняюсь. Надо сперва его исследовать. Если это действительно насекомое, то совершенно новый вид. И все-таки, где именно вы его нашли? И с какой стати он вызвал интерес у частных детективов?

— Извините, сэр, я не могу разглашать подробности этого дела. В интересах нашего клиента я вынужден хранить его тайну.

Манфред осторожно вертел в руках банку, рассматривая ее обитателя со всех сторон. Куда девался холодный оценивающий взгляд! Теперь янтарные глаза энтомолога горели возбуждением.

— Уму непостижимо! Я непременно должен оставить этот экземпляр у себя.

— Да я, в общем-то, и принес его вам для исследования. Но если вы хотите оставить его насовсем...

— Именно. Насовсем.

— Ну, это решать моему начальству и клиенту. А нам надо узнать, где такие обитают, и вообще получить о нем полную информацию.

Бережно, словно это не стекло какое-нибудь, а тончайший хрусталь, Манфред поставил банку на стол.

— Я сфотографирую этот экземпляр в разных ракурсах и с разным увеличением и сниму на видеопленку. Потом придется его расчленить — разумеется, со всей осторожностью, за это можете не волноваться.

— Как знаете.

— Мистер Карагиозис, вы относитесь к этому делу крайне легкомысленно. Вы вполне уразумели мои слова? Если жук действительно принадлежит к неизвестному виду, я просто не знаю, что и думать. Как могло случиться, что наука до сих пор не ведала о существовании вида, у которого встречаются такие громадные особи? Для энтомологии это событие, мистер Карагиозис. Да-с, великое событие.

Клинт еще раз взглянул на жука в банке и согласился:

— Понятное дело.

Глава 32

Прямо из больницы Бобби и Джулия на служебной “Тойоте” отправились на запад, в расположенное на равнине местечко Гарден-Гроув. Конечной целью их поездки был дом 884 на Серапе-уэй — адрес, обозначенный в водительских правах на имя Джорджа Фарриса, которые обнаружил у себя Фрэнк.

Джулия поглядывала то в забрызганные дождем боковые окна, то через лобовое стекло, по которому мягко пошлепывали “дворники”. Она высматривала номера домов.

По сторонам тянулись два ряда фонарей и одноэтажные коттеджи, построенные лет тридцать назад. В смысле архитектуры дома не отличались разнообразием: нехитрые типовые сооружения, похожие на коробки. Зато отделаны они были на разные лады. У одного дома штукатурка разрисована под кирпичную кладку, другой обит кедровыми панелями, третий облицован диким камнем, четвертый — древесной корой, пятый — вулканической породой.

Калифорния — это не только фешенебельные районы вроде Беверли-Хиллз, Бель-Эр или Ньюпорт-Бич, не только особняки и виллы на побережье, которые то и дело показывают по телевизору. Это еще и такие вот дешевые домики, и благодаря их дешевизне калифорнийская мечта стала явью для бесчисленных потоков переселенцев, которые десятилетиями прибывали сюда из самых отдаленных уголков мира, сколь отдаленных — нетрудно догадаться по наклейкам на бамперах автомобилей, стоящих по сторонам Серапе-уэй: надписи на них были на корейском и вьетнамском языках.

— Следующий дом, — предупредила Джулия. — С моей стороны.

Кое-кто считает, что такие кварталы портят городской пейзаж, но Бобби видел в них прежде всего торжество демократии. Он и сам вырос на улице вроде Серапе, только не в Гарден-Гроув, а в Анахейме, и улица эта вовсе не казалась ему некрасивой. Ему запомнились долгие летние вечера, когда он играл на улице с другими ребятишками, оранжевые и багровые отблески заката, вечернее небо, на котором, словно рисунки тушью, застыли перистые силуэты пальмовых листьев. Порой в воздухе разливалось благоухание жасмина, с запада доносился крик одинокой чайки. А уж если у тебя есть велосипед, сколько всего можно посмотреть, сколько приключений тебя ожидает! Разъезжаешь по незнакомым улицам, где стоят обычные оштукатуренные дома, и будто открываешь для себя новый, удивительный мир.

Во дворе дома 884 высились две эритрины. В угрюмых сумерках на кустах отливали белизной бутоны азалий.

Подкрашенные желтоватым светом фонарей струи дождя напоминали жидкое золото. Бобби быстро шагал вслед за Джулией по дорожке, ведущей к дому. Он дрожал от холода, мокрое лицо и руки мерзли, словно идет не дождь, а мокрый снег. Не спасала даже утепленная нейлоновая куртка с капюшоном.

Джулия позвонила. На крыльце зажегся свет. Кто-то разглядывал их в глазок двери. Бобби откинул капюшон и приветливо улыбнулся.

Дверь приоткрылась. Не снимая дверной цепочки, из щели выглянул невысокий худощавый человек азиатского вида. Ему было лет сорок, черные волосы на висках слегка серебрились.

— Вам кого?

Джулия показала удостоверение и объяснила, что они разыскивают человека по имени Джордж Фаррис.

— Полиция? — Хозяин дома нахмурился. — У нас все в порядке, полицию не звали.

— Да нет же, мы ведем расследование частным образом, — сказал Бобби.

Хозяин прищурился. Казалось, еще немного — и он захлопнет дверь у них перед носом, но вдруг он просиял и улыбнулся.

— А-а, сыщики! Как по телевизору. Он снял цепочку и впустил Бобби и Джулию в дом. И не просто впустил, а встретил как почетных гостей. Ровно через три минуты они уже знали, что хозяина зовут Туонг Тран Фан (он теперь называет себя на западный манер: сперва имя, потом фамилия). Что он вместе со своей женой Чин через два года после падения Сайгона бежал из Вьетнама на лодке, что здесь они сначала работали в прачечных и химчистках, а теперь и сами открыли две химчистки. Туонг настоял, чтобы гости сняли куртки, и, как ни твердил Бобби, что они зашли всего на минутку. Чин — хрупкая женщина с тонким лицом, одетая в мешковатые черные шаровары и желтую шелковую блузку, — сказала, что сейчас подаст угощение.

Бобби знал, что первое поколение вьетнамцев, живущих в Штатах, посматривает на полицию с опаской, они не зовут полицейских даже тогда, когда становятся жертвами преступления. У них еще свежа память о купленой-перекупленой полиции Южного Вьетнама и беспощадных северо-вьетнамских правителях, захвативших Юг после ухода американцев. Даже прожив в Штатах пятнадцать лет, многие вьетнамцы все равно относятся к властям недоверчиво.

Однако к частным детективам супруги Фан сразу же прониклись доверием. Наверно, насмотревшись по телевизору на приключения отважных сыщиков, они считали детективов этакими защитниками обездоленных, рыцарями с револьверами вместо копья. Поборников справедливости в лице Бобби и Джулии торжественно усадили на новый диван — самое удобное место в гостиной.

Фаны позвали в гостиную своих очаровательных детишек и представили гостям: тринадцатилетний Рокки, десятилетний Сильвестр, двенадцатилетний Сисси и шестилетняя Мэрил. Дети, как видно, родились уже в Америке, но держались гораздо учтивее и воспитаннее своих американских сверстников. Поздоровавшись с гостями, они вернулись на кухню готовить уроки.

Несмотря на вежливые отказы Бобби и Джулии, Фаны быстро накрыли на стол и угостили их кофе со сгущенным молоком и изысканными вьетнамскими пирожными. Налили по чашке кофе и себе.

Туонг и Чин сели в потертые кресла, по-видимому, не такие удобные, как диван. Комната была обставлена простенькой современной мебелью неброских цветов. В углу помещался небольшой буддистский алтарь; на красной жертвенной дощечке лежали свежие фрукты, керамические подставки ощетинились курительными палочками, от одной голубоватой вьющейся лентой поднимался благоуханный дымок. Больше ничего в гостиной не напоминало о Востоке — разве что столики, сверкающие черным лаком.

Джулия взяла с подноса пирожное и сообщила:

— Мы ищем человека, который когда-то, вероятно, жил в этом доме. Его зовут Джордж Фаррис.

— Да, он тут жил, — подтвердил Туонг. Миссис Фан кивнула.

Бобби удивился. Он не сомневался, что изготовитель фальшивых документов на имя Джорджа Фарриса взял первый попавшийся адрес, что Фрэнк никогда здесь не жил. А Фрэнк был совершенно уверен, что его настоящая фамилия Поллард, а не Фаррис.

— Так вы купили этот дом у Джорджа Фарриса? — спросила Джулия.

— Нет, — ответил Туонг. — Он тогда уже умер.

— Умер? — переспросил Бобби.

— Уже пять или шесть лет как умер. Ужасный рак. Выходит, Фрэнк Поллард действительно не Фаррис и никогда по этому адресу не жил. Удостоверение — липа от начала до конца.

— Мы купили этот дом несколько месяцев назад у вдова, — объяснил Туонг. Он говорил по-английски довольно гладко, если не считать некоторых грамматических погрешностей. — Нет, не у вдова — у ее наследник.

— Миссис Фаррис тоже умерла? — спросила Джулия. Фаны многозначительно переглянулись.

— Печальная история, — заметил Туонг. — Откуда только такой человек берется?

— Какой человек, мистер Фан?

— Который убил миссис Фаррис, ее брата и двух дочек.

Бобби почувствовал в желудке нехорошее шевеление. Он как-то сразу привязался к Фрэнку и поверил в его невиновность, но теперь в его уверенности появилась червоточина. Случайно ли у Фрэнка оказалось удостоверение человека, вся семья которого была убита? Не причастен ли Фрэнк к этому убийству? Бобби машинально жевал пирожное с кремом. Вкусное-то оно вкусное, но ему сейчас кусок в горло не идет.

— Это случилось в конце июль, — добавила Чин. — Помните, стояла жара. Адом мы купили в октябре. Она подула на кофе. Бобби заподозрил, что ошибки в речи она допускает умышленно, чтобы не казаться грамотнее своего супруга, — пример ненавязчивой, истинно восточной деликатности.

— Убийцу не поймали, — сказал Туонг Фан.

— Вы хотя бы знаете, как он выглядел? — спросила Джулия.

— Да нет.

Бобби через силу покосился на Джулию. Она, похоже, была потрясена не меньше его, но даже взглядом не напомнила мужу о своих былых подозрениях.

— Как их убили? — продолжала допытываться она. — Застрелили? Задушили?

— Ножом, кажется. Пойдемте, я покажу, где их нашли.

В доме было три спальни и две ванные комнаты. Одну ремонтировали. Кафельная плитка со стен и на полу была отбита. Вместо старых шкафчиков устанавливали новые, из мореного дуба.

Джулия и Туонг вошли в ванную, Бобби и миссис Фан остановились в дверях.

Из вентиляционного отверстия под потолком доносился шум дождя.

— Тут на полу лежала младшая дочь Фаррис, — рассказал Туонг. — Ей было тринадцать. Страшно смотреть. Много крови. В щели между плитками залилась, не смоешь. Пришлось отдирать кафель.

Затем он повел гостей в спальню девочек. Несмотря на тесноту — здесь стояли две кровати, две тумбочки, два письменных стола, — Сисси и Мэр ил ухитрились натащить в маленькую комнату горы книг.

— К миссис Фаррис приехал погостить брат, — сказал Туонг Фан. — Целая неделя жил. Тут его убили. В постели. Стены, ковер были в крови.

— Мы смотрели дом еще до того, как торговец недвижимостью велел покрасить стены и убрать ковер, — добавила Чин Фан. — Это была самая страшная комната. Меня потом долго во сне мучили кошмары.

Хозяева и гости перешли в скудно обставленную спальню супругов. Двухспальная кровать, две тумбочки, два ночника с прихотливо украшенными абажурами. Ни гардероба, ни комода Бобби не увидел. Одежду, которая не помещалась в стенном шкафу, Фаны хранили в картонных ящиках с прозрачными пластмассовыми крышками, стоящих вдоль стен. По всему видно было, что рачительностью супруги Фан не уступают Бобби и Джулии. Может, и у них есть своя Мечта, ради которой они и вкалывают и не позволяют себе лишних трат?

— В этой комнате нашли миссис Фаррис, — продолжал Туонг. — Тоже в постели. С ней сделали одна страшная вещь. Ее искусали. В газетах про это ни слова.

— Искусали? — ужаснулась Джулия. — Кто?

— Наверно, убийца. Лицо, горло... Другие места.

— Но раз об этом не писали в газетах, — вмешался Бобби, — то как вы-то узнали?

— Соседка рассказала. Она и сейчас тут живет. Это она убитых нашла. Говорит, старшая дочь и миссис Фаррис покусанные.

— Она не выдумщица, — предупредила миссис Фан.

— А где нашли старшую дочь? — спросила Джулия.

— Пойдемте за мной. — Туонг провел их обратно в гостиную, а оттуда через столовую — в кухню.

За кухонным столом детишки прилежно готовили домашнее задание. Радио и телевизор были выключены, ничто не отвлекало их от работы. Заниматься им, как видно, нравилось. Даже Мэрил — судя по всему, первоклашка, — которой на дом еще ничего не задавали, читала детскую книжку.

Бобби обратил внимание на две разноцветные таблицы на стене. На одной отмечалось, какие оценки дети получали в школе за ответы на уроках и за контрольные работы с самого начала учебного года. В другой перечислялось, какую работу по дому должен выполнять каждый из детей.

Да, недаром университеты по всей стране пребывают в растерянности от того, что самыми способными абитуриентами сплошь и рядом оказываются азиаты. Негры и латиносы возмущаются, что им от азиатов совсем житья не стало, да и белые, которым из-за азиатов не удается попасть в университет, честят их на откровенно расистский лад. Поговаривают чуть ли не об азиатском заговоре. И вот в доме Фанов Бобби своими глазами видит, в чем залог их успеха. Секрет прост: они усерднее добиваются этого успеха. Они лучше прочих усвоили идеалы, на которых зиждется американское общество, — трудолюбие, честность, самоотверженность, целеустремленность, свобода в выборе своего пути. Как ни парадоксально, своим преуспеванием они отчасти обязаны нерадивости многих коренных американцев, которым трудно с ними тягаться из-за пренебрежения этими самыми идеалами.

Из кухни хозяева и гости прошли в общую комнату, тоже не блиставшую обстановкой.

— Старшую дочку Фаррис нашли тут, у дивана, — сказал Туонг. — Семнадцать лет.

— Такая была красивая, — вздохнула Чин.

— Ее тоже кусали. Как мать. Так говорит соседка.

— А другие жертвы? — не отставала Джулия. — Младшая дочь, брат миссис Фаррис — на них тоже обнаружили укусы?

— Не знаю, — сказал Туонг.

— Их тела соседка не видела, — пояснила Чин. Все замолчали, разглядывая место, где нашли убитую девушку. Словно решили, что столь кошмарное преступление не может пройти без следа, и ждали, что этот след вот-вот проступит на новом ковре. В тишине было слышно, как по крыше монотонно барабанит дождь.

— Жутковато небось жить в таком доме? — спросил Бобби. — Не потому, что здесь произошло убийство, а из-за самого убийцы: его ведь до сих пор не поймали. Не боитесь, что как-нибудь ночью он опять нагрянет?

Чин кивнула.

— Опасность всюду. Вся жизнь — опасность, — отозвался Туонг. — Кто хочет без риска, такой лучше не родиться. — Лицо его озарилось мимолетной улыбкой. — Бежать из Вьетнама на маленькой лодочке было опаснее.

Бобби бросил взгляд в кухню. Детишки как ни в чем не бывало делали уроки. Они г-же не задумывались о том, что убийца может вернуться на место преступления.

— А еще, — сообщила Чин, — мы зарабатываем тем, что ремонтируем дома, а потом продаем. Это четвертый. Поживем здесь еще год, отремонтируем каждую комнату и тоже продадим.

— В этот дом после Фаррисов никто въезжать не хотел из-за убийства, — добавил Туонг. — Но мы подумали: тут опасно, зато можно заработать.

— Когда мы закончим ремонт, здесь не только стены и пол будут другие. Дом станет чистым, духовно чистым, понимаете? Мы вернем ему непорочность. Изгоним скверну, которую занес сюда убийца. И в каждой комнате останется дуновение нашего духа.

Туонг закивал:

— Доброе дело сделаем.

Достав из кармана найденные Фрэнком фальшивые водительские права, Бобби взял их так, чтобы пальцы закрывали имя и адрес владельца, и показал фотографию Фанам:

— Вы знаете этого человека?

— Нет, — ответил Туонг. Чин тоже покачала головой.

Бобби снова спрятал права в карман.

— А как выглядел Джордж Фаррис? — поинтересовалась Джулия.

— Не знаю, — ответил Туонг. — Я же говорю: он умер от рака давно до того, как убили семью.

— Может, среди вещей Фаррисов вам попадалась его фотография?

— Нет, к сожалению.

— Вы, значит, купили дом у агента по продаже недвижимости, — напомнил Бобби. — Он вам сообщил, кому достался дом после гибели Фаррисов?

— Да. По наследству все имущество отошло второму брату миссис Фаррис.

— Вы случайно не знаете, где он живет, как его зовут? Кажется, нам придется с ним побеседовать.

Глава 33

Пора на ужин. Дерек проснулся. После укола он на ногах не стоял. И все равно хотел кушать. Томас помог ему дойти до столовой. Там покушали. Спагетти. Тефтели. Салат. Вкусный хлеб. Шоколадное пирожное. Холодное молоко.

Потом вернулись в комнату и сели смотреть телевизор. Дерек опять уснул. По телевизору ничего интересного. Томас вздохнул с досадой. Посмотрел еще немного и выключил. Ни одной умной передачи. Все глупые-преглупые. Даже дебилам вроде Мэри не понравится. А имбецилам могут. Нет, вряд ли.

Томас пошел в ванную. Почистил зубы. Умылся. В зеркало даже не взглянул. Не любит он зеркала. В них сразу видно, кто он такой.

Потом Томас надел пижаму, забрался в постель и пригасил лампу, хотя было только полдевятого. Повернулся на бок — под головой лежали две подушки — и стал смотреть на вечернее небо в оконной раме. Звезд не видать. Тучи. Дождь. Хорошо, когда дождь. Тогда ночь как будто прикрыта крышкой. И не страшно, что тебя унесет в эту черноту и ты там сгинешь.

Томас слушал дождь. Дождь шептал. Шептал и капал на окно слезами.

Далеко-далеко бродит Беда. От нее злючие-страшучие волны, как круги на воде, когда бросишь в пруд камень. Беда — она тоже как камень, который бросили в ночь. Она не из здешнего мира. А волны на Томаса так и накатывают.

Он мысленно потянулся к Беде, чтобы ее расчувствовать. Ух, какая холодная и свирепая. Гадкая. И вся дрожит, дрожит. Надо подобраться поближе. Узнать, что же это такое.

Томас попытался ей телевизить. “Кто ты? Где ты? Что тебе надо? Зачем тебе обижать Джулию?"

И вдруг Беда, словно огромный магнит, ка-а-ак потянет его к себе. С Томасом никогда еще такого не случалось. Когда он телевизил свои мысли Бобби и Джулии, они его так не хватали, не тянули.

И тут же у него в голове стало что-то разматываться, как клубок ниток. Ниточный конец пролетел в окно и шмыгнул в ночь. Раз — и вот он уже около самой Беды. И как будто сам Томас уже совсем-совсем рядом с ней. А она его прямо обволакивает — непонятная такая, противная-препротивная. Вот она уже со всех сторон, словно Томас свалился в бассейн, а в бассейне лед и бритвы. Не разберешь, человек она или нет. Томас ее не видит, только чувствует. Снаружи она, может, и красивая, но Томас у нее внутри. А внутри темно, противно и все вокруг дрожит. Беда ест. И то, что она ест, еще живое — так и трепещет. До чего же Томас перепугался! Рванулся обратно — Беда не пускает. И только когда он представил, как нитка-мысль наматывается обратно на клубок, ему удалось выбраться.

Намоталась нитка. Томас отвернулся от окна, лег на живот. Лежит и задыхается. И слышит, как колотится сердце.

Во рту мерзкий вкус. Такой же вкус был, когда Томас однажды прикусил язык. Нечаянно. И еще когда врач выдернул ему зуб. Чаянно. Это вкус крови.

Обессилевший, чуть живой от страха, Томас сел в постели и увеличил свет в лампе. Вынул из коробки на тумбочке клочок ваты и сплюнул на него — посмотреть, кровь во рту или нет. Нету крови. Только слюна.

Снова сплюнул. Нет крови.

Томас все понял. Он подобрался к Беде слишком близко. Наверно, на мгновение даже проник к ней внутрь. И мерзкий вкус во рту — это вкус во рту у Беды, когда она раздирала зубами живую, трепещущую пищу. Никакой крови у Томаса во рту нет. Ее вкус просто ему запомнился. Но когда прикусишь язык или выдернут зуб — это одно, а сейчас другое. Сейчас гораздо страшнее. Потому что сейчас он чувствует вкус чужой крови.

Хотя в комнате было довольно тепло, Томаса начала бить неудержимая дрожь.

* * *

Гонимый нестерпимой жаждой, Золт крадучись пробирался по каньону под неистовым дождем, то и дело сгоняя с насиженных мест мелкую дичь. Едва он опустился в грязь на колени возле кряжистого дуба и припал к растерзанному горлу кролика, как вдруг будто кто-то положил ему руку на голову.

Золт бросил кролика, вскочил на ноги и обернулся. Никого. Только две самые черные кошки из сестриной стаи жмутся поодаль — такие черные, что, если бы не горящие в темноте глаза, нипочем не заметить. Они следовали за ним по пятам от самого дома. А больше никого.

Секунду-другую невидимая рука лежала на голове.

Потом странное ощущение пропало.

Золт пригляделся к застывшим вокруг теням, прислушался к шороху листьев под дождем.

Не придав этому происшествию особого значения, он по зову жажды вновь двинулся на восток. Каньон поднимался вверх. По дну его уже бежал дождевой поток. Неглубокий: Золт запросто шел по нему вброд.

Промокшие насквозь кошки не отставали ни на шаг. Вот настырные твари. Золт по опыту знал, что гнать их бесполезно. Раз уж они за ним увязались — такое, правда, случается не часто, — то никак от них не отделаешься.

Пройдя еще сотню ярдов, Золт снова рухнул на колени, выставил руки вперед и послал в ночь еще одну волну. В темноте пронеслось сапфировое мерцание. Зашуршали кусты, вздрогнули деревья, застучали камни. Поднявшиеся облака пыли заколыхались, как саваны на ветру, и рассеялись.

Потревоженные зверьки выскочили из укромных мест, кинулись врассыпную. Золт бросился на тех, что пробегали мимо. Кролика упустил, но поймал белку. Та попыталась его укусить. Золт схватил ее за лапу и что было силы шмякнул головой о раскисшую землю.

* * *

На кухне Лилли и Вербена сидели на расстеленных одеялах в окружении двадцати трех кошек. Двух не хватало.

Часть сознания сестер влилась в Окаянку и Ламию <Ламия — в античной мифологии и фольклоре некоторых народов Европы — злой дух, пьющий по ночам кровь людей.>, черных кошек, которые неотступно сопровождали Золта и взволнованно наблюдали, как он расправляется с добычей. Их волнение передалось Лилли. Она следила за охотой с замиранием сердца.

В промозглой январской ночи ни огонька, только на западе на низких тучах лежал отсвет пригородных кварталов. А здесь, в царстве дикой природы, рыщет самый дикий из всех его обитателей — Золт, лютый, могучий, безжалостный хищник. Пробирается быстро и тихо через непролазные теснины, распоряжается всем вокруг так, как велит ему жажда. Сильный и проворный, не идет, а течет по каньону, перемахивая через каменные глыбы и поваленные стволы деревьев, огибая колючие кустарники, словно не человек он из плоти и крови, а размытая тень в лунном сиянии, которую отбрасывает парящая высоко над землей птица.

Когда Золт хватил белку о землю, по велению Лилли часть ее сознания, вселившаяся в Окаянку и Ламию, расплеснулась пополам, и одна половина перетекла в тельце белки. Зверек был оглушен ударом. Белка слабо сопротивлялась, в глазах застыл безысходный ужас.

Большие, цепкие руки Золта стиснули ее тельце, а Лилли чувствовала их на своем теле. Вот они скользят по обнаженным ногам, бедрам, животу, грудям.

Золт о колено сломал белке хребет.

Лилли содрогнулась. Вербена заскулила и прижалась к сестре.

Лапы у белки отнялись.

Золт с тихим рычанием впился в горло зверька. Прогрыз шкуру, перекусил наполненные кровью сосуды.

Лилли ощущала, как кровь белки вытекает из жил, как жадно Золт присосался к ране. И будто уж нет между ней и братом никаких посредников, будто это к ее горлу припали его губы, а в его рот хлещет ее кровь. Вот бы проникнуть в его сознание, объединить в себе хищника и жертву. Но, увы, она может вторгаться лишь в души животных.

Лилли обессиленно откинулась на одеяла и в полузабытьи затянула монотонное:

— Да, да, да, да, да...

Вербена сверху навалилась на нее.

Кошки вокруг сестер сбились в разношерстную хвостатую груду, из которой смотрели усатые морды.

* * *

Надо попробовать еще раз, решил Томас. Ради Джулии. Он вновь потянулся туда, где ворочалось холодное сознание Беды. И Беда тут же потащила его к себе. Томас не упирался. Пусть клубок в голове разматывается. Кончик нити вылетел в окно, устремился в ночь, достиг цели.

"Кто ты? Где ты? — телевизил Томас. — Что тебе надо? Зачем тебе обижать Джулию?"

* * *

Золт бросил дохлую белку и встал. И тут кто-то снова положил ему руку на голову. Золт вздрогнул, резко обернулся и замахал кулаками.

За спиной никого не оказалось. Вдалеке на бледной глине виднелись два темных пятна. Это кошки по-прежнему таращат на него янтарные глаза. Прочая живность разбежалась кто куда. Если за ним кто-то шпионит, то где же он спрятался, этот соглядатай? В кустах? В углублении на склоне каньона? Слишком далеко, оттуда он бы до Золта не дотянулся.

К тому же Золт и сейчас чувствует у себя на голове эту руку. Он даже провел ладонью по мокрым волосам: может, просто лист пристал? Нет.

Рука надавила сильнее. Ну да, никаких сомнений: пять пальцев, ложбинка на ладони.

"Кто.., где.., что.., зачем?” — отдалось у него в сознании. Только в сознании: слух не улавливал ничего, кроме рокота дождя.

"Кто.., где.., что.., зачем?"

Бешенство и растерянность овладели Золтом. Он обвел каньон взглядом.

С головой творилось неладное. Такого ощущения Золт еще никогда не испытывал: будто что-то заползло ему в мозг и теперь продирается сквозь него.

— Кто ты? — вслух спросил Золт. “Кто.., где.., что.., зачем?"

— Кто ты?

* * *

Томас убедился: Беда — человек. Хоть и не совсем, а все же человек. Изнутри гадкий-прегадкий.

Сознание у него прямо как водоворот — стремительный, черный, чернее не бывает. Так и затягивает Томаса, так и хочет проглотить его живьем. Томас попытался вырваться, выплыть на поверхность. Куда там. Беда тащит и тащит его в Гиблое Место, а оттуда уже не уйти. “Пропал”, — подумал Томас. Но тут на него напал такой страх перед Гиблым Местом, так стало горько от мысли, что он будет там один-одинешенек и Бобби с Джулией никогда его там не найдут, что Томас поднатужился, рванулся и давай сматывать клубок. Вот он и обратно в Сьело-Виста.

Томас сполз на матрас и натянул на голову одеяло, чтобы не видеть ночь за окном и самому не попасться на глаза обитателям ночи.

Глава 34

Уолтер Хэвелоу, брат миссис Фаррис, унаследовавший ее скромное состояние, жил в Вилла-Парк, более богатом районе, чем тот, где жили супруги Фан. Зато в смысле вежливости и обходительности ему до Фанов было далеко. Окна принадлежавшего ему английского особняка в тюдоровском стиле горели теплым приветливым светом, однако сам Хэвелоу принял Бобби и Джулию отнюдь не приветливо. Он даже не предложил им войти в дом. Стоя в дверях, он взглянул на удостоверения гостей и вернул их.

— Ну и что вам?

Хэвелоу был высокий лысеющий блондин с круглым брюшком и густыми, с рыжиной, усами. Проницательные светло-карие глаза светились умом, но было в этом взгляде что-то холодное, цепкое, оценивающее — ни дать ни взять бухгалтер, ведущий дела мафии.

— Я же говорю: супруги Фан посоветовали обратиться к вам, — втолковывала Джулия. — Нам нужна фотография вашего покойного зятя.

— Это еще зачем?

— Понимаете, в деле, которое мы сейчас расследуем, замешан один человек, который выдает себя за мистера Фарриса.

— Вранье. Мой зять умер.

— Мы знаем. Но у самозванца такое удостоверение личности, что комар носу не подточит. Вот нам и понадобилось фото настоящего Джорджа Фарриса, чтобы его уличить. Вы уж извините, но вдаваться в подробности я не имею права: это касается личной жизни нашего клиента.

Хэвелоу повернулся и захлопнул дверь перед носом у гостей.

Бобби взглянул на Джулию и заметил:

— Любезен до безобразия.

Джулия снова позвонила.

Через некоторое время дверь вновь отворилась.

— Ну что еще?

— Я прошу прощения, что мы не сообщили о своем приходе заранее, — начала Джулия, изо всех сил стараясь сохранить доброжелательный тон, — но фотография вашего...

— А я за ней и пошел, — огрызнулся Хэвелоу. — Если б вы не трезвонили попусту, я бы давно ее принес. И он захлопнул дверь.

— От нас что — плохо пахнет? — недоумевал Бобби.

— Ну и фрукт.

— Думаешь, он вернется?

— Пусть только попробует не вернуться. Я ему дверь разнесу.

Позади них по навесу, закрывавшему часть садовой дорожки у дома, яростно грохотал дождь, водосточные трубы утробно клокотали. Уже от самих этих звуков пронимало холодом.

Хэвелоу вынес на крыльцо коробку из-под обуви, битком набитую фотографиями.

— Пришли за помощью — имейте в виду: время у меня на вес золота, — объявил он.

Джулия еле сдерживалась. Хамство всегда доводило ее до белого каления, и сейчас ее так и подмывало вышибить из рук у нахала коробку, схватить его за руку, заломить указательный палец, чтобы потянуть нерв. Неплохо бы при этом еще прижать срединный и лучевой нервы, чтобы он бухнулся на колени. Потом — коленом в челюсть, ребром ладони сзади по шее и ногой прямо в круглое мягкое брюхо...

Хэвелоу порылся в коробке и достал нужную фотографию. На ней были изображены мужчина и женщина за столиком из красного дерева на залитой солнцем лужайке.

— Это Джордж и Ирен.

Лампочка над дверью горела неярким желтоватым светом, и все же Джулия хорошо разглядела настоящего Джорджа Фарриса. Этот голенастый мужчина с длинным и узким лицом даже отдаленно не напоминал Фрэнка Полларда.

— Это ж надо — выдавать себя за Джорджа! С какой стати? — вопрошал Хэвелоу.

— Человек, которым мы занимаемся, вероятно, совершил преступление, — объяснила Джулия. — У него несколько удостоверений личности, и все фальшивые. Одно — на имя Джорджа Фарриса. Скорее всего тот, кто их изготовил, выбрал имя вашего зятя почти наугад. Просто в таких случаях часто используют имена и адреса покойных.

Хэвелоу нахмурился.

— А этот тип с удостоверением Джорджа — может, он и убил моего брата с сестрой и племянниц?

— Нет-нет, — поспешно сказала Джулия. — Это просто мелкий жулик, аферист.

— Да и не станет убийца расхаживать с удостоверением мужа своей жертвы, — добавил Бобби. — Зачем ему навлекать на себя подозрения?

— Этот тип и есть ваш клиент? — поинтересовался Хэвелоу и посмотрел прямо в глаза Джулии, словно пытался угадать: слукавит или не слукавит.

— Нет, — солгала Джулия. — Он облапошил нашего клиента, и нас просили разыскать его, чтобы вернуть деньги.

— Можно будет на время взять эту фотографию? — попросил Бобби.

Хэвелоу колебался. Он все не сводил глаз с Джулии.

Бобби протянул Хэвелоу визитную карточку с адресом агентства “Дакота и Дакота”.

— Мы обязательно вернем, — пообещал он. — Видите — вот наш адрес и телефон. Я понимаю, вам нелегко расстаться с семейной реликвией, тем более что вашей сестры и зятя больше нет в живых, но если...

Очевидно, убедившись, что посетители не врут, Хэвелоу буркнул:

— Черт с ней, берите. Я о Джордже и вспоминать-то не хочу. Терпеть его не мог. Дура была сестра, что вышла за него.

— Спасибо, — сказал Бобби. — Мы... Но Хэвелоу уже захлопнул дверь. Джулия позвонила.

— Ты уж его не убивай, — попросил Бобби. Хэвелоу открыл дверь с перекошенным от ярости лицом.

Бобби мгновенно вклинился между Джулией и хозяином и показал ему водительские права Джорджа Фарриса с фотографией Фрэнка.

— Еще один вопрос, сэр, и мы от вас отстанем.

— У меня каждая минута на счету!

— Вам случайно не знаком этот человек? Все еще кипя гневом, Хэвелоу схватил водительские права и уставился на фотографию:

— Пухлая, дряблая физиономия... В округе таких до черта и больше.

— Стало быть, вы не знаете?

— Вот бестолочь! Вам что же, все надо разжевать? Нет, я его не знаю.

Бобби забрал документ.

— Спасибо, что выкроили минутку и...

Хэвелоу громко хлопнул дверью.

Джулия потянулась к звонку, но Бобби остановил ее:

— Мы уже все выяснили.

— Я хочу...

— Знаю, чего ты хочешь. Но законы штата Калифорния не одобряют зверские убийства.

Бобби оттеснил жену от двери. Они вышли под дождь.

— Нет, как тебе нравится этот наглый, самодовольный индюк?

Бобби завел мотор и включил “дворники”.

— Сейчас заскочим в универмаг, купим здоровенного плюшевого медведя, напишем на нем “Хэвелоу” — его и потроши. Идет?

— Скажите, какая цаца!

Машина тронулась. Обернувшись, Джулия напоследок еще раз окинула дом ненавидящим взглядом.

— Он не цаца, малышка. Он — Уолтер Хэвелоу и останется им до конца своих дней. Перед этим наказанием все твои угрозы — сущие пустяки.

Несколько минут спустя Вилла-Парк остался позади. Бобби подъехал к универмагу и поставил “Тойоту” на стоянке. Погасил фары, выключил “дворники”, но двигатель оставил работать, чтобы в машине было теплее.

Возле универмага стояло всего несколько автомобилей. В огромных лужах величиной с добрый плавательный бассейн отражались огни витрин.

— Итак, что нам удалось выяснить? — начал Бобби.

— Что нас от Уолтера Хэвелоу тошнит.

— Совершенно справедливо. Но что удалось выяснить касательно нашего дела? На удостоверении Фрэнка значится имя Джорджа Фарриса, а все семейство Фаррисов уничтожено. Что это — случайное совпадение?

— Что-то не верится.

— Мне тоже. И все-таки я убежден, что Фрэнк не убийца.

— Я тоже так думаю, хотя в жизни бывает всякое. Но в разговоре с Хэвелоу ты рассудил правильно: если бы Фрэнк убил Ирен Фаррис, он бы не стал носить при себе липовое удостоверение, которое может выдать его с головой.

Ливень разошелся вовсю, капли выбивали частую дробь по крыше “Тойоты”. Плотная завеса дождя заслонила универмаг.

— Знаешь, что мне кажется? — сказал Бобби. — По-моему, эта история как раз и стряслась оттого, что Фрэнк скрывался под именем Фарриса. И тот, кто охотится на Фрэнка, об этом узнал.

— Ты про мистера Синесветика? Про того типа, который своим волшебным синим светом разносит на части автомобили и взрывает лампы в уличных фонарях?

— Вот-вот, он самый.

— Если это не враки.

— Так вот, мистеру Синесветику стало известно, что Джордж Фаррис на самом деле не кто иной, как Фрэнк Поллард, и он отправился по этому адресу, надеясь найти Фрэнка. Но Фрэнк там отродясь не бывал: фамилия и адрес для фальшивых документов были взяты с потолка. Не обнаружив Фрэнка, мистер Синесветик уничтожил всех, кто подвернулся ему под руку. Может, он решил, что они прячут от него Фрэнка, а может, просто рассвирепел от неудачи.

— Уж этот бы Хэвелоу спуску не дал. Так ты со мной согласна? Как я — на правильном пути?

Джулия задумалась.

— Что ж, очень может быть.

— А здорово быть детективом, правда? — ухмыльнулся Бобби.

— Здорово? — в недоумении переспросила Джулия.

— Ну, в смысле интересно.

— Мы ведем дело человека, который не то угробил четверых, не то сам спасается от лютого убийцы, и это, по-твоему, здорово?

— Конечно, не так здорово, как с тобой в постели, но гораздо занятнее, чем в кегельбане.

— С ума с тобой сойдешь. И все-таки я тебя люблю. Бобби взял ее за руку.

— Раз уж мы решили вести это дело, я теперь гульну в свое удовольствие. Но, если тебя что-то смущает, только скажи: отказаться от дела можно в любую минуту.

— С какой стати? Из-за твоего сна? Опять ты про Беду? — Джулия покачала головой. — Ну нет. Сегодня страшного сна испугались, а завтра от собственной тени будем шарахаться. Этак мы и вовсе потеряем почву под ногами, и как тогда работать?

В машине было темно, только приборы отбрасывали блеклый свет, и все-таки Джулия заметила, что Бобби сидит мрачнее тучи.

— Все верно, — произнес он наконец. — Я от тебя другого и не ожидал. Что ж, давай разбираться дальше. У нас ведь есть еще одни водительские права. Судя по ним, Фрэнк Поллард — это Джеймс Роман, и живет он в Эль-Торо. Вот прямо сейчас туда и отправимся.

— Уже почти половина девятого!

— На это уйдет минут сорок пять, не больше. Просто съездим, разыщем дом. Время детское.

— Ну ладно.

Но вместо того, чтобы включить скорость, Бобби отодвинул сиденье назад и снял нейлоновую куртку на теплой подкладке.

— Передай-ка револьвер. Там, в “бардачке”. Теперь я без него и шагу не сделаю.

Дакоты имели право на скрытое ношение оружия. Джулия тоже стащила с себя куртку, достала из-под сиденья две кобуры с наплечными ремнями и вынула из “бардачка” два короткоствольных револьвера “смит-вессон” 38-го калибра — полицейская модель, надежное и компактное оружие, которое легко спрятать под одеждой. Удобно: не выпирает, можно и одежду не перешивать.

* * *

Место, где должен был стоять дом, пустовало. Может, когда-то здесь и жил человек по имени Джеймс Роман, но сейчас он явно живет по другому адресу. Посреди поросшего травой участка виднелась пустая бетонная площадка, окруженная деревьями и кустами, — будто прилетели инопланетяне, подхватили дом и бережно унесли в небеса.

Бобби остановил “Тойоту” возле самого участка. Супруги вылезли из машины и подошли поближе. Даже в мутном из-за дождя фонарном свете на примятой траве хорошо различались следы шин, кое-где трава и вовсе уже не росла. По участку были разбросаны щепки, куски отделочных панелей из оргалита и гипса, крошево штукатурки, тускло поблескивали осколки стекла.

Стоило приглядеться к кустам и деревьям — и никаких сомнений относительно участи дома не оставалось. Кустарники возле самой бетонной площадки не то засохли, не то были основательно повреждены. При ближайшем рассмотрении становилось ясно, что ветки обгорели. Росшее тут же дерево растопырило черные сучья без единого листика и всем своим видом напоминало о давно прошедшем Хэллоуине <Хэллоуин — канун Дня всех святых (31 октября). Пора самого неистового разгула нечистой силы.>.

— Пожар, — догадалась Джулия. — А то, что не успело сгореть, снесли.

— Пойдем расспросим соседей.

По обеим сторонам участка стояли дома. Свет горел только в одном.

На звонок вышел высокий крепкий мужчина лет пятидесяти пяти, седовласый, с аккуратными седыми усами. По всему видно — отставной военный. Звали хозяина дома Парк Хэмпстед. Он пригласил гостей в дом, попросил только оставить мокрую обувь у входа. Бобби и Джулия в носках прошли за хозяином в кухню. Место для беседы было выбрано весьма предусмотрительно: с гостей так и текла вода, а тут вся мебель — с желтым пластиковым покрытием. Мало того, прежде чем усадить посетителей, Хэмпстед накинул на стулья плотные светло-розовые полотенца.

— Извините. Такой уж я чистюля.

Это Бобби уже заметил: весь дом — пол, стены, двери из светлого дуба и современная мебель — блистал безукоризненной чистотой.

— Тридцать лет в морской пехоте — не шутка. Там-то я и научился уважать порядок, дисциплину, опрятность. Года два назад, когда умерла Шарон — это моя жена, — стал я за собой замечать, что совсем свихнулся на чистоте: почитай, два раза в неделю закатываю генеральную уборку. И так почти полгода после похорон. Вроде руки заняты — и на душе не так тяжело. Сколько я потратил на всякие пятновыводители, стиральные порошки, бумажные полотенца — страшно вспомнить. Это же никакой пенсии не хватит. Я и сейчас вон какой аккуратист, но до таких крайностей, как в ту пору, не дохожу.

Когда появились Бобби и Джулия, Хэмпстед как раз варил кофе. Предложил по чашечке и гостям. На чашках, блюдцах и ложках не было ни единого пятнышка. Хозяин протянул супругам две аккуратнейшим образом сложенные салфетки и сел напротив.

Дакоты рассказали о цели своего прихода.

— Все верно. Я знал Джима Романа, — признался Хэмпстед. — Славный сосед. Он был вертолетчиком на базе ВВС в Эль-Торо. Последнее место моей службы перед уходом на пенсию. Джим был добряк каких мало. Попросишь — отдаст последнюю рубаху, да еще денег предложит, чтобы хватило на подходящий галстук к этой рубахе.

— Почему вы все время говорите “был”? — спросила Джулия.

— Он погиб при пожаре? — встревожился Бобби, вспомнив обгоревшие кусты и темную от золы бетонную площадку.

Хэмпстед помрачнел.

— Нет. Он погиб через полгода после Шарон. То есть.., ну да, два с половиной года назад. Его вертолет разбился на маневрах: Джиму тогда было сорок один год, он на одиннадцать лет младше меня. Осталась жена Мэрели, четырнадцатилетняя дочка Валери и сын Майк двенадцати лет. Чудные детишки. Вот такое страшное горе. Жили они дружно, и гибель Джима их прямо подкосила. Была у них какая-то родня в Небраске, но поддержать все равно некому.

Хэмпстед устремил невидящий взгляд мимо Бобби, на тихо гудящий холодильник.

— Ну я и стал к ним захаживать. Помогал Мэрели советом насчет расходов, был опорой в трудную минуту. Захотят детишки выговориться, отвести душу — я опять тут как тут. То в Диснейленд свожу, то еще куда. В общем, сами понимаете. Мэрели частенько твердила, что меня им Бог послал. А на самом-то деле они были мне нужнее, чем я им. В этих хлопотах и мое собственное горе мало-помалу забывалось.

— Так пожар случился недавно? — спросила Джулия.

Вместо ответа Хэмпстед встал, вынул из шкафчика под мойкой баллончик с моющим составом, взял посудное полотенце и принялся протирать дверцу холодильника, которая и без того была чиста как операционный стол.

— Валери и Майк оказались замечательными детишками, — продолжал он. — Через год я уже совсем стал их считать своими — у нас с Шарон детей не было. А Мэрели еще долго убивалась по Джиму, года два, наверно. Потом вспомнила, что она как-никак женщина в самом соку... Может, то, что между нами завязалось, Джиму бы не понравилось. А впрочем, думаю, он был бы только рад за нас. И не страшно, что я на одиннадцать лет старше ее.

Надраив холодильник, Хэмпстед отступил в сторону и придирчиво осмотрел дверцу: не осталось ли каких пятен? Только тут он словно расслышал повисший в воздухе вопрос Джулии и неожиданно сказал:

— А пожар произошел два месяца назад. Просыпаюсь как-то ночью — сирены надрываются, за окном полыхает рыжее пламя. Встал, выглянул в окно...

Он отвернулся от холодильника, обвел взглядом кухню, направился к облицованной кафелем стойке и, попрыскав из баллончика, стал протирать блестящую поверхность.

Джулия посмотрела на Бобби. Тот покачал головой. Они молчали.

Наконец Хэмпстед вернулся к рассказу:

— Я примчался туда раньше пожарных. Вбегаю в прихожую — и сразу к лестнице: спальни-то на втором этаже. А подняться не могу: жар нестерпимый, дым. Зову, зову — никто не откликается. Если бы кто-нибудь подал голос, я бы, может, и полез наверх, и на огонь не посмотрел бы. А потом я, наверно, потерял сознание, и пожарные вынесли меня наружу. Помню только, что лежу на лужайке перед домом, кашляю, задыхаюсь, а надо мной санитар с кислородной подушкой.

— Все трое погибли? — спросил Бобби.

— Да.

— Отчего начался пожар?

— Толком никто не знает. Поговаривают о коротком замыкании. Сомнительно. Одно время подозревали поджог, но доказательств не нашлось. Да и какая разница, правда?

— Как это — какая разница?

— Поджог не поджог. Вся семья погибла — вот главное.

— Вы правы. Вот несчастье-то, — пробормотал Бобби.

— Участок их продан. Весной начнут ставить новый дом. Хотите еще кофе?

— Нет, спасибо, — отказалась Джулия. Хэмпстед снова оглядел кухню, подошел к вытяжке над плитой и принялся надраивать и без того чистый козырек из нержавеющей стали.

— Вы уж извините за беспорядок. И как это я ухитряюсь один такую грязь развести, уму непостижимо. Иной раз думаешь: уж не барабашки ли какие завелись? Может, это они тайком шастают по дому и переворачивай т все вверх дном, чтобы мне досадить? Мучение с ними.

— Барабашки ни при чем, — отозвалась Джулия. — А что до мучений, то в жизни их и без барабашек хватает.

Хэмпстед повернулся к гостям и впервые за все время своей привычной уборки посмотрел им в глаза.

— Да, барабашки ни при чем, — согласился он. — С барабашками я бы управился в два счета. Тут все сложнее.

Сейчас этот сильный, закаленный годами военной службы мужчина казался растерянным и беспомощным, как ребенок, а на ресницах у него дрожали влажные приметы горя.

* * *

Сидя в машине, поглядывая через рябое от дождя лобовое стекло на пустой участок, где когда-то стоял дом Романов, Бобби рассуждал:

— Значит, мистер Синесветик докопался, что удостоверение Фарриса — фальшивка, что под этим именем скрывается Фрэнк Поллард. Фрэнк, узнав, что его раскололи, добывает новое удостоверение, на сей раз на имя Джеймса Романа. Но мистер Синесветик как-то и про это проведал. В поисках Фрэнка он отправляется по адресу Романа, однако там живет только вдова с детьми. Тогда он расправляется с ними точно так же, как расправился с Фаррисами, но теперь еще и поджигает дом, чтобы скрыть следы преступления. Что скажешь?

— Вполне убедительно, — кивнула Джулия.

— Ему непременно надо было сжечь тела, потому что на них остались следы его зубов — помнишь, что рассказывали Фаны? Если полиция их обнаружит, она поймет, что эти преступления связаны между собой, а этого допустить нельзя.

— Почему же он не сжег дом и после первого убийства?

— Тогда полиция догадалась бы об этой связи точно так же, как и по следам укусов. Поэтому иногда он сжигает тела, иногда нет, иногда, возможно, избавляется от них другим способом, да так, что их потом не найти.

Повисла пауза.

— Итак, — заключила Джулия, — мы имеем дело с опасным преступником, на счету которого не одно убийство. Возможно, он ко всему еще и буйно помешанный.

— Или вампир.

— А чего он прицепился к Фрэнку?

— Ума не приложу. Может, Фрэнк как-нибудь пытался вогнать ему в сердце осиновый кол?

— Не смешно.

— И верно, — согласился Бобби. — Сейчас действительно не до смеха.

Глава 35

Покинув переполненное редкими насекомыми жилище Дайсона Манфреда, Клинт Карагиозис под холодным дождем выехал из Ирвина и направился домой. Жил он в Пласентии, в небольшом уютном бунгало, крытом гонтом, с затейливой, в калифорнийском духе, террасой. Когда Клинт подъехал к дому, за двустворчатыми стеклянными дверями теплился янтарный свет. Всю дорогу в машине работал обогреватель, и одежда Клинта почти совсем просохла.

Клинт поставил машину в гараж и вошел в дверь, ведущую из гаража прямо в дом. Фелина сидела на кухне. Она обняла его, поцеловала и крепко прижалась к нему, словно не веря, что он цел и невредим.

Она считала, что на работе Клинта со всех сторон подстерегают опасности. Напрасно муж снова и снова втолковывал ей, что ему в основном поручают нудную работенку — сбор информации, — что его дело не гоняться за преступниками, а добывать сведения, что ему больше приходится возиться с бумагами, а не с трупами.

Однако тревога жены была ему понятна — ведь и на него порой накатывал детский страх, как бы с ней чего не случилось. Видная брюнетка с оливковым личиком и обворожительными серыми глазами — долго ли такой попасть в лапы какому-нибудь маньяку, особенно сейчас, когда их развелось как собак нерезаных, а судьи стали так снисходительны к преступникам. Учреждение, где работала Фелина — она занималась компьютерной обработкой данных, — расположено в трех кварталах от дома: даже в дурную погоду можно дойти пешком. Но ей приходится переходить дорогу, а на перекрестке такое движение, что далеко ли до беды? Наскочит машина — и конец. Ведь Фелина не услышит ни сигнала, ни предупредительного окрика.

Но Клинт и виду не показывал, что беспокоится за жену. Он не хотел поколебать ее уверенность в себе. Она так горда, что, несмотря на глухоту, научилась обходиться без помощи мужа, — каково будет ей узнать, что он все-таки сомневается в ее способности преодолеть любые трудности? Клинт каждый день внушал себе, что Фелина живет на свете уже двадцать девять лет и ничего страшного с ней пока не стряслось, так что нечего ходить за ней, как за малым ребенком.

Пока Клинт мыл руки, Фелина подогрела огромную кастрюлю овощного супа и накрыла на стол. Супруги налили себе по большой тарелке. Клинт достал из холодильника тертый сыр, Фелина положила на стол итальянский батон с хрустящей корочкой.

Клинт здорово проголодался, а суп был превосходный — густой, с кусочками постной говядины. Но желание рассказать жене о сегодняшних событиях оказалось сильнее голода. А поскольку Фелине трудно читать по губам, когда собеседник говорит и одновременно ест, Клинту приходилось то и дело отрываться от еды. Фелина уже управилась со своей порцией, а он едва съел полтарелки. Доев, Фелина налила себе еще. Долила и мужу.

Вне дома из Клинта обычно слова не вытянешь, но в присутствии Фелины он заливался соловьем, словно ведущий телевизионной программы. Нет, не ублажал ее пустой болтовней, а с поразительной ловкостью превращался в заправского рассказчика. Он умел преподнести какой-нибудь случай из жизни так эффектно, что Фелина просто не могла остаться равнодушной. А уж как радовался Клинт, когда жена, слушая его рассказ, покатывалась со смеху или широко раскрывала глаза. Она была единственным человеком, мнением которого Клинт дорожил, и ему непременно хотелось, чтобы жена считала его умудренным, остроумным, занятным.

Когда их роман только-только начинался, Клинт задавал себе вопрос: может, он распахивает перед ней душу потому, что Фелина глухая? Глухота ее была врожденной, Фелина ни разу в жизни не слышала человеческую речь, оттого и говорить не научилась. Зато она бойко объяснялась жестами, и Клинт тоже освоил язык глухонемых. (Так она разговаривала с ним и сейчас, за столом. Потом, глядишь, и сама расскажет на своем немом языке, как у нее прошел день.) Так вот, поначалу Клинту казалось, что он сблизился с Фелиной именно благодаря этому изъяну: поверяя ей сокровенные мысли и чувства, он мог быть уверен, что собеседница никому о них не расскажет. Это почти то же самое, что разговор с самим собой: все сказанное сохраняется в тайне. Со временем он понял, что доверился Фелине вовсе не благодаря ее глухоте, а вопреки ей, что так охотно делится с ней самым сокровенным — и ждет того же от нее — лишь потому, что любит ее.

Клинт описал посещение Фрэнка Полларда. Когда он рассказал жене, как Бобби и Джулия трижды удалялись в уборную посовещаться, Фелина весело расхохоталась. Клинту нравился ее смех, легкий и удивительно звучный, будто она вкладывала в него всю радость жизни, которую не могла выразить в словах.

— Ну и парочка эти Дакоты, — заметил Клинт. — Я сперва удивлялся: и как это такие разные люди работают вместе? А познакомишься с ними покороче — и понимаешь: эти ребята друг другу подходят тютелька в тютельку.

Фелина положила ложку и знаком ответила: “Мы тоже”.

— Точно.

"Тютелька в тютельку — это что. Мы друг другу подходим, как вилка с розеткой”.

— Точно, — улыбнулся Клинт. Тут до него дошло, что в ее словах скрывается фривольный намек, и он рассмеялся.

— Ну ты и шалава.

Фелина улыбнулась и кивнула.

— Вилка с розеткой, говоришь? “Большая вилка, тугая розетка. Подходят как нельзя лучше”.

— Ладно, я у тебя сегодня проверю проводку.

"Мне позарез нужен первоклассный электрик. Но расскажи еще про вашего нового клиента”.

За окном грянул и раскатился гром. Порыв ветра швырнул в стекло дождевые капли. От шума непогоды в теплой кухне стало еще уютнее. Клинт с удовольствием вдохнул ароматы кухни, но вдруг сердце у него защемило. Какая жалость, что Фелина не может услышать раскаты грома, шум дождя и вместе с ним оценить всю прелесть покоя посреди непогоды.

Клинт вынул из кармана красный камешек с виноградину величиной, из тех, что принес сегодня Фрэнк Поллард.

— Вот захватил тебе показать. У этого малого таких полная банка.

Фелина двумя пальцами взяла камень и поднесла к свету. “Какой красивый, — показала она жестами и положила камешек на белый пластик стола рядом с супницей. — Он очень ценный?"

— Пока не знаем. Завтра специалисты скажут. “По-моему, ценный. Когда пойдешь на работу, проверь, нет ли в кармане дырки. Чует мое сердце: потеряешь — потом сто лет придется вкалывать, чтобы расплатиться”.

Камень вбирал лучи света, пропуская через себя. По лицу Фелины размазались яркие багровые отблески. Они напоминали кровавые потеки. Клинтом овладела непонятная тревога. “Чего ты скис?” — знаками спросила Фелина. Что ей ответить? Что он струхнул из-за ничтожного пустяка? Клинт промолчал. Но вверх по спине пробежал колючий холодок, точно повалились выстроенные рядком ледяные доминошки. Он подвинул камень: пусть лучше кровавые отблески падают на стену, а не налицо жены.

Глава 36

В половине второго ночи Хэл Яматака с головой ушел в роман Джона Д. Макдональда “Последний оставшийся”. Единственное кресло в комнате было не самым удобным сиденьем — Хэл еле в него втиснулся. В больнице стоял нестерпимый запах антисептиков, от которых Хэла всегда подташнивало. Вдобавок в горле засел фаршированный острый перец, который Хэл ел за ужином. Но книга так его захватила, что на все эти мелочи он не обращал никакого внимания.

За чтением он совсем забыл о Фрэнке Полларде, как вдруг услышал короткий шипящий свист, словно из узкого отверстия с силой вырвалась струя воздуха. По палате пронесся сквознячок. Хэл поднял глаза от книги. Он думал, что Поллард по-прежнему сидит на кровати или слезает с нее. Но Поллард исчез.

Хэл в тревоге уронил книгу и вскочил с места.

Так и есть. Кровать пуста. Поллард провел в постели весь вечер, три часа назад он уснул и вдруг — на тебе: как сквозь землю провалился. Лампы дневного света за кроватью не горели, палата освещалась только настольной лампой. Освещение хоть и неяркое, но при всем желании в тень не спрячешься. Одеяло аккуратно заправлено под матрас, перильца по бокам кровати не опущены. Да что он — испарился, что ли, как фигура из сухого льда?

Если бы Поллард опустил перильца, слез с кровати и снова их поднял, эта возня непременно привлекла бы внимание Хэла. А уж перебраться через перильца без шума и вовсе дело немыслимое.

Окно закрыто. По стеклу сбегали струйки дождя, посеребренные светом лампы. Спрыгнуть с шестого этажа Поллард, понятное дело, не мог, однако Хэл на всякий случай удостоверился, что окно не просто закрыто, но еще и заперто.

Потом он подошел к ванной и позвал:

— Фрэнк!

Никто не ответил. Хэл вошел в ванную. Пусто.

Остается только тесный стенной шкаф — больше укрыться негде. Хэл открыл дверцу. На вешалках — одежда Полларда, в которой он пришел в больницу. Тут же стоят его туфли, в них — свернутые носки.

— Прокрасться мимо меня в коридор ему бы точно не удалось, — произнес Хэл, как будто надеялся, что все сказанное вслух, как по волшебству, становится непреложной истиной.

Он рывком распахнул дверь и выскочил в коридор. В обоих концах коридора никого.

Хэл повернул налево и поспешил к запасному выходу в самом конце. Открыл дверь. Замер на лестничной площадке и прислушался. Шагов не слыхать. Никто не поднимается и не опускается. Хэл приблизился к железным перилам, поглядел вверх, потом вниз. Ни одной живой души.

Хэл побрел обратно. По дороге он еще раз заглянул в палату Полларда, бросил взгляд на пустую кровать. Все происходящее просто в голове не укладывалось.

На пересечении двух коридоров Хэл повернул направо, к стеклянному отсеку для медсестер.

Но ни одна из пяти дежуривших ночью медсестер Фрэнка в коридоре не видела. А поскольку лифты находились как раз напротив стеклянного отсека, было ясно, что покинуть больницу этим путем Фрэнк не мог — иначе медсестры заметили бы, как он дожидается лифта.

— А я-то думала, вы за ним присматриваете, — сказала Грейс Фулем, старшая смены, дежурящая на шестом этаже. Если бы голливудским продюсерам захотелось снять новый вариант старых фильмов про Энни Буксирщицу или Маму и Папу Кеттлов, лучшего типажа для главных женских ролей, чем Грейс Фулем, не найти: седая, основательная, неутомимая, с увядшим, но добрым лицом.

— Вас ведь для того к нему и приставили, — продолжала она.

— Я из палаты ни ногой, но...

— Как же он ухитрился мимо вас проскочить?

— Понятия не имею, — с досадой произнес Хэл. — И главная-то беда.., у него частичная потеря памяти, и он малость не в себе. Выйдет из больницы — и поминай как звали. Уж не знаю, как он выбрался из палаты незамеченным, но найти его надо непременно.

Миссис Фулем и еще одна медсестра помоложе — ее звали Джанет Сото — быстро и тихо двинулись по коридору, заглядывая в каждую палату.

Хэл шел вслед за миссис Фулем. Когда они осматривали палату 604, где безмятежно посапывали двое пожилых мужчин, ему вдруг почудилась мелодия, от которой его продрал мороз. Хэл обернулся. Мелодия стихла.

Интересно, слышала ли эту мелодию медсестра Фулем. Вслух она ничего не сказала. Но у палаты 606, когда мелодия повторилась, на этот раз чуть громче, она произнесла:

— Что это?

"Похоже на флейту”, — подумал Хэл. Невидимый флейтист выводил что-то невнятное и все же завораживающее.

Едва они вышли в коридор, как музыка опять смолкла. В тот же миг пахнуло сквозняком.

— Окно не закрыли. Или дверь на лестницу, — негромко, но со значением заметила медсестра.

— Это не я.

Из палаты напротив вышла Джанет Сото. Сквозняк прекратился. Джанет озадаченно взглянула на Хэла и миссис Фулем, пожала плечами и заглянула в следующую палату.

И опять тихо защебетала флейта. Снова потянуло сквозняком, уже сильнее. Хэлу показалось, что к терпким больничным запахам примешивается легкий запах гари.

Грейс Фулем продолжала поиски, а Хэл поспешил в конец коридора, чтобы проверить, закрыл ли он запасной выход.

Проходя мимо палаты Фрэнка, он случайно заметил, что дверь в палату медленно закрывается. А сквозняк-то, похоже, оттуда и дует! Не успела дверь захлопнуться, как Хэл юркнул в палату и обнаружил, что Фрэнк сидит на кровати, испуганный и растерянный.

Флейта смолкла, сквозняк оборвался. Повисла тишина.

Хэл подошел к кровати.

— Где вы были?

— Светлячки, — выговорил Поллард. Он был ни жив ни мертв, в лице ни кровинки, волосы всклокочены и торчат во все стороны.

— Светлячки?

— Ветер и светлячки, — повторил Поллард. И пропал. Невероятно! Только что сидел на кровати самый обыкновенный человек из плоти и крови, раз — и он в мгновение ока исчезает, будто призрак. Исчезает с коротким свистом, какой издает лопнувшая шина.

Хэл покачнулся, как от удара, и остолбенел. Сердце замерло.

В палату вошла медсестра Фулем.

— Все палаты в коридоре осмотрела. Нигде нет. Может, он спустился или поднялся на другой этаж, как вы думаете?

— Э-э-э...

— Надо бы осмотреть остальные комнаты на этаже. Но сперва стоит вызвать охранников, пусть прочешут всю больницу. Слышите, мистер Яматака?

Хэл посмотрел на нее и перевел взгляд на пустую кровать.

— Э-э... Да, конечно. Это вы хорошо придумали.

Может, его занесло... Бог знает куда.

Медсестра Фулем поспешно удалилась. Хэл на ватных ногах подковылял к двери, закрыл ее и, прислонившись к ней спиной, уставился на кровать.

— Фрэнк, вы здесь? — с трудом выговорил он. В ответ ни звука. Какой уж тут ответ. И так ясно, что Фрэнк Поллард не превратился в невидимку, а каким-то неведомым образом перенесся неведомо куда.

Странное дело: Хэл испытывал не столько ужас, сколько изумление. Он нерешительно приблизился к кровати и осторожно коснулся бокового перильца из нержавеющей стали, словно боялся, что исчезновение Фрэнка открыло путь потоку стихийных сил и что этот смертоносный поток еще не иссяк. Но никаких искр из гладкого холодного металла не брызнуло.

Надо дожидаться, — когда Поллард появится снова. Появится ли? А вдруг он пропал безвозвратно? Не лучше ли сразу пойти и позвонить Бобби? Впервые в жизни Хэл растерялся — обычно он с ходу принимал решение и начинал действовать. Но ведь прежде ему не доводилось сталкиваться с потустороншиной.

И все же одно решение он принял сразу: посвящать в эту историю Фулем или Сото нельзя ни при каких обстоятельствах. Случай из ряда вон выходящий, одно лишнее слово — и завтра о нем будут трубить все газеты. У агентства “Дакота и Дакота” железное правило: о делах клиентов не распространяться. А уж в этом деле и подавно следует держать язык за зубами. Бобби и Джулия говорили, что Полларда кто-то преследует, и явно с недобрыми намерениями, так что, если это происшествие попадет в газеты, клиенту не жить.

Дверь отворилась. Хэл подскочил, словно его укололи булавкой.

На пороге стояла Грейс Фулем. Вид у нее был такой, будто она только что провела свой буксир по бурному морю или нарубила и притащила вязанку-другую дров, потому что Папаша Кеттл совсем разленился.

— Теперь он не уйдет: охрана стоит у каждого выхода, — сообщила она. — Сейчас соберутся все медсестры, и мы пройдемся по этажам. Пойдете с нами?

— П-понимаете, мне надо позвонить в агентство, рассказать шефу...

— И где искать вас, когда мы разыщем его?

— Здесь. Я буду здесь. Отсюда и позвоню. Медсестра кивнула и удалилась. За ней тихо закрылась дверь.

С потолка свисала штора, которая могла закрыть кровать больного с трех сторон. Сейчас она была отведена к стене у изголовья. Хэл задернул штору со стороны двери. Теперь если кто-нибудь зайдет в палату, а Поллард неожиданно материализуется, то вошедший его не увидит.

Руки у Хэла тряслись. Он сунул их в карманы. Потом вынул левую и взглянул на часы — 1.48.

С тех пор как Хэл хватился своего подопечного, прошло уже восемнадцать минут. Правда, на несколько секунд Поллард появился, пробормотал что-то про ветер и светлячков и опять пропал. Что же делать? Хэл решил подождать до двух часов, а там уж позвонить Бобби и Джулии.

Он стоял у изножья кровати, одной рукой ухватившись за перильца, и слушал завывания ветра и стук дождя по стеклу. Минуты ползли, как улитка вниз по склону, но за время ожидания Хэл успокоился и успел обдумать, как описать это происшествие Бобби.

Стрелки показали два часа. Хэл обошел кровать, направился к тумбочке, на которой стоял телефон, и уже протянул к нему руку, как вдруг услышал леденящие душу переливы далекой флейты. Наполовину задернутая штора заколыхалась от сквозняка.

Хэл вернулся к изножью кровати и выглянул из-за шторы. Дверь закрыта. Значит, сквозняк не оттуда.

Флейта смолкла. Неподвижный воздух налился свинцовой тяжестью.

И вдруг штора заходила ходуном. Кольца, на которых она висела, тихо загремели. Холодный ветерок взъерошил Хэлу волосы. Вновь полились таинственные нестройные звуки.

Но ведь дверь закрыта. Окно тоже. Получается, сквозняк может дуть только из вентиляционного отверстия над тумбочкой. Однако, встав на цыпочки и подняв руку, Хэл убедился, что вентиляция ни при чем. Не иначе холодный поток воздуха прямо тут, в палате, и возникает.

Хэл заметался вокруг кровати. Откуда же доносятся звуки флейты? Вообще-то, если прислушаться, то на флейту не похоже. Больше напоминает переливчатый свист ветра в трубе, да не в одной, а в сотне — пошире, поуже, и эти разрозненные звуки сливаются в одну заунывную мелодию, жуткую и щемящую, скорбную, но какую-то.., грозную, что ли. Вот она опять стихла, но ненадолго. Хэл не верил своим ушам: мелодия неслась из пустого пространства между кроватью и потолком!

Слышит ли ее еще кто-нибудь в больнице? Едва ли. Хотя сейчас она звучала чуть громче прежнего, но все-таки довольно тихо. Если бы Хэл спал, то загадочная музыка даже не смогла бы его разбудить.

Неожиданно воздух над кроватью сгустился в зыбкое марево. Дышать стало трудно, словно палата превратилась в вакуумную камеру. Будто при падении с большой высоты, заложило уши.

Сквозняк и странные переливы стихли, и Фрэнк Поллард возник на кровати так же внезапно, как и исчез. Он лежал на боку, подтянув колени к подбородку. Сперва он никак не мог понять, где он, а когда сообразил, то вцепился в перильца кровати и рывком сел. Он был смертельно бледен, только под глазами набухли темные мешки. Лицо лоснилось так густо, будто покрыто не испариной, а маслом. На измятой голубой пижаме темнели пятна пота и грязи.

— Остановите меня, — выдавил он.

— Что происходит? — спросил Хэл срывающимся голосом.

— Мне самому не справиться.

— Куда вы запропастились?

— Ну помогите же, ради бога! — Поллард правой рукой сжимал металлическую перекладину, а левую протянул к Хэлу. — Помогите, прошу вас!

Хэл подошел к кровати, потянулся к Полларду...

...И тот пропал. Пропал с тем же свистящим звуком, но теперь к нему добавился скрежет и треск металла. Перекладина, в которую мертвой хваткой вцепился Поллард, отломилась и исчезла вместе с ним.

Хэл Яматака во все глаза глядел на петли, на которых подвижные перильца крепились к кровати. Они были искорежены, металл оборван, как картон. Унести Полларда и при этом обломить толстую стальную пластину... Что за нечеловеческая сила!

Хэл заметил, что все еще протягивает руку к кровати. Его счастье, что он не успел схватить Полларда. Что бы с ним тогда случилось? Может, и его унесло бы вместе с Поллардом? Куда? Да уж, верно, в какое-нибудь местечко не из приятных.

А ведь его могло унести и не целиком. Оторвало же от кровати только перекладину. Что, если точно так же Хэлу оторвало бы руку? Рывок — и рука, хрястнув, как стальные петли, выдергивается из плечевого сустава, а Хэл заходится криком и истекает кровью.

Хэл отдернул руку, словно Поллард в любую минуту мог появиться вновь и схватить его. Он обогнул кровать и подошел к телефону. Ноги не слушались. Руки так сильно дрожали, что он чуть не выронил трубку. С большим трудом Хэл набрал домашний телефон Дакотов.

Глава 37

Бобби и Джулия отправились в больницу без четверти три. Ночной мрак стал совсем кромешным, свет фар и уличных фонарей пробивался через него с трудом. Крепкий ливень неистовствовал, струи прямо отскакивали от асфальта, будто это не вода, а обломки свода, который раскинулся в ночном небе и теперь осыпается на город.

Машину вела Джулия, потому что Бобби уже клевал носом. Глаза у него слипались, зевота совсем одолела, в голове туман. Спать супруги легли около полуночи, но через три часа звонок Хэла Яматаки поднял их с постели. Джулии что — она и за три часа ухитрялась отлично выспаться, а Бобби если не поспит шесть, лучше даже восемь часов, то совсем расклеится.

Казалось бы, что в этом особенного? Пустяки. Но из-за таких пустяков Бобби подозревал, что жена гораздо выносливее его, хотя, вздумай они помериться силами, Бобби, конечно, победил бы.

Он удрученно щелкнул языком.

— Ты чего? — спросила Джулия и затормозила перед светофором. Красный свет кровавым пятном расплывался на черном глянце асфальта.

— Эта откровенность может мне выйти боком, но так уж и быть — скажу. Я подумал, что ты кое в чем сильнее меня.

— Тоже мне открытие! Я всегда знала, что сильнее.

— Ишь ты! Да если мы с тобой схватимся, я тебя в бараний рог согну.

Джулия покачала головой.

— Не ожидала я от тебя. Скажите, пожалуйста, какой подвиг — справиться с тем, кто меньше тебя ростом, да вдобавок еще и с женщиной.

— Пусть эта женщина будет больше меня ростом — все равно справлюсь, — заверил Бобби. — А если это еще и дамочка в летах, готов потягаться с двумя такими зараз. Или тремя. Или четырьмя. Да что там — я и полдюжины крупных бабулек уложу одной левой.

Вспыхнул зеленый свет. Машина двинулась дальше.

— Именно крупных бабулек, — подчеркнул Бобби. — Не таких, чтоб песок сыпался. Чтоб все шесть как на подбор рослые, крепкие, дебелые. Всех скопом и оприходую.

— Гигант.

— А ты думала. Только велосипедной цепью было бы надежнее.

Джулия прыснула. Ухмыльнулся и Бобби. Однако смешки тут же сменились озабоченным молчанием. Супруги хмурились. Они не забыли, куда и зачем направляются. Даже постукивание “дворников” по стеклу не убаюкивало Бобби — наоборот, лишало покоя.

Молчание прервала Джулия!

— Ты веришь, что Фрэнк действительно исчез на глазах у Хэла?

— Я не помню случая, чтобы Хэл врал или без повода впадал в истерику.

— Вот и я такого не помню.

Машина свернула влево. Впереди за мятущейся пеленой дождя забрезжили огни больницы. Они подслеповато мерцали, сочились влажным светом — точь-в-точь мираж, призрачный оазис, дрожащий в густом мареве над горячим песком пустыни.

* * *

Хэл стоял возле кровати, которую было почти не видно из-за шторы. Выглядел он так, будто не только повстречал привидение, но еще и обнимался с ним, и даже поцеловал холодные, влажные, тронутые тлением губы.

— Слава богу, приехали, — вздохнул он, когда Бобби и Джулия вошли в палату. Убедившись, что в коридоре никого, он сообщил:

— Старшая медсестра хотела вызвать полицию, заявить о пропаже больного.

— Мы все уладили, — успокоил его Бобби. — Доктор Фриборн поговорил с ней по телефону, а мы написали бумагу, что больница ни при чем.

— Ну и отлично, — сказал Хэл и, указав на распахнутую дверь, добавил:

— Главное, чтоб никто ничего не узнал.

Джулия прикрыла дверь и тоже подошла к кровати. Тут Бобби заметил сломанные петли.

— Это что такое?

Хэл судорожно сглотнул слюну.

— Он сидел на кровати, ухватившись за перильца, а потом пропал... А с ним и перекладина. По телефону я рассказывать не стал — вы небось и так решили, что я сбрендил.

— Расскажи все по порядку, — тихо попросила Джулия. Разговор шел вполголоса, иначе каждую минуту могла появиться медсестра Фулем и напомнить, что в соседних палатах спят больные.

Выслушав рассказ Хэла, Бобби заметил:

— Флейта, подозрительный ветерок... Все совпадает с историей Фрэнка о том, как он очнулся в переулке.

Ему, помнится, показалось, что ветер предвещает чье-то появление.

Грязь, которую Хэл успел заметить на пижаме Фрэнка, обнаружилась и на одеяле. Джулия взяла щепотку.

— Это не совсем грязь. Бобби пригляделся.

— Черный песок!

— После того как Фрэнк исчез вместе с перекладиной, он больше не появлялся? — спросила Джулия.

— Нет.

— Когда это случилось?

— Часа в два. Две или три минуты третьего.

— Другими словами, прошло уже час двадцать минут, — заключил Бобби.

Все трое молча уставились на перильца с оторванной перекладиной. Снаружи ветер с воем швырял в стекло тяжелые капли — казалось, какие-то проказники, приняв эту январскую ночь за канун Хэллоуина, мечут в окно пригоршни сухих кукурузных зерен.

Бобби взглянул на Джулию.

— Что будем делать? Та растерянно моргнула.

— А я почем знаю? Никогда еще не вела дела, которое бы попахивало колдовством.

— Колдовством? — насторожился Хэл.

"Не дай бог”, — подумал Бобби, а вслух произнес:

— Надо думать, до утра он еще появится, возможно, не раз, и рано или поздно насовсем. Должно быть, такое происходит каждую ночь. А утром он про эти путешествия уже и не помнит.

— Путешествия, — повторила Джулия. Надо же: вроде слово как слово — и вдруг оказывается, что оно может звучать так необычно, таить в себе такую необъяснимую загадку.

* * *

Стараясь не разбудить больных, Дакоты принесли из соседних палат еще два кресла. Бдительный Хэл уселся прямо в дверях палаты 638, чтобы преградить вход сотрудникам больницы, которые захотят сюда сунуться. Джулия поставила свое кресло у изножья кровати, а Бобби — сбоку, поближе к окну. Тут перильца кровати были еще целы.

Все трое стали ждать.

Джулия выбрала удобное место; стоит чуть-чуть повернуть голову — и она видит Хэла, стоит повернуться в другую сторону — может наблюдать за Бобби. А вот Хэла и Бобби разделяла скрывающая кровать занавеска.

Если бы Хэл увидел, что Бобби преспокойно дремлет, его изумлению не было бы границ. Сам он после этого происшествия сидел как на иголках. А Джулия, которая знала о магическом исчезновении Фрэнка только с чужих слов, ждала с замиранием сердца — но и с опаской, — не представится ли возможность увидеть это чудо собственными глазами. Эх, Бобби, Бобби. Ну что с ним будешь делать? Вроде и воображением его бог не обидел, а удивляется-то он всему на свете, как дитя, и, уж конечно, эта загадочная история волнует его даже сильнее, чем Хэла и Джулию. Тут еще эта мнительность, из-за которой он вбил себе в голову, будто в ходе расследования их непременно поджидают сюрпризы, в том числе и неприятные. Наверняка у него сейчас сердце не на месте. А вот поди ж ты — оперся на жесткий подлокотник, уронил голову на грудь и спит себе без задних ног. Такому никакие стрессы не страшны. Джулия иной раз диву давалась: что за невероятная способность относиться к серьезным вещам как к пустякам, будто справиться с любой напастью для него плевое дело. Неудивительно, что пару лет назад, когда гвоздем сезона стала песенка Бобби Макферрина “Прочь заботы, выше нос”, Бобби Дакоту она совершенно покорила: это же про него! Как видно, он действительно способен усилием воли отогнать прочь все заботы. Восхитительная черта.

Часы показывали без двадцати пять, а Бобби все так же безмятежно дремал. Джулия уже не восхищалась, а завидовала черной завистью. Ух, как ей хотелось ногой вышибить из-под него кресло! А толку? Его ничем не проймешь: зевнет, повернется на бок, свернется калачиком на полу — так даже удобнее. И обезумевший от зависти Джулии останется только одно — прикончить его на месте. Она уже представляла себя на скамье подсудимых: “Да, господин судья, я знаю, убивать нехорошо. Но такому благодушному тюленю, как он, на этом свете не место”.

И вдруг прямо из пустоты хлынули каскады тихих, чуть печальных переливов.

— Флейта! — Хэл подскочил, как хлопья воздушной кукурузы на сковороде.

В тот же миг, откуда ни возьмись, по палате пробежал холодный ветерок.

Джулия была уже на ногах. — Бобби, — шепнула она и принялась трясти мужа за плечо. Но, едва он открыл глаза, сумбурная музыка смолкла и в палате воцарилось мертвое безветрие.

Бобби протер глаза ладонями и зевнул.

— Что случилось?

Он и докончить не успел, как снова заиграла загадочная музыка — тихо, но все же громче прежнего. Нет, не музыка — просто набор звуков. Хэл прав: если прислушаться, то на флейту совсем не похоже.

Джулия шагнула к кровати, но Хэл, покинув свой пост в дверях, бросился к ней и положил ей руку на плечо.

— Стой лучше здесь, от греха подальше. Фрэнк в свое время рассказывал, что в ту ночь в Анахейме перед самым появлением мистера Синесветика мнимая флейта звучала трижды или четырежды. То же самое, по словам Хэла, происходило и нынче ночью перед каждым исчезновением Фрэнка. Но, как видно, строгой закономерности тут не было: сейчас, как только бессвязная мелодия отзвучала во второй раз, воздух над кроватью зарябил, будто теплый поток взметнул пригоршню блеклых блесток, и на измятом одеяле в мгновение ока появился Фрэнк Поллард. Джулии заложило уши.

— Ну и дела! — ахнул Бобби. Джулия так и знала, что он не удержится от любимого восклицания. Сама она онемела от неожиданности.

Фрэнк Поллард задыхался. Смертельно бледное лицо заливал липкий пот, капли дрожали на небритом подбородке. Мешки под слезящимися глазами походили на синяки.

В руках он держал наволочку от подушки, в которой что-то лежало. Края наволочки были закручены и перевязаны шнуром. Фрэнк спустил ее с кровати в том месте, где перекладина была отломлена, и наволочка с таинственным грузом мягко плюхнулась на пол.

— Где я? — хриплым, неузнаваемым голосом спросил Фрэнк.

— Ты в больнице, — сказал Бобби. — Не волнуйся, все в порядке. Ты вернулся куда надо.

— В больнице, — медленно повторил Фрэнк, словно впервые слышит и произносит это слово. Он тревожно огляделся, все еще не понимая, куда попал. — Держите меня, а то...

Фраза оборвалась на полуслове. Послышался короткий свист, словно воздух устремился из палаты сквозь отверстие в лопнувшей оболочке реальности. Фрэнк исчез.

— Черт! — вырвалось у Джулии.

— Где его пижама? — удивился Хэл.

— Что?

— Два часа назад на нем была пижама. А сейчас туфли, брюки цвета хаки, рубашка и свитер.

Кто-то попытался открыть дверь, но она уперлась в кресло Хэла. В дверную щель просунулась голова медсестры Фулем. Она взглянула на кресло, потом подняла глаза на Джулию и Хэла и перевела взгляд на Бобби, который вылез вперед посмотреть, кто там рвется в палату.

Как видно, все трое еще не пришли в себя после внезапного исчезновения Фрэнка, потому что, оглядев их, медсестра нахмурилась и спросила:

— Что здесь происходит?

Джулия поспешно бросилась навстречу Грейс Фулем, которая уже отодвинула кресло и открыла дверь.

— Все идет как нельзя лучше. Мы только что говорили по телефону с нашим сотрудником, который руководит поисками. Обнаружился свидетель. Он недавно видел мистера Полларда. Теперь мы знаем, куда он направляется. Еще немного — и мы его найдем.

— Вот не думала, что вы здесь так надолго задержитесь, — заметила Фулем. При этом она смотрела не на Джулию, а на полускрытую шторой кровать. Уж не донеслось ли до нее сквозь массивную дверь тихое журчание флейты — якобы флейты?

— Отсюда удобнее всего направлять поиски, — выкрутилась Джулия.

Между ней и медсестрой стояло пустое кресло. Джулия как бы ненароком преграждала путь медсестре. Ведь если та заглянет за штору, вопросам не будет конца: и про перильца без перекладины, и про черный песок на одеяле, и про наволочку, наполненную бог знает чем. Ломай тогда голову, как бы соврать поубедительнее. А тут еще, чего доброго, появится Фрэнк — прямо на глазах медсестры.

— Мы случайно не разбудили больных? — спросила Джулия. — Мы уж так стараемся не шуметь.

— Нет-нет, вы никого не разбудили. Я просто зашла узнать, может, вам кофе принести. Взбодриться не хотите?

— Ах, кофе... — Джулия повернулась к коллегам. — Хотите кофе?

— Нет, — дружно отозвались Бобби и Хэл.

— Нет, спасибо, — добавил Хэл. Бобби тоже бросился благодарить.

— Я совсем не хочу спать, — как ни в чем не бывало тараторила Джулия, думая только о том, как бы сплавить медсестру. — А Хэл вообще кофе не пьет. А у Бобби, у моего мужа, простатит, и кофеин ему вреден.

"Что я несу?” — ужаснулась она и закончила:

— И к тому же мы скоро пойдем.

— Ну что ж, если все-таки захотите... Когда дверь за Грейс Фулем закрылась, Бобби прошипел:

— Простатит?

— При простатите кофеин противопоказан. Надо же как-то объяснить, почему ты не пьешь кофе, хотя зеваешь во весь рот.

— Нет у меня никакого простатита! Что я — старый хрыч?

— А у меня есть, — вмешался Хэл. — Но я же не старый хрыч.

— Да что с нами такое? — удивилась Джулия. — Теперь мы все несем какую-то чушь.

Она снова приперла дверь креслом, подошла к кровати и подняла с пола наволочку, которую Фрэнк прихватил.., там, куда его унесло.

— Поосторожнее, — засуетился Бобби. — В прошлый раз Фрэнк завязал в наволочку своего гнусного жука.

Джулия осторожно положила наволочку на кресло и осмотрела со всех сторон.

— Вроде ничего не шевелится. Она принялась развязывать шнур.

— Смотри мне, — поежился Бобби. — Если оттуда выскочит многолапая усатая зверюга размером с кошку, я тут же подаю на развод.

Джулия размотала шнур и заглянула внутрь.

— Бог ты мой!

Бобби попятился.

— Да нет тут никаких жуков, — успокоила Джулия. — Опять деньги.

Она достала несколько пачек стодолларовых купюр.

— Если тут одни сотенные, то в наволочке не меньше четверти миллиона.

— Чем же это Фрэнк занимается? — недоумевал Бобби. — Шастает на тот свет отмывать доходы мафии?

Неуклюжие, глухие переливы одинокой флейты пронзили воздух, а за ними, как нитка за иголкой, потянулся, прошелестев шторой, сквозняк.

Задрожав мелкой дрожью, Джулия повернулась к кровати. Звуки и ветерок то стихали, то вновь набирали силу. На четвертый раз Фрэнк Поллард опять появился на кровати. Он лежал на боку, прижав к груди кулаки. Лицо его было искажено, глаза крепко зажмурены, словно он ожидал, что на него вот-вот обрушится топор.

Джулия шагнула к кровати, однако Хэл вновь удержал ее.

Фрэнк глубоко вздохнул, содрогнулся, жалобно всхлипнул, открыл глаза и.., пропал. Не прошло и трех секунд, как он снова лежал на кровати, дрожа всем телом. И опять исчез. Так он несколько раз пропадал и появлялся, пропадал и появлялся, как изображение на экране барахлящего телевизора. Наконец он окончательно утвердился в привычной реальности.

Он по-прежнему лежал на боку и стонал. Затем перевалился на спину и уставился в потолок. Разжал кулаки, поднес руки к лицу и стал с изумлением рассматривать свои пальцы, словно видит их впервые в жизни.

— Фрэнк, — позвала Джулия.

Молчание. Фрэнк пальцами ощупывал свое лицо — так слепые читают шрифт Брайля. Он как бы пытался ощупью восстановить в памяти свою внешность.

Сердце Джулии так и прыгало, каждый мускул напрягся до предела, как заведенная часовая пружина. Но причиной этого был не страх, ее держала в напряжении необычность происходящего.

— Фрэнк, как ты?

Фрэнк прищурился и, не отводя пальцев от лица, посмотрел на Джулию.

— А-а, это вы, миссис Дакота. Да, конечно... Дакота. Что случилось? Где я?

— Ты в больнице, — ответил Бобби. — Слушай, где ты сейчас — не суть важно. Скажи лучше, где ты был?

— Был? То есть.., то есть как это?

Фрэнк попытался сесть, но от слабости не мог сдвинуться с места.

С помощью рычагов Бобби поднял изголовье кровати, и Фрэнк наконец уселся.

— Сейчас пять часов утра. Несколько часов назад ты растворился в воздухе и с тех пор то появляешься, то исчезаешь, как.., как.., как будто ты член экипажа космического корабля “Энтерпрайз”, и так вот запросто переносишься на свой корабль, когда пожелаешь.

— “Энтерпрайз”? Переношусь на корабль? О чем ты? Бобби вытаращил глаза и повернулся к Джулии.

— Кто он такой, откуда взялся — этого я не знаю, но в одном можно не сомневаться: о современной культуре этот парень понятия не имеет. Дикарь какой-то. Ты когда-нибудь встречала американца, который даже не слышал про “Звездный путь” <Популярный в США телевизионный сериал о приключениях экипажа космического корабля “Энтерпрайз”. На его основе был создан художественный фильм.>?

— Очень глубокий вывод. Благодарю вас, мистер Спок <Персонаж “Звездного пути”.>.

— Мистер Спок? — переспросил Фрэнк.

— Вот видишь! — воскликнул Бобби.

— Расспрашивать Фрэнка будем потом, — отрезала Джулия. — Сейчас он сбит с толку. Надо поскорее отсюда убираться. А то опять заявится медсестра. Как мы тогда объясним появление Фрэнка? Так она и поверит, что он сам вернулся в больницу, проскочил мимо охраны и дежурных, поднялся на шестой этаж и при этом ухитрился остаться незамеченным.

— Точно, — кивнул Хэл. — И потом, вернуться-то он вернулся, и, видно, навсегда, но лишняя осторожность не помешает. Ну как он вздумает опять пропасть на глазах у медсестры?

— Значит, так, — решила Джулия. — Поможем ему слезть с кровати, дойти до конца коридора и спуститься по лестнице. Внизу машина.

Пока все трое прикидывали, как поступить с Фрэнком, сам Фрэнк сидел на кровати и, недоуменно вертя головой, следил за разговором. Можно подумать, он впервые оказался на теннисном матче и сосредоточенно старается уразуметь правила игры.

— Выведем его отсюда, — предложил Бобби, — а медсестре скажем, что отыскали его в нескольких кварталах от больницы. И надо, мол, еще разобраться, стоит ли его опять помещать в больницу, захочет ли он сам сюда вернуться. Нельзя же не считаться с его желаниями. В конце концов, он наш клиент, а не заключенный.

Действительно, в дальнейшем обследовании уже не было нужды. И так ясно, что все беды Фрэнка проистекают вовсе не от какого-нибудь физического недуга вроде абсцесса или опухоли мозга, тромба, аневризмы или кисты. Трудно поверить, что из-за болезни — пусть даже самой редкой — человек может вдруг обрести способность проникать в четвертое измерение — или как там еще называется местечко, в которое переносится Фрэнк.

— Хэл, возьми в шкафу одежду Фрэнка, сверни и сунь в наволочку с деньгами, — распорядилась Джулия.

— Будет сделано.

— Бобби, а мы с тобой поможем Фрэнку слезть с постели. Посмотрим, может ли он стоять на ногах. Он, похоже, совсем расклеился.

Бобби налег на сломанные перильца, но они никак не опускались. Можно было зайти с другой стороны кровати, однако тогда пришлось бы отдернуть штору, а это рискованно: вдруг в палату кто-нибудь сунется.

— Эх, Фрэнк, — вздохнул Бобби. — Ну что тебе стоит утащить в свою страну Оз <В сказке американского писателя Ф.Баума “Мудрец из страны “Оз” девочка Дороги, унесенная ураганом, попадает в чудесную страну.> еще одну перекладину.

— В страну Оз?

Наконец Бобби справился с перильцами. Однако Джулия не решалась даже прикоснуться к Фрэнку. Кто знает, не вздумает ли он опять исчезнуть, и что тогда станется с ней? Вон они, обломанные петли. А перекладина от перилец? Ведь Фрэнк ее обратно не принес, так и оставил в том месте — или времени, — куда его забросило.

Бобби сначала тоже робел, но все-таки набрался смелости. Он ухватил Фрэнка за ноги, подтащил к краю кровати и, взяв за руку, помог усесться. Джулия наблюдала за ним со стороны. Спору нет, кое в чем она действительно сильнее мужа, но как доходит до сверхъестественного, тут он чувствует себя как рыба в воде, тут Джулии до него далеко.

И все же она поборола страх и пришла на помощь мужу. Вдвоем они помогли Фрэнку встать с кровати. Ноги у Фрэнка подкосились, он стал жаловаться на слабость и головокружение. Пришлось его поддерживать.

Тем временем Хэл достал из шкафа и запихнул в наволочку одежду, в которой Фрэнк пришел в больницу.

— В случае чего мы с Бобби донесем его на руках, — вызвался он.

— Сколько вам из-за меня хлопот, — извиняющимся тоном произнес Фрэнк. Никогда еще Джулия не видела его таким жалким, беспомощным. Она чуть не сгорела от стыда, вспомнив, как только что боялась к нему прикоснуться.

Джулия и Бобби с двух сторон подхватили Фрэнка и немного поводили по палате мимо залитого дождем окна, чтобы он смог размять ноги. Разминка пошла на пользу: вскоре Фрэнк перестал спотыкаться на каждом шагу.

— Вот только брюки спадают, — пожаловался он. Бобби посоветовал затянуть ремень потуже и вызвался помочь. Поддерживаемый Джулией, Фрэнк прислонился к кровати, а Бобби подтянул повыше его синий хлопчатобумажный свитер. Вот так номер! Ремень испещрен крохотными отверстиями, как будто его источили какие-то старательные насекомые. От этого он и ослаб. Но где это видано, чтобы насекомые ели кожу? Бобби взялся за тусклую медную пряжку, и в тот же миг она раскрошилась, как хрупкое печенье.

Бобби вытаращил глаза на крошки металла, которые поблескивали у него на пальцах, и поинтересовался:

— Где ты раздобыл такую одежду, Фрэнк? На помойке?

Несмотря на шутливый тон Бобби, Джулия встревожилась. Какие химикаты, какие силы могли так изменить состав меди? Когда Бобби вытер пальцы об одеяло, внутри у нее захолонуло: она боялась, что от прикосновения к тлетворной меди руки его, как эта пряжка, рассыпятся в прах.

* * *

Пришлось Фрэнку вместо испорченного ремня взять ремень от брюк, в которых он ложился в больницу. Джулия пошла на разведку, убедилась, что путь свободен, и Бобби с Хэлом, поддерживая Фрэнка, вывели его из палаты и проскользнули по коридору к запасному выходу. Липкие от пота руки Фрэнка были холодны как лед, от ходьбы он хоть немного разрумянился, а то совсем уж напоминал живой труп.

Джулия первой сбежала по лестнице посмотреть, что там внизу. Ее спутники же с трудом преодолели четыре лестничных пролета. Между голыми бетонными стенками металось гулкое эхо, скрежет и гул шагов. На четвертом этаже они остановились, чтобы Фрэнк перевел дух.

— Значит, по утрам ты просыпаешься и ничего не помнишь. И что — каждый раз на тебя нападает такая слабость? — спросил Бобби.

Фрэнк покачал головой.

— Нет... Слабость — нет... Страх, — с одышкой прохрипел он. — Конечно, устаю... Но не так.., как сейчас... Чем чаще.., чем чаще исчезаю.., тем больше устаю... Еще один такой случай.., и я не вынесу.

Во время разговора Бобби ненароком бросил взгляд на синий вязаный свитер клиента и заметил одну странность. Кое-где петли шли вкривь и вкось, будто вязальная машина время от времени давала сбои. А на спине, у правой лопатки, был выдран целый клок величиной с блок из четырех почтовых марок — правда, не такой правильной формы. Но вместо дыры на этом месте красовался кусок ткани цвета хаки. Ткань была не пришита, а словно бы ввязана в свитер фабричным способом. Цветом и фактурой она напоминала материю, из которой были сшиты брюки Фрэнка.

Ни с того ни с сего сердце Бобби сжалось от ужаса. Подсознательно он как будто угадал, откуда взялась эта заплата и какие страшные последствия сулит ее появление. Но умом он этого постичь не мог.

Бобби заметил, что злосчастная заплата попалась на глаза Хэлу и тот нахмурился.

Пока Бобби и Хэл с изумлением рассматривали клочок ткани, по лестнице поднялась Джулия.

— Нам повезло, — сообщила она. — Внизу две двери. Одна — в коридор, по нему можно выбраться на улицу, не выходя в вестибюль. Очень удачно: в вестибюле того и гляди нарвешься на охрану. Хотя Фрэнка уже никто не ищет, все же лучше не лезть на рожон. Зато вторая дверь ведет прямо в гараж, как раз туда, где стоит наша машина. Ну как, Фрэнк, оклемался?

— Скоро.., скоро откроется второе дыхание, — прохрипел Фрэнк, но уже не так надсадно.

— Погляди-ка, — Бобби ткнул пальцем в клочок ткани на синем свитере.

Джулия воззрилась на заплату. И тут Бобби осенила догадка. Он выпустил руку Фрэнка, нагнулся и принялся разглядывать его брюки. Вот они, хлопчатобумажные нитки из свитера: вотканы в материю. Но не в одном месте, а в трех разных местах — все возле отворота на правой брючине. Бобби сразу определил — тут и точных расчетов не требуется, — что на эту штопку ушло ровно столько синих ниток, сколько недостает у свитера.

— Что-нибудь не так? — забеспокоился Фрэнк. Бобби не ответил. Он натянул широкую брючину, чтобы получше рассмотреть три синих пятна. Нет, слово “штопка” здесь не подходит: нитки так искусно вотканы в материю, что на ручную работу не похоже. Джулия присела рядом и напомнила:

— Сперва надо отвезти Фрэнка в агентство.

— Верно, — согласился Бобби и, указав на синие нитки, добавил:

— Странная штука, правда? Странная и.., и, по-моему, существенная.

— Что-нибудь не так? — повторил Фрэнк.

— Где ты достал эту одежду?

— Не.., не знаю...

Джулия указала на белый спортивный носок на правой ноге Фрэнка. Бобби сразу понял, что ее заинтересовало: несколько синих ниток точно такого же оттенка, что и свитер. Они не пристали к носку. Они были вотканы в него.

И тут он обратил внимание на левый ботинок Фрэнка. На носке темно-коричневого туристского ботинка виднелось несколько белых линий. Приглядевшись, Бобби обнаружил, что это грубые нитки — точь-в-точь из таких связаны спортивные носки Фрэнка. Бобби поковырял их ногтем. Нитки были как бы впрессованы в кожу.

Итак, синие нитки из свитера оказались вотканы в брючину и носок, а нитки из носка впаялись в кожу ботинка на другой ноге.

— Что-нибудь не так? — снова спросил Фрэнк уже с нескрываемой тревогой.

Бобби боялся поднять на него глаза. А ну как выяснится, что полоски кожи с ботинка переместились на лицо Фрэнка, а кожа с лица, место которой они заняли, как по волшебству, вплелась в вязаный свитер?

Бобби выпрямился и, сделав над собой усилие, взглянул на Фрэнка.

Нет, лицо не пострадало. Все те же темные мешки под глазами, та же смертельная бледность — только на скулах играет румянец. Испуганный и растерянный взгляд. Вид, что и говорить, изможденный, но лицо в полном порядке. Никаких украшений из ботиночной кожи. Никаких вставок цвета хаки на губах, а из-под век не торчат обрывки синих ниток, пластмассовые наконечники от шнурков или обломки пуговиц.

Мысленно кляня свое необузданное воображение, Бобби похлопал Фрэнка по плечу.

— Не волнуйся. Ничего страшного. Потом разберемся. Пошли. Надо отсюда сматываться.

Глава 38

Окутанный тьмой, завороженный ароматом материнских духов, укрытый тем же одеялом, которое некогда согревало мать и с тех пор сохраняется как святыня, Золт спал беспокойным сном, поминутно вздрагивая и просыпаясь, хотя никакие кошмары его как будто не мучили. Мыслями он то и дело возвращался к нынешнему происшествию в каньоне, когда во время охоты он ощутил прикосновение невидимой руки. Ничего подобного с ним еще не случалось. Золт и сейчас никак не мог успокоиться и, просыпаясь, снова и снова ломал голову: к худу это или к добру?

Уж не светлый ли призрак матери пролетел над ним? Нет-нет, если бы и впрямь раздвинулась завеса, разделяющая два мира, и мать предстала перед Золтом, он непременно узнал бы ее — узнал по тому неповторимому веянию любви, тепла и сострадания, которое от нее исходило. Узнал бы, и рухнул на колени под тяжестью призрачной руки, и зарыдал от восторга.

А может, это его непостижимые сестрички открыли в себе новые сверхчувственные способности и зачем-то обратили их на Золта? Ведь подчиняют же они себе волю кошек, да и прочие малые твари им повинуются.

Ничего удивительного, если они научились проникать и в человеческое сознание. В таком случае дело плохо: эти бледные особы с холодными глазами заберут над ним власть. Порой сестры напоминали Золту змей-альбиносов — гибкие, безмолвные, всегда настороже, и разобраться, что ими движет, не легче, чем постичь повадки пресмыкающихся. Пусть даже им не удастся превратить его в покорное орудие, но как подумаешь, что кто-то может хозяйничать в твоем сознании, так мороз по коже.

Однако при следующем пробуждении Золт отогнал эту мысль. Если бы Лилли и Вербена на самом деле умели управлять его сознанием, они бы уже давно помыкали братом так же, как своими кошками. Какие унизительные, непристойные поступки они заставили бы его совершать! Это Золт пренебрегает плотскими утехами, а сестры, будь их воля, только и делали бы, что нарушали священнейшие заповеди Господни.

И зачем это мать так настаивала, чтобы он оберегал сестер и заботился о них? Как она вообще могла их любить? Скорее всего в ней говорило сочувствие к своим заблудшим чадам — лишнее свидетельство ее благочестия. Да, она умела понять и простить, и это всепрощение изливалось на близких, как чистая прохладная вода из артезианского колодца.

Золт уснул, но скоро опять пробудился и, повернувшись на бок, увидел, что между гардинами пробивается слабый утренний свет.

А может, тогда, в каньоне, он ощутил присутствие Фрэнка? Сомнительно. Обладай Фрэнк телепатическими способностями, он бы давным-давно пустил их в ход, чтобы уничтожить Золта. В этом смысле Фрэнк уступает сестрам, не говоря уж о Золте.

Так кто же это дважды подступал к Золту в каньоне и упорно ломился в его сознание? Кто произносил бессвязные слова, которые отдавались у него в мозгу? “Кто.., где.., что.., зачем.., кто.., где.., что.., зачем?"

Когда это произошло, Золт попытался усилием воли удержать дерзкого чужака, но тот отпрянул и, как ни старался Золт направить часть своего сознания за ним вдогонку, мысленное преследование ему никак не давалось. Ничего, научится.

Пусть только незваный гость попробует снова появиться: Золт выпрядет из своего сознания нить, набросит на него и проследит, куда она потянется. За двадцать девять лет он встречал только двух человек, обладающих необычными психическими способностями, — это его сестры. Если на свете есть еще один такой человек, Золт обязательно должен узнать, кто это. Обладатель этого дара — не отпрыск их благочестивой матери, а значит, он соперник, враг.

На улице еще не совсем рассвело, но Золт понял, что снова уснуть ему не удастся. Он скинул одеяло, встал и, несмотря на темноту, запросто пересек комнату, тесно уставленную мебелью, — как слепой, который без труда расхаживает по знакомому дому. В ванной он запер дверь и, отвернувшись от зеркала, разделся. Потом подошел к унитазу и помочился. При этом он даже не взглянул на ненавистный орган. В душе, прежде чем намылить его, Золт натянул рукавицу, чтобы непорочная рука не осквернилась прикосновением к отвратительной, презренной плоти внизу живота.

Глава 39

Из больницы Дакоты, Хэл и Фрэнк отправились в Ньюпорт-Бич, прямиком в агентство. Работы предстояло много, и, поскольку Фрэнку, возможно, грозила опасность, дело не терпело отлагательства. Фрэнк ехал в одной машине с Хэлом, Джулия пристроилась позади, чтобы прийти на помощь, если во время поездки возникнут непредвиденные обстоятельства. Собственно, все дело Полларда — не что иное, как цепь непредвиденных обстоятельств.

В агентстве не было ни души: до начала рабочего дня оставалось еще несколько часов. Солнце уже поднялось, однако небо по-прежнему заволакивали тучи; лишь на западе прорезалась узкая полоска, и синева небес брезжила в ней, как свет из-под двери. Когда все четверо прошли через комнату для посетителей в святая святых агентства — кабинет Бобби и Джулии, ливень неожиданно оборвался, словно десница Божья повернула небесный рычаг. На стеклах широких окон стихла мельтешня дождевых струй, и в пасмурном утреннем свете заблестели ртутным блеском сотни капелек.

Бобби указал на туго набитую наволочку, которую тащил Хэл.

— Отведи Фрэнка в туалет и помоги переодеться. А потом неси его шмотки сюда. Разглядим как следует.

В сущности, помогать Фрэнку уже не требовалось: силы к нему вернулись и он твердо держался на ногах. Но Джулия понимала, что теперь Бобби не оставит клиента без присмотра ни на минуту: вдруг паче чаяния произойдет что-то такое, что поможет проникнуть в тайну неожиданных исчезновений.

Хэл достал из наволочки скомканную одежду, саму наволочку с прочим содержимым оставил на столе и вместе с Фрэнком удалился в туалет.

— Кофе хочешь? — спросил Бобби.

— Еще как, — призналась Джулия.

Бобби вышел в комнату для посетителей, открыл кладовку, где стояли две автоматические кофеварки, и включил одну.

Джулия тем временем присела за стол и вытряхнула из наволочки пачки денег. Тридцать пачек стодолларовых купюр, перехваченных резинками. Джулия проверила десяток пачек: не затесались ли где-нибудь купюры помельче? Нет, одни сотенные. Тогда она наугад взяла две пачки и пересчитала. В каждой по сотне бумажек. То есть по десять тысяч долларов. Когда Бобби вернулся в кабинет, ей было уже ясно, что сегодняшний улов Фрэнка превзошел все предыдущие.

Бобби поставил на стол поднос с чашками, ложками, пакетом сливок, сахарницей и кофейником.

— Триста тысяч долларов, — сообщила Джулия. Бобби присвистнул.

— Итого?

— Итого Фрэнк передал нам на хранение шестьсот тысяч.

— Скоро нам понадобится сейф повместительнее.

* * *

Хэл Яматака выложил одежду Фрэнка на журнальный столик.

— С “молнией” на брюках непорядок. Добро бы только не работала... Нет, она и правда не работает, но это еще полбеды. Беда в том, что она какая-то не такая.

Усевшись за низким столиком со стеклянной крышкой, Хэл, Фрэнк и Джулия пили крепкий черный кофе, а Бобби на кушетке внимательно осматривал одежду Фрэнка. К тем несуразностям, которые он заметил в больнице, действительно добавилась “молния” на брюках. Она, как и положено, была металлической, но кое-где среди металлических зубцов чернели зубья из чего-то наподобие твердой резины — всего их было штук сорок. На этих-то зубьях и заклинил замок.

Бобби уставился на бракованную “молнию”. Он медленно провел пальцем по рубчатой полоске, и вдруг его осенила догадка. Он схватил ботинок Фрэнка и взглянул на подметку. Ничего особенного. Зато в подметке другого ботинка поблескивали тридцать-сорок крохотных медных стерженьков. Металл словно впечатался в резину.

— У кого-нибудь есть перочинный ножик? — спросил Бобби.

Хэл вынул из кармана ножик. Бобби выковырял пару кусочков меди — казалось, они попали в резину, когда та еще не затвердела. Ну конечно: зубья “молнии”. Они тонко звякнули о стеклянную поверхность стола. А на подошве не хватало как раз столько резины, сколько ушло на резиновые зубья в “молнии”.

* * *

В кабинете Дакотов на Фрэнка Полларда внезапно накатила смертельная усталость. Ощущение подобного предела знакомо разве что героям мультяшек, портреты которых украшали стены кабинета: как раз от такой вот чудовищной усталости Дональд Дак стекает со стула и расплывается на полу пернатой лужицей. Эта усталость подспудно копилась у Фрэнка час за часом, день заднем с тех самых пор, как он пришел в сознание и обнаружил, что лежит в темном переулке. Копилась, копилась — и вдруг как прорвало: Фрэнк чувствовал, как потоки усталости растекаются по всему телу. Да не легкие водяные потоки, а тяжелые, как расплавленный свинец. Трудно даже рукой пошевелить, а чтобы голова не падала на грудь, приходилось прикладывать неимоверные усилия. Каждый сустав налился тупой болью, болели локти, запястья, пальцы, но особенно колени, бедра и плечи. Его лихорадило, но не как при тяжелом недуге — скорее как если бы он был измотан легким инфекционным заболеванием, которое будто преследовало его с детства. Усталость не притупила восприятия — напротив, обострила, словно кто-то обработал его нервы мелкозернистой наждачной бумагой. Он ежился от громкого шума, жмурился от яркого света, его раздражал то жар, то холод, даже прикоснуться к шершавой поверхности было выше его сил.

И дело тут не только в том, что из-за бессонницы Фрэнк совсем не высыпается. По словам Хэла Яматаки и Дакотов — а сомневаться в правдивости их слов Фрэнку нет причины, — ночью он по несколько раз исчезает и появляется, причем, снова оказавшись в кровати, начисто забывает, что же с ним происходило. Трудно сказать, отчего это случается, куда, как и зачем он пропадает. Главное — эти исчезновения отнимают столько сил, будто он отмахал пешком порядочное расстояние, долго бегал или выжимал тяжести. Не отсюда ли и эта общая слабость и смертельная усталость?

Бобби Дакота выковырял из подметки башмака пару медных зубьев и внимательно оглядел. Потом отложил нож, откинулся на спинку и устремил задумчивый взгляд в хмурое, но уже не дождливое небо за широкими окнами. Все молча ожидали, что он скажет насчет странных дефектов в одежде и башмаках.

Хотя от усталости и страха Фрэнк соображал с трудом, однако уже за первый день знакомства он успел оценить сметливость и острое воображение Бобби. Спору нет, Джулия рассудительнее мужа, но гибкости ей недостает; она едва ли способна на неожиданные умозаключения, которые приводят к смелым выводам и оригинальным решениям. Она чаще Бобби докапывается до истины, но, если клиенту потребуется спешная помощь, тут уж Бобби и карты в руки. Они друг друга прекрасно дополняют, и Фрэнк надеялся, что вместе они сумеют его выручить. Бобби повернулся к Фрэнку.

— Что, если ты умеешь телепортироваться, переноситься с места на место в мгновение ока?

— Но это же.., как в сказке, — растерялся Фрэнк. — Я в волшебство не верю.

— А я верю. Не в ведьм, не в чары, не в джиннов, заточенных в бутылки, а в то, что чудеса вполне возможны. Уже то, что мир существует, что мы живем на этом свете, можем смеяться, петь, греться на солнышке, — ей-богу, для меня это чудо.

— Телепортироваться, говоришь? Может, и умею — не знаю. Как видно, это происходит только во сне. Стало быть, телепортация совершается непроизвольно, когда вместо рассудка врубается подсознание.

— Но, когда после исчезновения ты появлялся в палате, ты уже не спал, — напомнил Хэл. — Разве что после первого исчезновения... А потом у тебя каждый раз глаза были открыты. Ты даже ко мне обращался.

— Не помню, — нахмурился Фрэнк, — помню только, как заснул", а потом.., бац — лежу в постели, сна ни в одном глазу, сил никаких, ничего не соображаю, а вы стоите рядом.

Джулия вздохнула.

— Телепортация? Каким образом?

— Ты сама видела каким, — пожал плечами Бобби и отхлебнул кофе с таким бесстрастным видом, будто ему чуть не каждый день попадаются клиенты с поразительным даром. А если и не каждый, то все равно удивляться нечему: всякому сыщику рано или поздно подвернется такое дельце.

— Я видела, как он исчез, — согласилась Джулия. — Но я не уверена, что он телепортировался.

— Не растворился же он в воздухе. Он ведь куда-то перенесся, правда?

— В общем.., да.

— Ну вот. Когда человек усилием воли мгновенно переносится в другое место.., что же это такое, как не телепортация?

— Но как это происходит? Бобби снова пожал плечами.

— Сейчас это неважно. Для начала давай просто исходить из того, что он телепортировался.

— Предположительно, — вставил Хэл.

— Ладно. Итак, предположим, Фрэнк умеет телепортироваться.

Поскольку собственные ночные похождения оставались для Фрэнка загадкой, он с тем же успехом мог предположить, что железо легче воздуха, а значит, ничего не стоит клепать воздушные шары из стали. Однако спорить с Бобби он не стал.

— Тогда понятно, что произошло с одеждой, — продолжал Бобби.

— И что с ней произошло? — спросил Фрэнк.

— Об одежде чуть позже. Давай все по порядку. Начнем с того, что при телепортации твое тело, по всей видимости, рассыпается на атомы, которые через миг снова собираются воедино — уже в другом месте. То же самое происходит и с одеждой, и со всяким предметом, который ты в этот момент держишь в руке, вроде перекладины от кровати.

— В фильме “Муха” есть такой аппарат для телепортации, — вспомнил Хэл.

— Вот-вот, — подхватил Бобби, все больше и больше увлекаясь. Он отставил чашку, сполз на самый край кушетки и принялся оживленно размахивать руками. — Вроде того. Только Фрэнку для телепортации не нужна никакая фантастическая машина. Ему достаточно мысленного усилия. Представит себя где-нибудь в другом месте — и тут же рассыпается на атомы. Вжик — и вот он уже там, цел-целехонек. Сознанию, понятное дело, при этом никакого ущерба: какая же еще сила способна переместить атомы тела? Кроме того, как пастушья собака не дает стаду разбрестись, так и он следит, чтобы атомы не разлетались во все стороны, а в конце путешествия собирает их в прежней последовательности.

Судя по нечеловеческой усталости, Фрэнку и впрямь пришлось совершать мудреные и изнурительные действия, о которых рассказывал Бобби, но он нашел в себе силы не согласиться.

— Не верится мне что-то... Ну откуда бы у меня взялась такая сноровка? В школе этому не учат. В университете Лос-Анджелеса курс по телепортации не читают. Значит, что же — инстинкт? Допустим, я как-то сам собой научился превращаться в поток атомов, переноситься, куда мне надо, и там восстанавливаться в прежнем виде... Но покажите мне такого гения, который мог бы уследить за миллиардами крохотных частиц, а потом собрать их точь-в-точь как прежде. Такая задача по плечу разве что сотне, да нет — тысяче гениев, а я-то вроде и вовсе не гений. Дурак не дурак, но и не умнее других.

— Вот ты сам себе и ответил. Тут никакие сверхъестественные умственные способности и не требуются: телепортация совершается не совсем с помощью разума. Но инстинкт здесь тоже ни при чем. Просто.., просто эта способность заложена у тебя в генах. Вот как зрение, слух, обоняние. К примеру, все, что ты видишь вокруг, состоит из миллиардов точек разного цвета, степени освещенности и фактуры. Но твой глаз сам по себе собирает миллиарды этих сигналов в единую картину. Ты же не отдаешь ему мысленный приказ. Просто видишь — и все. Это получается автоматически. Понимаешь теперь, что я подразумевал под волшебством? Зрение и есть такое волшебство. А для телепортации тебе, наверно, достаточно привести в действие пусковой механизм — скажем, пожелать перенестись в другое место, — а дальше все происходит автоматически. Сознание тут участвует не больше, чем в случае со зрением: там оно просто-напросто усваивает информацию, которую получает глаз.

Фрэнк нахмурился и пожелал перенестись в комнату для посетителей. Но, открыв глаза, обнаружил, что по-прежнему сидит в кабинете.

— Не получилось. Выходит, не так это просто. Не по зубам мне телепортация.

— Как же так, Бобби, — встрепенулся Хэл. — Ты что же, хочешь сказать, что мы все наделены этой способностью, но только Фрэнк сообразил, как ею распорядиться?

— Нет-нет. Наверно, у Фрэнка генетический код не такой, как у всех. Или дело в каких-то его дефектах.

Все задумались. Воцарилась тишина.

Тучи постепенно расходились; из-под них, как из-под облупившейся краски, проступала синева. С каждой минутой просветов становилось все больше. Но на душе у Фрэнка было все так же ненастно.

Наконец Хэл Яматака махнул рукой в сторону журнального столика, на котором лежала одежда Фрэнка.

— Что же в таком случае произошло с одеждой? Бобби взял синий свитер и расправил, чтобы все могли полюбоваться пятном цвета хаки на спине.

— Значит, так. Допустим, сознание, само того не ведая, не дает молекулам разлетаться при телепортации и затем безошибочно восстанавливает прежнее тело. И не только тело — всякую вещь, которую Фрэнку вздумается прихватить с собой. Одежду, например.

— Или пакеты с деньгами, — подсказала Джулия.

— А перекладину зачем утащил? — допытывался Хэл. — На что она ему сдалась?

— Сейчас ты уже ничего не помнишь, — обратился Бобби к Фрэнку, — но когда телепортировался туда-сюда, ты прекрасно отдавал себе отчет в том, что происходит. Пытался остановиться, даже просил Хэла тебя удержать. И вот, чтобы тебя опять не унесло, ты и вцепился в перекладину. Только о ней и думал. Поэтому ее и унесло вместе с тобой. А что касается путаницы с одеждой... Вероятно, поначалу ты сосредоточивался на том, чтобы при восстановлении не произошло никаких сбоев, — малейшая ошибка могла стоить тебе жизни.

Но мало-помалу ты выдохся, и тут уж не до таких мелочей, как одежда.

— Сколько я себя помню, — заметил Фрэнк, — а я себя помню только с прошлой недели, — такого со мной еще не случалось. Хотя, по-моему, ночи не проходит без этих.., путешествий. Одежде-то все было нипочем, а я раз от разу все слабею, изматываюсь, раскисаю...

Объяснять дальше не понадобилось: по встревоженным взглядам и лицам собеседников было ясно, что они и так все поняли. Если Фрэнк действительно телепортируется и эта нелегкая процедура отнимает у него столько сил, что и отдых не впрок, то не сегодня-завтра при восстановлении одежды или какого-нибудь захваченного с собой предмета он может дать промашку. Но это еще полбеды, гораздо страшнее, если ему не удастся с прежним тщанием восстановить собственное тело. И, вернувшись как-нибудь из очередного ночного путешествия, он обнаружит, что в тыльную сторону руки вживлены клочки свитера, кожа с руки бледной заплатой приросла к ботинку, а недостающий кусок кожи с ботинка темнеет на языке. Не говоря уже о том, что инородные волокна могут попасть в ткань мозга...

И вот люди, которых Фрэнк считал своими надежными защитниками, смотрят на него с тревогой и жалостью. Сердце у него упало. Страх, по-акульи круживший около своей жертвы, вырвался из глубины сознания и набросился на Фрэнка. Он закрыл глаза и тут же пожалел: в воображении возникло его собственное лицо после неудачного восстановления. Восемь или десять зубов торчат из правой глазницы, ниже из щеки выпучился безвекий глаз, нос превратился в уродливый хрящеватый нарост сбоку. Чудовище раскрыло рот — наверно, хотело закричать; во рту вместо языка шевелился ошметок руки с двумя пальцами.

Фрэнк открыл глаза. У него вырвался сдавленный крик отчаяния и ужаса. Его била дрожь, и унять ее не было сил.

* * *

По просьбе Бобби Хэл налил всем еще кофе, а Фрэнку, несмотря на ранний час, прямо в кофе добавил виски. Потом вышел в комнату для посетителей и снова включил кофеварку.

Кофе со спиртным взбодрил Фрэнка. Тогда Джулия показала ему фотографию Фаррисов.

— Ты знаешь этих людей? — спросила она, внимательно следя за выражением его лица.

— Нет. Впервые вижу.

— Это Джордж Фаррис, — объяснил Бобби. — Настоящий Джордж Фаррис. Фотографию нам дал его шурин.

Фрэнк оживился и снова взглянул на фото.

— Может, я его и знал, раз позаимствовал его фамилию. Но по фотографии никак не вспомню.

— Он умер, — сказала Джулия и отметила неподдельное удивление Фрэнка. Она рассказала, как умер Фаррис и как недавно была уничтожена его семья. Рассказала и про Джеймса Романа и роковой пожар, во время которого погибли его родные.

Фрэнк опешил и смутился, тоже непритворно.

— Да что же они все гибнут? Это что — совпадение? Джулия подалась вперед.

— Мы подозреваем, что их убил мистер Синесветик.

— Кто-кто?

— Мистер Синесветик. Тот самый человек, который гнался за тобой ночью в Анахейме. Тот, что, по твоим словам, тебя преследует. Он, наверное, пронюхал, что ты скрываешься под именами Фарриса и Романа. Узнал их адреса и бросился искать тебя. А когда не нашел, расправился со всеми, кто был в доме. Не то хотел допытаться, где ты, не то.., не то просто так куражился.

Фрэнка это известие как громом поразило. Бледное лицо побледнело еще сильнее, будто тающее изображение на киноэкране. Во взгляде проступила совсем уж безысходная горечь.

— Стало быть, не воспользуйся я фальшивыми документами, он не нагрянул бы к родственникам Фарриса и Романа. Они, значит, погибли по моей вине!

Джулии стало неловко за свои подозрения. Жаль беднягу. Напрасно она подвергла его этому испытанию.

— Да не угрызайся ты, Фрэнк. Мошенник, который подделал удостоверения, скорее всего выбрал фамилии наугад. Взял из какого-нибудь списка недавно умерших первые попавшиеся и вписал. Иначе мистер Синесветик не обратил бы ни на Фаррисов, ни на Романов никакого внимания. Откуда тебе было знать, что ловчила при подделке документов окажется таким недобросовестным и захочет обтяпать дело по-быстрому?

Фрэнк покачал головой, хотел возразить, но не мог выдавить из себя ни слова.

— Твоей вины здесь нет, — подал голос Хэл. Он, видно, уже давно стоял в дверях и успел смекнуть, что за фотографию они рассматривают. Отчаяние Фрэнка тронуло его до глубины души. Повторилась та же история, что и с Клинтом: застенчивость клиента, его благообразная внешность и тихий голос сразу же расположили Хэла в его пользу.

Фрэнк откашлялся и наконец выдохнул:

— Нет-нет. Господи, это же все из-за меня! Из-за меня погибли невинные люди!

* * *

В компьютерном центре агентства “Дакота и Дакота” стояли удобные кресла для машинисток. В эти-то кресла на резиновых колесиках и с пружинящими спинками и уселись Бобби и Фрэнк. Бобби включил персональный компьютер фирмы “Ай-би-эм”, последнее слово техники. Центр был оборудован тремя такими компьютерами, которые сообщались с внешним миром с помощью модема и телефонной связи. Дневного света для работы вполне хватало, однако окно было занавешено плотной шторой, а под потолком горели лампы, излучающие мягкий рассеянный свет — иначе блики на экранах мешали бы работать.

В эпоху автоматизации компьютеры стали надежными помощниками не только у полицейских, но и у частных детективов. Благодаря им удается накопать такую уйму сведений, что методы Сэма Спейда и Филипа Марло оказываются безнадежно устаревшими. Правда, без беготни, без слежки, без опроса свидетелей и подозреваемых по-прежнему не обойтись, и все же, не будь компьютеров, сыщики оказались бы в положении кузнеца, который пытается починить лопнувшую покрышку, положив ее на наковальню и орудуя молотом и другими привычными орудиями. Как-никак идет уже последнее десятилетие двадцатого века, и частные сыщики без компьютеров существуют разве что в телевизионных детективах да в большинстве приключенческих романов, действие которых происходит не поймешь в какое время.

Ли Чен, который создал для Дакотов электронную систему сбора данных и сам же выполнял эту работу, должен был появиться в агентстве не раньше девяти. До его прихода оставался целый час, а Бобби не терпелось взяться за расследование дела Фрэнка при помощи компьютера. Он далеко не компьютерный ас, как Ли, но все же в машинном обеспечении разбирается, а понадобится — быстро осваивает любую новинку, так что разыскивать данные в кибернетическом пространстве ему не сложнее, чем выбирать их из подшивок пожелтевших газет.

Достав из запертого ящика список кодов, которым пользовался Ли, Бобби первым делом подключился к сети Администрации социального обеспечения. Доступ к ее файлам был открыт. Но не ко всем: некоторые были, как предполагалось, защищены особыми кодами, и пользоваться ими запрещалось законом.

Из открытых файлов Бобби запросил данные обо всех людях по имени Фрэнк Поллард, зарегистрированных в Администрации. Через несколько секунд ответ был получен. Если считать всевозможные варианты имени Фрэнк — вроде Франклин, Фрэнки и Франко, — а также такие имена, как Фрэнсис (может, это полная форма, а Фрэнк — сокращенная). Администрация располагала сведениями о шестистах девяти Фрэнках Поллардах.

— Бобби, — обеспокоенно сказал Фрэнк, — вот эти надписи на экране — как их понимать? Это слова, настоящие слова или просто набор букв?

— А? Ну да, конечно, слова.

— Что-то я их не узнаю. Чушь какая-то. Бобби взял завалявшийся между компьютерами номер журнала “Байт”, раскрыл и протянул Фрэнку.

— А ну-ка почитай.

Фрэнк уставился в журнал, перелистнул пару страниц, потом еще. Журнал у него в руках задрожал.

— Не могу. Боже ты мой, теперь еще и это! Вчера считать разучился, сегодня читать. Соображаю все хуже и хуже. В голове туман. Каждый мускул болит, каждый сустав ломит. Эта телепортация совсем меня доконает. Тело, мозги — все отказывает. Я гибну, Бобби, гибну прямо на глазах!

— Обойдется, — успокоил Бобби. Но, по правде говоря, он только напускал на себя уверенный вид. Они с Джулией, конечно, докопаются, кто такой Фрэнк, куда, как и зачем он исчезает по ночам. Однако Фрэнк действительно угасает на глазах. Может статься, к тому времени, как они разузнают всю подноготную клиента, Фрэнку от этих сведений не будет уже никакого прока: умрет или сойдет с ума. И все же Бобби ободряюще положил ему руку на плечо и слегка сжал.

— Держи хвост пистолетом, дружище. Прорвемся.

Вот увидишь, все будет хорошо. Я не сомневаюсь. Фрэнк глубоко вздохнул и кивнул. Устыдившись своего показного бодрячества, Бобби опять повернулся к дисплею.

— Фрэнк, ты не помнишь, сколько тебе лет?

— Не помню.

— На вид — тридцать два — тридцать три. — У меня такое ощущение, что я старше. Бобби посидел немного, задумчиво насвистывая под нос пьесу Дюка Эллингтона “Атласная кукла”. Потом снова взялся за работу. Он отсеял всех Фрэнков Поллардов моложе двадцати восьми и старше тридцати восьми. Осталось семьдесят два человека.

— Фрэнк, ты откуда-нибудь приехал или так и живешь всю жизнь в Калифорнии?

— Не знаю.

— Ладно, предположим, что ты коренной калифорниец.

Бобби оставил в списке только тех Поллардов, которые зарегистрировались в Администрации социального обеспечения, когда проживали в Калифорнии. Таких оказалось пятнадцать человек. Затем сократил список еще раз, оставив лишь тех, кто живет в Калифорнии до настоящего времени. Их было шесть.

Однако по закону Администрация не имела права сообщать их координаты посторонним, поэтому в открытых файлах этих данных не было. Следуя указаниям в списке кодов Ли Чена, Бобби проделал хитрые манипуляции и пробился-таки в закрытые файлы.

Он и сам был не рад, что приходится нарушать закон, но что поделаешь: автоматизация — такая штука, что, если хочешь использовать систему сбора данных на все сто, щепетильность надо спрятать в карман. Компьютеризация — путь к свободе, а законы, как ни крути, — орудие подавления, и полного согласия между ними не достичь.

На дисплее появились регистрационные номера и адреса шести Фрэнков Поллардов, живущих в Калифорнии.

— А дальше что? — полюбопытствовал Фрэнк.

— А дальше сунусь в файлы Калифорнийского департамента дорожного транспорта, вооруженных сил, полиции штата, муниципальной полиции и прочих официальных организаций. Найду описания всех шести Поллардов. Выясню про их рост, вес, цвет кожи, глаз и волос. И буду действовать методом исключения. Дай бог, чтобы ты оказался среди этих шестерых. А уж если ты служил в армии или хоть раз попадал в руки полиции, то в каком-нибудь файле может обнаружиться твоя фотография. Тогда установить твою личность легче легкого.

* * *

Джулия и Хэл сидели за столом наискосок друг от друга и перебирали стодолларовые купюры. Они просмотрели уже больше половины пачек, выискивая бумажки с близкими номерами серий: если такие найдутся, по ним можно определить, не украдены ли деньги из банка, ссудно-сберегательной кассы или другого учреждения.

Неожиданно Хэл оторвался от работы и спросил:

— Почему перед телепортацией всегда налетает ветер и звучит флейта?

— Бог его знает. Может, когда Фрэнк проходит через другое измерение, за ним устремляется поток воздуха.

— Я тут подумал... Если мистер Синесветик — не бред, если он действительно гоняется за Фрэнком, и если тогда в переулке Фрэнк слышал эти звуки и чувствовал порыв ветра.., то остается предположить, что и мистер Синесветик умеет телепортироваться.

— Возможно. И что из этого?

— Получается, Фрэнк не один такой. Есть и другой уникум ему под стать. Или даже другие.

— Только этого не хватало! В таком случае стоит мистеру Синесветику узнать, где скрывается Фрэнк, — и нам его не спасти. Бац — и Синесветик уже тут как тут. Чего доброго, притащит с собой автомат и давай строчить.

Помолчав, Хэл заметил:

— Какая все-таки замечательная профессия — садовник. Всего-то и нужна газонокосилка, полольная машина да еще парочка нехитрых инструментов. Работаешь на свежем воздухе, никто в тебя не стреляет.

* * *

Фрэнк, а за ним и Бобби вошли в кабинет, где Джулия и Хэл возились с деньгами. Бобби бросил на стол листок бумаги и объявил:

— Все, Шерлок Холмс, клади зубы на полку! На свете появился сыщик посмекалистее.

Джулия повернула листок так, чтобы Хэл тоже смог прочесть.

На листке с помощью лазерного принтера были напечатаны данные о Фрэнке, которые он сам представил в Калифорнийский департамент дорожного транспорта, когда в последний раз продлевал водительские права.

— Да, похоже, это ты, Фрэнк, — согласилась Джулия. — Выходит, полностью тебя зовут Фрэнсис Эзикиел Поллард?

Фрэнк кивнул.

— Точно. Прочел и вспомнил. Фрэнсис Эзикиел. Джулия постучала пальцем по бумаге:

— А этот адрес в Эль-Энканто-Хайтс тебе что-нибудь говорит?

— Нет. Я даже не знаю, где это — Эль-Энканто.

— Возле Санта-Барбары.

— Да, Бобби подсказал. Но я там и не бывал никогда. Правда...

— Что?

Фрэнк подошел к окну и устремил взгляд на далекий океан, над которым синело чистое уже небо. По небу плавно, широкими кругами скользили ранние чайки — дух захватывало от такой красоты. Но ни вид за окнами, ни полет чаек не волновали Фрэнка.

— В Эль-Энканто я, кажется, не бывал, — продолжал он, не отрываясь от окна, — но всякий раз, как вы произносите это название, у меня под ложечкой екает, будто я лечу с американских горок. Думаю про Эль-Энканто, пытаюсь вспомнить, а сердце так и скачет, и во рту делается сухо, и дышать трудно. Вроде бы у меня с этим местом и связаны какие-то воспоминания, но память сама хочет их отогнать. Должно быть, там со мной приключилось что-нибудь очень скверное.., что-нибудь такое, что и вспомнить страшно.

— Срок действия водительских прав у Фрэнка истек семь лет назад, — рассказывал Бобби. — По данным Департамента дорожного транспорта, Фрэнк их больше не продлевал. Нам, можно сказать, повезло: еще немного — и имя Фрэнка выкинули бы из всех файлов.

Он положил на стол еще две распечатки.

— Зубы на полку, Шерлок Холмс и Сэм Спейд!

— Что это такое?

— Протоколы задержания. Фрэнка дважды задерживали за нарушение правил. Первый раз в Сан-Франциско лет шесть назад. Второй — пять лет назад на шоссе 101, к северу от Вентуры. Каждый раз оказывалось, что водительские права у него просрочены, а сам он ведет себя настолько странно, что полиция предпочитала его задержать. — Человек на фотографии, прилагавшейся к протоколам, выглядел несколько моложе и полнее Фрэнка, и все же Джулия без труда узнала своего нынешнего клиента.

Бобби отодвинул ворох денег и присел на край стола.

— Каждый раз он ухитрялся бежать. Полиция наверняка и сейчас его разыскивает, но уже не так усердно: проштрафившийся шофер — не уголовник.

— Хоть убейте, не помню, — признался Фрэнк.

— Каким образом ему удалось бежать, в протоколах не сказано. Я подозреваю, что для этого едва ли понадобилось перепиливать решетку, прорывать туннель, стращать охрану пистолетом, вырезанным из куска мыла, или пускать в ход другие испытанные уловки. Наш Фрэнк и без этих штучек-дрючек обойдется.

— А, телепортировался! — сообразил Хэл. — Улучил минуту, когда никто не видит, — и поминай как звали.

— Вот и я так думаю. После этого он и обзавелся липовыми удостоверениями. С такими никакая полиция не страшна.

Джулия прочла протоколы и заключила:

— Ну что ж, Фрэнк, по крайней мере, теперь мы убедились, что твоя настоящая фамилия действительно Поллард, выяснили, что ты живешь в округе Санта-Барбары, и даже знаем твой настоящий адрес, и тебе больше незачем ютиться в мотеле. Дело наконец сдвинулось с места. Бобби ликовал:

— Зубы на полку, Холмс, Спейд и миссис Марпл! Но Фрэнк не разделял общего торжества. Он отошел от окна и снова опустился в кресло.

— Сдвинуться-то оно сдвинулось, но и только. И как медленно оно движется.

Сцепив руки и упершись локтями в расставленные колени, он наклонился вперед и принялся угрюмо разглядывать пол.

— У меня сейчас шевельнулось нехорошее подозрение. Что, если у меня не только одежда не правильно восстанавливается? Что, если путаница происходит уже и в организме? По мелочам. Незаметно. Сотни или тысячи неполадок на клеточном уровне. То-то я чувствую себя так погано, выматываюсь, хандрю. Неспроста я стал такой бестолковый, разучился читать и считать... Вдруг это от того, что ткань мозга восстановлена не так.

Джулия покосилась на Хэла, на Бобби. Видно, они и рады бы разубедить Фрэнка, но уж больно его предположения похожи на правду.

— Медная-то пряжка с виду была вполне нормальной, — напомнил Фрэнк. — А Бобби дотронулся — и от нее осталась только пыль.

Глава 40

Во сне голова у Томаса опустела, и в нее набились гадкие сны. Как он живьем кушает маленьких зверьков. Как пьет кровь. И что Беда — это он и есть.

Вдруг сны оборвались. Он сел в постели, хотел закричать, а внутри у него ни одного звука. Сидит, дрожит от страха, дышит часто и тяжело, так что в груди больно.

Вернулось солнышко, ночь ушла, и Томасу стало легче. Он слез с кровати, сунул ноги в туфли. Пижама холодная от пота. Томас поежился. Натянул халат. Подошел к окну. Небо славное, синее. Газоны после дождя мокрые-премокрые, дорожки потемнели, а земля на клумбах совсем черная. А в лужи, как в зеркало, смотрится синее небо. Много дождя пролилось с неба, весь мир промыло, он теперь как новенький. Это хорошо.

Где-то сейчас Беда? Близко или далеко? Но тянуться к ней Томас не стал. Ночью она его чуть не поймала. Сильная такая — Томас едва вырвался. Он от нее — Беда не отстает. Он назад — а она сквозь ночь мчится за ним. На этот раз он от нее быстро ушел, но кто знает, что может случиться в следующий раз. Вот возьмет и не отвяжется и шмыгнет прямо к нему в комнату. Да не мысль свою пошлет ему вдогонку, а сама заявится. Как это у нее получится, Томас не знал, но чувствовал, что Беда на такое способна. И если Беда придет в интернат, начнутся те страсти, которые у Томаса в голове, когда он спит. Начнутся наяву. И никак уже от них не спастись.

Томас направился к ванной, но тут его взгляд упал на кровать Дерека. Дерек был мертв. Он лежал на боку. Изуродованное распухшее лицо в синяках. Глаза широко открыты, в них отражается свет из окна и тот свет, что от лампы на тумбочке. Рот разинут, словно в крике. Но Дерек не кричал: все звуки улетучились из него, как воздух из лопнувшего шарика. И вид у него такой, что сразу ясно: больше от него звуков не дождаться. Из него и кровь вытекла, много-много, а в животе торчат ножницы, которыми Томас вырезал картинки для стихов.

Томаса по сердцу так и продрало, точно в него тоже всадили ножницы. Но боль не как от острого, а как от горя. Ведь по-настоящему его же ничем не протыкали, а болит от того, что он потерял Дерека. Больно-пребольно: Дерек был его другом, Томас его любил. А еще Томас испугался. Он как-то угадал, что это Беда пробралась в интернат и отняла у Дерека жизнь. И теперь начнется как в кино по телевизору: придут полицейские, скажут, что Дерека убил Томас, и все будут думать на него и станут его ругать. А Томас не виноват. А Беда будет разгуливать по свету как ни в чем не бывало и убивать, убивать. Так она может и до Джулии добраться и сделать с ней то же, что и с Дереком.

Боль, страх за себя, страх за Джулию... Томас не выдержал. Он ухватился за ножку кровати, зажмурил глаза и попытался набрать воздуха. Но воздух никак не набирался. Грудь стеснило. С трудом сделав вдох, Томас почуял гадкий-прегадкий запах. Запах крови Дерека. Томаса чуть не стошнило.

Надо взять Себя В Руки. Санитары не любят, когда кто-то Выходит Из Себя, они тогда Впрыскивают Ему Лекарство, Чтобы Успокоился. Томас еще ни разу не Выходил Из Себя. И сейчас не хочет.

Он попробовал дышать так, чтобы не чувствовать запаха крови: медленно-медленно набирал полную грудь воздуха. И глаза решил открыть: во второй раз увидеть тело уже не страшно. Теперь он не вздрогнет от неожиданности.

Он открыл глаза и вздрогнул. Тело исчезло.

Томас снова зажмурил глаза, закрыл лицо одной рукой. Потом раздвинул пальцы и украдкой взглянул на кровать. Нет тела.

Томас дрожал и дрожал. Так и есть: все как по телевизору в фильмах про гадких мертвецов, которые ходят, как живые. Все гнилые, в червях, кости торчат, а они ходят и зачем-то убивают людей, даже иногда едят. Томасу не хватало храбрости досмотреть эти фильмы до конца, а уж самому попасть в такой фильм тем более не хочется.

С перепуга он чуть не протелевизил Бобби: “Берегись мертвецов, вокруг ходят голодные мертвецы, берегись!” Но вдруг сообразил: а крови-то на кровати Дерека нет! Постель даже не смята. Аккуратно заправлена. Что же получается: стоило Томасу закрыть глаза, как мертвец соскочил с кровати, поменял постельное белье и навел порядок? Больно быстро. И тут Томас услышал в ванной шум воды. Душ включен, и Дерек тихонько напевает. Он всегда поет, когда моется. Томас на секунду представил, как мертвец принимает душ. Моется, а вместе с грязью смываются куски гнилого мяса, становятся видны кости, а сток для воды забивается. Ах, вот что! Дерек, значит, не мертвый! И не было на кровати никакого тела. Получается опять как по телевизору: Томасу привиделось. Он, выходит, искрасенс.

Нет, Дерека не убивали. Просто перед Томасом промелькнуло то, что случится с Дереком завтра. Или послезавтра. В общем, скоро. Случится непременно, даже если Томас постарается помешать. Но еще не случилось.

Томас отцепился от кровати и заковылял к столу.

Ноги не слушались. Только когда сел, вздохнул с облегчением. Открыл верхний ящик шкафа возле стола. Ножницы на месте. Тут же цветные карандаши, ручки, вырезки, скотч, степлер. И половина шоколадки. Хранить в шкафу съестное в открытой обертке не положено, а то Заведутся Тараканы. Томас сунул шоколадку в карман халата. Не забыть потом положить в холодильник.

Томас смотрел на ножницы, слушал, как мурлычет под душем Дерек, и представлял, что эти ножницы торчат в животе у Дерека. Воткнулись — и в Дереке совсем-совсем не осталось ни голоса, ни пения, и он тут же попал в Гиблое Место. Томас потрогал ножницы за пластмассовые ручки. Ничего страшного. Потрогал металлические лезвия, а его ка-ак дернет! Как будто молния после грозы спряталась в лезвиях; только Томас протянул руку — она и выпрыгнула. Трескучий белый огонь пронзил все тело. Томас отдернул руку. Пальцы зудели. Он закрыл ящик, поспешно забрался на кровать и завернулся в одеяло, как телевизионные индейцы у телевизионных костров.

Душ замолчал. И Дерек тоже. Чуть погодя он вышел из ванной, и оттуда пахнуло мылом и сыростью. Дерек уже оделся. Зачесал назад мокрые волосы.

И вовсе он не гнилой мертвец. С ног до головы живой. По крайней мере, что не под одеждой, то — сразу видно — живое.

— Доброе утро, — промямлил Дерек и улыбнулся, Рот у него кривой, а язык во весь рот: не поймешь, что говорит.

— Доброе утро.

— Спал хорошо?

— Ага, — ответил Томас.

— Скоро завтрак.

— Ага.

— Может, дадут кексы.

— Наверно.

— Люблю кексы.

— Дерек...

— А?

— Если вдруг я скажу...

Он замялся. Дерек, улыбаясь, ждал.

Томас обдумал каждое слово и продолжал:

— Если вдруг я скажу: “Беги, идет Беда”, ты не стой, как глупый. Беги.

Дерек вытаращил глаза, подумал и все с той же улыбкой согласился:

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю. А Беда — это что?

— Сам не знаю. Но придет — я почувствую. И скажу тебе. А ты тогда беги.

— Куда?

— Все равно. В коридор. Найди санитарок. И оставайся с ними.

— Ага. Умывайся. Скоро завтрак. Может, дадут кексы.

Томас сбросил одеяло, встал, снова сунул ноги в тапочки и пошел в ванную.

Только он открыл дверь, Дерек спросил:

— Ты про завтрак? Томас обернулся.

— А?

— Беда будет на завтрак?

— Может, и да.

— Наверно, это.., яйца всмятку, а?

— А?

— Беда — это яйца всмятку? Не люблю всмятку. Липкие, противные.., брр... На завтрак яйца всмятку — беда. Я люблю кукурузные хлопья, бананы, кексы.

— Нет, Беда — это не яйца. Это такой человек. Страшный-престрашный. Придет — я почувствую. И скажу. А ты тогда беги.

— Хорошо. Беда — человек.

Томас вошел в ванную, закрыл дверь.

Борода у него растет плохо. Есть электробритва, но он бреется мало — раз в месяц. Сегодня он не брился. А зубы почистил. И пописал. И пустил в душе воду. И только тогда решил засмеяться: уже много времени прошло, Дерек не догадается, что Томас смеется над ним.

Яйца всмятку!

Томас не любил глядеть на себя в зеркало. Такое плохое, скуластое, глупое лицо. А сейчас в запотевшее зеркало заглянул. Когда-то в незапамятные времена он хихикал над своим отражением, а теперь глядит — вот те на: вроде ничего. Когда смеется, почти совсем нормальный. Притворяться, что смеешься, не помогает — смеяться надо по правде. Улыбка тоже не годится. От нее лицо не очень меняется, как от смеха. От нее иногда лицо даже грустное, что и смотреть не хочется.

Яйца всмятку!

Томас покачал головой. Отсмеялся и отвернулся от зеркала.

Для Дерека самая страшная беда — это когда на завтрак яйца всмятку, а не кексы. Чудно — в смысле “смешно”. Рассказать Дереку про ходячих мертвецов, про ножницы, которые торчат в животе, про чудище, которое ест живых зверюшек, — он только уставится на тебя и будет улыбаться и кивать. И ничегошеньки не поймет.

Томас всю жизнь хотел быть нормальным и часто благодарил Бога за то, что Он не сделал его таким же глупым, как Дерек. Но сейчас он почти жалел, что не такой глупый. Ему было бы легче выбросить из головы злючие-страшучие искрасенсные картинки и забыть, что Дерек должен погибнуть. И что идет Беда. И что Джулии грозит что-то нехорошее. И он бы тогда ни о чем не беспокоился. Кроме одного: чтобы на завтрак не дали яйца всмятку. Но Томас бы и тогда не очень переживал: он-то яйца всмятку любит.

Глава 41

Клинт Карагиозис явился в агентство около девяти. Едва он переступил порог, как Бобби положил ему руку на плечо и повел обратно к лифту.

— Садись за баранку. По дороге расскажу, что случилось ночью. Я знаю, на тебе еще другие дела, но история Полларда принимает крутой оборот, нельзя терять ни минуты.

— Куда ехать?

— В лаборатории Паломар. Оттуда звонили. Получены результаты анализов.

Небо совсем расчистилось, лишь вдали в сторону гор уплывало несколько пышных облаков — совсем как раздутые паруса громадин-галеонов, отправившихся в плавание на восток. Стоял самый что ни на есть обычный для Южной Калифорнии день — погожий, прозрачный, исполненный ласкового тепла и зелени листвы. А на дорогах постоянно возникали чудовищные пробки, от которых и тишайший водитель неминуемо превращался в лютого человеконенавистника, жаждущего пустить в ход полуавтоматическое оружие.

Клинт старательно избегал крупных магистралей, но и на объездных путях оказалась та же картина. Бобби уже успел рассказать обо всех событиях ночи, а до лабораторий оставалось еще минут десять езды. А рассказывал Бобби довольно долго: Клинт постоянно прерывал повествование. Удивление Клинта было сдержанным — на то он и Клинт, и все же новость о том, что Фрэнк, видимо, умеет телепортироваться, даже его поразила.

Толковать с таким невозмутимым человеком, как Клинт, о загадках человеческой психики — пустое дело: поневоле сам чувствуешь себя пустобрехом, у которого один ветер в голове. Поэтому, когда машина еле-еле ползла по Бристол-авеню, Бобби решил сменить тему.

— А ведь было время, хоть весь округ исколеси — ни одной пробки.

— Было время, и не так давно.

— Да уж. Когда-то и дом можно было купить без всякой очереди. Это сейчас спрос в пять раз больше, чем предложение.

— Ага.

— И по всему округу росли апельсиновые рощи.

— Помню, помню. Бобби вздохнул — Достукались. Ишь как я разбрюзжался: раньше и то было лучше, и это. Старый хрыч, да и только. Еще немного — и стану вспоминать, как здорово жилось на земле при динозаврах.

— Мечты, — заметил Клинт. — У всякого своя мечта. А у многих еще и такая — перебраться в Калифорнию. Вон сколько сюда понаехало, яблоку негде упасть. Из-за этой теснотищи Калифорния уже не похожа на край их мечты. Вернее, мечта, ради которой они сюда едут, уже никогда не сбудется. А может, мечта и должна быть недостижимой или хотя бы труднодостижимой. Что в ней толку, если ее легко осуществить?

Бобби ушам своим не верил: кто бы мог подумать, что Клинт способен разразиться таким пространным монологом, да еще на такую отвлеченную тему, как мечта?

— Ну сам-то ты уже живешь в Калифорнии. И о чем ты теперь мечтаешь?

После некоторого колебания Клинт ответил:

— Чтобы Фелина снова могла слышать. Медицина здорово продвинулась. Что ни день — новые открытия, новые методы лечения.

Машина свернула с Бристол-авеню на тихую улочку, где находились лаборатории Паломар. “Хорошая у Клинта мечта, — подумал Бобби. — Прямо замечательная. Лучше, чем у нас с Джулией — заработать на спокойную жизнь, забрать Томаса из Сьело-Виста и жить всем вместе, как прежде”.

Клинт остановил машину возле большого бетонного корпуса лабораторий. Подходя к двери корпуса, он бросил:

— Ах да. Приемщица думает, будто я “голубой”. Мне так удобнее.

— Что?

Но Клинт без дальнейших объяснений вошел в приемную. Бобби проследовал за ним и подошел к окошку для посетителей. За барьером он увидел хорошенькую блондинку.

— Здравствуйте, Лайза, — сказал Клинт.

— Привет. — Девица хлопнула жевательной резинкой.

— Агентство “Дакота и Дакота”.

— Да-да, помню. Анализы готовы. Сейчас принесу.

Она оглядела Бобби и улыбнулась. Бобби тоже улыбнулся, хотя любопытный взгляд девицы показался ему немного странным.

Приемщица принесла два больших запечатанных конверта из плотной бумаги. На одном значилось:

"ОБРАЗЦЫ”, на другом — “РЕЗУЛЬТАТЫ АНАЛИЗА”. Клинт передал второй конверт Бобби, и они отошли от барьера в другой конец приемной Бобби вскрыл конверт, достал бумаги и пробежал глазами.

— Кошачья кровь.

— Да ну!

— Именно так. Когда Фрэнк проснулся в мотеле, он был перепачкан кошачьей кровью.

— Я же говорил, что Фрэнк не убийца.

— Кошка, вероятно, думает иначе.

— А насчет песка что?

— Гм... Какие-то непонятные термины... В общем, вывод такой, что мы не ошиблись. Это действительно черный песок.

Клинт вернулся к окошку.

— Лайза, помните, вы рассказывали про пляж на Гавайях? Вот где черный песок.

— Кайму. Местечко — класс.

— Да, Кайму. А есть еще такие пляжи?

— С черным песком? Нет. Там еще один замечательный пляжик — Пуналуу. И тот и другой — на большом острове. Может, на других островах такие и встречаются. Там ведь вулканов уйма.

— При чем тут вулканы? — вмешался Бобби.

Лайза вынула изо рта жевательную резинку и положила на клочок бумаги.

— Мне говорили, все как раз из-за вулканов. Горячая лава стекает в море, в воде начинает взрываться и разбрасывает много-много крохотных кусочков черного стекла. Потом волны их перемалывают, перемалывают, и получается черный песок.

— Выходит, такие пляжи на Гавайях могут оказаться где угодно? — предположил Клинт. Лайза пожала плечами. — Наверно. Клинт, а этот парень — твой.., дружок?

— Да.

— Я хочу сказать, близкий дружок?

— Да, — ответил Клинт, не глядя на шефа. Лайза подмигнула Бобби.

— Слушай, попроси Клинта свозить тебя на Кайму. Заниматься любовью звездной ночью на черном песке — отпад. Мало того что он мягкий, он еще и не отсвечивает. Обычный песок отражает лунный свет, а этот — нет. Лежишь на нем — будто летишь в темноте. Все ощущения в сто раз сильнее. В общем, сам понимаешь.

— Да, звучит заманчиво, — согласился Клинт. — Ну пока, Лайза.

Он направился к выходу. Бобби поплелся за ним, но Лайза окликнула его:

— Так ты уговори Клинта поехать на Кайму. Ей-богу, не пожалеете.

На улице Бобби остановил Клинта.

— Эй, а ну-ка объясни, что это значит?

— Она же все объяснила. Маленькие кусочки черного стекла...

— Я не про то. Ого! Да ты никак улыбаешься? В жизни не видел, чтобы ты улыбался. Ты чего лыбишься, гад такой?!

Глава 42

К девяти в агентство пришел Ли Чен. В кабинете, где помещались компьютеры, его уже дожидалась Джулия. Ли Чен откупорил бутылку апельсинового зельцеpa и устроился поудобнее возле своей обожаемой аппаратуры. Это был мужчина среднего роста, поджарый, жилистый, со смуглым, медного оттенка лицом и черными как смоль волосами, которые топорщились, почти как у панка. На нем были красные теннисные туфли и носки, широкие черные спортивные брюки с белым поясом, черная с зеленоватым отливом рубаха, покрытая причудливыми разводами в виде растительного орнамента, а сверху — черный пиджак с узкими лацканами и широкими накладными плечами. В агентстве “Дакота и Дакота” второго такого франта не найти — разве что приемщица Кэсси Хенли, которая что ни день щеголяла в обновке, одна другой моднее.

Пока Ли у своих компьютеров попивал зельцер, Джулия рассказала, что происходило в больнице. Показала и распечатки, которые Бобби успел сделать до прихода Ли. Рядом сидел Фрэнк Поллард, Джулия все время держала его в поле зрения. Во время рассказа Ли и бровью не повел, как будто, якшаясь с компьютерами, он набрался такой мудрости и проницательности, что его уже ничем не удивить — даже известием, что кто-то там обладает даром телепортации. Джулия прекрасно знала, что Ли можно доверить любую тайну клиентов: уж кто-кто, а он умеет держать язык за зубами. Она бы хотела узнать еще одно: насколько искренне его непоколебимое безразличие, не надевает ли он по утрам вместе со своей фасонистой одеждой и эту маску невозмутимости.

На этот счет у Джулии были сомнения. Зато в том, что Ли — мастак по части компьютеров, она не сомневалась. Когда она закончила свой беглый рассказ. Ли поинтересовался:

— И что мне теперь надо делать?

Как видно, ему по плечу любая проблема. И Джулия была уверена в этом не меньше самого Ли.

Она протянула ему блокнот, где на десяти страницах в две колонки были выписаны номера банкнот.

— Мы брали без разбора из обоих пакетов, которые Фрэнк передал нам на хранение. Попробуй-ка установить, не засветились ли эти денежки в связи с какой-нибудь грязной историей. Может, они фигурировали в деле об ограблении, вымогательстве, похищении. Сумеешь?

Ли быстро перелистал блокнот.

— Близких номеров нет. Придется попотеть. Обычно полиция не регистрирует номера украденных денег. Только совсем новые купюры в нераспечатанных пачках, подобранные номер к номеру.

— Те, что в пакетах, видимо, уже давно в обращении.

— Остается слабая надежда, что эти деньги действительно, как ты говоришь, побывали в руках вымогателя, который требовал выкуп. Тогда, прежде чем пострадавший передал деньги преступнику, полиция наверняка переписала номера, чтобы тот не сумел отпереться. Шансов мало, но попробовать стоит. Какие еще поручения?

— В прошлом году в Гарден-Гроув уничтожили целую семью по фамилии Фаррис.

— По моей вине, — вставил Фрэнк.

Ли уперся локтями в ручки кресла, наклонился вперед и сцепил вытянутые пальцы. В этой позе он смахивал на умудренного приверженца чань-буддизма, которому в аэропорту по ошибке выдали не его чемодан, и теперь он поневоле расхаживает в стильном облачении художника-авангардиста.

— Смерти нет, мистер Поллард. Люди не умирают, но лишь уходят из этого мира. Скорбь есть благо, но чувство вины — суетное чувство.

Среди знакомых Джулии было не так уж много компьютерных фанатов, однако какой-никакой опыт общения с ними имелся. Мало кому из них удавалось сочетать интерес к таким земным материям, как наука и техника, с религиозными воззрениями. Ли же привели к вере в Бога работа с компьютерами и увлечение современной физикой. По его мнению, стоит уяснить, что представляет собой лишенное измерений пространство в компьютерной сети, и добавить к этому современные представления о Вселенной — и ты неизбежно убеждаешься в существовании Творца. Как-то Ли попытался растолковать это Джулии, но она ровным счетом ничего не поняла.

Она сообщила Ли даты убийств и рассказала обо всех обстоятельствах гибели Фаррисов и Романов.

— Мы подозреваем, что в обоих случаях убийства совершил один человек. Как его зовут — ума не приложу. Я зову его мистер Синесветик. Со своими жертвами он расправляется самым зверским образом, поэтому есть подозрение, что на его счету уже много убийств. Если так, значит, убийца орудует не в какой-то одной местности, а на большой территории, или мистер Синесветик так ловко прячет концы в воду, что журналисты не заметили связи между убийствами.

— Иначе эта история не сходила бы с первых страниц газет, — добавил Фрэнк. — Дело-то необычное: на телах всех жертв остались следы зубов.

— Сейчас компьютерные сети большинства органов полиции связаны друг с другом. Может, управления полиции разных округов и обнаружили то, что проморгали газетчики, — что почерк убийцы один и тот же. Не исключено, что местное управление, полиция штата и федеральные органы втихомолку уже ведут расследование. Вот и надо выяснить, не напала ли калифорнийская полиция — или ФБР — на след мистера Синесветика. Узнать бы, какими сведениями о нем они располагают. Все до последней мелочи.

Ли улыбнулся. Среди медной смуглоты сверкнули, как точеные колышки из слоновой кости, два ряда зубов.

— В открытых файлах такую информацию не нарыть. Придется проникать в закрытые. Сунуться в компьютерную сеть каждого управления, вплоть до ФБР.

— Трудно?

— Еще как. Но мне не впервой.

Ли подтянул рукава пиджака, хрустнул пальцами и повернулся к компьютеру с видом пианиста, который готовится исполнить концерт Моцарта. Тут он замешкался и взглянул на Джулию.

— Я буду подбираться к данным окольным путем, чтобы не засекли. Никаких признаков проникновения не останется, и данные не пострадают. Но учти: если меня все-таки застукают за этим занятием и расколют, у вас отберут патент на сыскную работу.

— Возьму вину на себя. Пусть у меня и отбирают. А у Бобби патент останется, так что агентству убытка не будет. Сколько времени тебе понадобится?

— Часа четыре-пять. Может, и больше. Гораздо больше. Принеси мне обед сюда, ладно? Не хочу отрываться.

— Хорошо. Что тебе принести?

— Биг-мак, жареной картошки побольше и молочный коктейль с ванилью. Джулия сморщила нос.

— Ты что, светило компьютерное, не слышал, к чему приводит избыток холестерина?

— Слышал. А мне плевать. Чего мне бояться холестерина? Раз уж мы все равно не умираем. Просто уйду из этого мира чуть раньше положенного — и все дела.

Глава 43

На двери ювелирной лавки, щелкнув, поднялись металлические жалюзи, и владелец лавки Арчер Ван Корвер воззрился на Бобби и Джулию сквозь толстое пуленепробиваемое стекло. Глаза его недоверчиво сузились, хотя Дакоты заранее договорились с ним об этой встрече. Оглядев гостей, он отпер дверь и впустил их в лавку.

Ван Корверу было пятьдесят пять лет, однако он, не жалея ни денег, ни времени, пытался сохранить моложавую внешность. Чего только он не делал, чтобы удержать молодость: кожу на лице ему то чистили, что подтягивали, то увлажняли, меняли форму носа и подбородка. Он носил накладные локоны, очень искусно подобранные, — точь-в-точь натуральные волосы, только крашеные. Но Ван Корвер сам же все испортил: вместо того чтобы просто прикрыть залысину, он водрузил на голове такой пышный кок, что его неестественность сразу бросалась в глаза. Если бы Ван Корверу вздумалось забраться в бассейн прямо с этим сооружением на голове, оно торчало бы из воды, как рубка подводной лодки.

Хозяин лавки закрыл дверь на два запора и повернулся к Бобби.

— Вообще-то я по утрам делами не занимаюсь, — сообщил он. — Все деловые встречи назначаю на вечер.

— Мы очень признательны, что вы сделали для нас исключение.

Ван Корвер театрально вздохнул.

— Итак, чему обязан?

— Не могли бы вы оценить один камешек? Ван Корвер недоверчиво прищурил и без того узенькие глазки и стал совсем похож на хорька. Когда лет тридцать назад он поменял имя и фамилию и из Джима Боба Хора превратился в Ван Корвера, друзья шутили, что прежняя фамилия подходила ему куда больше: с этим прищуром он настоящий хорь, а никакой не Ван Корвер.

— Оценить камешек? Всего-то?

Он провел гостей через небольшую, но шикарно обставленную комнату, где он обычно принимал покупателей. Потолок тут был украшен лепниной, стены отделаны бледной замшей, на светлом дубовом полу в уголке для посетителей — роскошный ковер, в раскраске которого сочетались голубой, темно-желтый и персиковый цвета. Тут же — стильный белый диван, по бокам от него — два столика из мореного дерева. Вокруг третьего стола — четыре изящных плетеных кресла. Круглая стеклянная крышка стола была такой толщины, что и кувалдой не разбить.

В витрине слева был выставлен товар. Ван Корвер принимал клиентов, только предварительно условившись о встрече. Ювелирные изделия изготовлялись по заказу и явно предназначались для состоятельных дам, не блиставших тонкостью вкуса, — тех, что платят сотни тысяч долларов за какие-нибудь бусы и щеголяют в них на благотворительном обеде, где каждое блюдо обходится им в тысячу долларов, причем нелепость этой ситуации до них не доходит.

Задняя стена комнаты была зеркальной. Проходя через комнату, Ван Корвер с видимым удовольствием разглядывал свое отражение и не отрывался от него до самой двери своего кабинета.

"Ишь, залюбовался, — подумал Бобби. — Того и гляди проскочит мимо двери и врежется в зеркало”. Он терпеть не мог Джима Боба Ван Корвера, но понимал, что в ювелирном деле самовлюбленный ублюдок толк знает.

Бобби познакомился с Ван Корвером еще до того, как сыскное агентство Дакоты обзавелось архитектурным излишеством в виде прибавки к названию: “и Дакота” (хорошо, что эту шуточку не слышит Джулия: юмор она оценит, но за “архитектурное излишество” голову оторвет). Бобби помог Ван Корверу вернуть бриллианты, украденные у ювелира любовницей. Камешки стоили целое состояние, и Джим Боб во что бы то ни стало хотел получить их обратно. Однако из жалости к любовнице, которой за воровство грозила тюрьма, он обратился не в полицию, а к Бобби. На памяти Бобби это был единственный случай, когда у ювелира шевельнулись хоть какие-то человеческие чувства. Но с тех пор много воды утекло, и его душа, как видно, окончательно зачерствела.

Бобби извлек из кармана красный камешек с неровными гранями, но самый крупный из всех. Ван Корвер вытаращил глаза.

Он тут же сел на высокую табуретку у длинного рабочего стола и принялся разглядывать камешки в лупу. Потом положил под микроскоп с подсветкой и осмотрел под более сильным увеличением. Бобби наблюдал за действиями ювелира, стоя у него за спиной. Клинт пристроился у стола рядом с Ван Корвером.

— Ну что? — спросил Бобби.

Не удостоив его ответом, ювелир встал, отмахнулся от путавшихся под ногами сыщиков и направился к табуретке у другого конца стола. Там он взвесил камень, затем на других весах сравнил его вес с весом известных ему камней.

Наконец он пересел на третью табуретку, перед тисками, и вынул из ящика коробочку, в каких обыкновенно хранят кольца. В коробочке на синем бархате лежали три крупных бриллианта.

— Паршивые камни, — бросил Ван Корвер.

— А на вид красивые, — удивился Бобби.

— Все в трещинах.

Он выбрал один и слегка зажал его в тисках. Подцепив пинцетом красный камень, он с усилием царапнул алмазную грань его острым ребром, после чего отложил пинцет, взял лупу, склонился над алмазом и внимательно вгляделся.

— Легкая царапина, — сообщил он. — Поцарапать алмаз можно только алмазом.

Взяв красный камешек двумя пальцами, он уставился на него как зачарованный.

— Где вы его раздобыли?

— Этого я вам сказать не могу. Значит, просто алмаз?

— “Просто”? Красный алмаз — редчайший из драгоценных камней! Давайте я выставлю его на продажу. Кое-кто из моих клиентов выложит за него сколько хотите. Сделать из него кулон или центральное украшение на колье — с руками оторвут. Для кольца он будет великоват даже после огранки. Вон какая громадина.

— Сколько он может стоить?

— До огранки сказать трудно. Но уж никак не меньше нескольких миллионов.

— Миллионов? — с сомнением переспросил Бобби. — Он, конечно, крупный, но не настолько же.

Ван Корвер наконец оторвался от камня и взглянул на Бобби.

— Вы не понимаете. Во всем мире известно только семь красных алмазов. Этот восьмой. А после огранки и шлифовки он станет одним из двух крупнейших. Тогда ему буквально цены не будет.

* * *

По улице, на которой стояла лавка Ван Корвера, непрерывным потоком шли машины, направляющиеся к Главному Тихоокеанскому шоссе. Ревели моторы, солнечный свет плясал на хроме и стекле. Казалось, на улице царит дискотечное неистовство. Даже не верится, что стоит дойти до конца улицы, обогнуть дома — и ощутишь безмятежный покой ньюпортской гавани, где теснятся красавицы яхты. И вдруг у Бобби точно глаза открылись: до чего же эта улица напоминает всю его жизнь (а может, и не только его)! Шум и кутерьма, блеск и толкотня; всей душой хочешь вырваться из стада, утвердиться на этой земле, выкинуть из головы непрестанные заботы о заработке и таким образом выкроить досуг, чтобы поразмыслить о своем житье-бытье и попробовать обрести покой. И даже не подозреваешь, что желанный покой — в двух шагах от тебя, в дальнем конце улицы. Просто ты его не видишь.

После таких мыслей Бобби окончательно уверился, что, взявшись за дело Полларда, угодил в ловушку. Впрочем, вернее бы сравнить это дело с колесом беличьей клетки. Как ни силишься нащупать точку опоры, а пол все уходит из-под ног, хочешь не хочешь, а бежишь все быстрее и быстрее. “Вот влип”, — подумал Бобби, стоя у открытой двери автомобиля. И почему он очертя голову кинулся на помощь Фрэнку? Ведь с самого начала было ясно, что дело опасное. Что же побудило Бобби поставить на карту все, чем он дорожит? Убеждая Джулию — да и самого себя, — он кривил душой: жалость к Фрэнку, любопытство, азартное желание взяться за непривычную работу — все это не причины, а скорее предлог. В истинных мотивах своего решения Бобби и сам не мог разобраться.

Встревоженный Бобби сел в машину и захлопнул дверь. Клинт завел двигатель.

— Бобби, так сколько там в банке красных алмазов? Сотня?

— Больше. Пара сотен. Стало быть, все это добро стоит сотни миллионов?

— Если не миллиард. А то и больше.

Они переглянулись и замолчали. Не потому, что говорить было не о чем. Напротив, сказать надо было так много, что не поймешь, с чего начать.

Первым прервал молчание Бобби:

— Но превратить их в наличность не удастся. По крайней мере, сразу. Выбрасывать их на рынок придется понемногу, не спеша. На это уйдут долгие годы. Иначе они в два счета обесценятся. Да и шум поднимется — не приведи господи. Пойдут вопросы: как да откуда. Попробуй объясни.

— Это ж надо: сотни лет добывают алмазы и за все это время нашли только семь красных. Откуда же у Фрэнка взялась эта чертова уйма?

Бобби только пожал плечами.

Порывшись в кармане брюк, Клинт вытащил красный алмаз — поменьше того, который Бобби просил оценить Арчера Ван Корвера.

— Вот захватил домой показать Фелине. Думал положить на место, когда вернусь на работу, но по твоей милости не успел. Уж теперь я его у себя ни на минуту не оставлю.

Бобби взял алмаз и сунул в карман, где лежал первый камешек.

— Спасибо, Клинт.

* * *

В жизни Бобби не видел места неуютнее, чем кабинет доктора Дайсона Манфреда. Коллекция многолапых жесткокрылых диковинок с мощными жвалами и острыми усиками вызвала у него гадливое отвращение. Такого скверного чувства он не испытывал даже в ту злополучную ночь, когда лежал распластавшись на полу автофургона, а над ним свистели пули, грозившие превратить его в решето.

Уголком глаза он то и дело замечал в застекленных ящичках на стенах какое-то шевеление, словно то или иное чудовище норовило выбраться наружу. Но стоило приглядеться повнимательнее — и Бобби убеждался, что страх его напрасен: все кошмарные твари на месте. Наколотые на булавки, они застыли аккуратными рядами и даже не думали шевелиться. Порой Бобби готов был поклясться, что слышит, как в неглубоких ящичках снуют и ползают такие же страшилища, но тут же понимал: да не слышит он никаких шорохов, просто слух шутит с ним такие же шутки, что и зрение.

Но каков Клинт! Бобби всегда знал, что Клинт — кремень, однако сейчас вновь дивился его мужеству: смотрит на этих жутких букашек-таракашек и даже бровью не ведет. Такому сотруднику цены нет. Надо сегодня же дать ему приличную прибавку к жалованью.

Сам доктор Манфред произвел на Бобби не менее гнетущее впечатление, чем его жуки. Тощий и долговязый энтомолог смахивал на отродье профессионального баскетболиста, спутавшегося с самкой какого-нибудь сучкообразного кузнечика, каких показывают в фильмах о природе Африки; но встречать таких живьем — удовольствие ниже среднего.

Манфред отодвинул кресло и замер у стола. Бобби и Клинт тоже подошли к столу и остановились напротив энтомолога. Все трое разглядывали белый эмалированный поднос посредине. Широкий и глубокий поднос был накрыт большим белым полотенцем.

— С тех пор как мистер Карагиозис принес этот экземпляр, я глаз не сомкнул, — объявил Манфред. — Должно быть, и сегодня мне предстоит бессонная ночь; так и буду ломать голову над вопросами, которые пока остаются без ответа. За все время своей научной деятельности я еще ни разу не испытывал такого волнения, как при диссекции этого существа. Едва ли эти волшебные минуты когда-нибудь повторятся. Надо же с таким жаром признаваться, что никакие радости жизни — ни тонкие вина, ни изысканные блюда, ни прекрасные закаты, ни любовные утехи — не доставляют тебе столько радости, сколько расчленение какого-то таракана! Бобби едва сдержал тошноту.

Чтобы хоть на миг отделаться от тяжелого чувства, навеянного хозяином-жуколюбом, он перевел взгляд на еще одного гостя. Ему было далеко за сорок, и он представлял собой полную противоположность хозяину: Манфред угловат — а у этого пухлое упитанное тело, Манфред бледен — этот розовощек. У незнакомца были медно-золотистые волосы, голубые глаза и веснушки. Он сидел в уголке, положив кулачищи на толстые ляжки, обтянутые серыми брюками для спортивного бега, — ну прямо бостонский ирландец, который старательно набирал вес, чтобы заняться борьбой сумо. Энтомолог не представил молчаливого здоровяка гостям и ни разу к нему не обратился. Бобби решил, что их познакомят позднее, когда Манфред перейдет к делу. А пока лучше не задавать лишних вопросов. Тем более что крепыш посматривает на них с удивлением, опаской, настороженностью и нескрываемым любопытством. Еще неизвестно, что он скажет, когда откроет рот. Судя по взглядам, ничего хорошего.

Доктор Манфред протянул к подносу тонкопалую лапку (паук, как есть, паук! Жаль, у Бобби под рукой нет баллончика с инсектицидом) и снял полотенце. На подносе покоились останки найденного Фрэнком насекомого. Голова, две ножки, одна из членистых клешней, и еще какие-то части — Бобби так и не понял какие. Каждый орган лежал на кусочке мягкой ткани — хлопчатобумажной, кажется, — словно драгоценный камень в витрине ювелирного магазина. Бобби уставился на голову величиной со сливу. Знакомые голубые глаза с красноватым отливом и еще другая пара — мутно-желтые, по цвету — совсем как у Дайсона Манфреда. Бобби содрогнулся. Тело жука лежало на спине в самом центре подноса. Брюшко вскрыто, края взреза отогнуты, чтобы можно было рассмотреть внутренние органы.

Энтомолог взял узкий скальпель со сверкающим лезвием. Ловкими и точными жестами указывая то на один, то на другой орган, он принялся объяснять, как жук дышит, поглощает и переваривает пищу, испражняется. При этом Манфред не уставал превозносить “высокое искусство”, которое отличает строение биологического организма. Насчет искусства Бобби усомнился: что-то не слишком похожи внутренности жука на живопись Матисса. Изнутри он еще омерзительнее, чем снаружи.

Вдруг в объяснениях энтомолога промелькнул необычный термин — “полировочная камера”. Бобби поинтересовался, что это за камера, но Манфред только отмахнулся: “Дойдем и до этого” — и продолжал рассказ.

Когда он закончил, Бобби заметил:

— Ну ладно, что у него внутри, мы поняли. Но нас-то интересует другое. Скажем, где он обитает.

Манфред сверлил его взглядом и не отвечал.

— В тропических лесах Южной Америки? — допытывался Бобби.

Манфред смотрел на него бесстрастными янтарными глазами и по-прежнему хранил молчание.

— В Африке? — под пристальным взглядом энтомолога Бобби струхнул уже не на шутку.

— Мистер Дакота, — наконец произнес Манфред. — Вы интересуетесь какими-то пустяками. Спросите лучше, чем он питается. Знаете чем? Если выразиться попроще, чтобы и дилетанту было понятно, это существо употребляет в пищу самые разнообразные минералы, камни и виды почв. А чем он ис...

— Так он землю жрет? — спросил Клинт.

— Что ж, можно выразиться и так. Это, правда, не вполне точно, зато доходчиво. Мы пока еще не разобрались, каким образом он измельчает минералы и получает из них энергию. Кое-какие стороны жизнедеятельности его организма нам уже достаточно ясны, но эта остается загадкой.

— Я думал, насекомые едят растения или друг друга. Или падаль, — сказал Бобби.

— Совершенно справедливо, — согласился энтомолог. — Но это существо — не насекомое. Оно вообще не относится ни к какому классу членистоногих.

— А ведь вылитое насекомое. — Бобби покосился на то, что осталось от жука, и невольно скривился.

— Нет, не насекомое. Это существо, по всей видимости, прорывает ходы в почве и горных породах и способно переварить куски камня величиной с добрую виноградину. Спросите-ка, что он в таком случае испражняет. А испражняет он, мистер Дакота, алмазы.

Бобби вздрогнул, как от удара.

Он взглянул на Клинта. Тот был поражен не меньше Бобби. С тех пор как они принялись за дело Полларда, грека точно подменили. Куда девалась его всегдашняя невозмутимость!

— Превращает землю в алмазы, так, что ли? — спросил Клинт таким тоном, словно хотел прибавить:

"Ври больше”.

— Нет-нет. Он прогрызает угольные пласты или пласты других пород, содержащих алмазы. Добравшись до алмаза, он заглатывает его вместе с окружающей породой, переваривает ее, а сам алмаз поступает в полировочную камеру, покрытую изнутри сотнями тончайших жестких ворсинок. Ворсинки очищают алмаз от остатков породы. — Манфред скальпелем показал, где это происходит. — Затем алмаз исторгается из задней части тела.

Энтомолог выдвинул средний ящик стола, достал сложенный белый платок и развернул. В платке оказалось три красных алмаза — значительно мельче того, который Бобби показывал Ван Корверу. И все же стоили они, судя по всему, немалые деньги: сотни тысяч каждый, а то и миллионы.

— Вот что я обнаружил в разных участках пищеварительной системы.

На самом крупном местами сохранились остатки черной, серой, бурой корки.

Бобби изобразил недоумение:

— Какие же это алмазы? Ни разу не видел красных алмазов.

— Я тоже. Поэтому я обратился к одному профессору. Он геолог, занимается как раз камнями. Среди ночи поднял его с постели и показал эти камешки.

Бобби взглянул на раскормленного ирландца-сумоиста. Тот все так же сидел в углу и молчал. Видно, речь не о нем.

Манфред пустился рассказывать о необычайной ценности красных алмазов. Ничего нового он Бобби и Клинту не сообщил, но те сделали вид, что слышат об этом впервые.

— Получив эти сведения, я понял, что мои подозрения относительно этого существа подтверждаются. И я отправился прямо к доктору Гэвеноллу, хотя было почти два часа ночи. Он натянул тренировочный костюм, обулся, и мы вернулись сюда. С тех пор работаем не покладая рук и не верим своим глазам.

Толстяк наконец поднялся с места и подошел к столу.

— Роджер Гэвенолл, — представил его Манфред. — Роджер — генетик, специалист по рекомбинации ДНК <Дезоксирибонуклеиновая кислота — природное соединение, содержащееся в ядрах клеток живых организмов; носитель генетической информации.>. Он широко известен своими новаторскими разработками в области генной микроинженерии, и ваша находка может стать ценным вкладом в эту область.

— Виноват, — прервал Бобби. — Из ваших объяснений я понял только одно слово — “Роджер”. Все остальное для меня темный лес. Объясните, пожалуйста, как-нибудь подоступнее.

Но на помощь коллеге пришел сам доктор Гэвенолл.

— Я генетик, работаю с прицелом на будущее, — принялся растолковывать он. Голос у него оказался неожиданно певучий, как у ведущего телевикторины. — В обозримом будущем генная инженерия будет осуществлять преобразования только на микроуровне — создавать новые полезные бактерии, исправлять генетические дефекты для профилактики и лечения наследственных болезней. И все же недалек тот день, когда мы сможем создавать полезные виды животных и насекомых. Наступит эпоха генной макроинженерии. Можно будет вывести прожорливого истребителя комаров, и в тропических районах Флориды уже не придется распылять ядохимикаты. Или представьте себе корову вдвое меньше нынешней: благодаря регуляции обмена веществ ест она меньше, а молока дает вдвое больше.

Не посоветовать ли ему объединить оба изобретения? Пусть выведет корову-малютку, которая уплетает только комаров, а молока дает втрое больше. Нет уж, решил Бобби, лучше помалкивать: шуточка наверняка придется ученым мужам не по вкусу. Ох, недаром на него напала охота зубоскалить: так он пытается заглушить потаенный страх, который вызывает у него дело Полларда, приобретающее все более зловещую окраску.

— Это существо, — Гэвенолл указал на поднос с расчлененным жуком, — вовсе не творение природы. Это, несомненно, организм искусственного происхождения. Все его органы самым невероятным образом подчинены выполнению определенной задачи. Настоящий биологический автомат. Чистильщик алмазов.

С помощью пинцета и скальпеля Дайсон Манфред осторожно перевернул насекомое — или не насекомое — вверх угольно-черным панцирем с красными крапинками по краям.

Бобби почудилось, что изо всех углов несутся шорохи. Жаль, сюда не проникает дневной свет: деревянные жалюзи на окнах плотно закрыты. А жукам только того и надо. Лампы, правда, горят, но такой свет им не страшен. Вот возьмут и расползутся из своих ящиков, станут сновать у Бобби по ботинкам, заберутся по носкам в штанины...

Нагнувшись, так что отвислый живот заколыхался над столом, Гэвенолл указал на багровый ободок панциря.

— Нам с Дайсоном пришла одна и та же мысль. Мы перерисовали эти крапинки и показали одному стажеру с кафедры математики. Он подтвердил, что это, несомненно, бинарный код.

— Как универсальный штрих-код на всех товарах в продовольственных магазинах, — пояснил энтомолог.

— То есть как бы личный номер жука? — спросил Клинт.

— Вот-вот.

— Как.., гм.., как номерной знак автомобиля?

— Что-то в этом роде, — согласился Манфред. — Мы еще только собираемся отколоть кусочек этого красного вещества и провести анализ, но уже сейчас можно предположить, что оно окажется каким-то керамическим материалом, который был распылен по краям панциря или нанесен иным способом — Только представьте, — подхватил Гэвенолл, — что где-то усердно добывает алмазы — красные алмазы — целая армия таких существ и у каждого свой серийный номер. По этим номерам их и различает тот, кто их создал и задал им работу.

Бобби задумался. В какой же части света могут происходить такие чудеса? Ну нет, на этом свете такое едва ли возможно.

— Послушайте, доктор Гэвенолл, раз у вас хватило воображения хотя бы представить себе такое искусственное чудище...

— Такого я себе представить не мог, — твердо сказал Гэвенолл. — Тут никакой фантазии не хватит. Я всего-навсего определил, что это такое. Вернее, попытался определить.

— Ну хорошо, определили. Нам с Клинтом и это не удалось. Так объясните, кому под силу изготовить такого чертяку.

Манфред и Гэвенолл многозначительно переглянулись и промолчали. Молчание затягивалось. Казалось, ученые мужи знают ответ, но предпочитают держать язык за зубами. Наконец, понизив голос, отчего в тоне “телеведущего” зазвучали совсем уж слащавые нотки, Гэвенолл произнес:

— Теория и практика генной инженерии еще не достигли такого уровня, чтобы создавать подобные организмы. Мы даже близко не подошли к.., к... Даже близко не подошли.

— Через сколько же лет наука сможет достичь такого уровня? — полюбопытствовал Бобби.

— Это предсказать невозможно.

— Ну хоть приблизительно.

— Через десятки лет? Сотни? Как тут угадаешь?

— Погодите-ка, — не выдержал Клинт. — По-вашему, это существо попало к нам из будущего? На машине времени, что ли?

— Или из будущего, или.., из другого мира. Бобби во все глаза уставился на жука. Тварь, что и говорить, мерзкая, но теперь Бобби разглядывал ее с большим уважением, чем минуту назад.

— И вы полагаете, что это биологический механизм, созданный инопланетянами? Продукт внеземной цивилизации?

Манфред беззвучно шевелил губами. Он словно хотел что-то сказать, но от волнения лишился дара речи.

— Вот именно, продукт внеземной цивилизации, — подтвердил Гэвенолл. — По-моему, это более правдоподобное объяснение, чем машина времени.

Между тем Манфред все разевал рот, тщетно силясь заговорить. Костлявая челюсть двигалась, как у богомола, жующего свою неудобоваримую добычу. Вдруг он единым духом выпалил:

— Имейте в виду, этот экземпляр мы не возвратим ни под каким видом. Оставить столь поразительное существо в руках профанов — поступок, недостойный настоящих ученых. Это мы должны его хранить и оберегать! И мы его не отдадим. А попробуйте отнять — придется применить силу.

Энтомолог распетушился, костлявое лицо раскраснелось, куда только подевалась нездоровая бледность.

— Да-да, применить силу!

Стычки Бобби не боялся. Если дойдет до рукопашной, они с Клинтом размажут худосочного тараканщика и его пузатого коллегу по стенке. Но особой нужды в этом пока нет. Да пусть себе нянчатся с потрошеным жуком сколько их душе угодно — надо только сперва обговорить, на каких условиях ученые обнародуют материалы о жуке.

Выбраться бы поскорее из этого тараканьего питомника на свежий воздух, на солнышко. Шорох в ящиках ему, конечно, чудится, однако с каждой минутой воображаемая возня все громче, все исступленнее. Как бы совсем не свихнуться от проклятой жукобоязни. Еще немного — и он сорвется, заорет, бросится вон из комнаты. Заметно со стороны, как он психует, или он еще в состоянии владеть собой? И тут же он понял, что поневоле выдал себя: слева по виску сбежала струйка пота.

— Давайте начистоту, — предложил Гэвенолл. — Мы хотим сохранить этот экземпляр у себя не только в интересах науки. Благодаря этому открытию мы получим известность в научном мире, не говоря уже о материальной выгоде. Какая-никакая научная репутация у нас имеется, но это открытие сразу позволит нам выдвинуться в ряды корифеев. И мы ни перед чем не остановимся.

Его голубые глаза сузились, на открытом лице отразилась непоколебимая решимость.

— Я не утверждаю, что пойду на убийство, но и ручаться за себя не могу. Бобби вздохнул.

— Знакомая история. По поручению администрации вашего университета мне частенько приходилось копаться в личной жизни потенциальных преподавателей, и я убедился, что среди ученой братии завистники, проходимцы и негодяи не редкость. В этом смысле кое-кто обскакал даже политиков и звезд эстрады. Что же, давайте решим полюбовно. Наше условие — чтобы вы не спешили распространяться об этой находке. Чтобы никакой газетной шумихи вокруг нашего клиента, пока мы не закончим расследование и не удостоверимся, что клиент.., вне опасности.

— И сколько времени вам понадобится? — спросил Манфред.

Бобби пожал плечами.

— День-два. Может, неделя. Не больше. Энтомолог и генетик взглянули друг на друга с облегчением.

— Такой срок нас устраивает, — согласился Манфред. — Раньше мы и сами не управимся. Надо завершить исследования, подготовить предварительные публикации, обсудить, как лучше преподнести открытие ученым и журналистам.

Бобби показалось, будто за его спиной один из ящиков, в котором кишмя кишели насекомые, не выдержал напора, открылся и наружу потоком хлынули гнусные громадные мадагаскарские тараканы.

— А вот алмазы я заберу, — предупредил Бобби. — Эти ценные камешки — собственность нашего клиента.

Манфред и Гэвенолл немного поартачились и быстро сдались. Клинт завернул камни в носовой платок. Судя по уступчивости ученых, на самом деле они обнаружили не три алмаза, а уж никак не меньше пяти и припрятали парочку, чтобы обосновать свои выводы относительно происхождения и назначения насекомого.

— Нам надо будет повидаться с вашим клиентом и задать ему несколько вопросов, — сказал Гэвенолл.

— Это уж как он захочет, — возразил Бобби.

— Нет, нам непременно надо с ним поговорить. Это очень важно.

— Без его согласия ничего не получится. А вы и так добились почти всего, о чем просили. Впрочем, может, он и согласится. И тогда все ваши желания будут выполнены. Со временем. А то где же это видано, чтобы все сразу?

Толстяк кивнул.

— Справедливо. И все-таки где он нашел этот экземпляр?

А ведь ящик-то небось действительно открыт. Бобби так и слышал шуршание хитиновых панцирей: вырвавшись на волю, огромные тараканы подступают все ближе, ближе...

— Ну, нам пора, — засуетился он. — У нас срочное дело.

И он пулей вылетел из кабинета, словно за ним кто гнался. Даже не обернулся напоследок.

Клинт и ученые мужи нагнали его в прихожей.

— Не подумайте, что я пописываю сенсационные статейки в журналах, — сказал Манфред, — но что, если это существо действительно продукт внеземной цивилизации? Как вы полагаете, мог ваш клиент попасть.., гм.., на борт космического корабля? Случалось же, что людей, по их собственным словам, похищали инопланетяне, чтобы подвергнуть исследованиям. Похищенные уверяли, что после освобождения у них тоже наблюдалась.., непродолжительная потеря памяти.

— Либо психи, либо жулики, — отрезал Гэвенолл. — Не хватало, чтобы наши имена трепали в связи с подобными небылицами.

Он сердито сверкнул глазами, но вдруг гнев на его лице сменился тревогой.

— Если только это и на сей раз небылицы, а не правда, — пробормотал он.

Бобби уже стоял на ступеньках, рад-радешенек, что выбрался из тараканника.

— Может, и правда, — сказал он. — Я уже готов верить чему угодно, если не разубедят. Но знаете.., мне сдается, что история, в которую попал наш клиент, гораздо удивительнее, чем встреча с инопланетянами.

— Гораздо удивительнее, — поддакнул Клинт. И они без дальнейших объяснений направились к “Шевроле” Клинта. Однако Бобби забрался в машину не сразу. Он постоял немного, наслаждаясь легким бризом, долетавшим с холмов. После спертого воздуха в кабинете Манфреда ветерок казался особенно свежим.

Сунув руку в карман, Бобби нащупал три алмаза.

— Тараканье дерьмо, — буркнул он.

Наконец он сел в машину, захлопнул дверь. Но и тут он никак не мог отделаться от ощущения, что по телу кто-то ползает. Прямо хоть запускай руку под рубашку и проверяй.

Манфред и Гэвенолл с крыльца наблюдали за посетителями — ожидали, должно быть, что машина встанет на попа и взлетит в небо, навстречу сияющему космическому кораблю-гиганту, как в фильмах Спилберга.

Через два квартала Клинт свернул за угол и остановил машину у обочины.

— Бобби, если без дураков, где Фрэнк раздобыл этого гада?

— А куда он вообще телепортируется? — ответил Бобби вопросом на вопрос. — Его ведь где только не носит. Деньги, красные алмазы, жук, черный песок — все же небось из разных мест, а? И далеко отсюда эти места? Наверно, где-нибудь у черта на куличках.

— Да кто же он такой?

— Фрэнк Поллард из Эль-Энканто-Хайтс.

— Это понятно. — Клинт стукнул кулаком по рулю. — Ты мне объясни, что за птица этот Фрэнк Поллард из Эль-Энканто.

— По-моему, ты неточно выразился. Кто он такой — дело десятое. Вопрос в том.., что он такое.

Глава 44

И вдруг приехал Бобби.

Томас и не подозревал, что он приедет. Томас только-только пообедал. И теперь думал про десерт. Не какой он на вкус. А какой он на память. Ванильное мороженое, клубника. Какое от них настроение.

Томас был в комнате один. Сидел в кресле. Думал написать стишок про то, какое настроение, когда ешь мороженое и землянику. Не про вкус — про настроение. Не будет мороженого и земляники — он посмотрит на стишок, и настроение вернется. Но картинки с мороженым и земляникой не годятся. Тогда получится не стишок, а просто рассказ, как хорошо на душе от этих вкусностей. Стишок не рассказывает. Он показывает и возвращает настроение.

И вдруг открывается дверь и входит Бобби. Томас так обрадовался, что про стишок и думать забыл. Они обнялись. С Бобби пришел еще один человек. Не Джулия. Вот досада. Томас смутился. Давным-давно он уже встречал этого человека, и не раз, а как зовут — забыл. Прямо как глупый. Клинт — вот как. Томас на всякий случай стал повторять про себя: “Клинт, Клинт, Клинт, Клинт”. А то встретит еще раз — и опять забудет.

— Джулия приехать не смогла, — сказал Бобби. — Нянчится с клиентом.

Чудно: раз нянчится, значит, клиент — ребенок, а зачем ребенку сыщики? В кино к сыщикам обращаются только взрослые. А ребенок разве сможет сыщику заплатить? Ведь Бобби и Джулия, как и другие, работают за деньги, а дети не зарабатывают, они маленькие. Откуда же ребенок возьмет деньги, чтобы заплатить Бобби и Джулии? Как бы он их не обманул: они ведь стараются работать хорошо.

— Джулия просила передать, что любит тебя даже сильнее, чем вчера, — сказал Бобби. — А завтра будет любить еще сильнее.

И они опять обнялись. Это как будто Томас обнимает Джулию.

Клинт попросил разрешения посмотреть последний альбом со стихами. Томас разрешил. Клинт с альбомом сел в кресло Дерека. Ничего: Дерек все равно не в кресле, а в комнате для настольных игр.

Бобби взял стул, который стоял у стола, и сел возле кресла Томаса. Стали говорить про всякое-разное: какой на улице большой синий день, какие за окном пестрят красивые цветы.

Обо всем болтали. Бобби шутил, но, когда говорил про Джулию, менялся в лице. Сразу видно — беспокоится. Говорит про Джулию, а сам, как хороший стишок в картинках, не рассказывает про свои тревоги, а передает настроение.

Томас и так тревожился за сестру, а заметил, как озабочен Бобби, и вовсе испугался.

— Дельце нам подвернулось хлопотное, — говорил Бобби, — так что в ближайшее время ты нас не жди. Заглянем в выходные или в начале той недели.

— Хорошо, — ответил Томас, и его насквозь пробрало холодом. Когда Бобби говорил про это новое дело, из-за которого Джулия нянчится с ребеночком, его слова еще больше напоминали тревожный стишок в картинках.

А вдруг в этом деле их и поджидает Беда? Точно! Надо предупредить Бобби, но как ему объяснить? Томас по-всякому примерялся — все равно не выходит, как у самого глупого глупца в интернате. Остается ждать, пока Беда не подступит поближе, а тогда уж протелевизить Бобби грозное предупреждение — напугать, чтобы он был начеку и застрелил Беду, если сунется. Такому предупреждению Бобби поверит: откуда ему знать, что телевизит глупый?

А стрелять Бобби умеет. Все сыщики хорошо стреляют. В большом мире много опасностей. Попадаются такие нехорошие люди, которые сами могут в тебя выстрелить. Или наехать на тебя машиной. Или ударить ножом. Или задушить. Или — бывает и такое — сбросить с крыши высокого дома. Или даже выдать твою смерть за самоубийство. Но хорошие люди не всегда же носят оружие, вот сыщикам и приходится их защищать. И стрелять они должны метко.

А потом Бобби заспешил. Сказал, что ему надо в одно место. Не в смысле “в уборную”, а по делам. Они опять обнялись. Бобби и Клинт ушли, а Томас остался один.

Он подошел к окну. День был хороший, лучше, чем ночь. Солнце выгнало темноту из мира, а что осталось, пряталось от солнца под деревьями и за домами. И все же нехорошее тоже было. Беда не ушла из мира вместе с ночью. Она где-то здесь, в этом дне.

Прошлой ночью, когда Томас подобрался к Беде близко-близко и она его чуть не схватила, он перепугался и шмыгнул обратно. Он чувствовал, что Беда старается дознаться, кто он, где он. Вот придет в интернат и съест его, как того зверька. Томас уж было решил больше к ней не лезть, держаться в сторонке, а теперь понял: нет, так не пойдет. Надо помочь Джулии и ребеночку. Даже Бобби раньше был спокойный-преспокойный, а теперь боится за Джулию — значит, Томас тем более должен за нее переживать. И за ребеночка тоже, раз Джулия и Бобби с ним нянчатся. Пусть у Томаса с Джулией будут общие заботы.

Томас потянулся к Беде.

Вот она. Еще далеко.

Томас остановился.

Страшно.

Нет, нельзя бояться, нельзя останавливаться. Вперед. Ради Джулии, ради Бобби, ради маленького. Нужно все время следить за Бедой и вовремя заметить, когда она двинется сюда.

Глава 45

В этот вторник Джекки Джеке приехал в агентство только в четыре десять, спустя целый час после возвращения Бобби и Клинта. Еще полчаса он возился с мебелью и освещением, создавая такую обстановку, чтобы сподручнее заниматься своим ремеслом. От этих тягомотных приготовлений Джулия чуть на стенку не полезла. Сперва Джекки объявил, что в кабинете чересчур светло, и задернул шторы, хотя за окном уже сгущались зимние сумерки, а небо над океаном потихоньку заволакивали беспросветные тучи. Потом он принялся мудрить с тремя медными лампами, мощность которых можно было менять по желанию. Перебрав все возможные варианты, Джекки остановился на таком сочетании: одна лампа работала в режиме 70 ватт, другая — 30 ватт, а третью он вообще выключил. Затем он попросил Фрэнка пересесть с дивана на стул, но, подумав, выдвинул на середину кресло, стоявшее у стола Джулии, и посадил Фрэнка в него. Перед креслом поставил полукругом четыре стула.

Джулия подозревала, что Джекки прекрасно справился бы со своим делом и при дневном свете, но артист есть артист: даже когда работает не на сцене, душа просит театральных эффектов.

В наши дни иллюзионисты чураются пышных сценических имен вроде Великий Блэкуэлл или Гарри Гудини и предпочитают негромкие псевдонимы, похожие на подлинные имена. Но Джекки крепко держался традиций. Настоящее имя Гудини было Эрих Вайсе. Настоящее имя Джекки Джекса — Дэвид Карвер. Более экзотические прозвища не годились, поскольку Карвер исполнял комические трюки. Уже в молодости он бредил сценой ночных клубов Лас-Вегаса. Он выбрал род занятий, который в представлении людей одного с ним круга равнозначен дворянскому достоинству. Его сверстники мечтали стать учителями, врачами, торговцами недвижимостью, автомеханиками, а юный Дэйви Карвер видел себя только Джекки Джексом. Теперь его мечта сбылась.

Последнюю неделю Джекки давал представления в Рино. Срок его контракта только что истек, и ему предстояло работать в Лас-Вегасе — открывать выступления Сэмми Дэвиса. Но даже сейчас, во время вынужденного перерыва, он предстал перед Дакотами не в джинсах, не в будничной одежде. Для этого визита он вырядился как перед выступлением: черный выходной костюм с изумрудным кантом на манжетах и лацканах, в тон ему — зеленая рубашка, черные лакированные туфли. Это был невысокий худощавый человек тридцати шести лет, почти обуглившийся от солнечных лучей.

Волосы он красил в иссиня-черный цвет, а зубы поражали неестественной, прямо-таки неистовой белизной — чудо, сотворенное стараниями дантистов.

Три года назад агентство “Дакота и Дакота” выполняло в Лас-Вегасе задание администрации отеля, с которым у Джекки был долгосрочный контракт. Дакотам пришлось заняться весьма деликатным делом — установить личность шантажиста, который вымогал у фокусника солидную часть его доходов. Дело оказалось непростым и запутанным. Когда оно завершилось, Джулия, к своему удивлению, заметила, что неприязнь, которую она поначалу питала к фокуснику, сменилась почти что симпатией. Почти что.

Наконец Джекки опустился на стул напротив Фрэнка.

— Джулия, вы с Клинтом садитесь справа от меня, а вы, Бобби, слева.

"Какая разница, где сидеть?” — удивилась Джулия, но спорить не стала.

Чаще всего выступления Джекки проходили так: он приглашал кого-нибудь из зала на сцену и, загипнотизировав, заставлял откалывать разные коленца на потеху публике. Джекки прекрасно владел техникой гипноза, глубоко изучил деятельность мозга человека, находящегося в состоянии транса, и его частенько приглашали на конференции терапевтов, психологов и психиатров, где речь шла о путях практического использования гипноза. Для того чтобы вернуть Фрэнку память под гипнозом, Дакоты могли бы обратиться и к психиатру, и все же ни один врач не справится с этой задачей так же виртуозно, как Джекки Джеке.

Была на то еще одна причина. Что бы ни рассказал Фрэнк под гипнозом, Джекки будет молчать как рыба. Он в неоплатном долгу у Бобби и Джулии, а Джекки хоть и не святой, но долги отдавал исправно и не так быстро забывал оказанные ему услуги. В мире шоу-бизнеса, где каждый только о себе и думает, такие люди встречаются нечасто.

Полоска дневного света между штор быстро угасала, две бронзовые лампы озаряли комнату унылым янтарным сиянием. Джеке говорил негромко, его бархатный, хорошо поставленный голос плавно переливался и иногда начинал дрожать театральной дрожью. Фрэнк, да и все остальные слушали его с замиранием сердца. Джекки достал золотую цепочку, на которой болтался граненый хрусталик в форме капли, и велел Фрэнку сосредоточить внимание на этой светящейся точке. Остальным он посоветовал смотреть на Фрэнка, иначе они тоже рискуют впасть в транс.

— Теперь внимательно следи, как мерцает свет в этом хрусталике. Мягкий, ласковый свет. Видишь, как переливается — от грани к грани, от грани к грани. Теплый, приятный свет. Теплый, трепещущий...

Даже у Джулии от этих размеренных заклинаний слегка закружилась голова. Взгляд Фрэнка остекленел.

За спиной Джулии Клинт включил магнитофон, на котором вчера записывал рассказ Фрэнка.

Держа цепочку двумя пальцами, Джекки легонько покачивал ее, отчего хрусталик на конце совершал круговые движения.

— Хорошо, Фрэнк. Вот ты расслабляешься, полностью расслабляешься. Ты слышишь только мой голос, только мой, отвечаешь только на мои вопросы, только намой...

Когда Джекки убедился, что Фрэнк уже пребывает в глубоком трансе, он дал ему последние указания, убрал хрусталик и велел закрыть глаза. Фрэнк повиновался.

— Как тебя зовут? — спросил Джекки.

— Фрэнк Поллард.

— Где ты живешь?

— Не знаю.

В телефонном разговоре Джулия уже сообщила Джекки, какие сведения они хотят получить от клиента. Поэтому Джекки спросил:

— Ты жил когда-нибудь в Эль-Энканто-Хайтс? После некоторого колебания Фрэнк ответил:

— Да.

Голос его звучал до жути безучастно, изможденное лицо покрывала смертельная бледность. Он походил на вырытого из могилы покойника, которого оживили колдовскими чарами, чтобы сделать посредником между живыми и обитателями того света на спиритическом сеансе.

— Ты помнишь свой адрес в Эль-Энканто?

— Нет.

— Ты жил по адресу Пасифик-Хилл-роуд, дом 1458?

По лицу Фрэнка скользнула тень.

— Да... Это... Бобби узнал... Через компьютер.

— А сам ты помнишь этот дом?

— Нет.

Джекки поправил часы на запястье и обеими руками пригладил густые черные волосы.

— Когда ты жил в Эль-Энканто, Фрэнк?

— Не знаю.

— Ты должен говорить правду. Обмануть меня или скрыть правду ты не сможешь. В таком состоянии не получится. Когда ты жил в Эль-Энканто?

— Не знаю.

— Ты жил там один?

— Не знаю.

— Ты помнишь прошлую ночь в больнице?

— Да.

— Ты тогда.., исчез?

— Говорят.

— И куда ты перенесся?

— Я.., я боюсь.

— Чего?

— Я.., я не знаю. Думать не могу.

— Помнишь, как в прошлый четверг ты проснулся в машине в Лагуна-Бич?

— Да.

— В руках у тебя был черный песок.

— Да. — Фрэнк вытер ладони о брюки, словно на потных ладонях еще оставались черные песчинки.

— Где ты его набрал?

— Не знаю.

— Не спеши. Подумай.

— Не знаю.

— Потом ты поселился в мотеле, верно? Помнишь, как в тот вечер ты проснулся весь в крови?

— Помню. — Фрэнк содрогнулся.

— Откуда эта кровь?

— Не знаю, — убито проговорил Фрэнк.

— Это была кошачья кровь. Это ты знал?

— Нет, — сомкнутые веки Фрэнка задрожали, но глаза не открылись. — Просто кошка? Правда?

— Вспомни, не видел ли ты в тот день какую-нибудь кошку? Помнишь?

— Нет.

Видно, если не применить радикальные средства, толку от расспросов не будет. Шаг за шагом Джекки принялся воскрешать в памяти Фрэнка все более и более ранние события — от прошлого вечера, когда Фрэнк ложился в больницу, до того четверга, когда, очнувшись под утро в переулке Анахейма, он обнаружил, что ничего, кроме своего имени, не помнит. Это событие было последним рубежом; сумей Фрэнк двинуться вспять еще на несколько шагов — и, возможно, загадка его прошлого будет раскрыта.

Джулия слегка подалась вперед и взглянула на Бобби, который сидел по другую сторону от Джекки Джекса. Интересно, как ему нравится это зрелище. Крутящийся хрусталик, всякие фокусы-покусы наверняка должны прийтись ему по вкусу — при его-то мальчишеской тяге к приключениям. Небось так и сияет.

Ничуть не бывало. Бобби хмурился. Он крепко стиснул зубы, на скулах ходили желваки. Джулия уже знала, какой удивительной новостью огорошил его сегодня Дайсон Манфред, она и сама была поражена не меньше мужа и Клинта. Но не это его сейчас тревожит. Может, он никак не оправится от встречи с жуками в кабинете энтомолога? Или ему по-прежнему не дает покоя кошмар, который приснился на прошлой неделе: “Идет беда, идет беда...”!

Джулия тогда не придала сну никакого значения. Но не поспешила ли она от него отмахнуться? Что, если сон в руку? С тех пор как они связались с Фрэнком, загадочные события следуют одно за другим. Долго ли поверить в видения, предзнаменования, вещие сны?

"Идет беда, идет беда...” А Беда — это часом не мистер Синесветик? Между тем Джекки расспрашивал Фрэнка о происшествии в переулке. Он подвел его к тому самому мигу, когда Фрэнк пришел в чувство и растерянно озирался вокруг.

— Вернись немного назад, Фрэнк, всего на несколько секунд назад. Еще, еще. Сквозь темноту в сознании, сквозь стену мрака...

С самого начала сеанса Фрэнк словно таял на глазах — точь-в-точь восковая фигурка над пламенем. Таял и бледнел, хотя лицо его и так уже заливала парафиновая бледность. Но, когда Джекки велел ему пробиться к свету памяти, сиявшему по ту сторону темной преграды, Фрэнк выпрямился в кресле и вцепился в подлокотники, да так, что виниловая обивка на них чуть не лопнула. Он будто бы вновь вырос до прежних размеров, как Алиса в стране чудес, выпившая волшебный эликсир.

— Где ты теперь оказался? — спросил Джекки. Опущенные веки Фрэнка опять затрепетали. Он издал неясный сдавленный звук:

— Э...э...

— Где ты? — мягко, но настойчиво добивался Джекки.

— Светлячки, — выговорил Фрэнк дрожащим голосом. — Ветер и светлячки.

Он задышал часто-часто, будто никак не мог отдышаться.

— Что ты имеешь в виду, Фрэнк?

— Светлячки...

— Где ты, Фрэнк?

— Везде. Нигде.

— В Южной Калифорнии светлячки не водятся. Ты, наверно, где-то далеко отсюда... Подумай. Оглядись. А теперь ответь: где ты?

— Нигде.

Джекки не отступал. Он снова попросил Фрэнка описать, что тот видит вокруг, что за светлячки перед ним мелькают, но ответа не получил.

— Пусть он вернется еще немного назад, — предложил Бобби.

Джулия взглянула на магнитофон в руке Клинта. Катушки в пластмассовом окошке вращались и вращались.

Джекки снова принялся понуждать Фрэнка погрузиться в прошлое. Звучный голос мерно журчал, переливался, завораживал.

Вдруг Фрэнк выпалил:

— Зачем я здесь?

"Здесь” явно относилось не к агентству “Дакота и Дакота”, а к какому-то месту, куда он попал в своих гипнотических странствованиях.

— Зачем?

— Где ты, Фрэнк?

— Дома. Какого черта я сюда вернулся? С ума я, что ли, сошел? От этого дома надо бежать без оглядки!

— Чей это дом, Фрэнк? — спросил Бобби. Фрэнк не ответил: ему было ведено отвечать только на вопросы гипнотизера. Джекки задал тот же вопрос.

— Ее дом, ее, — выдохнул Фрэнк. — Уже семь лет, как она умерла, а дом все равно ее. Тут все так и останется, как при ней. Эту чертовку отсюда так просто не выживешь. Бороться с этой нечистью — пустое дело. Все равно что-нибудь да останется. В комнате, где она жила, в вещах, которые она трогала.

— Кто она?

— Мать.

— Твоя мать? Как ее зовут?

— Розелль. Розелль Поллард.

— Ты в доме на Пасифик-Хилл-роуд?

— Да. Боже ты мой, что задом! Гиблое место, нехорошее место. Неужели никто не видит, какая нежить тут обитает? — Фрэнк плакал. Слезы блестели в глазах, текли по щекам, голос дрожал от боли. — Неужели незаметно, кто здесь притаился, что за чудовища тут плодятся, какое это гиблое место? Ослепли все, что ли? Или просто не хотят видеть?

Страдальческий голос Фрэнка поразил Джулию до глубины души. На его искаженном болью лице застыло то же выражение, что у потерявшегося, испуганного ребенка. Джулия с трудом отвела от него взгляд и повернулась к Бобби: обратил ли он внимание на слова “гиблое место”?

Как видно, обратил. Бобби тоже смотрел на жену, и в голубых глазах его читалась тревога.

Из приемной в кабинет вошел Ли Чен с пачкой распечаток. Он тихо прикрыл за собой дверь. Джулия приложила палец к губам и указала ему на диван.

Тем временем Джекки спокойным голосом уговаривал Фрэнка отбросить все страхи. Внезапно Фрэнк издал пронзительный крик — нечеловеческий крик, больше похожий на вой затравленного зверя. Он совсем выпрямился в кресле и дрожал всем телом. Глаза его были открыты, однако он еще не очнулся от транса, и мысленный взор его по-прежнему блуждал где-то за пределами кабинета.

— Господи, он идет сюда! Идет! Наверно, близнецы ему сказали, что я здесь. Идет! Идет!

Глухой, безудержный страх Фрэнка передался Джулии, сердце ее учащенно забилось, ей не хватало воздуха.

Сеанс грозил закончиться неудачей, и Джекки принялся увещевать клиента:

— Спокойно, Фрэнк. Успокойся, расслабься. Никто тебе вреда не причинит. Ничего страшного. Спокойно, спокойно.

Фрэнк замотал головой.

— Нет! Он идет сюда! Правда идет! Я пропал. Какого черта я сюда вернулся! Надо же было так подставиться!

— Расслабься...

— Вот он! — Фрэнк попытался вскочить, но силы оставили его, и он только крепче впился в обтянутые винилом подлокотники. — Вот он! Прямо на меня смотрит!

— Кто он? — не выдержал Бобби. Джекки повторил вопрос. "

— Золт! Это Золт!

Джекки переспросил еще раз.

— Да Золт же!

— Это у него имя такое?

— Он меня заметил!

— Сейчас ты расслабишься, — властным и решительным тоном произнес Джекки. — Расслабишься и успокоишься — Бесполезно. Возбуждение Фрэнка росло.

— Что-то я с ним никак не совладаю, — озабоченно признался Джекки. — Придется разгипнотизировать. Бобби сполз на самый краешек стула.

— Не сейчас, — взмолился он. — Чуть попозже. Спросите про Золта. Кто он такой? Джекки повторил вопрос Бобби.

— Смерть.

Джекки нахмурился.

— Это не ответ, Фрэнк.

— Смерть во плоти. Живая смерть-Это мой брат, ее сын, ее любимчик, ее отродье. Ненавижу! По мою душу пришел. Вот он!

И Фрэнк с жалобным мычанием снова попытался встать с кресла. Джекки велел ему оставаться на месте. Фрэнк нехотя подчинился, но страх терзал его все сильнее: ему мерещилось, что Золт уже рядом. Как ни старался Джекки перенести Фрэнка в более близкое время или вывести его из транса — ничего не получалось. Фрэнк исступленно твердил:

— Надо удирать. Скорее, скорее, скорее... У Джулии сердце разрывалось. Жалкий, беззащитный Фрэнк совсем взмок от пота и дрожал как в лихорадке. Волосы лезли в глаза, но кошмарный образ из прошлого был виден ему со всей отчетливостью. Он по-прежнему сжимал подлокотники с такой силой, что ногтем продрал-таки на правом виниловую обивку — Надо удирать, — упрямо твердил он. Джекки запретил ему двигаться с места.

— Нет-нет, от него надо удирать!

— Такого со мной еще никогда не случалось, — удивился Джекки. — Не слушается — и все тут. Господи, ну и видок у него. Как бы его кондрашка не хватил.

— Да помогите же ему, Джекки! — зарычал Бобби. Он бросился к Фрэнку, присел на корточки и положил ладонь ему на руку, как бы желая его успокоить.

— Бобби, осторожнее! — Клинт вскочил так стремительно, что не успел удержать магнитофон, стоявший у него на колене.

Бобби даже не обернулся. Сейчас он был занят только Фрэнком. Беднягу била неудержимая дрожь — того и гляди рассыплется на части прямо у них на глазах. Ни дать ни взять — паровой котел, у которого заклинило предохранительный клапан. Только сотрясает его не давление пара, а неописуемый ужас. Раз Джекки не в силах ему помочь, за дело возьмется Бобби.

Джулия не сразу сообразила, что это вдруг нашло на Клинта. Но от чего засуетился Бобби, она поняла: он заметил то, что проглядели остальные, — рука Фрэнка кровоточила. Бобби вовсе не поглаживал его по руке, а осторожно-осторожно старался разжать его пальцы. Видно, продрав обивку, Фрэнк порезался о металлический каркас или заклепку, и притом несколько раз.

— Идет! Надо бежать! — Фрэнк отпустил подлокотники, схватил Бобби за руку и вскочил с кресла. Бобби поневоле тоже пришлось подняться.

Только тут Джулия догадалась, почему всполошился Клинт. Опрокинув стул, она рванулась к мужу.

— Бобби! Стой!

Изверг-брат был уже совсем рядом. Обезумев от ужаса, Фрэнк зашелся криком. В тот же миг раздался свист, будто из котла паровоза вырвалась струя пара, и Фрэнк как сквозь землю провалился. А с ним и Бобби.

Глава 46

Ветер и светлячки.

Бобби со всех сторон окружала пустота. Он не мог понять, сидит он, лежит или стоит. Может, вообще перевернулся вниз головой? Скорее всего он как пушинка плавает в безграничном пространстве. Ни запахов, ни вкуса он не ощущал. Слух не улавливал ни единого звука. Жар, холод, вес собственного тела — ничего этого Бобби не чувствовал. Не к чему было даже прикоснуться. Перед глазами стояла лишь необъятная чернота — от края до края Вселенной. И в этом глухом мраке вокруг Бобби мельтешили несчетные миллионы крохотных светлячков, недолговечных, будто искры. Перед глазами.., да глазами ли он их видит? Лучше сказать, не видит, а.., угадывает их присутствие, воспринимает не обычными органами чувств, а каким-то внутренним зрением.

Поначалу Бобби перепугался. Он было решил, что его разбил паралич, потому-то он и лишился осязания, оглох и ослеп. Наверно, сильное кровоизлияние в мозг. И теперь он полностью отрезан от окружающего мира, а поврежденный мозг стал его темницей, в которой он обречен прозябать до конца дней своих.

Но вскоре он понял, что летит — не проплывает сквозь мрак, как ему показалось вначале, а мчится с неимоверной, ужасающей скоростью. Его несло мощным потоком, он чувствовал себя пылинкой, которую затягивает неслыханный, поистине космической силы пылесос. А вокруг кишмя кишели яркие светлячки. Дух захватывает, прямо как на аттракционе в парке — гигантском сверхскоростном аттракционе, какой человеку соорудить не под силу. Не иначе его создал себе на забаву сам Господь Бог. Но Бобби этот полет вовсе не забавлял: он мчался в бездонной тьме, и в груди у него закипал крик.

Толчок. Бобби приземлился на ноги, покачнулся и чуть не сбил стоявшего позади Фрэнка, который все так же крепко, до боли сжимал его руку. Они очутились в лесу.

Бобби задыхался. Грудь ныла, легкие точно ссохлись. Он сделал глубокий вдох и с шумом выдохнул.

Потом еще раз.

Ба, да у него на руках кровь! Как и у Фрэнка. Порванная обивка. Джекки Джеке. Вспомнил!

Бобби дернул было руку, но Фрэнк не отпускал.

— Не здесь. Ненадежное место. Слишком опасно. Чего это меня сюда принесло?

Бобби осмотрелся. Куда ни глянь — дремучий зимний лес. Смеркалось. Колючие лапы высоких сосен сгибались под тяжестью снега. В неподвижном воздухе стоял аромат хвои. Лес как лес — чего тут опасного?

Между тем Фрэнк не отрываясь смотрел куда-то за спину Бобби. Бобби обернулся. Лес позади него кончался, дальше поднимался заснеженный склон. Наверху виднелась бревенчатая хижина. Не какой-нибудь невзрачный домишко, а ладное, основательное жилище, к которому явно приложил руку хороший архитектор. Для человека со средствами, мечтающего отдохнуть на природе, более подходящего дома не найти. Крыша и навес над крыльцом были занесены снегом, по всем карнизам поблескивали в холодных лучах заката острые сосульки. Свет в окнах не горел, не струился дымок из трубы. По всему видать — в доме ни души.

— Про эту хижину он уже знает, — дрожащим голосом сказал Фрэнк. — Я ее купил на чужое имя, а он все равно пронюхал и как-то раз явился сюда. Я чудом уцелел. Нет, сюда он наверняка наведывается — проверяет, не вернусь ли.

Как же так? Неужели они прямо из агентства перенеслись на склоны Сьерра-Невады или еще каких гор? Бобби обдало холодом. Кое-как совладав с собой, он выдавил:

— Фрэнк, что...

Мрак.

Светлячки.

Полет.

Бобби кубарем скатился на пол и наткнулся на журнальный столик. Фрэнк отпустил его руку. Столик с грохотом опрокинулся на дубовый пол, упала ваза, посыпались какие-то хрупкие безделушки.

Бобби здорово ударился головой. Он встал на колени и попытался подняться, но не сумел: перед глазами все плыло.

Фрэнк был уже на ногах и, тяжело дыша, озирался.

— Мы в Сан-Диего. В этой квартире я когда-то жил. Но он и про нее узнал. Пришлось удирать.

Он протянул руку — другую, не пораненную — и помог Бобби подняться. Бобби машинально повиновался.

— Тут, оказывается, живут, — заметил Фрэнк. — Нам повезло: хозяева, видать, на работе. Мрак. Светлячки.

Полет.

Теперь Бобби стоял перед ржавой железной калиткой между каменными столбами. За ней он увидел викторианский особняк с террасой, крыша которой заметно провисла. Ступеньки перед входом прогнулись, у перил не хватало перекладин. К дому вела растрескавшаяся неровная дорожка из цемента. Нестриженая лужайка заросла бурьяном. Именно такие дома фантазия детей населяет привидениями. Может, у него только в сумерках такой жуткий вид? Да нет, похоже, при дневном свете он выглядит еще кошмарнее.

— Нет, только не здесь! — встрепенулся Фрэнк.

Мрак. Светлячки.

Полет. С тяжелого письменного стола из красного дерева точно ветром сдуло кипу бумаг и разметало их по комнате. Бобби и Фрэнк очутились в кабинете с двустворчатыми окнами до пола и множеством книжных полок. Навстречу им из глубокого кожаного кресла поднялся старик в серых фланелевых брюках, белой рубашке и синем джемпере. Он с изумлением воззрился на пришельцев.

Фрэнк протянул к нему свободную руку.

— Доктор... — начал он.

Мрак. Бобби уже догадался, что за беспросветная, глухая темень окружает его во время телепортации. В этот миг его тело рассыпается на мельчайшие частицы и ему просто нечем видеть, слышать, осязать. Догадаться-то он догадался, но смелости ему эта догадка не прибавила.

Светлячки.

Вероятно, миллионы ярких мятущихся точек и есть не что иное, как атомы, из которых состоит его тело. При телепортации их удерживает вместе лишь усилие воли Фрэнка.

Полет.

Телепортация совершалась мгновенно, между распадом и восстановлением проходили ничтожные доли секунды, однако для Бобби этот промежуток тянулся дольше.

Вновь перед ними обветшавший особняк. Кажется, эта местность лежит где-то к северу от Санта-Барбары. Участок, на котором стоял дом, располагался ниже по склону холма, Бобби и Фрэнк смотрели на него поверх миртовой изгороди. Поняв, куда они попали, Фрэнк негромко вскрикнул.

Бобби сообразил, что встреча с Золтом и ему не сулит ничего хорошего. Но ведь и Фрэнк со своей телепортацией не подарок.

Мрак.

Светлячки.

Полет.

В отличие от прежних материализации (если не считать неуклюжего приземления в Сан-Диего), на сей раз Бобби едва устоял на ногах. Он по инерции сделал несколько шагов вниз по склону, однако Фрэнк держал его мертвой хваткой, словно они скованы наручниками. Оба упали на колени на мягкую, тщательно выстриженную траву.

Бобби отчаянно дернул руку, силясь освободиться, — не тут-то было. Из железных пальцев Фрэнка не вырваться.

Оглядевшись, Бобби увидел, что они попали на безлюдное кладбище. Над ними в лилово-сизом сумраке нависли огромные коралловые деревья и пальмы.

Фрэнк указал на могильный камень неподалеку.

— Там лежит наш сосед.

С трудом переводя дыхание, не в силах вымолвить ни слова, тщетно выдираясь из цепкой пятерни Фрэнка, Бобби взглянул на гранитную плиту и прочел:

"Норберт Джеймс Колрин”.

— Это она его погубила, — сказал Фрэнк. — Она велела своему распрекрасному Золту убить его. Он, видите ли, ей нагрубил. Нагрубил! У-у, стерва.

Мрак.

Светлячки.

Полет.

И снова кабинет, забитый книгами. Теперь старик стоял в дверях.

Бобби еще не опамятовался от телепортации. Ему казалось, будто он только что мчался по спиральному скоростному спуску, переворачиваясь вверх тормашками. Полет длился целую вечность, и Бобби уже не соображал, он ли движется или мир вокруг него летит и кувыркается.

— Напрасно я к вам заскочил, доктор Фогарти, — беспокойно произнес Фрэнк. Из раны на его руке на светло-зеленый участок китайского ковра капала кровь. — Если возле дома я попался на глаза Золту, он уже не отстанет. Не хватало, чтобы он явился к вам. Фрэнк, погодите... — начал было Фогарти.

Мрак.

Светлячки.

Полет.

Они перенеслись во двор обветшалого особняка, к заднему крыльцу — такому же перекошенному и дряхлому, как и терраса. На первом этаже горел свет.

— К этому дому и близко подходить нельзя, — задрожал Фрэнк. — Скорее прочь отсюда.

Бобби напрягся, приготовился к телепортации. Ничего не произошло.

— Прочь отсюда, — повторил Фрэнк. И опять ничего. Фрэнк раздраженно выругался.

Тут дверь дома отворилась и на крыльцо вышла женщина. Завидев непрошеных гостей, она остановилась как вкопанная. В густевшем лиловом сумраке разглядеть ее лицо было трудно, зато силуэт в лучах яркого света, падавшего из кухни, вырисовывался отчетливо.

То ли из-за необычного освещения, то ли из-за облегавшей одежды тело незнакомки казалось Бобби на редкость чувственным: воздушное, хрупкое и в то же время исполненное цветущей женственности. Это призрачное тело, едва скрытое легким одеянием, а может, и вовсе ничем не прикрытое, словно клубилось из мрака. Не тело, а немой, понятный без слов призыв, сродни сладострастным зовам сирен, заслушавшись которых мореплаватели направляли свои суда на грозящие гибелью подводные камни.

— Моя сестра Лилли, — с ужасом и отвращением пробормотал Фрэнк.

У ног женщины замелькали тени. Они скатились по ступенькам, выплеснулись на лужайку, и Бобби увидел, что это кошки. В сумраке их глаза горели огнем.

Тут уж сам Бобби изо всех сил вцепился в руку Фрэнка. Теперь он не боялся стальной хватки Фрэнка, а, наоборот, видел в ней единственное спасение.

— Фрэнк, удираем.

— Не могу. Ничего не получается.

Кошки прибывали. Десять. Двадцать. Еще и еще. Соскочив со ступенек, они молча припустились по нестриженой лужайке в сторону пришельцев. И вдруг в один голос завизжали — злобно, хищно. От этого голодного визга тошнотное отвращение Бобби мгновенно сменилось ужасом.

— Фрэнк!

Надо же было оставить револьвер на работе, на столе у Джулии. Да что уж там, все равно револьвером этих зубастых тварей не остановишь. Одну-двух уложить еще можно, но всю стаю...

Бежавшая впереди кошка прыгнула на пришельцев.

* * *

Джулия стояла у своего кресла, выдвинутого перед сеансом гипноза на середину кабинета. Она не находила в себе сил сойти с этого места: здесь она в последний раз видела Бобби, здесь она была как бы ближе к нему.

— Сколько времени прошло?

Стоявший рядом Клинт взглянул на часы.

— Меньше шести минут.

Джекки Джеке пошел умыться холодной водой. Ли Чен по-прежнему сидел на диване и следил за происходящим широко открытыми глазами. Куда только девалась его буддийская невозмутимость! С самого исчезновения Бобби и Фрэнка он не мог прийти в себя. Пачку распечаток он сжимал обеими руками, словно боялся, что и они растворятся в воздухе.

От страха у Джулии кружилась голова, однако она твердо решила сохранять самообладание, что бы ни произошло. Пускай она и не может помочь Бобби, такая возможность может появиться каждую минуту. Надо быть начеку и держать себя в руках.

— Вчера Хэл рассказывал, что в первый раз Фрэнк исчез на восемнадцать минут. Клинт кивнул.

— Стало быть, нам остается ждать минут двенадцать.

— Да, но во второй раз он отсутствовал несколько часов, — возразила Джулия.

— Послушай, ну не появятся они через двенадцать минут, через час, через три — что с того? Раз на раз не приходится. Уж будто это непременно значит, что с Бобби стряслась беда.

— Знаю. Мне не дает покоя.., эта перекладина от кровати, будь она неладна.

Клинт промолчал.

Тщетно стараясь унять дрожь в голосе, Джулия продолжала:

— Ведь обратно Фрэнк ее так и не принес. Что с ней могло случиться?

— Бобби он не бросит, — твердо сказал Клинт. — Ни за что не бросит.., куда бы их ни занесло. “Дай бог”, — подумала Джулия.

* * *

Мрак.

Светлячки.

Полет.

И сразу же на Бобби и Фрэнка обрушились потоки теплого проливного дождя, словно они материализовались прямо под водопадом. Мокрая одежда мгновенно прилипла к телу. Во влажной духоте ни ветерка: наверно, от яростно бушевавшего ливня ветер угасал, как пламя костра. Как видно, Бобби и Фрэнк перенеслись очень далеко: сумерки тут еще не наступали, однако солнце заволакивала серо-стальная хмурь.

Бобби и Фрэнк лежали на боку лицом друг к другу. Со стороны могло показаться, что это два собутыльника вздумали в баре заняться ручной борьбой, да так и повалились на пол — лежат и никак не расцепятся. Вот только лежали они не на полу бара, а утопали в густой тропической зелени: папоротники, темно-зеленые растения с упругими зубчатыми листьями, мясистые, стелющиеся по земле стебли — у этих листья были пухлые, а из-под них выглядывали плоды цвета мандариновой мякоти.

Бобби отодвинулся от Фрэнка. На этот раз Фрэнк выпустил его руку без сопротивления. Бобби кое-как поднялся на ноги и начал продираться сквозь мокрые, цепкие, непролазные заросли.

Он брел, сам не зная куда. Куда угодно — лишь бы подальше от Фрэнка. С ним того и гляди попадешь в беду. Бобби и от нынешних-то приключений еще не опамятовался. Надо сперва разобраться, что к чему, привыкнуть к новой обстановке.

Пройдя совсем немного, он выбрался из зарослей. Перед ним раскинулась темная пустошь, но разглядеть ее как следует Бобби не удавалось: вода лилась не каплями, не ручьями, а сплошным ревущим потоком, перед глазами колыхалась серебристо-серая пелена. А тут еще мокрые волосы лезут в глаза. Любоваться этим зрелищем из окна, сидя в уютной сухой комнате, — оно бы еще ничего, но оказаться в такую непогоду без крыши над головой — хуже некуда. Черт бы его взял, этот адский ливень. Сущий потоп. Так и лупит по листьям, по земле — Бобби чуть не оглох от невообразимого грохота. Ливень не только выматывал силы, он будил в Бобби дикую, необъяснимую ярость: струи дождя уже представлялись ему смачными, липкими плевками, которыми осыпает его ревущая толпа, а в неистовом шуме дождя слышался гомон тысяч голосов, брань, оскорбления. С трудом переставляя ноги, Бобби брел по необычайно рыхлой почве — не вязкой, а именно рыхлой — и мечтал встретить хоть одного прохожего, чтобы было на ком отвести душу. Наорать, толкнуть, а может, и врезать как следует. Еще шесть или восемь шагов — и Бобби различил впереди бурлящие морские волны с шапками белой пены. Только тут он сообразил, что стоит на берегу, а под ногами у него черный песок. Бобби остолбенел.

— Фрэнк! — крикнул он и обернулся. Фрэнк плелся чуть позади, по-стариковски сгорбившись, словно его скрючило от сырости или пригнуло к земле мощным потоком ливня.

— Фрэнк, что за дьявольщина? Где мы? Фрэнк остановился, поднял голову и тупо уставился на Бобби.

— Что?

— Где мы? — еще громче рявкнул Бобби, силясь перекричать шум.

Фрэнк указал налево, где сквозь завесу дождя проступало загадочное здание, похожее на святилище древнего божества, которому давным-давно никто не поклоняется.

— Вон спасательная станция. — Затем он показал в другую сторону, на огромное деревянное сооружение на берегу. До него было значительно дальше, чем до спасательной станции. Из-за своих внушительных размеров выглядело оно не так загадочно. — А там ресторан. Считается одним из лучших на острове.

— Какой еще остров?

— Большой.

— Что за большой остров?

— Остров Гавайи. Самый большой остров во всем архипелаге. Мы на пляже Пуналуу.

— Так это же Клинт должен был меня сюда отвезти! — Бобби расхохотался таким заливистым, надрывным хохотом, что сам испугался и тут же умолк.

Фрэнк махнул рукой в ту сторону, откуда они пришли.

— Там, возле площадки для гольфа, стоит дом, который я когда-то купил. Чудесный домишко. Как же я там блаженствовал! А через восемь месяцев откуда ни возьмись — он. Бобби, давай-ка отсюда удирать.

Он выбрался на слежавшийся песок и направился к Бобби. Но не успел он сделать и трех шагов, как Бобби предупредил:

— Ближе не подходи. Стой там.

— Бобби, времени терять нельзя. Я ведь не умею телепортироваться, когда захочу. Это происходит само собой. Давай хотя бы переберемся на другой конец острова. Он знает, что я здесь жил. Эта местность ему хорошо знакома. Вдруг он идет за нами по пятам.

Но ярость Бобби не мог остудить даже ливень — напротив, она разгоралась с каждой минутой.

— Совсем заврался!

— Честное слово, — неожиданная вспышка гнева ошеломила Фрэнка. Теперь их разделяло такое расстояние, что кричать во все горло не было надобности, и все-таки Фрэнк повысил голос, чтобы треск, шелест и грохот не заглушали его слова.

— Золт действительно нагрянул в этот дом. В жизни он так не свирепствовал. Злобный, остервенелый. Он притащил с собой ребенка — совсем младенца, ему было всего несколько месяцев. Родителей его Золт недавно прикончил. И вот, Бобби, прямо на моих глазах он впился малышу в горло. Смеялся. Предложил и мне хлебнуть кровушки. Чтоб, значит, меня взбесить. Да-да, он пьет кровь. Это она его приучила. Теперь для него это первое удовольствие, без крови он жить не может. Когда я отказался, он отшвырнул ребенка, точно пустую банку из-под пива, и бросился на меня, но я.., перенесся в другое место.

— Я не это назвал враньем, — возразил Бобби. Сильная волна набежала на берег и отхлынула, оставляя на черном песке у ног Бобби быстро тающие узоры пены. — Ты врал про амнезию. А сам, оказывается, все помнишь. И прекрасно знаешь, кто ты такой.

— Ничего подобного. — Фрэнк замотал головой, замахал руками. — Я в самом деле ничего про себя не знал. Совсем ничего. И наверно, опять забуду, когда эти блуждания кончатся.

— Врешь, собака!

Обезумев от ярости, Бобби схватил пригоршню мокрого черного песка и швырнул в Фрэнка. Потом еще одну пригоршню. И еще. Постепенно до него стало доходить, что он буянит, как капризный ребенок.

Фрэнк только уворачивался от летящего в него песка и терпеливо ждал, когда Бобби утихомирится.

Наконец ярость улеглась.

— На тебя это не похоже, — заметил Фрэнк.

— Пошел к черту!

— Даже если бы я тебя обманул, это еще не повод, чтобы так беситься.

"И правда”, — подумал Бобби. Он вытер руки об рубашку, перевел дух и тут сообразил, что негодует вовсе не на Фрэнка: смотрит на Фрэнка, а видит нечто другое. Хаос. Недаром телепортация напоминала ему аттракцион, поездку в вагончике вверх-вниз по темным туннелям, где путешественнику уготованы ловушки, а за каждым поворотом скрываются механические чудовища. Только Бобби подстерегают не понарошечные, а настоящие опасности. Смертельные опасности. А со смертью шутки плохи. Порядок, привычная реальность — все летит в тартарары. Земля уходит из-под ног. Верх и низ, нутро и изнанка меняются местами. Хаос. Бобби и Фрэнк оседлали бешеного быка по кличке Хаос. Вот потому-то у Бобби и поджилки трясутся.

— Ну как, успокоился? — спросил Фрэнк.

Бобби кивнул.

Да разве только страх причина этой вспышки? Бессознательно, в самой глубине души Бобби был уязвлен этим хаосом. Лишь сейчас он понял, как дороги ему основательность и порядок. Он всегда считал себя шалопутом, которому без чудес и приключений жизнь не мила. И вдруг оказывается, что не всякое приключение ему по вкусу. Даже напуская на себя легкомыслие, он подспудно тянулся к привычному, надежному укладу. Не отсюда ли его любовь к свингу, к прихотливым ритмам и мелодиям биг-бенда? Они ублажали его неугомонный нрав, но в то же время подчинялись твердому порядку, к которому он втайне прикипел душой.

Неудивительно, что он предпочитает мультфильмы Диснея. Как бы ни колобродил Дональд Дак, в какие бы головоломные переделки ни попадали Микки Маус и Плуто, порядок в конце концов торжествовал. А вот к “Безумным мелодиям” компании “Уорнер бразерс” душа не лежала как раз потому, что в этом мультипликационном мире бушевал хаос: если здравый смысл и логика и брали верх, то лишь на время.

— Извини, Фрэнк, — бросил Бобби. — Одну секундочку. Меня посетило озарение. Это, конечно, не самое подходящее место для озарений, но что поделаешь.

— Ей-богу, Бобби, я говорю чистую правду. Наверно, как только меня начинает носить туда-сюда, я тут же все вспоминаю. Мрак в памяти расступается. Вернусь назад — и снова ничего не помню. Распад сознания, что ли. А может, я просто очень хочу выбросить из головы все, что со мной произошло. И происходит. И непременно произойдет в будущем.

Несмотря на безветрие, волны вздымались все выше. Они взбегали на берег, так что вода подступала к ногам Бобби, потом откатывались, и Бобби по щиколотку погружался в песок.

С трудом подбирая слова, Фрэнк продолжал:

— Мне эти перелеты с места на место нелегко даются, не то что Золту. Он сам решает, куда перенестись, когда. Едва пожелает — и вот он уже на месте. Ты думал, я тоже так умею? Да ничего подобного. Моя способность к телепортации — не дар Божий, а проклятие, — голос его задрожал. — Я обнаружил у себя эту способность всего семь лет назад, в тот самый день, как эта чертовка околела. На всех ее отпрысках лежит проклятие, и не избавиться от него никакими силами. Я думал, если ее убить, с проклятием будет покончено. Не помогло.

Всякого насмотрелся и наслушался Бобби за этот час, казалось бы, его уже ничем не удивишь, но от этого признания у него волосы на голове зашевелились. Жалкий человечек со смешной физиономией, печальными глазами и ямочкой на подбородке — и вдруг убийца матери? Быть не может!

— Ты убил свою мать?

— Черт с ней. Сейчас не до нее. — Фрэнк покосился на заросли, откуда они с Бобби выбрались, внимательно оглядел побережье и, убедившись, что поблизости никого, продолжал:

— Если бы ты столкнулся с этим чудовищем лицом к лицу, — в голосе Фрэнка зазвенел гнев, — если бы ты помучился с мое, если бы ты знал, на какие зверства она способна, ты бы сам схватил топор и угробил ее.

— Так ты ухлопал мамашу топором? — На Бобби вновь напал нелепый смех, влажный, как ливень, но не такой теплый. И снова Бобби спохватился и испуганно умолк.

— Золт рассвирепел. Хотел меня убить, чтобы отомстить за мать. Спасаясь от него, я забился в угол и неожиданно телепортировался. Так я открыл в себе этот дар. Но происходит это лишь при одном условии: когда мне грозит смерть.

— Вчера в больнице тебе ничего не грозило.

— Это, верно, сны виноваты. Мне снится, будто я удираю от Золта, и начинается телепортация. От этого я просыпаюсь, но остановиться уже не в силах, и меня швыряет туда-сюда. Где задержусь на несколько секунд, где на час или больше. Мечусь, как шарик на каком-то чертовом космическом бильярде. Ты не представляешь, до чего выматывает. Телепортация сведет меня в могилу. Сам видишь — я уже не жилец.

Чистосердечная исповедь Фрэнка и мерный, непрекращающийся шум дождя основательно успокоили Бобби. Правда, клиента он еще побаивался — как-никак весь хаос из-за него, — но гнев его прошел.

— Поначалу телепортации во сне происходили, дай бог, раз в месяц, — рассказывал Фрэнк. — Потом все чаще, чаще. А в последнее время ночи не проходит, чтобы меня куда-нибудь не унесло. Вот вернемся в агентство или куда там еще, ты вспомнишь наши похождения, а я уже не смогу. И не только потому, что хочу забыть. Есть и другая причина. Ты ее уже угадал. Действительно, при восстановлении случаются сбои.

— Так это из-за них ты потерял память, разучился читать и считать?

— Вот-вот. Ошибки на клеточном уровне. Случись такое один раз — беда невелика, но эти ошибки множатся и случаются все чаще. Рано или поздно произойдет непоправимое. Тогда мне конец. Или превращусь в жуткого монстра, у которого перепутаны все части тела. В сущности, я напрасно к вам обратился. Даже если вы мастера своего дела, мне уже никто не поможет.

Бобби тоже пришел к этому выводу, и все-таки его разбирало любопытство.

— Что у тебя за семейка такая? Брат за милую душу разносит машину, гасит уличные фонари, ты телепортируешься. А с кошками что за история?

— Кошки — это по части моих сестер-близнецов.

— Откуда у вас у всех такие.., таланты? Кто же все-таки были ваша мать, отец?

— Потом, Бобби, потом. Сейчас некогда. — Фрэнк протянул Бобби пораненную руку. Кровь не то унялась, не то ее смыл ливень. — Я того и гляди опять исчезну, а ты застрянешь тут.

Но Бобби спрятал руку за спину.

— Нет, спасибо. Я уж лучше по старинке, самолетом. — Он похлопал себя по карману. — Бумажник и кредитные карточки при мне. Завтра буду дома. Скорость, конечно, не та, зато можно не беспокоиться, что после путешествия левое ухо окажется на месте носа.

— Ты что! Золт наверняка за нами гонится. Если он тебя здесь застанет, живым не уйдешь.

Бобби повернулся и пошел туда, где виднелся ресторан.

— Вот еще! Стану я бояться всяких Золтов.

— Напрасно храбришься. — Фрэнк поймал Бобби за руку и потащил назад.

Бобби отдернул руку, словно его клиент был болен бубонной чумой.

— Да как он нас выследит?

Фрэнк окинул берег тревожным взглядом. Бобби сообразил, что за шумом дождя и грохотом прибоя они могут не услышать звук флейты, предвещающий появление Золта.

— Стоит ему потрогать предмет, который ты недавно держал в руках, — и он тебя увидит как наяву. А иногда ухитряется даже определить, куда ты потом пошел.

— Не трогал я у вас никаких предметов!

— Ты стоял на лужайке возле дома.

— Ну и что с того?

— А то, что он увидит примятую траву, найдет место, на котором мы стояли, проведет по траве рукой и мигом узнает, где мы сейчас.

— Послушать тебя — этот малый какой-то колдун.

— Ты недалек от истины.

Бобби хотел ответить, что он не прочь потягаться с братцем Золтом, будь тот хоть трижды колдун. Но тут ему на память пришел рассказ супругов Фан о зверском убийстве семьи Фаррис. Вспомнилось и семейство Романов — мать и двое детей, чьи изуродованные трупы сгорели при пожаре, устроенном Золтом, чтобы полиции не попались на глаза следы зубов на истерзанных горлах. Бобби вспомнил, как Золт предложил брату отведать свежей крови младенца, представил ужас в глазах Фрэнка, и у него опять мелькнула мысль о загадочном вещем сне про Беду.

— Ладно, уговорил, — буркнул Бобби. — Если ты действительно можешь сделать так, чтобы мы улизнули из-под носа у твоего кровожадного братца, будь по-твоему. Давай руку. Но у ресторана поймаем такси и поедем в аэропорт. — Он нехотя взял Фрэнка за руку. — Всю дорогу я за тебя держаться не собираюсь. Только пока мы на острове.

— Идет, — согласился Фрэнк.

Морщась от бьющего в лицо дождя, они направились к ресторану — серому деревянному сооружению не первой молодости, с громадными окнами. Он стоял метрах в пятнадцати. В окнах, кажется, были вставлены затемненные стекла, поэтому свет наружу не просачивался, а уж за плотной стеной ливня его и вовсе не видно.

Прибой неистовствовал. Каждый третий-четвертый вал заплескивался далеко на берег, норовя сбить путников с ног. Они выбрались подальше от кромки прибоя, но песок тут оказался такой рыхлый, что увязали ноги. Каждый шаг давался с трудом.

Бобби вспомнил Лайзу, блондиночку из лабораторий Паломар. Вот бы ее сюда. Найдет на нее романтическая блажь прогуляться с хахалем под теплым дождичком, глядь — а навстречу Бобби рука об руку с чужим мужиком. Ну и физиономию она скорчит, когда узнает, что он изменяет Клинту.

Бобби рассмеялся, но уже нормальным, не страшным смехом.

— Ты чего? — спросил Фрэнк.

Ответить Бобби не успел. Невдалеке показалась темная фигура. Только это была не Лайза, а какой-то мужчина. Он двигался навстречу путникам. Откуда он взялся? Только что вокруг никого не было.

— Это он, — вздрогнул Фрэнк. Даже на расстоянии незнакомец казался великаном. Заметив путников, он пошел прямо на них.

— Фрэнк, смываемся!

— Ты же знаешь, не могу я вот так, по желанию.

— Тогда бежим. — Бобби потащил Фрэнка обратно к заброшенной спасательной станции.

Проковыляв несколько шагов по вязкому песку, Фрэнк остановился.

— Не могу больше. Выдохся. Одна надежда, что мне все-таки удастся телепортироваться вовремя.

Выдохся — это мягко сказано. Фрэнк смахивал на покойника.

Бобби еще раз оглянулся на Золта. Преследователь брел по мягкому влажному песку быстрее, чем путники, но все-таки с трудом.

— Почему он не телепортируется? — удивился Бобби. — Мы бы и глазом моргнуть не успели, а он уже тут как тут.

При виде надвигающегося мстителя Фрэнк потерял дар речи. Наконец он через силу выдохнул:

— На такие короткие расстояния телепортироваться невозможно. Почему — не знаю.

Может, сознание просто не успевает разложить тело на атомы и потом восстановить? Впрочем, какая разница? Даже если Золт не сумеет телепортироваться, он их и так через несколько секунд настигнет.

Он был уже близко. Теперь Бобби хорошо его разглядел. Мощный верзила с крепкой шеей — такому хоть автомобиль на голову взгромозди — выдержит. А ручищи такие, что впору забавляться армрестлингом с промышленным роботом тонны в четыре весом. Светлые, почти белые волосы, широкое лицо с резкими и тяжелыми чертами, выражение — как у малолетних садистов, которые любят жечь муравьев на спичке и проверяют действие щелока на соседских собаках. Он решительно двигался сквозь потоки ливня, мокрый черный песок летел у него из-под ног. Не человек, а свирепый демон, неудержимый в своем стремлении губить людские души.

Бобби отчаянно вцепился в руку Фрэнка.

— Ну давай же, Фрэнк, выручай!

Золт совсем рядом. Бобби обожгли его голубые глаза, дикие и злобные, как у гремучей змеи, насосавшейся наркоты. Золт издал ликующий животный вопль и бросился на них.

Мрак.

Светлячки.

Полет.

Бледный утренний свет, льющийся с ясного неба, просачивался в узкий проулок между двумя ветхими двухэтажными бараками, стены которых были так густо заляпаны грязью, что невозможно понять, из чего же они построены. Бобби и Фрэнк по колено увязли в смрадной гниющей жиже, дымившейся, словно компостная куча. Это разлагались отбросы, которые жильцы вываливали прямо из окон. Появившись как по мановению волшебной палочки, спутники вспугнули полчища тараканов, в воздух взметнулась туча жирных черных мух, только что расположившихся позавтракать. Несколько разъевшихся крыс сели на задние лапки и с любопытством уставились на пришельцев. Этих тварей так просто не испугать.

Окна в бараках то там то сям были распахнуты наружу. Стекол в них не было, вместо них — что-то наподобие промасленной бумаги. Жильцы не показывались, однако из окон доносились голоса: где-то гремел смех, где-то шла перебранка. На втором этаже в правом доме звучал тихий заунывный речитатив — видимо, кто-то повторял мантру. Чужой, незнакомый язык. Должно быть, они попали в Индию — в Бомбей или в Калькутту.

В воздухе стоял удушливый смрад, по сравнению с которым запахи скотобойни — все равно что наимоднейшие духи. Жужжавшие мухи проявляли к Бобби назойливый интерес, они лезли в ноздри, в рот. Бобби никак не мог отдышаться. Он прикрыл рот рукой — не помогло. Еще немного — и он потеряет сознание и навзничь плюхнется в зловонную теплую гниль.

Мрак.

Светлячки.

Полет.

Их встретили тишина и покой. Лучи полуденного солнца пробивались сквозь листву мимозы и рассыпались по земле золотыми брызгами. Красный мостик в восточном вкусе, на котором стояли спутники, был переброшен через небольшой пруд. Вокруг раскинулся настоящий японский сад. То там то сям виднелись причудливые карликовые деревца и прочие тщательно ухоженные растения. Они росли на площадках, усыпанных гравием, по которому граблями были наведены аккуратные бороздки.

— А-а, узнаю, узнаю! — воскликнул Фрэнк с радостным удивлением. У него точно камень с души свалился. — Здесь я тоже когда-то жил.

Сад был пуст. Бобби уже догадался, что Фрэнк обычно выбирает для материализации укромные уголки, где его никто не увидит, а если ему случается объявиться в людном месте вроде пляжа, предпочитает особые обстоятельства, когда это место пустует — например, во время грозы. Очевидно, прежде, чем совершить сложнейшие действия — разложить тело на атомы, переправить их и снова собрать воедино, сознание Фрэнка сперва намечает конечную точку и разведывает обстановку.

— Это традиционный японский постоялый двор в окрестностях Киото, — продолжал Фрэнк. — Долго же я тут прожил. Ни один постоялец не задерживается здесь на такой срок.

Бобби заметил, что одежда на них сухая, хоть и помятая. Видно, молекулы воды, которой пропитались одежда и волосы во время ливня на Гавайях, не подверглись телепортации.

— Хозяева — милейшие люди, — вспоминал Фрэнк. — Добрые, заботливые, но не навязчивые.

По его тону чувствовалось, что он смертельно устал от странствий, жаждет покоя и остался бы здесь, даже если из-за этой передышки ему суждено погибнуть от руки собственного брата.

А Бобби все осматривал свою одежду и обувь. Слава богу, из грязного проулка в Калькутте они выбрались чистыми.

Взгляд Бобби упал на правую туфлю. Он нагнулся. Что это такое на носке?

— Поселиться бы тут, — размечтался Фрэнк. — Насовсем.

К туфле пристал таракан, которыми кишели гниющие отбросы в проулке. Бобби носил кожаные спортивные туфли (он, как-никак, сам себе начальник, и носить на работе галстук и неудобные ботинки его никто не заставит). Таракан не просто прилип к серовато-коричневой коже, а влип в нее. Растопыренные усики и лапки не шевелились — видимо, он уже сдох. Но даже дохлый таракан — или по крайней мере та его часть, которая телепортировалась вместе с Бобби, — уже не мог отделиться от кожи.

— Засиживаться нельзя, — спохватился Фрэнк. Таракана он, похоже, не заметил. — Золт от нас не отстанет. Если мы не уберемся подальше, то...

Мрак.

Светлячки.

Полет.

Они оказались на каменистой тропе, уходящей ввысь по крутому склону. Внизу открывался восхитительный вид.

— Фудзияма, — сообщил Фрэнк. Как видно, он даже не догадывался, куда забросит их при телепортации, и, очутившись в этом месте, был приятно удивлен. — Мы приблизительно на полпути к вершине.

Но Бобби не горел желанием любоваться живописными видами. Не беспокоил его и пронизывающий холод. Он был занят только одной мыслью: куда делся таракан.

— Японцы когда-то почитали Фудзияму как святыню, — рассказывал Фрэнк. — Кажется, и сейчас кое-кто считает ее священной горой. Ничего удивительного: гляди, какая красота.

— Фрэнк, где таракан?

— Какой таракан?

— В саду я увидел у себя на туфле таракана. Он словно вплавился в кожу. Ты, наверно, занес его с той помойки на задворках. Куда он запропастился?

— Не знаю.

— Ты случайно не растерял какие-нибудь атомы по дороге?

— Не знаю.

— А вдруг атомы, из которых он состоит, попали ко мне в организм?

— Понятия не имею.

Бобби представил темную полость у себя в груди, где бьется таинственнейший из органов — сердце. Но в его сердце скрывается особая тайна: где-нибудь в предсердии или желудочке из мышечных волокон выступает хитиновый панцирь таракана или торчат его тонюсенькие лапки.

Насекомое внутри! Пусть даже дохлое — все равно гадость. Бобби вздрогнул, словно его молотом оглушили. От острого приступа жукобоязни его чуть не вывернуло наизнанку, дыхание перехватило, и он еле удержался, чтобы не сблевать прямо на священной горе.

Мрак.

Светлячки.

Полет.

Бобби и Фрэнк со всей силы грохнулись на землю.

Должно быть, они материализовались на лету. Приземлиться на ноги при таком падении трудно, удержаться друг за друга им тоже не удалось. Оторвавшись от Фрэнка, Бобби покатился под уклон. Под ним похрустывали и потрескивали небольшие колючие комочки, больно царапавшие кожу. Уклон оказался не слишком крутым, скоро Бобби остановился и, задыхаясь, уткнулся лицом в серую пыль, мягкую, как зола. И в этой пыли сверкали сотни, а то и тысячи необработанных красных алмазов.

Бобби поднял голову. Вокруг кишмя кишели добытчики алмазов — огромные насекомые вроде того, которое Клинт передал Дайсону Манфреду. Охваченному паникой Бобби почудилось, будто все фасеточные глаза обратились на него и все жуки, взбивая членистыми лапками серую пыль, двинулись в его сторону.

Бобби почувствовал, что по спине у него что-то ползет. Что именно — он догадался сразу. Перевернувшись на спину, он прижался к земле, чтобы раздавить жука. Жук яростно заворочался. Вот гадина! Бобби сам не заметил, как уже стоял на ногах. Но гнусное насекомое по-прежнему болталось на рубашке. Оно бойко поползло вверх, к воротнику. Бобби завел руку за спину, схватил жука. Тот принялся отталкивать его руку сильными лапками. Вскрикнув от омерзения, Бобби зашвырнул жука подальше.

Господи, как он надсадно дышит, как странно всхлипывает. Вот ведь до чего довели его ужас и отчаяние. Слушать эти всхлипы просто противно, однако Бобби ничего не мог с собой поделать.

Во рту отвратительный вкус. Может, он наглотался серого песка? Бобби сплюнул. Нет, слюна чистая. Должно быть, это вкус воздуха. Воздух тут необычный — теплый, густой. Не влажный, а именно густой. Запах у него не такой, как вкус, но тоже неприятный: отдает прокисшим молоком и серой.

Бобби огляделся. Он стоял в неглубокой котловине. В самой низшей точке ее глубина едва превышала один метр, а диаметром она была метра три. По склонам двумя рядами через равные промежутки шли небольшие отверстия. Насекомые-биороботы то заползали в них, то выползали наружу. Так вот, значит, где они добывают красные алмазы!

Глубина котловины позволяла разглядеть, что творится выше, за ее краями. Вокруг простиралась широкая, покато спускающаяся пустошь. Она была изрыта такими же котловинами, которые можно было бы принять за метеоритные кратеры многовековой давности, если бы не их расположение: трудно поверить, что кратеры, образовавшиеся естественным путем, окажутся на равном расстоянии друг от друга. Итак, Бобби очутился посреди гигантского рудника, где полным ходом идет добыча.

Он отпихнул ногой жука, подползшего чересчур близко, и продолжал осматривать окрестности. Обернувшись, он увидел на противоположном краю кратера стоявшего на четвереньках Фрэнка. При виде Фрэнка Бобби было успокоился, но поднял глаза и снова оторопел.

Среди бела дня в небе висела луна. Не оптическая иллюзия, которая порой возникает в погожие дни, а настоящая луна. Рябой желто-серый шар в шесть раз больше привычной луны грозно навис над землей, словно ему надоело вращаться вокруг нашего мира на почтительном расстоянии и он вот-вот столкнется со своей соседкой по космосу.

Но и это еще не все. Высоко в небе бесшумно парил огромный летательный аппарат невиданной формы. Это фантастическое зрелище подсказало Бобби объяснение, которое до сих пор не приходило ему в голову. Он находится за пределами земного мира.

— Джулия, — пробормотал он, внезапно поняв, как далеко от нее он оказался.

На дальнем краю кратера Фрэнк Поллард попытался встать на ноги и исчез.

Глава 47

День угасал, приходила темнота. Томас то стоял у окна, то садился в кресло, то растягивался на кровати. Время от времени он направлял мысли к Беде: как она там? Не приближается? Бобби сегодня был очень обеспокоен, и Томас тоже начал беспокоиться. К горлу подступал комок страха, но Томас все время его сглатывал. Бояться нельзя, он должен защищать Джулию.

Так близко к Беде, как в прошлую ночь, он больше не подбирался. А то подкрадешься близко, а она ухватит тебя своим сознанием. И полетит за концом нитки, когда Томас станет ее сматывать. И прилетит в интернат. Нет, так близко Томас к Беде не подходил. А неблизко подходил. И даже неблизко чувствуется, какая она нехорошая.

Беда по-прежнему где-то на севере от интерната. Притаилась, а сама знает, что Томас за ней следит. Знает, но следить не мешает. Это не к добру. Как жаба — сидит и ждет.

Томас однажды видел такую жабу в саду возле интерната. Она сидела, сидела, а рядом маленький ползучок плел свою сеточку. Сперва он был совсем рядом, потом не очень рядом, потом опять совсем рядом. Словно дразнил. А жаба сидит и не шевелится, как будто невзаправдашняя или как будто она камень, похожий на жабу. И ползучок ее не боялся. А может, ему нравилось так с ней играть. Только он спустился пониже, а она ка-а-ак выбросит язык — он у нее свернут, как бумажная полоска на пищалках, какие раздают глупым на Новый год: подуешь в пищалку — полоска и развернется. И зеленая жаба хвать серого ползучка языком — и съела. Ни крошки не осталось. И вся игра.

Ну, если Беда изображает жабу, то уж Томасу придется быть осторожнее ползучка.

Томас уже собрался умыться и переодеться к ужину, думал было оставить Беду в покое — и тут ее как ветром сдуло. Сорвалась с места — шасть, — и вот она уже далеко-далеко, что Томасу и не достать. Там, где досвечивает солнце. И как это она так быстро? На самолете небось. Наверно, сидит в самолете и улыбается красивым девушкам в форме, а они приносят ей журналы, вкусную еду, поят хорошим шампанским, подкладывают ей за спину подушечки и тоже улыбаются в ответ — прямо расцеловать готовы, как в кино по телевизору. Да, наверно, на самолете.

Томас поискал-поискал Беду — нигде нет. День ушел, пришла ночь, и Томас бросил это занятие. Встал с кровати, собрался на ужин. Хорошо бы Беда ушла насовсем, хорошо бы больше нечего было бояться. И хорошо бы на сладкое дали шоколадное пирожное.

* * *

Бобби что было духу бросился по усеянному алмазами кратеру, расшвыривая ногами жуков. Он не верил своим глазам. Чтобы Фрэнк телепортировался и оставил его тут? Не может быть! Но, добежав до того места, где стоял Фрэнк, он увидел только отпечатавшиеся в пыли следы ботинок.

Сверху на него упала тень. Бобби поднял голову. Инопланетный корабль бесшумно подлетел к кратеру и завис в вышине прямо над Бобби. Он даже отдаленно не напоминал корабли пришельцев из научно-фантастических фильмов. Те смахивают или на живые существа, или на летучие канделябры. А этот имел ромбовидные очертания, метров двенадцать в длину, метров шесть в ширину. Сверху и по краям он ощетинился сотнями — нет, тысячами металлических стержней длиной с церковный шпиль и немного походил на механического дикобраза, который замер в боевой стойке. Зато на черном гладком подбрюшье — его Бобби разглядел лучше всего — не было не то что стержней, но даже каких-нибудь деталей, датчиков, иллюминаторов, люков и других приспособлений, которым тут самое место.

Бобби так и не понял, случайно ли корабль оказался у него над головой или инопланетяне решили за ним понаблюдать. Если так, то от одной мысли об этих существах ноги подкашиваются. Черт их знает, зачем им сдался Бобби. В кино, правда, попадаются душки-пришельцы, которые на радость детишкам превращают велосипеды в летательные аппараты, но таких раз-два и обчелся. Чаще это хищники, людоеды с такими зверскими повадками, что даже самый грубый нью-йоркский официант при встрече с ними присмиреет. По части инопланетян Голливуду можно доверять. Во Вселенной и без них хватает злобы, Бобби и от землян-то ничего хорошего не ждет, а тут еще инопланетяне со своей невиданной, изощренной жестокостью.

Ужас Бобби достиг предела и уже выходил из берегов. Причин для этого хоть отбавляй. Он заброшен на далекую планету, долго ли он тут протянет — неизвестно: похоже, в здешнем воздухе не хватает кислорода и прочих необходимых для жизни газов. Вокруг полным-полно отвратительных насекомых, и может статься, внутри у Бобби засело еще одно насекомое, дохлое. По пятам за ним гонится кровожадный белобрысый маньяк-гигант, обладающий нечеловеческими способностями. Господи, неужели он никогда не увидит Джулию, не сможет ее поцеловать, коснуться, полюбоваться ее улыбкой? Надежды на это почти никакой.

Почва задрожала. Это корабль пришельцев обрушил вниз несколько мощных силовых волн. У Бобби застучали зубы, он еле устоял на ногах.

Он огляделся. В кратере укрыться негде. Вокруг тоже никакого убежища.

Вибрации прекратились.

Космический корабль отбрасывал густую тень, и все же Бобби ясно видел, как из всех отверстий по склонам кратера одно за другим полезли одинаковые насекомые — целые полчища насекомых. Услыхали зов.

Из днища корабля — прямо из обшивки, а не из каких-нибудь отверстий — к кратеру потянулись неяркие лазерные лучи диаметром не больше серебряного доллара. Желтые, белые, красные, синие, они заползали по кратеру, словно лучи прожекторов. Каждый двигался в своем направлении, ощупывая почву. Лучи то пересекались, то шли параллельно. Бобби совсем растерялся. У него было ощущение, что он оказался в гуще беззвучного фейерверка.

Бобби вспомнил предположения Манфреда и Гэвенолла насчет багровых крапинок на панцире у жука. Он заметил, что белые лучи набрасываются только на жуков и деловито пробегают по ободку панциря. Хозяева жуков проводят инвентаризацию. Один белый луч уткнулся в разбитый панцирь жука, которого Бобби отшвырнул ногой. К белому лучу присоединился красный. Потом красный перепрыгнул на Бобби. За ним еще несколько лучей разных цветов принялись ощупывать Бобби, точно он банка зеленого горошка в магазине и продавец по штрих-коду определяет его цену.

Между тем насекомые заполнили дно кратера. Под их панцирями скрылись и серая пыль, и красные алмазы. Напрасно Бобби убеждал себя, что это не настоящие жуки, а биороботы, созданные теми же существами, которые построили космический корабль. Роботы роботами, но выглядят-то они как насекомые! Что с того, что они просто добывают алмазы, а на Бобби не обращают ни малейшего внимания. Зато он обращает на них внимание. Обращает поневоле: попробуй-ка не замечать того, чего так боишься. Стоя в холодной тени космического корабля, он чувствовал, как кожа покрывается пупырышками. Нервы разыгрались не на шутку: ему казалось, что по всему телу ползают жуки. Жуки действительно ползали, но только по туфлям. Слава богу. Попробуй они взобраться выше, Бобби просто с ума сойдет.

Заслонив глаза рукой от лазерных лучей, которые ощупывали его с ног до головы, Бобби уставился на предмет, который сверкнул под лучом в двух шагах от него. Как будто кусок изогнутой стальной трубки. Он торчал из пыли, и разглядеть его как следует не удавалось из-за мельтешивших вокруг жуков. Но Бобби сразу сообразил, что это за железяка, и внутри у него все оборвалось. Он осторожно подобрался поближе, стараясь не наступить на какого-нибудь жука: черт их знает, эти инопланетянские законы, может, за многократную порчу чужого имущества он подлежит немедленному испепелению. Протянув руку, он вытащил сверкающую металлическую трубку из мягкой почвы. Это была перекладина от больничной кровати.

* * *

— Сколько времени прошло? — маялась Джулия.

— Двадцать одна минута, — ответил Клинт.

Они так и стояли возле кресла Фрэнка на том месте, где только недавно видели Бобби.

Ли Чен уступил диван Джекки Джексу, и гипнотизер разлегся на нем, положив на лоб мокрое полотенце. Через каждые две минуты он принимался доказывать, что он тут совершенно ни при чем, хотя в исчезновении Бобби и Фрэнка его никто и не винил.

Ли Чен принес бутылку виски и лед и налил всем в стаканы. Еще два стакана — для Бобби и Фрэнка.

— Это чтобы немного успокоиться, — объяснил Ли Чен. — А если нервы в порядке, все равно пригодится: потом отметим благополучное возвращение.

Сам он уже успел опрокинуть один стаканчик и теперь налил себе второй. Впервые в жизни он пил чистое виски — прежде и желания такого не возникало.

— Сколько прошло? — снова спросила Джулия.

— Двадцать две минуты.

"И как это у меня еще крыша не поехала? — удивлялась Джулия. — Ну давай, Бобби, возвращайся же! Не бросай меня одну. С кем мне тогда танцевать? Как я буду без тебя жить? Как мне вообще тогда жить?"

* * *

Бобби бросил перекладину, и в тот же миг лучи погасли. Тень корабля-дикобраза, которая заполнила кратер, казалась еще чернее, чем до появления лучей. Бобби посмотрел вверх. Что они еще выкинут?

Из днища полилось бледное сияние — такое бледное, что совсем не резало глаза. Столб странного жемчужного света пришелся как раз по размеру кратера. В этом мертвом свете насекомые, словно утратив вес, начали медленно подниматься в воздух: сперва десяток, потом еще два, потом сотня. Переворачиваясь на лету, они лениво, неспешно взмывали вверх, будто пух одуванчика. Тарантульи лапки не шевелились, жуткие огоньки в глазах потухли, точно по щелчку выключателя. Через минуту-другую на дне кратера не осталось ни одного насекомого. Они невесомо поднимались все выше и выше. Если не считать сотрясений, которыми инопланетяне вызвали насекомых на поверхность, все маневры корабля проходили в мертвой тишине. Вдруг тишину прорезали переливы флейты.

— Фрэнк! — с облегчением воскликнул Бобби. Его обдало смрадным ветром. Он обернулся.

Вновь по кратеру прокатились холодные, глухие переливы флейты. Свет, который излучало днище корабля, приобрел новый оттенок. Вслед за насекомыми из серой пыли начали подниматься тысячи красных алмазов. Местами восходящий багровый поток темнел, местами отливал ярким блеском. Алмазов было так много, что Бобби казалось, будто он стоит под кровавым ливнем.

Еще один порыв зловонного ветра. Кратер заволокло облако серой пыли. Бобби нетерпеливо озирался: ну где там Фрэнк? Но тут его встревожила другая мысль: а ведь вместо Фрэнка сюда может явиться его братец!

В третий раз прозвучала флейта, и пыль разогнал третий порыв ветра. Неподалеку возникла фигура Фрэнка.

— Слава тебе господи!

Едва Бобби сделал шаг навстречу Фрэнку, жемчужное сияние вновь изменило оттенок. Бобби протянул Фрэнку руку и в ту же секунду почувствовал, что теряет вес. Ноги оторвались от земли.

Фрэнк успел поймать его за руку и крепко сжал ее.

На душе у Бобби стало необыкновенно легко. Он было решил, что все опасности позади, как вдруг понял: Фрэнк взмывает вместе с ним. Вслед за жуками и алмазами их затягивало в нутро корабля инопланетян, и какие кошмары их там поджидают, одному богу известно.

Мрак.

Светлячки.

Полет.

Они опять очутились на пляже Пуналуу. Ливень хлестал с удвоенной яростью.

— Куда ты меня таскал? — прорычал Бобби, не выпуская руку Фрэнка.

— Понятия не имею. Как ни попаду туда, душа в пятки уходит. Жуткое местечко. А порой все-таки.., прямо тянет туда.

Бобби готов был убить Фрэнка за это путешествие — и был готов его расцеловать за то, что клиент не бросил его в беде. Но вместо любви или ненависти в голосе его проступали истерические нотки. Силясь перекрыть шум дождя, он закричал:

— Я-то думал, ты переносишься только туда, где уже бывал!

— Не всегда. И потом, в тех краях я действительно уже бывал.

— Как тебя вообще туда занесло? Это же другая планета! Ты о ней наверняка знать не знал, правда?

— Ума не приложу. Я уже ничего не понимаю. Хоть Бобби и смотрел на Фрэнка в упор, он не сразу заметил, что, с тех пор как они покинули агентство “Дакота и Дакота” в Ньюпорт-Бич, клиент здорово осунулся. Немилосердный ливень тут же промочил его до нитки, одежда висела мешком, но разве дело только в одежде? У Фрэнка был встрепанный, изможденный, нездоровый вид. Ввалившиеся глаза с желтушными белками обведены такой густой синевой, словно он гуталином нарисовал на лице синяки. Белое как мел лицо с мертвенным серым отливом, сизые бескровные губы. А Бобби на него еще и накричал. Положив свободную руку Фрэнку на плечо, Бобби извинился за резкий тон и бросился уверять, что зла на него не держит, что по-прежнему считает его своим союзником, что скоро всем напастям конец — вот только от кратера им лучше держаться подальше.

Они совсем обессилели и теперь стояли, привалившись друг к другу, соприкасаясь лбами.

— Мне иногда чудится, — признался Фрэнк, — будто у меня с этими.., людьми, существами — кто они там на этом корабле, — будто у меня с ними мысленная связь. А что? Вдруг у меня есть и такой дар, только я про него не знаю? Не знал же я про свое умение телепортироваться, пока Золт не вздумал меня убить и не зажал в угол. Может, я телепат какой-нибудь. Может, мой мозг испускает телепатические волны на такой же частоте, что и у инопланетян. Может, даже отсюда, за миллиарды световых лет от них, я читаю их мысли. Может, оттого меня к ним и тянет.

Чуть-чуть отодвинувшись от Фрэнка, Бобби заглянул в его воспаленные глаза, улыбнулся и потрепал по щеке.

— Ах, чертяка! Ты, значит, давно все обмозговал, так, что ли?

Вместо ответа Фрэнк тоже улыбнулся.

Бобби прыснул.

Прислонившись друг к другу, как шесты вигвама, они покатывались со смеху и никак не могли остановиться. Не так давно от собственного истошного хохота Бобби становилось не по себе, но теперь другое дело. Нынешний смех хоть и надрывный, но целительный: с ним исторгались из души накопившиеся тревоги.

— Ну и житуха у тебя, Фрэнк. Полный ералаш. Долго ты так не протянешь.

— Знаю.

— Надо тебе как-то выкарабкиваться.

— Ничего не выйдет.

— Да погоди ты сдаваться, парень. Сколько ты перенес — другой на твоем месте давно бы сломался. Меня вон и один день такой жизни доконал, а ты держишься уже семь лет.

— Не то чтобы семь. Этот кошмар начался не так давно. Меня срывает с места все чаще и чаще, и так несколько месяцев подряд.

— Несколько месяцев! — ошарашенно воскликнул Бобби. — Черт-те что! Все, Фрэнк. Сматываемся от твоего братца, возвращаемся в агентство, и хватит с меня этой круговерти, а то, ей-богу, мозга за мозгу заскочит. Даешь порядок! Порядок, твердая почва под ногами, привычная обстановка — вот что мне нужнее всего. Хочу снова жить нормальной жизнью, чтоб не спохватываться каждую минуту: кто я такой, да где я нахожусь, да что со мной будет завтра. Чтобы все шло своим чередом, все было на своих местах: причина и следствие, логика и здравый смысл.

Мрак.

Светлячки.

Полет.

* * *

— Сколько прошло?

— Двадцать семь.., без малого двадцать восемь минут.

— Ну куда они провалились?

— Ты лучше присядь, — посоветовал Клинт. — На тебе лица нет. Дрожишь как осиновый лист.

— Со мной все в порядке.

Ли Чен протянул Джулии стакан виски.

— Хлебни.

— Не хочу. Вот увидишь, полегчает, — убеждал Клинт. Джулия схватила стакан, выпила двумя глотками и сунула в руки Ли.

— Я еще налью, — предложил он.

— Спасибо.

С дивана донесся голос Джекки Джекса:

— Вы на меня в суд не подадите?

Джулия уже не испытывала к гипнотизеру никакой симпатии. Она презирала его точно так же, как и при первой встрече в Лас-Вегасе, когда Джекки обратился к ним со своей нуждой. С какой бы радостью Джулия проломила ему башку! Она и сама понимала, что злиться на фокусника нелепо: в исчезновении Бобби его вины нет. И все же у нее чесались руки. В ней опять говорила вспыльчивость. Джулия знала за собой этот грех, мучилась из-за него, но ничего не могла с собой поделать. То ли вспыльчивость сидела у нее в генах, то ли, как подозревает Бобби, приступы ярости стали нападать на нее с тех пор, как выродок-наркоман жестоко расправился с ее матерью. Как бы то ни было, даже Бобби, который души в ней не чаял, эту черту ее характера не одобрял. И Джулия, мысленно обращаясь то к Бобби, то к Богу, дала зарок: “Слушай, Бобби, и Ты, Господи, тоже слушай. Если все кончится благополучно, если Бобби вернется, я больше никогда так не буду. И мысли не допущу о том, чтобы проломить Джекки голову. И не только Джекки — никому. Я стану совсем другой, честное слово. Лишь бы Бобби вернулся живой и невредимый”.

* * *

Снова пляж, только песок тут не черный, а белый. В жидких вечерних сумерках от него исходит бледное свечение. Справа и слева песчаный берег теряется в рыхлом тумане. Дождя нет. Погода здесь гораздо холоднее, чем на Пуналуу.

От студеного промозглого воздуха Бобби забил озноб.

— Где мы?

— Что-то не пойму, — сказал Фрэнк. — Кажется, где-то на полуострове Монтеррей <Полуостров в Западной Калифорнии.>.

Вдали по шоссе промчалась машина.

— Это, наверно, шоссе между Карлмелом и Пеббл-Бич, — догадался Фрэнк. — Знаешь его?

— Знаю.

— Люблю этот полуостров. Вон там, на юге, — Биг-Сур. В здешних местах мне тоже приходилось останавливаться. Славное было время. Правда.., длилось оно недолго.

В тумане голоса звучали необычно, глуховато. Как все-таки здорово, когда под ногами твердая земля! Наконец-то Бобби на своей планете, в своей стране, в своем штате. Вот только туман мешает: не на чем глазу остановиться. Эта белая бесформица — тот же хаос, а неразберихой Бобби сыт по горло, до конца жизни будет отплевываться.

— Кстати, только что на Гавайях ты порывался улизнуть от Золта, — напомнил Фрэнк. — Так вот, можешь не беспокоиться. Мы от него оторвались еще в Киото или на Фудзияме.

— Ну, раз он по нашему следу до агентства не доберется, давай скорее вернемся к нашим.

— Бобби, я не могу...

— Переноситься куда захочешь? Слышал уже. Тоже мне новость. Только знаешь, что я тебе скажу? Хоть тебе и невдомек, а твое подсознание прекрасно умеет управлять твоими передвижениями.

— Ничего подобного! Я...

— Да, умеет. Вернулся же ты за мной в кратер. Ты сам говорил, что готов бежать от этого места без оглядки. А за мной вернулся. Не бросил меня там, как перекладину от кровати.

— Чистая случайность.

— Уж и случайность. Мрак.

Светлячки. Полет.

* * *

Из стены раздалось красивое тоненькое “бим-бом”, и все в интернате узнали, что без десяти минут ужин.

Дерек уже вышел из комнаты, а Томас только вставал с кресла. Дерек любит покушать. Конечно, покушать все любят, но Дерек любит за троих.

Пока Томас доковылял до двери, Дерек быстро-быстро своей смешной походочкой дошел по коридору почти до самой столовой. В дверях Томас обернулся.

За окном стояла темнота.

Томас не любил темноту за окном. Когда в мире не оставалось света, он обычно задергивал шторы. Но сейчас он уже собрался на ужин, как вдруг подумал: надо проверить, где Беда. И стал проверять. А чтобы мысленной ниточке было легче пробираться через ночь, лучше в эту ночь смотреть.

Беда была еще далеко, и Томас ее не нашел. Но, пока не пришло время ужинать и Общаться, он решил попробовать еще раз. Он устремился в окно, в большую темноту — туда, где он когда-то повстречал Беду. Ниточка разматывалась, разматывалась, добралась до того места — и точно: Беда там. Томас ее сразу почувствовал и понял, что она его тоже чувствует. Он вспомнил, как зеленая жаба проглотила ползунка, и полетел обратно, чтобы жаба своим быстрым языком не успела его схватить.

Он уж и сам не знал, радоваться ему или бояться, что Беда вернулась. Когда она пропала, Томас обрадовался: может, она ушла надолго. И все-таки ему было немножко страшно: неизвестно же, куда она ушла.

И вот она вернулась.

Томас стоял в дверях и думал.

Потом он пошел кушать. На ужин был жареный цыпленок. И жареная картошка. И морковка с зеленым горошком. И шинкованная капуста. И домашний хлеб. Говорили, что на сладкое будет шоколадное пирожное и мороженое, но кто говорил-то? Глупые. А они и перепутать могут. Все блюда очень аппетитно пахли, все были красивые и вкусные. Но Томас сидел и думал: “А когда жаба ела ползучка, то каким он ей казался на вкус?” И от этой мысли у него пропадал аппетит.

* * *

Словно два мячика, связанные одной веревочкой, Бобби и Фрэнк перелетали с места на место. Заброшенный земельный участок в Лас-Вегасе, по которому зябкий ветер гонял шары перекати-поля, — по словам Фрэнка, тут прежде стоял дом, где ему случалось останавливаться. Бревенчатая хижина на заснеженном склоне, куда они перенеслись при первой телепортации. Снова кладбище в Санта-Барбаре. Площадка на верху ацтекской пирамиды, вокруг которой сомкнулся непроходимый тропический лес, а во влажном ночном воздухе слышалось гудение комаров и крики неведомых животных. Бобби не сразу понял, на какую высоту их занесло, и чуть не загремел вниз. И наконец — агентство “Дакота и Дакота”.

Последние лихорадочные минуты путешествия — прыг-скок с места на место, все чаще, чаще, чаще — вызвали у Бобби такое замешательство, что, материализовавшись в углу своего кабинета, он только растерянно хлопал глазами: куда это он попал? Что теперь делать? А когда наконец до него дошло, где он, мгновенно вырвал руку из пальцев Фрэнка и крикнул:

— Стой! Стой, говорю!

Но услышать его было уже некому. Фрэнк исчез, В тот же миг Джулия бросилась к мужу. От ее крепких объятий заныли ребра. Бобби тоже стиснул ее и, даже не успев отдышаться, осыпал поцелуями. Боже, как славно пахнут ее волосы, как благоухает кожа! Нежнее прежнего. Никогда еще ее глаза не горели так ярко, никогда еще не казались такими прекрасными.

Сдержанный Клинт, который обычно не грешил панибратством, положил руку на плечо шефа.

— Слава богу, вернулся, — произнес он срывающимся голосом. — Ну и заставил ты нас поволноваться.

Ли Чен сунул в руку Бобби стакан виски со льдом и предупредил:

— Больше так не делай, хорошо?

— Пока не собираюсь.

Джекки Джекса как подменили. От его изысканных артистических манер не осталось и следа. События этого вечера оказались для него слишком сильным испытанием.

— Послушайте, Бобби, я не сомневаюсь, что вы сейчас расскажете захватывающую историю. Не знаю, где вас носило, но красочным байкам теперь конца не будет, это точно. Так вот: я ничего не хочу про это слышать.

— Красочным байкам? — опешил Бобби. Джекки покачал головой.

— Да-да, ничего не хочу слышать. Извините, такая у меня прихоть — вы здесь ни при чем. Сцена ведь чем хороша? Это маленький замкнутый мирок. Настоящей жизнью там и не пахнет, зато как завораживает: яркие огни, громкая музыка. На сцене думать не надо, там надо просто быть — и больше ничего. А я и хочу просто быть. Показывать фокусы, валять дурака, развлекаться. Понятное дело, и у меня есть свои представления о том, что происходит вокруг, но это представления фокусника, эстрадника — шутливые, легковесные. А как оно там в действительности, я знать не знаю и знать не хочу. И уж тем более не хочу знать, что тут у вас нынче произошло. Мне и в своем мирке хорошо, так зачем я буду лезть в то, что меня не касается, и забивать голову ненужными мыслями? Этак недолго и потерять вкус к привычным радостям. — Он поднял руки, как бы отметая возражения. — Все. Я ухожу.

Только его и видели.

Бобби начал рассказ о своих похождениях. При этом он слонялся по кабинету, дивясь привычной обстановке, любуясь самыми обычными вещами, восхищаясь их надежностью. Потрогал стол Джулии и поразился: простенький пластик, но есть ли на свете что-нибудь удивительнее этого синтетического чуда, созданного человеком? Все молекулы прочно сцеплены, расставлены по своим местам. Диснеевские плакаты в рамках, дешевенькая мебель, наполовину пустая бутылка виски, пышные растения на подставках у окон — Бобби и не подозревал, что все это так ему дорого.

Он путешествовал всего тридцать девять минут. Почти столько же занял рассказ об этих странствиях — при том, что Бобби для краткости приходилось еще многое опускать. С 16.47 до 17.26, то телепортируясь, то на своих двоих, он так напутешествовался, что до конца жизни хватит.

Расположившись на диване в окружении Джулии, Клинта и Ли, Бобби твердил:

— Ну уж нет, теперь я из Калифорнии ни шагу. В гробу я видел всякие Парижи да Лондоны. Даром не нужны. Хочу навсегда остаться дома — сидеть когда вздумается в любимом кресле, каждую ночь засыпать в своей постели...

— Конечно, в своей. Я тебе засну в чужой! — пригрозила Джулия.

— Разъезжать на своем любимом “самурайчике”, точно знать, где что лежит. Понадобятся таблетки, зубная паста, пластырь — пожалуйста: открывай аптечку и бери.

В 18.15 Фрэнк еще не вернулся. Заслушавшись Бобби, все точно забыли про клиента, однако минуты не проходило, чтобы кто-нибудь не бросал беспокойный взгляд в сторону кресла, где он сидел при первом исчезновении, или в угол, где его видели в последний раз.

Наконец Джулия не выдержала:

— Сколько его ждать?

— Не знаю, — помрачнел Бобби. — По-моему.., по-моему, на этот раз Фрэнку несдобровать. Он, кажется, пошел вразнос. Теперь его будет швырять туда-сюда все быстрее и быстрее, а кончится дело тем, что он уже не сможет восстановиться.

Глава 48

Когда Золт из Японии перенесся прямо на кухню материнского дома, он был мрачнее тучи. Сцена, которую он застал, привела его в неописуемую ярость. На столе, на том месте, где он обычно обедал и ужинал, расселось пятеро кошек. Лилли сидела за столом, а на соседнем стуле, прижавшись к ней всем телом, застыла ее безмолвная сестра. Прочие кошки, помельче, устроились на полу у ног хозяек. Лилли кормила пятерых тварей, занявших место Золта, кусочками ветчины. — Что это еще за новости? — вскинулся Золт. Лилли не удостоила его ни словом, ни взглядом. Она пристально смотрела в глаза темно-серой полукровке, которая вытянулась перед ней, словно каменное изваяние из древнеегипетского храма, и не спеша поглощала кусочки мяса, лежащие на бледной ладони хозяйки.

— Я тебя спрашиваю! — крикнул Золт. Лилли молчала.

Опять это томительное молчание, постылая таинственность! Если бы не обещание, данное матери, Золт без колебания впился бы в горло сестры. Давно он не услаждал себя амброзией из благословенных жил матери, но разве Лилли и Вербена не той же крови, что и Розелль? Эта мысль уже не раз посещала его, и он представлял, как кровь сестер струится во рту, а иногда явственно чувствовал ее вкус.

Будто не замечая брата, который грозно воздвигся рядом, Лилли продолжала беззвучную беседу с серой кошкой.

— Совсем сдурела? Не знаешь, что это мое место?

Лилли хранила молчание. Золт ударил ее по руке. Кусочки мяса разлетелись во все стороны. Этого показалось ему мало. Он смахнул со стола тарелку с ветчиной. От звона фарфора сладко заныло сердце.

Кошки на столе и ухом не повели. Свора на полу тоже не обратила внимания на шум и брызнувшие осколки.

Лилли повернулась и, склонив голову набок, смерила Золта взглядом. А вместе с ней и кошки на столе повернули головы в его сторону и оглядели его с таким надменным видом, будто делают ему величайшее одолжение и хотят, чтобы он это ценил.

То же презрение читалось в глазах Лилли, в уголках сочных губ, тронутых чуть заметной усмешкой. Сколько раз этот убийственный, немигающий взгляд в упор повергал его в смятение и заставлял потупиться. И Золт, которого природа одарила щедрее, чем сестру, сам не понимал, откуда у нее эта безграничная власть над ним, почему только от одного ее взгляда он спешит уступить.

Но сейчас ей с ним не сладить. Такого гнева он не испытывал с тех самых пор, как семь лет назад наткнулся на изувеченный труп матери, плавающий в крови, и узнал, что убийцей, дерзнувшим поднять на нее топор, был Фрэнк. Сейчас его ярость пылает даже неистовее, чем тогда, — все эти годы она не только не утихала, но постоянно разгоралась. Золту не давал покоя стыд за то, что он никак не отомстит брату, хотя возможностей для этого было предостаточно. По жилам разливалась не кровь, а черная желчь; она питала его сердце, проникала в мозг, и в воображении непрестанно возникали картины мести.

Золт выдержал взгляд Лилли, вцепился в ее тонкую руку и рывком поднял сестру на ноги.

Насильно разделенная с сестрой, Вербена жалобно вскрикнула вполголоса. Можно подумать, они сиамские близнецы, сросшиеся костями и плотью, а Золт оторвал их друг от друга.

Золт нагнулся к самому лицу Лилли и, брызгая слюной, прошипел:

— У матери была одна кошка, только одна. Мать любила, чтобы в доме был порядок и чистота. Посмотрела бы она, какую вы тут грязь развели со своим вонючим выводком.

— Ну и что? — бросила Лилли с вызывающим равнодушием. — Матери-то нет.

Золт схватил ее за плечи и оторвал от пола. Стул позади нее опрокинулся. Золт отшвырнул се, и она ударилась о дверь кладовки. Раздался оглушительный грохот, задребезжали стекла в окнах и начищенное столовое серебро на стойке. Золт с радостью заметил, что лицо ее исказилось от боли, закатились глаза и она чуть было не лишилась чувств. Швырни он ее посильнее, непременно сломал бы ей хребет. Он грубо сжал бледные руки выше локтя, рванул ее на себя и снова шмякнул о дверь, но уже полегче: пусть почувствует, что он может с ней сделать. И сделает, если она еще хоть раз его разозлит.

Лилли была в полуобмороке, голова ее упала на грудь. Подняв сестру как пушинку, Золт крепко прижал ее к двери, чтобы знала: с таким силачом шутки плохи. Теперь надо подождать, когда она придет в себя.

С трудом отдышавшись, Лилли подняла голову. Золт жадно вгляделся в ее лицо: ну как, пошла взбучка на пользу? Прежде он и мысли не допускал, что посмеет поднять руку на сестру. И вот — свершилось. Что ж, сама виновата. Золт честно исполнил данный матери обет: его стараниями сестры не знали ни голода, ни холода, у них была крыша над головой. Но с годами они все больше теряли стыд и изводили его своей непонятностью — какие уж тут родственные чувства. И уж коли ему поручено их опекать, он не должен давать им распускаться. Мать в небесах, наверно, ждет не дождется, когда же он наконец сообразит, что сестер пора приструнить. Нынешняя вспышка ярости наконец просветлила его разум. Правильно сделал, что задал Лилли трепку. Не сильно — только чтобы удержать от падения в пропасть, в которую она так стремится. Пусть поумерит свою неутомимую животную похоть. В общем, поделом ей. Теперь их отношения круто переменятся. И Золт пристально глядел на сестру, надеясь отыскать в ее глазах подтверждение тому, что она осознала эту перемену.

Но странное дело: по ее выражению он догадался, что сестра ничего не поняла. Из-под разметавшихся по лицу волос Золта обдал ледяной взгляд голубых глаз — точно смотрит на него дикий зверь, заросший буйной гривой. Непонятный, первобытный взгляд. В нем и угарное веселье, и невыразимое томление. И страсть. Ушибов она словно и не чувствовала. На пухлых губах опять расплылась улыбка. Горячо дыша брату в лицо, она шепнула:

— У-у, какой ты сильный! Кошкам и то понравилось, как ты меня схватил. И Вербене тоже.

Золт словно впервые за весь вечер заметил ее длинные голые ноги, тонкие трусики, легкую красную майку, которую она еще и подняла, обнажив плоский живот. Пышные налитые груди на стройном торсе казались еще пышнее, а под майкой отчетливо проступали острые соски. Словно впервые увидел Золт эту гладкую кожу, ощутил этот залах.

Точно гной из лопнувшего внутри нарыва, по телу разлилось отвращение. Золт отпустил сестру. Обернулся. Кошки как ни в чем не бывало лежали на прежнем месте и таращили на него глаза. Выходка Золта на них никак не подействовала — верный признак, что и Лилли ни капельки не испугалась. Значит, ее дразнящая улыбка, вспышка похоти, которой она ответила на его вспышку ярости, были ненаигранными.

Вербена обмякла, уронила голову и по своему обыкновению не смотрела брату в глаза. Но на губах у нее брезжила улыбка, а средним пальцем левой руки, лежавшей между ног, она лениво водила вокруг раздвоенного бугорка, который темнел под тонкой материей. Нетрудно догадаться, что нездоровое вожделение Лилли передалось и ее сестре.

Золт отвернулся и поспешил прочь, стараясь все же, чтобы его уход не выглядел как бегство.

Только в пропахшей духами материнской спальне, в окружении ее вещей Золт почувствовал себя в безопасности. Первым делом он запер за собой дверь, Трудно сказать, от кого он запирался. Не сестер же ему бояться. Их надо не бояться, а жалеть.

Он присел в кресло-качалку Розелль и стал вспоминать детство, когда он, бывало, сворачивался на коленях у матери и мирно посасывал кровь из надреза, который она делала у себя на пальце или на ладони. Однажды — увы, лишь однажды — она дала ему напиться крови из неглубокой раны на груди, и он вкушал материнскую кровь точно так же, как другие дети вкушают материнское молоко.

В ту пору ему было пять лет. Она сидела в этой самой спальне, в этом самом кресле. Семилетний Фрэнк спал в своей комнате в другом конце коридора, а близнецы, которым едва исполнился год, — в колыбельке в спальне напротив материнской. Все спят, а они с матерью вдвоем. И от этого ему казалось, что он у нее самый любимый, самый родной. Только с ним она делится благодатной влагой, текущей у нее в венах и артериях. Это святое причастие свершалось втайне от всех.

В ту ночь на него нашло сладкое забытье. Его дурманил не только пряный вкус крови и беспредельная любовь матери, которую она выказывала этим щедрым даром, но и мерное покачивание кресла и ее баюкающий голос. Золт прижимался губами к ранке на груди, а мать, отводя падавшие ему на лоб волосы, растолковывала премудрый замысел Божий. Господу, объясняла она, угодно насилие, если к нему прибегают для защиты добрых и праведных. Это Господь поселил в душе у избранных жажду крови, дабы они вершили Его суд и не давали праведников в обиду. Полларды люди благочестивые, и такова уж воля Господа, что Золт должен стать их защитником. Золт уже давно усвоил эту истину. Мать всегда внушала ее Золту во время таких вот ночных таинств. Но Золт неизменно слушал ее со вниманием: детям нравится, когда им по несколько раз рассказывают любимую историю. Сказки, в которых полным-полно чудес, им не приедаются, а, наоборот, кажутся еще таинственнее и занимательнее. То же было и с рассказом матери.

В ту ночь, в который раз поведав о замысле Божием, мать объявила, что Золту пора употребить свой дивный дар и исполнить то, к чему предназначил его Всевышний. Золт выказывал удивительные способности с трех лет. В том же возрасте проявились они и у Фрэнка, но тому до брата было далеко. Особенно восхищалась Розелль его телекинетическими способностями, в первую очередь даром телекинетического перемещения собственного тела. Розелль быстро смекнула, какую пользу можно извлечь из этого дара. Отныне они не будут испытывать нужду, ведь Золт может по ночам переноситься туда, где за семью замками хранятся деньги и ценности, — в банки, в богатые особняки Беверли-Хиллз. Мало того, ему ничего не стоит материализоваться в домах, где живут недруги Поллардов, и, пока они спят, творить суд и расправу. Полларды же благополучно избегнут возмездия: кто сумеет обнаружить виновного?

— Тут неподалеку живет человек по имени Солфрант, — нашептывала она сыну, когда тот посасывал кровь из материнской груди. — Он юрист, один из тех шакалов, что обирают честных людей. Дрянь редкостная, как таких только земля носит. Он занимался состоянием моего отца, то бишь твоего дедушки, золотко. Утверждал завещание. Содрал с меня три шкуры, скопидом этакий. Юристы — они все скопидомы.

Нежное воркование так не вязалось со злобой, которую мать вкладывала в свои слова, но эта несуразица завораживала еще сильнее.

— Я уже который год добиваюсь, чтобы он вернул мне часть денег, которые с меня стребовал. Нечего меня обдирать. Уж я и к другим юристам обращалась, но они говорят — ничего, мол, я не переплатила. Известное дело, они друг за друга горой. Одного поля ягоды. Волчьи ягоды. Потащила я его в суд, да что проку: судьи-то те же юристы, только в черных балахонах. Глаза бы мои не глядели на этих сквалыжников. Вон, золотко, сколько лет я покоя не знаю. А Дональд Солфрант живет себе припеваючи в собственном домище в Монтесито. Обдирает людей как липку. Видишь, как меня обобрал. И чтобы ему это с рук сошло? Ни за что. Правда, Золт? Должен он за это поплатиться, а?

Золту было всего пять лет, и особой крепостью он не отличался — лишь в девять или десять лет он приобрел несвойственную его возрасту физическую силу. Конечно, он мог без труда телепортироваться в спальню Солфранта и напасть на противника, не дав ему опомниться. Но даже в этом случае Золту с ним не сладить. А вдруг Солфрант и его жена еще не спят? Или Золт не сумеет прикончить его одним ударом ножа и юрист, проснувшись, начнет обороняться? Тогда Золт несдобровать. Он не боялся, что его поймают: а телпортация на что? Раз — и он уже дома. Однако Солфрант может его узнать, а такому человеку, как Солфрант, полиция поверит — пусть даже рассказ о том, как на него покушался пятилетний ребенок, выглядит полным бредом. И нагрянет полиция к Поллардам, примется допекать расспросами, перероет весь дом. Что они обнаружат, какие у них появятся подозрения — одному богу известно.

— Так что порешить его тебе не удастся, хоть он того и заслуживает, — шептала Розелль, укачивая своего любимца и пристально глядя ему в лицо. Золт поднял глаза от обнаженной груди и тоже смотрел на мать. — Но есть и другой способ отомстить за то, что он меня облапошил. Он отнял у меня деньги, ну а мы отнимем у него то, чем он так дорожит. У Солфрантов недавно родилась дочка. Я в газете читала. Ее назвали Ревекка Елизавета. Тоже мне имечко. Любят пыль в глаза пускать, вот и дали девчонке такое вычурное имя. Возомнили о себе. Это только королеву так зовут — Елизавета! А про Ревекку можешь в Библии почитать. Туда же — Ревекка.., ей уже почти полгода. Родители, поди, к ней привыкли, случись с ней что — не переживут. Завтра съездим — я тебе покажу, где их дом. А ночью, золотко, ты отправишься к ним, и да настигнет их гнев Господень, мой гнев! А они подумают, что сами недоглядели, что это крыса забралась в комнату или еще какой зверь. До конца жизни себе не простят.

Шейка у Ревекки Солфрант оказалась хрупкая, а кровь соленая. Приключение Золту понравилось. Это же так увлекательно — проникнуть в чужой дом без разрешения и чтобы хозяева не заметили. Они спокойно спали в соседней комнате, и Золт, убив девчонку, упивался собственным могуществом. Еще бы: такой маленький, а сумел-таки преодолеть все препятствия и отомстил за мать. Теперь в семье Поллард, можно сказать, появился настоящий мужчина. Приятно сознавать, что убийство не только доставило тебе наслаждение, но и покрыло тебя славой.

С тех пор мать вновь и вновь призывала его к отмщению.

На первых порах его жертвами становились только детишки. Чтобы полиция не догадалась, что убийства совершает один и тот же человек, он не всегда пускал в ход зубы. А иногда, прихватив малыша, телепортировался подальше от этого дома, и найти тело уже не удавалось.

Но, если бы недруги Розелль жили только в Санта-Барбаре и окрестностях, полиция все равно не углядела бы связь между убийствами. Однако частенько гнев матери обрушивался на жителей отдаленных городов и штатов — на людей, о которых ей случалось прочесть в газете или журнале.

Особенно запомнилась Золту одна семья из штата Нью-Йорк, которая выиграла в лотерею миллион долларов. Мать почему-то решила, что вместе с выигрышем к ним попала часть денег из кармана Поллардов и такие стяжатели подлежат уничтожению. Четырнадцатилетний Золт ничего из объяснений матери не понял, но и не усомнился в ее правоте. Он свято верил каждому ее слову, как же можно было ослушаться? Перенесясь в Нью-Йорк, он убил всех пятерых членов семьи, а дом, в котором оставались трупы, сжег дотла.

Стоило матери утолить жажду мести, с ней всякий раз происходило одно и то же. Сразу после убийства она ликовала и принималась строить радужные планы. Для Золта готовилось какое-нибудь редкое лакомство, при этом из кухни доносилось мелодичное пение матери. Она то бралась шить новое лоскутное одеяло, то затевала какое-нибудь хитрое рукоделие. Но проходил месяц, и радость угасала, как лампочка, подключенная к реостату. Стряпня и рукоделие были забыты, мать снова заговаривала о негодяях, из-за которых она, а значит, и вся семья Поллард терпят лишения. Еще полмесяца-месяц — и мать намечала новую жертву, и Золту опять надлежало исполнить ее волю. Поэтому разделываться с врагами ему приходилось не более шести-семи раз в год.

Розелль это вполне устраивало. Розелль — но не Золта. С годами утолять жажду человеческой кровью вошло у него в привычку, а подчас эта жажда становилась нестерпимой. Он снова и снова порывался испытать трепет, который вызывала у него охота, он тянулся к кровавым приключениям, как алкоголик тянется к бутылке. Да и как удержаться от убийства, если все вокруг только и думают, как бы досадить обожаемой матери? И Золт убивал все чаще и чаще. Враги были всюду: кто посягал на ее здоровье, кто намеревался обобрать. Временами на, нее нападал безумный страх, она велела сыну задернуть шторы, спустить все жалюзи, запереть все двери, даже забаррикадировать их стульями и прочей мебелью, чтобы не ворвались враги. Правда, враги так и не появлялись, но кто их знает, может, они хотели напасть, да раздумали. В такие дни мать была сама не своя. Она твердила, что от недругов житья не стало, что, как бы ни старался Золт, защитить ее ему все равно не под силу. Он умолял, чтобы она позволила показать, на что он способен, но мать не разрешала. “Меня уже никто не спасет”, — добавляла она.

Тогда-то Золт и начал вместо охоты на людей, которая была в такие дни под запретом, охотиться на мелкую дичь по каньонам. Но даже после самой удачной охоты он оставался недоволен: кровь диких зверюшек не шла ни в какое сравнение с людской.

Окунувшись в воспоминания, Золт затосковал. Он встал с кресла и принялся нервно ходить по комнате. Гардины были отдернуты, и он с растущим любопытством вглядывался в ночь за окнами.

Упустив Фрэнка и незнакомца, объявившихся возле дома, досадуя на Лилли, стычка с которой приняла столь неожиданный оборот, Золт не находил себе места. В гневе он готов был убить первого же врага семьи, какой подвернется под руку. Но врагов не видать, и ему придется либо уничтожить невинного, либо довольствоваться зверюшками из каньона. Навлечь на себя немилость матери, наблюдавшей с небес, было боязно, а у пугливых зверюшек такая жидкая кровь.

Ярость и жажда росли с каждой минутой. Они толкали Золта на опрометчивые поступки, в которых он наверняка будет раскаиваться, — поступки, из-за которых он на время лишится материнского расположения.

Но не успел он пуститься во все тяжкие, как его спасло появление настоящего врага.

Чья-то рука коснулась его затылка.

Золт мгновенно обернулся. Рука отдернулась.

Никого. Рука невидима.

Вот как. Повторяется история, приключившаяся вчера в каньоне. К нему вновь привязалось существо с необычными психическими способностями. Но если этот дар достался чужаку, не принадлежащему к семье Поллард, значит, это враг, его следует отыскать и уничтожить. Нынче днем Золт уже несколько раз чувствовал, как невидимка робко тянется к нему, но прикоснуться не решается.

Золт вернулся в кресло и стал ждать. Отчего же не подождать, если ему вот-вот снова представится случай встретиться с настоящим врагом?

Прошло несколько минут. И снова легкое, неуверенное прикосновение. И снова рука отдернулась.

Золт ухмыльнулся. Он принялся раскачиваться в кресле, мурлыча под нос одну из любимых песенок матери.

Не зря он вынашивал в душе пламя гнева. Теперь оно пылало все ярче. А когда робкий гость совсем осмелеет, пламя будет полыхать уже в полную силу и испепелит наглеца.

Глава 49

Часы показывали десять минут седьмого. В дверь позвонили. Фелина Карагиозис, конечно же, ничего не услышала, но в каждой комнате по углам замигали красные лампочки. Такой сигнал и глухой заметит.

Фелина вышла в прихожую и выглянула в окошко возле двери. Это пришла соседка Элис Каспер. Фелина сняла цепочку и отперла дверь.

— Салют, мать.

"Прическа у тебя — загляденье”, — знаками показала Фелина.

— Че, правда? Я тут зашла подстричься, а парикмахерша говорит: “Вам как — только подровнять или соорудим чего-нибудь помоднее?” Эх, думаю, была не была. Я ведь еще хочу мужикам нравиться, рано мне еще в старухи-то записываться, правда?

Элис стукнуло тридцать пять, она была пятью годами старше Фелины. Вместо неизменных белокурых локонов на голове у нее красовалось что-то более современное. Теперь ей придется тратить на уход за волосами целую уйму денег. И все-таки новая прическа ей очень к лицу.

"Заходи. Выпить хочешь?"

— Еще как. Тем более сейчас. Но мне нельзя: к мужу родичи приехали, придется развлекать. Пока не знаю, то ли в картишки с ними перекинуться, то ли перестрелять к чертовой матери. Посмотрю на их поведение.

Из всех знакомых Фелины только Элис понимала язык глухих — если, конечно, не считать Клинта. Беда в том, что на глухих окружающие, как правило, смотрят косо, хотя никто в этом и не признается. И ничего удивительного, что других подруг, кроме Элис, у Фелины не было. Фелина тяготилась этой дружбой, ее сближало с соседкой лишь то, что сын Элис тоже был глухой от рождения — из-за сына она и выучила язык глухих.

— Я чего зашла-то. Звонил Клинт, просил передать, что задерживается на работе. Вернется часам к восьми. И давно он завел такую моду?

"Им поручили серьезное дело. Приходится работать допоздна”.

— Хочет повезти тебя куда-нибудь поужинать. Говорит, денек выдался — обалдеть можно. Небось из-за этого самого дела. Да уж, с мужем-детективом не соскучишься, верно? А он у тебя еще такой ласковый. Везет тебе, мать.

"Да. Ласковый — это верно”.

Элис расхохоталась.

— Я и говорю. Но, если он еще раз проторчит на работе допоздна, скажи, что ужином в ресторане он не отделается. Пусть гонит бриллианты.

Фелина вспомнила красные камешки, которые вчера показывал Клинт. Ее подмывало рассказать о них Элис, но обсуждать с посторонними дела агентства “Дакота и Дакота” у них в семье не принято. Эти тайны оберегались не менее ревностно, чем тайны интимных отношений Клинта и Фелины. Тем более что нынешнему клиенту угрожает опасность.

— В субботу в полседьмого милости прошу к нам. Джек сварганит свое месиво из мяса и красного перца. Выпьем пивка, в картишки поиграем. Придешь?

"Приду”.

— Да скажи Клинту, пусть не беспокоится: никто его, молчуна, за язык тянуть не станет. Фелина хихикнула. “Он уже не такой молчун, как раньше”.

— Это ты, мать, его перевоспитала.

Они снова обнялись, и Элис ушла.

Фелина закрыла дверь и посмотрела на часы. Уже семь. До прихода Клинта остается час. Успеть бы навести марафет. И не потому, что они идут в ресторан. В присутствии Клинта она всегда старалась выглядеть красавицей. Фелина отправилась в спальню, но на полпути спохватилась, что забыла запереть дверь. Вернувшись в прихожую, она закрыла дверь на замок и на цепочку.

Клинт так за нее беспокоился, что сил нет. Если он приходит домой и видит, что она не заперла дверь, он прямо стареет на глазах.

Глава 50

Весь день Хэл Яматака отдыхал, а во вторник ему позвонил Клинт и попросил подежурить в агентстве на тот случай, если после ухода сотрудников неожиданно появится Фрэнк. В 18.35 Хэл был в агентстве. Клинт встретил его в комнате для посетителей, предложил кофе и рассказал, что тут произошло за время отсутствия Хэла. После его рассказа у Хэла опять появилось непреодолимое желание бросить все и податься в садовники.

Он не зря снова и снова возвращался к этой мысли. Почти вся его родня либо имела отношение к садоводству, либо содержала ясли. Зарабатывали они неплохо, кое-кто даже больше, чем Хэл. А были и такие, чьим заработкам Хэл мог только позавидовать. Родители, три брата и заботливые дядюшки много раз пытались убедить Хэла, чтобы он шел работать под их началом или стал их партнером, но Хэл и слушать не хотел. Не то чтобы ему претила такая работа. Содержать ясли, торговать садовыми принадлежностями, размечать посадки, подрезать ветки и вообще возиться в саду — занятия вполне достойные. Но в Южной Калифорнии так уж повелось: что ни японец, то садовник. А Хэл не тот человек, чтобы строить свою жизнь по трафарету.

Он с детства зачитывался приключенческими романами и мечтал стать кем-нибудь вроде их героев. Любимым образцом для подражания были главные персонажи романов Джона Д. Макдональда — проницательные, храбрые, с добрым сердцем и крепкими кулаками. В глубине души Хэл понимал, что работа, которую он выполняет в агентстве “Дакота и Дакота”, ничуть не увлекательнее, чем будничные хлопоты по саду: это только со стороны представляется, будто те, кто обеспечивает безопасность компаний, каждый день проявляют чудеса героизма. Но торговать мульчой, инсектицидами и рассадой ноготков — тоска смертная. На этом поприще трудно даже вообразить себя романтическим героем или мечтать о будущих подвигах. А если все время видеть себя без прикрас, то и жить неинтересно.

— И что мне делать с Фрэнком? — спросил Хэл.

— Запихни в машину и вези к Бобби и Джулии.

— Домой?

— Нет. В Санта-Барбару. Они сегодня едут туда, остановятся в гостинице “Красный лев”, а завтра начнут собирать сведения о Поллардах.

Хэл нахмурился и наклонился поближе к Клинту.

— Ты же говорил, что он уже не надеется на возвращение Фрэнка.

— Бобби показалось, что Фрэнк дошел до точки и нынешнее путешествие его вконец умотает. А что там будет на самом деле, неизвестно.

— Так на кого тогда они работают?

— На Фрэнка. Он же пока не отказался от их услуг.

— Как-то все это ненадежно. Клинт, давай-ка начистоту. Чего они носятся с этим делом? Ведь того и гляди голову сломят. Чем дальше, тем опаснее.

— Да просто Фрэнк им понравился. И мне тоже.

— Мы же договорились: начистоту. Клинт вздохнул.

— Хоть убей, не пойму. Уж на что Бобби сдрейфил после этих путешествий — и все равно гнет свое. Я было решил, что они поутихнут — по крайней мере до возвращения Фрэнка. Если он вообще вернется. Братец его, Золт этот, — сущий дьявол. С таким попробуй справься. Правда, на Бобби и Джулию иной раз находит: упрутся — и ни в какую. Но чтобы они дурью маялись, такого за ними не водится. Я-то думал, они сообразили, что работенка им не по зубам: тут нужен не частный детектив, а сам Господь Бог. Оказалось — напрасно надеялся.

* * *

Сидя за письменным столом, Бобби и Джулия слушали отчет Ли Чена о том, что ему удалось выяснить.

— Краденые деньги или нет — сказать трудно. Они же все время переходят из рук в руки. Я проверил все списки купюр, находящихся в розыске. Ни в местном управлении, ни в полиции штата, ни в ФБР такие номера не зарегистрированы.

Но Бобби уже прикинул, где Фрэнк мог раздобыть шестьсот тысяч долларов, хранящихся сейчас в сейфе агентства.

— Возьмите предприятия, которые ворочают крупными суммами наличных и не всегда сдают их в банк в конце дня, — вот вам и возможный источник. К примеру, магазин, который открыт до полуночи. Зачем управляющему ночью тащить деньги в банк, если он может спокойненько оставить их в сейфе тут же, в магазине? А после закрытия Фрэнк телепортируется в магазин, при помощи еще какого-нибудь колдовства отпирает сейф, складывает дневную выручку в пакет для продуктов — и поминай как звали. Положим, дневная выручка одного магазина не так велика — тысяч двести. Но за какой-нибудь час можно наведаться еще в три-четыре магазина. Набирается приличный улов.

Джулия, видно, тоже задавалась вопросом об источнике денег.

— А казино? — подхватила она. — Там, конечно, есть бухгалтерские отделы, но это для ревизоров из налогового управления. А в декларации о доходах попадает далеко не вся выручка. И то, что не попадает, хранится в скрытых сейфах в человеческий рост. Таким сейфам и Форт-Нокс <Место хранения золотого запаса США.> позавидует. Даже средней руки экстрасенс сумеет угадать, где они запрятаны. А со всем остальным Фрэнк справится в два счета: улучит минуту, когда там никого нет, телепортируется туда — и денежки его.

— Фрэнк когда-то жил в Лас-Вегасе, — сказал Бобби. — Помните, я рассказывал, как мы с ним оказались на пустом земельном участке, где прежде стоял его дом.

— На Лас-Вегасе свет клином не сошелся, — возразила Джулия. — Мало ли где играют по-крупному. Рино, озеро Тахо, Атлантик-Сити, острова Карибского моря, Макао, Франция, Англия, Монте-Карло.

От разговоров о несметных богатствах Бобби даже заерзал. Странно. Ему-то что за дело? Это же не он умеет телепортироваться, а Фрэнк. А Фрэнка он больше не увидит — в этом Бобби был уверен на девяносто пять процентов.

Ли Чен разложил на столе распечатки.

— Деньги — что. Есть новости поинтереснее. Вы просили выяснить, не напала ли полиция на след мистера Синесветика, так?

— Золта, — поправил Бобби. — Теперь мы знаем, как его зовут.

— Жаль. Мне больше по вкусу мистер Синесветик. В эту минуту в комнату вошел Хэл Яматака.

— Не доверяю я вкусу человека, который носит красные туфли и носки, — заметил он. Ли удрученно покачал головой.

— Кто бы говорил? Мы, китайцы, тысячелетиями создавали видимость, будто коварнее и загадочнее азиатов нет никого на свете, чтобы своевольные европейцы у нас дохнуть не смели. А вы, японцы, все испортили: взяли да и сняли фильм про Годзиллу <“Годзилла” — фантастический фильм японского режиссера И. Хонды о чудовищном ящере, который вышел из океана и уничтожил Токио (1955). Открыл целую серию фильмов о Годзилле.>... Загадочная азиатская душа — и вдруг примитивный Годзилла! Курам на смех.

Они составляли занятную парочку. Один — субтильный щеголь с тонкими чертами, боготворящий свои компьютеры, — настоящее дитя века электроники. Другой — приземистый здоровяк с плоским лицом; этому что компьютер, что булыжник — все едино.

Занятные-то они занятные, но Бобби сейчас больше занимал вопрос, над которым раньше он как-то не задумывался: отчего в небольшом штате агентства “Дакота и Дакота” столько азиатов? Кроме Ли Чена и Хэла, еще два вьетнамца — Нгуен Туан Фу и Жами Куанг. Из одиннадцати — четверо азиаты. У Бобби и мысли не было, что Ли, Хэл, Нгуен и Жами — какая-то отдельная группа. Они же все разные, вот как яблоки, груши, апельсины и персики. Но теперь ему стало ясно, что за этой готовностью принять на работу сотрудника азиатского происхождения скрывается не только такое дивное качество, как отсутствие расовых предрассудков, но и что-то еще. Бобби еще не разобрал, что именно.

— А загадочнее фильмов о Годзилле и Мосуре вообще не найти, — продолжал Хэл. — Бобби, а Клинт уже отправился домой к Фелине. Вот везучий, нам бы так.

— Ли еще не рассказал про мистера Синесветика, — напомнила Джулия.

— Золта, — уточнил Бобби.

Ли указал на пачку бумаг, содержащих данные, выбранные из полицейских архивов всей страны.

— Большинство управлений полиции начали по-настоящему пользоваться компьютерами и создали единую сеть лишь девять лет назад. Поэтому в файлах, до которых удалось добраться, имеется информация только за последние девять лет. За это время в девяти штатах отмечено семьдесят восемь зверских убийств, которые, по всей вероятности, совершил один человек. Повторяю: по всей вероятности. В прошлом году этими преступлениями заинтересовалось ФБР. Для координации работы следователей из местных органов и управлений штатов была создана группа из трех человек. Двое собирают информацию на местах, один обобщает.

— Три человека? — хмыкнул Хэл. — Не похоже, чтобы этим убийствам придавали такое уж большое значение.

— Сотрудники ФБР вынуждены браться за несколько дел сразу, — объяснила Джулия. — Последние лет тридцать им приходится несладко: судьи взяли моду сажать преступников только на короткие сроки, и сейчас на свободе разгуливает столько уголовников, что у ФБР на всех и сотрудников не хватит. Так что три человека, которые постоянно занимаются одним делом, — это по нынешним временам уже много.

Ли вынул из пачки бумаг одну и выделил из того, что в ней содержалось, самое главное.

— Кое в чем эти убийства очень похожи. Во-первых, на телах всех жертв обнаружены следы зубов. Чаще всего на горле, но иной раз убийца не обходит вниманием и другие части тела. Во-вторых, у многих замечены увечья, травмы головы. И все-таки главная причина смерти не они, а потеря крови в результате укусов — чаще всего в области яремной вены и сонной артерии.

— Так он еще и вампир в придачу? — спросил Хэл. Джулия отнеслась к его вопросу вполне серьезно.

В этом кошмарном деле нельзя отбрасывать ни одно, даже самое бредовое предположение.

— Может, и вампир, но только не в том смысле, что он-де выходец с того света. Судя по тому, что нам известно о Поллардах, все они почему-то наделены невероятными способностями. Знаешь фокусника, который выступает по телевизору, Рэнди Чудодея? Он как-то вызвался заплатить сто тысяч всякому, кто сумеет доказать, что обладает редкостными психическими возможностями. Так вот, если бы Полларды приняли его вызов, плакали бы его денежки. Тут никакой мистики. Они вовсе не демоны, не дети сатаны, не одержимые бесами.

— Всему виной просто генетические отклонения, — подсказал Бобби.

— Вот-вот. И если у Золта действительно замашки вампира и он кусает свои жертвы, то лишь потому, что страдает психическим заболеванием. Это вовсе не значит, что он какая-то нежить.

Бобби живо представил белобрысого гиганта, который гонялся за ними под проливным дождем по черному пляжу Пуналуу. Здоровый, как паровоз. Если бы Бобби предложили: “Выбирай, кто будет твоим противником — Золт Поллард или граф Дракула”, он предпочел бы сиятельного упыря. Попробуй-ка справься с братцем Фрэнка такими немудреными средствами, как крест, чеснок или осиновый кол, воткнутый в надлежащее место.

— Есть еще одно совпадение, — продолжал Ли. — В целом ряде случаев двери и окна домов, где жили жертвы, были заперты изнутри. Как убийца ухитрился проникнуть в дом, как выбрался из дома — непонятно. Не иначе вылезал через каминную трубу.

— Семьдесят восемь случаев. — Джулия поежилась. Ли бросил бумаги на стол.

— Может, и больше. Гораздо больше. Иногда этот тип старался замести следы и, чтобы полиция не обнаружила укусы, наносил все новые увечья. Бывало, даже сжигал тела. Так что семьдесят восемь случаев — это считая только те, когда полиции удавалось разгадать его хитрость. Вот я и говорю: семьдесят восемь случаев — наверняка лишь часть его преступлений, и то за последние девять лет.

— Отличная работа, Ли, — сказала Джулия. И Бобби похвалил сотрудника.

— Я еще не закончил, — возразил Ли. — Вот только закажу по телефону пиццу — и опять за дело.

— Да будет тебе. Ты уже десять часов работаешь не разгибаясь, — посочувствовал Бобби. — Отдохнул бы.

— Если бы ты, как я, верил, что время — категория субъективная, у тебя в запасе была бы целая вечность. Вот вернусь домой и представлю, что несколько часов — все равно что две недели, а завтра приду на работу как огурчик.

Хэл Яматака покачал головой и вздохнул.

— Да уж. Ли, что касается всякой восточной мистики на постном масле, тут тебе и карты в руки. Ли загадочно улыбнулся.

— Спасибо за комплимент.

* * *

Бобби и Джулия отправились домой укладывать вещи — завтра им предстоит поездка в Санта-Барбару. Ли вернулся к своим компьютерам, а Хэл остался в кабинете шефа, растянулся на диване, сбросил туфли, положил ноги на журнальный столик и снова раскрыл роман Макдональда “Последний оставшийся”. Вчера в больнице он начал перечитывать его уже в третий раз. Если предсказание Бобби сбудется и Фрэнк пропал навсегда, то нынешний вечер пройдет без происшествий и Хэл сможет дочитать до середины.

Может, работа в агентстве приглянулась Хэлу вовсе не потому, что она сулит захватывающие приключения. Может, дело не в том, что ремесло садовника для него чересчур банально, а тут у него имеется хоть и хилый, но все-таки шанс стать героем. Скорее всего он пренебрег наследственной профессией до другой причине: разве смог бы он стричь газоны и кустарники, сажать цветы и в то же время наслаждаться детективным романом?

* * *

Дерек сидел в кресле. Он навел пульт на телевизор, и в телевизоре засветилась картинка.

— Хочешь смотреть новости?

— Нет, — сказал Томас. Он лежал на кровати, подперевшись подушками, и смотрел, как за окном чернеет ночь.

— И хорошо. Я тоже не хочу. — Дерек нажал кнопку на пульте. Картинка поменялась. — А викторину смотреть хочешь?

— Нет. — Томас хотел не смотреть, а следить за Бедой.

— И хорошо. — Дерек снова нажал кнопку. Новая картинка. — А хочешь смотреть, как дядьки кривляются, чтобы было смешно?

— Нет.

— А что хочешь смотреть?

— Все равно. Выбирай сам.

— Сам?

— Выбирай сам, — повторил Томас.

— Вот красота, — обрадовался Дерек, и на экране замелькали картинки. Наконец он выбрал одну: кино про космонавтов. Космонавты в космонавтских костюмах бродят по страшной планете. Дерек блаженно вздохнул.

— Это хорошее. Какие у них шапки здоровские.

— Шлемы, — поправил Томас.

— Я тоже такой хочу.

Пускаясь в черную ночь на поиски Беды, Томас на этот раз представил себе не мысленную ниточку, а лучевое ружье, которое стреляет невидимыми лучами. Ух и отлично стреляет! Бах — и Томас возле Беды. А волны от нее сегодня сильные-пресильные. Томас перепугался, нажал кнопку на ружье и вернулся в самого себя, который лежал на кровати.

— У них в шапках телефоны, — догадался Дерек. — Наверно, космонавтам нарочно дают по шапке, чтобы в них говорить.

А космонавты в телевизоре забрались в совсем уж кошмарное место. Вечно они лезут туда, где жутко. А там их всегда поджидают злючие-страшущие ужасы. Сколько раз уже нарывались и все равно лезут.

Томас отвел взгляд от телевизора.

Посмотрел в окно.

В темноту.

Бобби боится за Джулию. Он чего-то такое знает. А Томас чего-то такого не знает. Ну, раз Бобби боится за Джулию, тогда Томас должен ничего не бояться и Действовать С Умом.

А следить за Бедой лучевым ружьем намного удобнее. И добираться до нее быстрее, и удирать. Значит, можно чаще к ней подкрадываться, и не страшно, что она ухватит, как мысленную ниточку, и проберется следом за тобой в интернат. Луч из ружья попробуй ухвати. Уж на что Беда прыткая, хитрая, злая — все равно не ухватит.

Томас вновь мысленно нажал кнопку на лучевом ружье — и опять к Беде. Чувствует — злится Беда, никогда еще так не злилась. Только и думает что про кровь. Томаса от ее мыслей чуть не стошнило. Он даже хотел вернуться в интернат. Беда-то поняла, что он рядом, а это нехорошо, что она поняла. Но Томас все-таки задержался па чуть-чуть: нет ли среди этих мыслей про кровь другой мысли — про Джулию? Тогда он сразу протелевизит Бобби, чтобы он был настороже. Нет, про Джулию ничего. И Томас лучиком помчался обратно в интернат.

— Где достать такую шапку? — не унимался Дерек.

— Шлем.

— Ух ты, в ней и лампочка есть. Видишь? Томас привстал на кровати.

— Знаешь, какое это кино? Дерек покачал головой.

— Какое?

— Такое, что сейчас какая-нибудь злючка-страшучка прыгнет на космонавта и присосется клипу или, может, влезет к нему в рот и в животе сделает гнездо.

Дерек брезгливо поморщился.

— Фу! Мне такое кино не нравится.

— Знаю. Я потому и предупредил.

Дерек не хотел смотреть, как злючка-страшучка станет сосать космонавту лицо. Он схватил пульт, и в телевизоре побежали картинки. А Томас лежал и думал: когда в следующий раз подкрасться к Беде? Бобби очень беспокоится. Притворяется спокойным, а все равно видно, что неспокоен. А ведь Бобби не глупый. Надо почаще следить за Бедой: вдруг она подумает про Джулию и бросится ее искать?

— А это хочешь смотреть? — спросил Дерек. В телевизоре была картинка: дядька в хоккейной маске и с большим ножом в руке тихо-тихо подбирается к кровати, а в кровати спит девочка.

— Давай другую картинку, — попросил Томас.

* * *

Добираться домой было одно удовольствие. Движение на дорогах к этому часу уже рассосалось. Джулия знала кратчайший путь как свои пять пальцев и чихать хотела на осторожность и правила дорожного движения.

По пути Бобби рассказал жене про таракана из Калькутты, которого обнаружил на туфле, когда они с Фрэнком очутились на красном мосту в саду близ Киото.

— Потом перенеслись на Фудзияму, гляжу на туфлю — таракана как не бывало.

Впереди показался перекресток. Джулия сбросила скорость, но поблизости не было ни одной машины, и Джулия проскочила перекресток не останавливаясь.

— Почему ты не сказал об этом в агентстве?

— Некогда было вдаваться в подробности.

— Куда же, по-твоему, девался таракан?

— Я и сам голову ломаю. Совсем извелся. Они миновали Кроуфорд-каньон и выехали на Ньюпорт-авеню. По дороге разливался таинственный желтый свет фонарей.

Слева на пологом холме, словно роскошные океанские лайнеры, блистали огнями огромные особняки в тюдоровском и французском стиле. Нашли где ставить такие дома. Во-первых, стоят эти махины бешеные деньги, а занимают чуть не всю площадь маленьких земельных участков. А во-вторых, среди почти что тропической растительности такая архитектура выглядит просто смешно. Очередная калифорнийская блажь. Вообще-то чудачества калифорнийцев даже нравились Бобби, но некоторые действовали на нервы. Вот как сейчас. И чего он взъелся на эти особняки? Или у них с Джулией мало своих забот? Дело, наверно, вот в чем: всякая, даже пустяковая, несуразица напоминает ему про безбрежный хаос, который чуть не поглотил его во время путешествия с Фрэнком.

— Чего ты несешься как на пожар?

— Надо и несусь, — буркнула Джулия. — Хочу поскорее вернуться, уложить вещи, смотаться в Санта-Барбару, разузнать про Поллардов и скинуть это кошмарное дельце.

— В таком случае зачем тянуть канитель? Дождемся Фрэнка, отдадим деньги и алмазы, извинимся и скажем, что он славный малый, но мы выходим из игры.

— Это невозможно. Бобби закусил губу.

— Ты права. Сам не понимаю, почему мы не можем пойти на попятную.

Машина взлетела на вершину холма и свернула на север. Шоссе, ведущее к хребту Рокинг-Хорс, осталось в стороне. Еще пара улиц — и они дома. Притормозив на повороте, Джулия украдкой взглянула на мужа.

— Ты действительно не понимаешь, почему мы не в силах послать все к черту?

— Нет. А ты понимаешь?

— Понимаю.

— Так объясни.

— Со временем сам сообразишь.

— Ладно темнить. На тебя это не похоже. “Тойота” подъехала к знакомому кварталу и двинулась по знакомой улице.

— Если я скажу, ты расстроишься, бросишься меня разубеждать, затеешь спор, а я не хочу с тобой спорить.

— С чего ты взяла, что мы станем спорить? Вот и дом. Джулия поставила машину на тормоз, выключила фары и двигатель и обернулась к мужу.

В темноте глаза ее поблескивали.

— Предположим, я объясню, почему мы так носимся с делом Полларда. Только тебе это объяснение придется не по нутру. Из него получается, что мы вовсе не такие добрячки, какими кажемся. Ты возомнил, будто мы ангелы небесные: в жизни-то разбираемся, но по натуре сама невинность. Как Джимми Стюарт и Донна Рид в молодости. Ты у меня фантазер, я тебя за это и люблю. Так что давай обойдемся без объяснений, а то мои слова спустят тебя с небес на землю, ты начнешь доказывать, что я не права, а мне это неприятно.

Бобби чуть не кинулся спорить, что спорить не собирается, но, покосившись на жену, вздохнул.

— Мне все кажется, будто я боюсь себе в чем-то признаться. Будто когда мы закончим дело и я наконец пойму, почему я так усердствовал, то окажется, что у меня были не такие уж благородные побуждения. Чертова мнительность. Можно подумать, я плохо себя знаю.

— Наверно, узнавать себя приходится всю жизнь. И то до конца так и не узнаешь.

Джулия наскоро поцеловала мужа и вылезла из машины.

Подходя к дому, Бобби взглянул на небо. Недолго же продержалась ясная погода. Луна и звезды скрылись за тучами. Бобби смотрел в непроглядную темень наверху, и его томила невесть откуда взявшаяся мысль, что из черной бездны на них низвергается огромная, страшная тяжесть. Что за тяжесть — Бобби не видел: черное на черном не разглядишь. Но он точно знал, что гибельная громада приближается к ним все быстрее и быстрее.

Глава 51

Золт сдерживал гнев, словно бешеного пса, грозящего сорваться с цепи. Он по-прежнему раскачивался в кресле. Невидимый пришелец уже несколько раз прикасался к затылку Золта. Сперва рука ложилась на голову легко, как шелковая перчатка, и мгновенно отдергивалась. Тогда Золт прикинулся, будто ему нет дела ни до незримого гостя, ни до его руки. Гость успокоился, осмелел, прикосновения сделались решительнее.

Чтобы не спугнуть пришельца, Золт не стал ворошить его мысли, и все же кое-какие слова и образы до него долетали. Гостю, наверно, невдомек — это ведь даже не мысли, а брызги мыслей, крохотные, как капли, падающие из прохудившегося ржавого ведра.

Несколько раз Золт уловил имя “Джулия”. А однажды вместе с именем промелькнул ее образ: симпатичная темноглазая шатенка. Сама ли Джулия прикасалась к Золту или это знакомая незваного гостя, Золт не разобрал. Может быть, никакой Джулии вообще не существует. Какая-то она неземная: от нее исходило бледное свечение, а лицо такое доброе и безмятежное, как у святых на картинках из Библии.

То и дело до Золта доносилось слово “ползучок”. Иногда он различал целые фразы с этим словом: "помни про ползучка”, “не попадись, как ползунок”. После этого слова незнакомец всякий раз убирал руку. Но ненадолго. Золт изо всех сил старался, чтобы он не почуял недоброе.

Кресло качалось, поскрипывало: “Скрип.., скрип.., скрип..."

Золт ждал.

Сознание отрешенно внимало чужим мыслям.

"Скрип.., скрип.., скрип..."

Дважды всплыло имя “Бобби”. На второй раз вслед за именем появился расплывчатый образ: еще одно лицо, и тоже очень доброе. Воображение незнакомца явно приукрасило его облик, как и облик Джулии. Черты Бобби вызвали у Зол та глухие воспоминания, но Бобби он увидел не так отчетливо, как Джулию, а приглядеться пристальнее нельзя: пришелец почувствует его любопытство и упорхнет.

Золт долго и терпеливо приваживал пугливого незнакомца. Он ловил новые слова и образы, но понять, что за ними стоит, не было никакой возможности:

"Космонавты в скафандрах... Беда... Тип в маске хоккеиста... Интернат... Глупые... Халат, половина шоколадки...” И вдруг — отчаянная мысль: “Заведутся Тараканы — нехорошо. Надо Поддерживать Чистоту”.

Минут на десять связь прервалась. Золт встревожился: не убрался ли незнакомец насовсем? Но неожиданно чужие мысли нахлынули с новой силой. Между Золтом и незнакомцем возникла прочная связь.

Почувствовав, что гость больше не боится, Золт решил: пора. Он представил, что его сознание — стальная мышеловка, а гость — любопытная мышь. Пружина сорвалась с места, щелк — стальная скоба крепко прижала незнакомца.

Ошеломленный гость рванулся, но Золт потащил его по связующему их телепатическому мосту, пробиваясь в разум чужака, чтобы вызнать, кто он, где находится, что ему нужно.

Золт не мог похвастаться телепатическим даром, тут незнакомец намного его превосходил. Прежде Золту никогда не случалось читать чужие мысли, он не знал даже, как к этому приступить. Оказалось, что и делать-то ничего не надо — только распахнуть свое сознание и воспринимать. Незнакомца звали Томас, он до смерти испугался Золта, струсил от того, что Поступил По-Глупому, и ужаснулся, что Джулии из-за него не поздоровится. Стреноженный этим трехликим страхом, он уже не мог сопротивляться, и на Золта обрушился целый поток беспорядочных мыслей.

Разобраться о сумятице мыслей и образов было нелегко. Золт лихорадочно выхватывал любые сведения, по которым можно догадаться, кто такой этот Томас и где он живет.

"Глупые, Сьело-Виста, интернат, у всех тут низкие куры, вкусно кормят, телевизор, Тут Мы Как Дома, санитарки добрые, смотрим на пересмешников, в большом мире плохо, в большом мире нам жить трудно.

Сьело-Виста, интернат..."

Новое дело! Пришелец-то умственно отсталый! В потоке мыслей Золт разобрал слова “болезнь Дауна”. Вдруг он настолько туп, что не знает, где расположен интернат Сьело-Виста — кажется, там он живет. Тогда, сколько бы Золт ни рылся в его мыслях, ответа все равно не найти.

Но тут в потоке мыслей пронеслась череда прочно сцепленных образов: воспоминания, которые до сих пор причиняют Томасу боль. Вот он едет в машине с Бобби и Джулией, они впервые везут его в интернат и собираются там оставить. В отличие от прочих мыслей и воспоминаний, эти были живые, внятные, со множеством подробностей. Перед Золтом словно прокручивалась кинолента. Из этих воспоминаний он узнал все, что нужно. Он рассмотрел дорогу, по которой шла машина, указатели, которые проносились мимо, каждый поворот — ведь Томас отчаянно старался запомнить путь, по которому они едут. Он твердил себе: “Если мне там не понравится, если со мной станут плохо обращаться, если мне будет страшно и одиноко, вернусь к Бобби и Джулии. Захочу — и вернусь. Надо только запомнить дорогу. Так. Табличка: “7-11”. Тут поворот. “7-11” — поворот. Не забыть бы. Дальше по дороге — три пальмы. Вдруг они не будут меня навещать? Нет, так думать нехорошо. Они меня любят, они обязательно приедут. А если нет? Дальше — дом. Не забыть: дом с голубой крышей..."

Золт не пропустил ни одной детали. Скоро он знал дорогу в Сьело-Виста так, что мог бы добраться туда с закрытыми глазами, — лучше ему не смог бы объяснить и географ по карте. Чудесный дар сделал свое дело. Золт открыл воображаемую мышеловку и отпустил Томаса.

Поднялся с кресла.

Представил себе интернат Сьело-Виста. Представил отчетливо — точно таким, каким он запечатлелся в сознании Томаса.

Вот она, комната Томаса. Первый этаж, северное крыло, окна выходят на запад. Мрак, мельтешня жарких искр в черной бездне, полет.

* * *

Так как Джулии не терпелось развязаться с делом Полларда, они заскочили домой всего на пятнадцать минут, прихватили туалетные принадлежности и кое-что из одежды и тронулись в путь. Да еще заехали в “Макдоналдс” на Чапмен-авеню и запаслись едой на дорогу: несколько биг-маков, жареная картошка, диетическая кока-кола. Не успел Бобби разложить пакетики с горчицей и открыть коробки с биг-маками, как “Тойота” уже выехала на шоссе Коста-Меса. Джулия укрепила на зеркальце заднего вида антирадар и подключила его к прикуривателю. Никогда еще Бобби не приходилось закусывать на такой скорости — спидометр показывал сто сорок километров в час. Едва он закончил ужин, как машина уже приближалась к шоссе Фут-Хилл к северу от Лос-Анджелеса. Час “пик” давно миновал, но при этакой гонке приходилось то и дело перескакивать с полосы на полосу — тут никаких нервов не хватит.

— Ну ты и гонишь. Чует мое сердце: если мне и суждено вскорости отдать концы, то никак не от избытка холестерина в биг-маке.

— Ли говорит, от холестерина не умирают.

— Не умирают, значит?

— Он считает, что смерти нет. Подумаешь — холестерин. Уйдем из этой жизни чуток пораньше — и все дела. Выходит, если машина опрокинется и пару раз перевернется, бояться нечего.

— Ну уж и опрокинется. Ты у меня классный водитель.

— Спасибо, Бобби. А ты классный пассажир.

— Вот только...

— Что — вот только?

— Раз уж смерти нет, можешь и дальше нестись сломя голову, это меня не беспокоит. Я вот чего в толк не возьму: какого черта я тогда покупал диетическую кока-колу?

* * *

Томас скатился с кровати, вскочил на ноги.

— Дерек, беги! Она идет!

Но Дерек не слышал: он смотрел на говорящую лошадь в телевизоре.

Телевизор стоял посреди комнаты, между кроватей. Томас бросился к Дереку, хотел растормошить, крикнуть ему в самое ухо, но тут раздался чудной звук. Не в смысле смешной — в смысле страшный. Похоже на свист — и вроде не свист. А еще ветерок налетел. Пахнул пару раз и затих. Не теплый, но и не холодный, и все-таки у Томаса — мурашки по коже.

Томас стащил Дерека с кресла.

— Ну беги же, беги! Идет Беда. Помнишь, я говорил? Беги!

А Дерек посмотрел на него по-глупому и улыбнулся. Он подумал, Томас хочет его рассмешить — как дядьки по телевизору. Забыл про свое обещание. Он ведь решил, что Беда — это яйца всмятку, а на ужин яиц всмятку не давали, значит, Беда миновала. А она не миновала. Но Дерек этого не знает.

И опять чудной свист. И ветерок.

Подтолкнув Дерека к двери, Томас крикнул:

— Беги!

Свист оборвался. Ветер тоже. И вдруг откуда ни возьмись — Беда. Появилась и стоит между ними и открытой дверью.

Так и есть: Беда — человек. Нет, не просто человек. Это существо вылепилось из мрака, из ночи, заплеснувшейся в окно. И дело не в том, что на нем черная майка и черные брюки. Томас чувствовал, что у него и внутри черным-черно.

Дерек сразу испугался. Как увидел, так и понял, что перед ним Беда. А что бежать поздно, не понял. И бросился к двери, прямо навстречу Беде. Конечно, такого здорового дядьку с ног не собьешь, а Дерек хоть и глупый, но это даже глупый сообразит. Наверно, он хотел проскочить мимо.

Незнакомец не дал ему уйти. Он ухватил Дерека и поднял в воздух — легко, как подушку. Дерек закричал, и страшный дядька со всей силы брякнул его об стенку. Крик смолк, со стенки попадали фотографии Дерековых папы и мамы и брата. И не с той стенки, об которую ударился Дерек, а с противоположной, где его кровать.

Просто ужас, какой он быстрый, этот злодей. Самое страшное в нем, что он такой быстрый. Он еще раз брякнул Дерека об стенку. У Дерека открылся рот, но оттуда не вылетело ни звука. А Беда его — опять об стенку, еще сильнее, хотя и в первый раз было сильно. Глаза у Дерека сделались чудные-пречудные. Тогда дядька оттащил его от стенки — и об стол. Стол заходил ходуном, вот-вот рассыплется на части, но все-таки выдержал. Голова Дерека свесилась со стола, Томас увидел его лицо вверх тормашками: глаза вверх тормашками моргали часто-часто, рот вверх тормашками разинут, но ничего не слышно. Томас перевел глаза на странного дядьку. Тот смотрел на него и ухмылялся, как будто все это в шутку, для смеху. А это совсем и не смешно.

На краешке стола лежали ножницы, которыми Томас вырезал картинки для стихов. Когда Дерек ударился об стол, они чуть не упали. Страшный дядька схватил их и воткнул в Дерека, и из него пошла кровь. Дерека — ножницами! Бедного Дерека, который в жизни никому ничего плохого не сделал, разве что себе! Дерека, который даже не знает, как оно делается, плохое! А страшный дядька воткнул ножницы в другое место, и оттуда тоже пошла кровь. И еще, и еще. И вот уже кровь идет из четырех дырок на груди и на животе. И изо рта, и из носа. Тогда страшный дядька снял его со стола и швырнул, как подушку. Нет, как мешок с мусором — так мусорщики бросают мешки в мусорную машину. Дерек упал на кровать. Лежит на спине, а спереди торчат ножницы. Лежит и не шевелится. И Томас догадался, что Дерек уже не здесь, а в Гиблом Месте. Самое страшное, все так быстро — Томас даже не успел сообразить, как спасти Дерека, По коридору — топ-топ-топ — кто-то бежит.

Томас позвал на помощь.

В дверях показался санитар Пит. Он увидел Дерека, ножницы, кровь из всех дыр, и на него напал страх. Сразу взял и напал. Пит повернулся к Беде и спросил:

— Кто...

Страшный дядька схватил его за шею, и Пит захрипел, будто у него что-то застряло в горле. Он обеими руками вцепился в дядькины руки, но у Беды одна рука — прямо как его две. Пит дергает, дергает, а этот страшный не отпускает. Потом поднял Пита за шею, так что у того голова запрокинулась, ухватил за ремень и швырнул в коридор. Пит налетел на медсестру, и они повалились на пол. Кричат, барахтаются.

Все так быстро — часы только несколько раз тактакнули.

Страшный дядька громко захлопнул дверь и увидел, что она не запирается. Тогда он сделал самую страшную, самую странную странность: он вытянул руки, и из ладоней полился синий свет — как из фонарика, только в фонарике он не синий. Вокруг дверной ручки, по краям двери и по петлям засверкали искры. Металл задымился, стал плавиться, как масло в картофельном пюре. Дверь была Огнеупорная. Томаса предупреждали: если в коридоре вспыхнет пожар, закрой дверь и никуда из комнаты не выходи. Дверь потому и называется Огнеупорная, что огонь через нее не пробьется. Томас еще удивлялся: двери разве бывают упорные? Но вслух не спрашивал. А не горела она потому, что была из металла. И вот металл плавился, дверь прикипала к металлическому косяку. Теперь отсюда не выйти.

В дверь стучали, пытались ее высадить, но она не поддавалась. Из коридора доносились голоса. Они звали Томаса и Дерека. Некоторые голоса Томас узнал. Он хотел крикнуть: “Помогите! Беда!”, но не мог выговорить ни слова, совсем как Дерек.

Страшный дядька перестал светить синим светом. Повернулся к Томасу. Улыбнулся. Недобрая у него улыбка.

— Томас?

У Томаса ноги подкосились. Как он не шлепнулся на пол, непонятно. Он прислонился к стене возле окна. Может, открыть окно и выскочить? Их же учили, как Действовать Во Время Пожара. Нет, не успеет: Беда быстрая-пребыстрая.

Страшный дядька шагнул к нему. Еще шагнул.

— Ты Томас?

Томас не мог выдавить из себя ни звука. Он только открывал рот, как будто говорит. А что, если не признаться, что он Томас? Может, Беда поверит и уйдет? И он тут же опять научился говорить.

— Нет. Я.., нет.., не Томас. Томас в большом мире. У него высокий кур, он дебил с высокими показателями. Ему сказали, чтобы он лучше жил в большом мире, вот.

Страшный дядька засмеялся. И смех у него не смешной, а очень-преочень нехороший.

— Что ты за зверь — не пойму. Откуда ты такой взялся? Надо же: полный кретин, а вытворяет такое, что даже мне не под силу. Как же это, а?

Томас молчал. Он не знал, что ответить. Ну чего они барабанят в дверь? Так ее все равно не открыть. Попробовали бы по-другому. Полицейских бы позвали, пусть принесут открывалку, которой открывают попавшие в аварии машины, чтобы люди выбрались, — Томас видел по телевизору. Лишь бы полицейские не сказали: “Извините, но для интернатских дверей открывалка не годится, только для машин”. Тогда никакой надежды.

— Ты что, язык проглотил? — прорычал страшный дядька. Кресло, в котором Дерек сидел перед телевизором, теперь валялось на полу между Томасом и Бедой. Дядька протянул к креслу руку — одну руку, — а из нее как ударит синий свет. Кресло — в щепки. Тоненькие, как зубочистки. Томас едва успел закрыть лицо, а то бы щепки попали в глаза. Щепки вонзились в руки, в щеки, в подбородок. Даже в рубашку на животе, колючие такие. Но Томас с перепугу боли не чувствовал.

Он убрал руки, открыл глаза посмотреть, где страшный дядька. А он стоит совсем близко, и вокруг плавают пушистые клочья из обивки кресла.

— Томас? — снова спросил дядька и схватил Томаса за горло, как Пита.

И Томас услышал собственный голосок. Будто не он говорит, а кто-то другой. И слова не его, а чужие:

— Ты не умеешь Общаться.

Страшный дядька, не выпуская Томаса, схватил его за ремень, оторвал от стены, поднял в воздух и грохнул об стенку, как Дерека. Сил нет как больно!

* * *

Дверь из гаража в дом запиралась только на замок, цепочки на ней не было. Клинт сунул ключи в карман и прошел на кухню. Было десять минут девятого. Фелина сидела за столом и в ожидании мужа читала журнал.

Она подняла глаза, улыбнулась, и сердце Клинта затрепетало. Как в слезливом романе, ей-богу. Что же это такое с ним делается? До встречи с Фелиной он никого к себе в душу не пускал. Он предпочитал до всего доходить своим умом, без посторонней помощи, не имел привычки плакаться в жилетку друзьям и очень этим гордился: всякая близость может принести боль и разочарования, а он от них застрахован. Но когда Клинт впервые увидел Фелину, у него дух захватило, и он понял, что от его неуязвимости не осталось и следа. Понял и обрадовался.

До чего ей идет это простенькое синее платье с красным поясом и красными, в тон ему, туфлями. Удивительная женщина: сильная, но нежная, волевая, но хрупкая.

Фелина встала. Клинт подошел к жене, они обнялись и припали друг к другу губами. Ни слова, ни знака — просто стояли и целовались. В эту минуту Клинту больше всего на свете хотелось тоже оглохнуть и онеметь. И чтобы ни он, ни Фелина не умели читать по губам, не умели объясняться знаками. Потому что сейчас нет для них большей радости, чем просто быть вместе. А слова — что слова? Разве ими выскажешь, что у них в этот миг на душе?

— А у нас сегодня такое случилось, — наконец выпалил Клинт. — Еле дождался, чтобы тебе рассказать. Только приведу себя в порядок, переоденусь, а в половине девятого отправимся в “Капрабелло”, сядем в уголке, закажем вина, спагетти, гренки с чесночным соусом.

"И изжога нам обеспечена”, — докончила Фелина.

Клинт расхохотался. В самую точку! “Капрабелло” — мировое местечко, но еда там острая — сил нет, поэтому удовольствие всякий раз выходит им боком.

Он опять поцеловал жену. Фелина вновь взялась за журнал, а Клинт прошел через столовую и по коридору направился в ванную. Там он открыл кран и, дожидаясь, пока пойдет вода погорячее, включил электробритву. Бреясь, он все время видел в зеркале свою ухмылку. Нет, все-таки в жизни ему очень повезло.

* * *

Страшный дядька рычал ему в самое лицо, засыпал вопросами. Спрашивает, спрашивает. Да если бы Томас спокойненько сидел в кресле — и то не смог бы ответить на все вопросы. Надо же сперва подумать. А дядька подумать не дает. И Томас ведь не сидит в кресле — дядька прижал его к стене. Спина болела так сильно — Томас чуть не заплакал.

— Я наелся, я наелся, — повторял он. Обычно после этих слов к нему с расспросами или рассказами не приставали, чтобы у него в голове все хорошенько улеглось. Но на страшного дядьку эти слова не действовали. Ему все равно, улеглось у Томаса в голове или не улеглось, — он требовал ответа немедленно. Кто такой Томас? Кто его мать? Кто отец? Откуда он? Кто такая Джулия? Кто такой Бобби? Где Джулия? Где Бобби?

— Выходит, недаром у тебя морда такая тупая, — проворчал дядька. — Ты и впрямь круглый дурак. Небось и не сообразишь, про что я спрашиваю, а?

Он больше не прижимал Томаса к стене, но Томас все равно не доставал ногами до пола. Одной рукой дядька сжимал ему горло, и Томас задыхался. Другой рукой дядька ударил его по лицу. Сильно-пресильно. Томас старался сдержать слезы, а они все льются. Ему было больно и страшно.

— Зачем таким недоумкам вообще жить на свете? — сказал дядька.

Он разжал руку, и Томас грохнулся на пол. А Беда смотрит на него злорадным взглядом. Ох, и рассердился Томас. Боится, а сердится. И что это на него нашло? Раньше почти никогда не сердился, а теперь вот и боится, и сердится. А дядька глядел на него как на букашку какую-то или сор на полу, который надо вымести.

— Я бы таких убивал сразу после рождения. Какая от тебя польза? Тебя бы еще в младенчестве следовало придушить или пустить на котлеты для собак.

В большом мире Томасу уже случалось слышать злые слова, ловить злые взгляды. Джулия кричала его обидчикам. Чтобы Они Заткнулись И Проваливали. А Томасу велела: пусть он с ними не церемонится и отвечает: “Фу, как грубо!” Сейчас Томас очень рассердился, и Было За Что. Даже если бы Джулия ему ничего не объясняла, он бы все равно рассердился. Ему иногда и так ясно, что хорошо, а что плохо.

Страшный дядька лягнул его ногу. Хотел еще лягнуть, но за окном раздался шум. В окно заглядывали санитары. Они разбили стекло в форточке, и один просунул руку — собирался открыть окно.

Страшный дядька услыхал звон и обернулся. Он протянул руку к окну, как будто останавливал санитаров, чтобы они расхотели залезть в комнату. Но Томас понял, что на самом деле он сейчас ударит в них синим светом.

Предупредить их? Да ведь они не услышат, а может, и не обратят внимания. И Томас, пока страшный дядька не видит (он как раз отвернулся к окну), начал отползать. Ползти было больно, Томас перепачкался в крови Дерека, разлившейся по полу. Мало того что он сердится и боится, его еще и мутит от крови.

Синий свет. Яркий-преяркий.

Раздался взрыв.

Зазвенело стекло, но громче звона был грохот. Страшный грохот, как будто все окно рухнуло на санитаров, а в придачу кусок стены. Снаружи донеслись крики. Одни быстро оборвались, а другие все неслись и неслись, как будто там, в темноте за разбитым окном, кому-то очень больно, больнее, чем Томасу.

И Томас не обернулся. Он уже почти дополз до кровати Дерека, а оттуда, с пола, окна все равно не видно. Да и некогда оглядываться: он наконец сообразил, что делать, куда ползти дальше, пока дядька снова за него не взялся.

Раз-два — и он уже у того края кровати, где лежит подушка. Поднял глаза. С кровати свешивалась рука Дерека. Кровь бежала из-под рукава, по руке и — кап-кап-кап с пальцев. Ох, как не хотелось Томасу притрагиваться к мертвому телу, хоть это и тело друга! Но в жизни всегда так: приходится делать и то, что не хочется. Томас уже привык. Он уцепился за край кровати и быстро подтянулся. Он спешил, стараясь не замечать боль в спине и лягнутой ноге, а то заметит — и боль отнимет у него силы. Вот он, Дерек, на кровати. Весь в крови, глаза открыты, рот открыт. И жалко его, и страшно. А из-под него выглядывают фотографии его папы и мамы. Со стенки упали. А Дерек лежит мертвый. Теперь он навсегда останется в Гиблом Месте. Навсегда.

Томас взялся за ножницы, которые торчали из тела Дерека, и осторожно вытащил. Ничего, Дереку не больно. Он уже никогда не почувствует боли.

— Эй, — окликнул страшный дядька.

Томас обернулся. Дядька шел прямо на него И Томас изо всей силы ткнул его ножницами. У дядьки вытянулось лицо. Ножницы воткнулись ему в плечо, и он еще больше удивился. Выступила кровь. Томас выпустил ножницы.

— За Дерека, — сказал он. А потом сказал:

— И за меня.

Он не знал, что из этого получится. Думал, может, пойдет кровь, и дядьке станет больно, и он умрет, как Дерек. Или, может, удастся убежать. В том конце комнаты вместо окна и куска стены теперь дырка с дымящимися краями. Что, если шмыгнуть к ней, вылезти на улицу? Хоть там и ночь, но все равно А получилось такое, чего Томас не ожидал. Страшный дядька будто не заметил, что ему в плечо воткнулись ножницы и что из него течет кровь. Он схватил Томаса и опять поднял его в воздух. И шмякнул о тумбочку Дерека. Больно — больнее, чем о стенку: у тумбочки ручки и острые углы, а у стенки нет.

Внутри у Томаса хрустнуло, затрещало. И Томас вдруг сразу перестал плакать. Вот чудеса Больше ему не плачется, точно он выплакал все слезы до капельки.

Возле самого его лица — лицо Беды Близко-преблизко. Глаза в глаза. Страшные глаза: голубые, а как будто темные. Вроде бы они снаружи голубые, а под голубым — темнотища, как в дырке, которая вместо окна.

И еще вот что чудно. Томас уже не так боялся. Будто из него вышел весь страх — вот как слезы выплакались. Он смотрел в глаза Беде, видел темноту — большую-большую, больше, чем ночь, которая наступает, когда уходит солнце, — и понимал: Беда хочет, чтобы он умер, и сделает так, чтобы он умер, но это ничего. Он всегда думал, что умереть — это очень страшно, а теперь не очень-то и боится. Смерть, конечно, Гиблое Место, и ему туда не хочется, но он вдруг почувствовал странную радость: что-то говорило ему, что там будет не так одиноко, как ему казалось прежде, и даже не так одиноко, как здесь. Там, наверху, кто-то добрый, и он любит Томаса — любит крепче, чем Джулия, даже крепче, чем папа. Кто-то добрый и светлый, без единой темнинки. Такой светлый, что смотреть на него в упор невозможно.

Страшный дядька одной рукой прижал Томаса к тумбочке, другой выдернул из плеча ножницы.

Вонзил в Томаса.

Внутри у Томаса заструился свет. Ярче и ярче. Тот самый любящий свет. Томас понял, что уходит из этого мира. Когда он совсем уйдет, хорошо бы Джулия узнала, как храбро он держался до последней минуты, как перестал бояться, плакать, как ударил Беду ножницами. Совсем забыл: надо же протелевизить Бобби, что идет Беда! И он начал телевизить.

Ножницы опять вонзились в Томаса.

Нет, телевизить про Беду — это потом. Сперва нужно передать Джулии, что Гиблое Место не такое уж гиблое. Что там свет, и свет ее любит. Она обязательно должна узнать, а то она не верит. Она тоже думает, что там темно и одиноко. И поэтому у нее каждая минута на счету, поэтому она так боится чего-то не успеть, хочет поскорее все перечувствовать, перевидеть, перепробовать, узнать. Поэтому так старается, чтобы Томас и Бобби ни в чем не нуждались, если С Ней Что-Нибудь Случится.

И снова ножницы вонзились в Томаса.

Ей с Бобби хорошо, но по-настоящему хорошо станет лишь тогда, когда она поймет: не надо злиться из-за того, что все в конце концов уходит в большую темноту. Джулия добрая, ни за что не подумаешь, что на самом деле она все время злится. Томас и сам только что догадался. Свет внутри разгорался все ярче и ярче, и Томас вдруг ясно увидел, что Джулия совсем извелась от гнева. Она злится оттого, что все ее тяжкие труды, все надежды, мечты, поступки, вся ее любовь — все это впустую. Ведь рано или поздно каждый человек насовсем умирает.

Снова ножницы...

А рассказать ей про свет — она и перестанет злиться. И Томас телевидил, телевизил — и про Беду, и про то, как он любит сестру и Бобби, и про то, что ему сейчас открылось. Только бы все это не перепуталось!

"Берегитесь. Беда, идет Беда, там свет, он тебя любит. Беда, я тоже тебя люблю, там свет, свет, ИДЕТ БЕДА..."

* * *

В 20.15 “Тойота” мчалась по шоссе Фут-Хилл по направлению к шоссе Вентура, которое пересекало долину Сан-Фернандо и, чуть-чуть не доходя до побережья, на севере сворачивало к Окснарду, Вентуре и Санта-Барбаре. Джулия жала на всю железку, ехать медленнее она просто не могла. Бешеная гонка успокаивала ее; если сбросить скорость ниже девяноста километров в час, у нее окончательно сдадут нервы.

Из динамиков стереомагнитофона неслись звуки оркестра Бенни Тудмена. Задорные мелодии с замысловатыми ритмами как нельзя лучше подходили для стремительной езды. Если бы сумрачные вечерние холмы с россыпями огней проносились не за окном, а на киноэкране, музыка Гудмена была бы самым удачным сопровождением таким кадрам.

Джулия прекрасно понимала, почему ее лихорадит. Нежданно-негаданно они приблизились к осуществлению своей Мечты. Но стоит ей исполниться — и они утратят все. Все. Надежду. Друг друга. А может, и расстанутся с жизнью.

Бобби знал: когда Джулия за рулем, можно не волноваться. Он даже позволил себе немного соснуть, хотя машина летела со скоростью сто тридцать километров в час, а Джулия, насколько ему известно, прошлой ночью спала не больше трех часов. Изредка она поглядывала на мужа и думала: “Какое счастье, что он рядом”.

Стало быть, Бобби еще не сообразил, почему они лезут из кожи вон, чтобы угодить клиенту, почему, забыв обо всем на свете, гонят в Санта-Барбару, чтобы там копаться в личной жизни Поллардов. Его недоумение только лишний раз доказывает, что Бобби действительно честный малый, каким она его и считала. Ради клиентов ему случается нарушать правила и обходить закон, но при прочих обстоятельствах щепетильнее его в целом свете не найти. Как-то раз они остановились у газетного автомата купить воскресный номер “Лос-Анджелес тайме”. Бобби опустил четыре монеты по двадцать пять центов, но автомат опять оказался неисправен и, выдав Бобби номер газеты, три монетки вернул. Бобби тут же бросил их обратно в щель, хотя этот же неисправный автомат прежде не раз глотал его монеты и за несколько лет нагрел Бобби на пару долларов. Джулия посмеялась над чистоплюйством мужа, но Бобби только покраснел и отмахнулся: “Ладно, чего уж там. Эта железяка надует кого-нибудь — и хоть бы хны, а я так не могу”.

Зато Джулия уже смекнула, почему они так расстарались для Полларда. Загрести сразу столько денег — такая удача выпадает лишь раз в жизни. Тот самый Единственный Шанс, о котором мечтает всякий аферист, да не всякому он достается. Едва Фрэнк открыл сумку, показал им свое богатство и прибавил, что в мотеле у него есть еще, как Бобби и Джулия оказались в положении подопытных крыс, помещенных в лабиринт, в конце которого их дожидается кусок пахучего сыра. Как бы они ни уверяли друг друга, что взялись за дело не из корысти, факт остается фактом. Когда Фрэнк, прошлявшись черт знает где, вернулся в больничную палату и принес с собой триста тысяч долларов, ни она, ни Бобби даже не заикнулись о том, что денежки-то, поди, краденые. А ведь к тому времени стало ясно как божий день, что Фрэнк вовсе не такой уж невинный агнец. Почуяв запах сыра, они не устояли и очертя голову ринулись вперед. Еще бы. Благодаря Фрэнку они получали возможность вскоре бросить каторжную работу и осуществить Мечту быстрее, чем ожидали. Чтобы достичь желанной цели, они не побрезговали бы ни крадеными деньгами, ни сомнительными средствами. Одно утешение, что, поддавшись жадности, они не совсем потеряли совесть: ведь им ничего не стоило прикарманить денежки и бриллианты Фрэнка, а его самого отдать на растерзание его ненормальному брату. А может, и эта добросовестность — попросту уловка, достоинство, которым можно козырнуть, когда они станут упрекать себя за не слишком благородные поступки и порывы?

Да, Джулия понимала, откуда у них такое рвение. Но Бобби ничего объяснять не стала. Спорить с ним неохота. Пусть доходит своим умом и решает, как к этому отнестись. Если она сама попытается ему растолковать, он полезет в бутылку. А если и признает, что в ее словах есть доля правды, то станет кивать на Мечту, на благородную цель и в конце концов оправдает любые средства. Но Джулия считала, что цель, достигнутая гнусными средствами, неминуемо теряет свое благородство. Конечно, упустить Единственный Шанс было бы непростительно — соблазн чересчур велик, и все же, не дай бог, чтобы, добившись своего, они обнаружили, что лучезарная Мечта померкла от грязи.

Но от этих мыслей решимости у Джулии не убавилось. Она гнала что было духу. Какая-никакая, а разрядка. И потом, при такой гонке страхи улетучиваются, а с ними и осторожность. Осторожность сейчас не нужна, она только помешает Джулии вступить в опасную схватку с Поллардами. А схватки не избежать — иначе Бобби и Джулии не видать несметного богатства, сулящего спокойную жизнь, как своих ушей.

Позади “Тойоты” на шоссе не было видно ни одной машины. Джулия пристроилась за каким-то автомобилем и ехала так с четверть километра. Внезапно Бобби вскрикнул, резко подался вперед, словно они вот-вот во что-то врежутся. Ремень безопасности туго натянулся. Бобби схватился за голову, как будто у него сильнейший приступ мигрени.

Испуганная Джулия тут же отпустила акселератор и затормозила.

— Бобби, ты чего?

Хриплым от ужаса и жестким от напряжения голосом, заглушая музыкантов Бенни Гудмена, Бобби произнес:

— Беда, берегитесь, Беда, там свет, он тебя любит...

* * *

Золт взглянул на окровавленное тело у своих ног. Поторопился он убить Томаса. Надо было перенестись вместе с ним в укромное местечко, а уж там пытками добыть нужные сведения. С таким идиотом пришлось бы провозиться не один час, но игра стоила свеч. Опять же удовольствия больше.

Что поделаешь: не сумел с собой совладать. Подобной ярости он не испытывал с того дня, как наткнулся на труп матери. Он хотел отомстить не только за мать, но за всех, кто заслуживает отмщения и до сих пор остается неотомщенным. Господь избрал его орудием своего гнева, и Золт жаждал исполнить свое предназначение — но не обычным способом. Вцепиться в горло грешнику и насытиться его кровью — этого мало. Золту хотелось не просто пить кровь, но упиться ею допьяна, купаться в крови, стоять по колено в кровавых потоках, бродить по земле, пропитавшейся кровью. Пусть только мать не сковывает его ярость запретами, пусть только Господь развяжет ему руки.

Вдалеке завыли сирены. Времени в обрез.

В плече пульсировала жгучая боль. Ножницы пронзили мышцу и царапнули кость. Ничего: дело поправимое. После путешествия плоть восстановится как надо.

Золт бродил по комнате, усыпанной осколками. Найти бы хоть какой-нибудь предмет, который поможет напасть на след этих самых Бобби и Джулии. Они-то, наверно, знают, кто такой Томас и откуда у него этот удивительный дар, который Золт не сподобился унаследовать даже от своей благословенной матери.

Золт перетрогал множество предметов и обломков мебели, но в сознании возникали только образы Томаса, Дерека да еще санитаров, которые за ними ухаживали. На глаза ему попался раскрытый альбом, валявшийся возле стола, на котором Золт прикончил Дерека. На страницах причудливо расположены ряды красочных вырезок. Золт поднял альбом, перелистал. Что за штука такая? Он попытался разглядеть лицо последнего, кто держал альбом в руках. На сей раз повезло: он наконец увидел кого-то, кроме обитателей этого заведения, — не санитара, не идиота.

Ладно скроенный малый. Ростом пониже Золта, но не менее крепкий.

Вой сирен с каждой секундой приближался.

Золт правой рукой провел по обложке альбома. Кто он?.. Кто?..

Иногда таким способом удавалось узнать много, иногда не очень. Сегодня этот способ — его последняя надежда. Если он не поможет, все пропало: тайна редкостных способностей недоумка так и останется неразгаданной.

Кто он?

Так. Имя уже известно. Клинт.

Сегодня Клинт сидел в кресле Дерека и листал альбом с непонятными вырезками.

Теперь надо выяснить, куда он отправился из этой комнаты. Есть. Вот он мчит по шоссе в “Шевроле”. Заехал в контору под названием “Дакота и Дакота”. Затем — снова шоссе, снова “Шевроле”. Вечером он въезжает в местечко, которое называется Пласентия, и останавливается возле небольшого домика.

Сирены совсем близко. Должно быть, машины сворачивают на стоянку интерната.

Золт бросил альбом. Пора.

Но прежде, чем телепортироваться, ему предстоит осуществить один замысел. Когда Золт узнал, что Томас недоумок и что в Сьело-Виста таких полный интернат, он был уязвлен до глубины души и пришел в ярость. Это заведение следует стереть с лица земли!

Он расставил руки. Между ладонями заиграл лазурный свет.

В детстве, после того как ему разрешили не ходить в школу, соседи и знакомые распускали про него с сестрами обидные слухи. Лилли и Вербена не обращали на них внимания: по внешности близнецов и их поступкам нетрудно было догадаться, что у них не все дома, и сестры не обижались, что их считают недоразвитыми. Другое дело Золт. Местные простофили вбили себе в голову, что он не ходит в школу, потому что тоже с придурью и учеба ему не дается (из всех четверых только Фрэнк ходил на уроки, как нормальные дети). И все вокруг решили, что Золт тоже недоразвитый.

Лазурный свет начал стягиваться в шар. Вбирая бившую из ладоней энергию, шар густел, лазурь становилась темнее и темнее. Казалось, в воздухе между ладонями Золта висит осязаемый предмет.

На самом деле никаких трудностей с учебой у Золта не было. Наоборот, он отличался сообразительностью. Мама сама учила его читать, писать и считать. Услыхав, что соседи ославили его как придурка, он был вне себя от бешенства. Он-то знал, что в школу его не пускают по другой причине — в основном из-за половых отклонений. Но, когда Золт подрос и возмужал, разговоры про его умственную неполноценность и шуточки стихли — по крайней мере, он их больше не слышал.

Сапфировый шар казался твердым, как настоящий сапфир. Вот только величиной не похож: с бейсбольный мяч. Еще чуть-чуть — и готово.

Ни за что ни про что объявленный недоумком, Золт не проникся сочувствием к тем, кто действительно отстает в умственном развитии. Он всей душой презирал таких кретинов и рассчитывал, что, заметив это презрение, даже самые тупые из соседей сообразят: ставить Золта в один ряд с дебилами нельзя. А то эти нелепые слухи о нем и о его сестрах оскорбляют их мать, ибо столь благочестивая женщина просто не могла произвести на свет дебила.

Золт остановил поток энергии и опустил руки. С минуту он, улыбаясь, разглядывал висевший в воздухе шар. Теперь ненавистному интернату не поздоровится.

Из пролома, зиявшего на месте окна, несся оглушительный вой сирен. Он перешел в натужный визг, сменился тихим ворчанием и стих.

— Спасатели приехали, Томас! — захохотал Золт.

Он поднес руку к сапфировому шару и толкнул его. Шар пронесся по комнате, как пущенная из шахты баллистическая ракета, и просадил стену над кроватью Дерека. Сквозь неровную брешь в стене, какую оставляет пушечное ядро, было видно, что шар мчится дальше, пробивая стены и выбрасывая языки пламени, от которых все на его пути начинает полыхать.

Золт услышал крики и громкий взрыв. Убедившись, что все идет как надо, он растворился в воздухе и перенесся в Пласентию.

Глава 52

Бобби стоял на обочине шоссе, ухватившись за открытую дверь машины, и тяжело дышал. Сперва думал — стошнит, но обошлось.

— Оклемался? — озабоченно спросила Джулия.

— Да.., кажется.

Мимо проносились машины, обдавая Бобби порывами ветра и ревом моторов. Им владело странное чувство — будто и он, и Джулия, положившая руку ему на плечо, и “Тойота”, за дверь которой он уцепился, по-прежнему мчатся с дикой скоростью, чудом сохраняя равновесие и не сворачивая с полосы. На самом деле они с Джулией брели рядом с “Тойотой”, которая тихо катилась сама по себе.

Он никак не мог опомниться. Сон сразил его наповал.

— Это даже и не сон, — объяснял он, не отрывая взгляда от камешков на обочине и предчувствуя новый приступ тошноты. — Про нас с тобой, про музыкальный автомат, про кислотный океан — это я видел во сне, а сейчас — ничего похожего.

— Но опять про “беду”?

— Да. И все-таки не сон. Эти слова.., как будто их кто-то произносит, и они отдаются у меня в мозгу.

— Кто произносит?

— Не знаю.

Бобби наконец решился поднять голову. Перед глазами все поплыло, однако тошнота больше не подступала.

— Беда.., берегитесь.., там свет.., он тебя любит, — бормотал Бобби. — Я запомнил слово в слово. Так отчетливо, так внятно, будто мне к самому уху поднесли мегафон. Нет, не то... Я ведь не слышал эти слова, они сами вспыхнули в мозгу. Вспыхнули.., как бы это получше выразиться? Громко вспыхнули. Не картинки, как во сне, а ощущения. Бессвязные, но отчетливые. Ужас и радость, злость и прощение.., а под конец — такой странный покой. Не знаю, с чем его и сравнить.

Навстречу по шоссе грохотал грузовик с огромным прицепом. Позволяют же им возить такие махины. Сверкая фарами, он выплыл из тьмы, словно Левиафан из океанских глубин — воплощение животной силы, холодной ярости, чудовищной ненасытности. Когда он поравнялся с “Тойотой”, Бобби почему-то вспомнился человек, который преследовал его на пляже в Пуналуу. Он зябко передернул плечами.

— Ну как, отошел? — спросила Джулия.

— Да.

— Точно?

— Голова немного кружится. А так ничего.

— Что будем делать дальше? Бобби посмотрел на жену.

— Как что? Поедем в Санта-Барбару, в Эль-Энкан-то-Хайтс и доведем дело до конца.., так или этак.

* * *

Золт материализовался в сводчатом проходе между гостиной и столовой. В обеих комнатах — никого.

В глубине дома раздавалось жужжание. Золт прислушался. Все ясно, электробритва. Но вот жужжание прекратилось. Зажурчала вода в раковине, загудел вентилятор в ванной.

Золт решил было пробраться в ванную и ошеломить врага внезапным нападением, но услышал с другой стороны шелест бумаги.

Через гостиную он прокрался в кухню. Кухня была не такая просторная, как у них дома, зато здесь царила идеальная чистота и порядок, а у них в кухне после смерти матери толком не прибирались.

За столом сидела женщина в синем платье. Она склонилась над журналом и перелистывала страницы — видно, искала что-нибудь интересное.

Золт умел управлять своими телекинетическими способностями увереннее Фрэнка. Телепортировался он быстрее и успешнее и при этом не производил таких колебаний воздуха и такого шума от потока молекул. И все-таки странно: он материализовался в двух шагах от кухни, а женщина даже не вышла посмотреть, что тут за возня.

Она перевернула еще несколько страниц и вновь склонилась над журналом.

Женщина сидела спиной к двери, и разглядеть ее хорошенько Золту никак не удавалось. Видел густые блестящие волосы — ни дать ни взять черный шелк, сработанный на том же станке, на каком соткалась ночная тьма. Точеные плечи, изящная спина. Женщина сидела на стуле бочком, скрестив статные ноги. Если бы Золт был хоть немного подвержен похоти, при виде этих литых икр он бы распалился не на шутку.

"Интересно, какое у нее лицо”, — подумал Золт, и вдруг на него накатило неудержимое желание отведать ее крови. Не особенно стараясь ступать тихо, он двинулся к женщине. Она не обернулась. Похоже, она вообще не замечала присутствия Золта, пока он не схватил ее за волосы и не стащил со стула.

Женщина отбивалась, извивалась. Он повернул ее к себе, вгляделся в лицо и задрожал от возбуждения. Стройные ноги незнакомки, тугие бедра, тонкая талия, высокая грудь — все это нисколько его не волновало. Да и лицо поразило его вовсе не красотой. Глаза — вот от чего у Золта замерло сердце. Была в этих серых глазах какая-то.., жизненная сила, что ли. Таких цветущих, полнокровных женщин Золт еще не встречал.

Она не подняла крик, только глухо зарычала не то от страха, не то от ярости и принялась кулаками колотить Золта в грудь, по лицу.

Жизненная сила! Плоть незнакомки преисполнена этой силы, так и брызжет ею, и буйное кипение жизни в этом теле воспламеняло Золта сильнее, чем все женские прелести.

Из ванной по-прежнему неслось журчание воды, гул и рокот вентилятора. Золт смекнул, что если незнакомка не закричит, то он справится с ней без лишнего шума. И, чтобы она не успела вскрикнуть, он с размаху ударил ее кулаком в висок. Потом еще несколько ударов. Женщина обмякла, повисла на нем. Она не потеряла сознание — удар только оглушил ее.

С дрожью предвкушая блаженные минуты, Золт опрокинул ее на стол, раздвинул свешивающиеся со стола ноги и склонился над ней. Нет, насиловать ее у него и в мыслях не было, эта мерзость не для него. Женщина еще не оправилась от удара и, недоуменно моргая, вглядывалась в нависшее над ней лицо. Наконец она поняла, что происходит, и на ее лице отразился ужас. Не дав ей окончательно опомниться, Золт припал к ее горлу и вонзил зубы. Во рту растеклась чистая, сладкая, пьянящая кровь.

Женщина отчаянно забилась.

Сколько в ней жизни! Просто не верится. Но скоро она иссякнет.

* * *

Получив у разносчика пиццы свой заказ. Ли Чен отправился в кабинет Бобби и Джулии угостить Хэла. Хэл отложил книгу, однако ноги со стола не убрал.

— А ты знаешь, что от этой жратвы станет с твоими артериями? — спросил он.

— Дались вам мои артерии. Весь день шпыняете.

— Просто жаль, если такой славный вьюноша не, доживет и до тридцати лет. А у нас еще и развлечение пропадет: мы каждый день гадаем, в каком прикиде ты появишься назавтра.

— Не беспокойся. Такое шмотье, как на тебе, ни за что не надену.

Хэл заглянул в коробку, которую протягивал Ли.

— Недурно. Вообще-то, когда пиццу привозят на дом, считай, что тебя обслужили, а не накормили. Но эта выглядит ничего. По крайней мере можно различить, где пицца, а где картон.

Ли поставил коробку на стол, положил рядом крышку, а на нее — два куска пиццы.

— Держи.

— Жмот. Нет чтобы половину.

— А холестерин?

— Подумаешь — холестерин! Это же просто животный жир. Не мышьяк ведь.

* * *

Сильное сердце женщины не билось. Золт поднялся. Из разодранного горла еще сочилась кровь, но Золт к ней больше не притронулся. Что может быть отвратительнее, чем пить мертвецов? Он вспомнил, как сестрины кошки съедают своих мертвых соплеменниц, и брезгливо поморщился.

Хлопнула дверь в ванную. Послышались шаги.

Золт, у которого на губах еще не высохла кровь, метнулся в глубь гостиной и встал так, чтобы стол оказался между ним и дверью. Ощупывая альбом идиота, он уже составил представление о Клинте. Сладить с ним будет не так-то просто. Чем устраивать на него засаду, лучше отойти подальше и прикинуть, чего от него ожидать.

В дверях показался Клинт. Точь-в-точь таким и представлял его Золт по отпечатку психического образа на обложке альбома. Только одет иначе: серые брюки, темно-синий приталенный пиджак, бордовый жилет, белая рубашка. Мускулистый, накачанный. Густые черные волосы зачесаны назад. Лицо — как тесаный гранит, тяжелый взгляд.

Разгоряченный недавним убийством, все еще чувствуя вкус крови, Золт с любопытством разглядывал противника и ждал. Как бы ни разворачивались события дальше, скучать не придется, это уж точно.

Но Клинт повел себя неожиданно. Увидев распростертую на столе женщину, он не удивился, не ужаснулся, не вскипел гневом, не пришел в отчаяние. Но что-то в его каменном лице изменилось — точно под земной корой, под мантией земли, сдвинулись тектонические плиты.

Он встретил взгляд Золта и произнес только одно слово:

— Ты.

Золт вздрогнул. Слово прозвучало так, будто Клинт его узнал. Как, неужели от Томаса?

Если Томас успел разболтать про него Клинту — а может, и не только Клинту, — то дело плохо. Тогда приключилось несчастье, хуже которого со времени смерти матери не случалось. О том, что Золт принадлежит к воинству мстителей Господних, не должен знать никто, кроме Поллардов. Мать остерегала его: кто трудится во славу Господа, может гордиться своей участью, но всякого, кто, поддавшись гордыне, станет похваляться своим избранничеством перед чужаками ждет погибель. “Сатана только и думает, как бы разузнать имена воевод Господних, к которым причислен и ты. А как узнает, насылает на них червей — толстых, как змеи, — и черви гложут им нутро. А еще обрушивает на них огненный дождь. Не будешь держать язык за зубами — умрешь и за свою болтливость попадешь в ад”.

— Золт, — сказал Клинт. Сомнений не оставалось: тайна Золта известна не только Поллардам. И хотя Золт ни словом себя не выдал, ему грозит погибель.

Он почти что слышал, как в темной бездне, наполненной клубами дыма. Сатана, склонив голову набок, переспросил: “Кто-кто? Как, говоришь, его звать? Золт? Какой такой Золт?"

Так кто же рассказал про него Клинту? Томас или не Томас? Золтом владел и страх, и бешенство. Обогнув стол, он двинулся к противнику. Сразу убивать его не стоит, сперва надо выпытать ответ на этот вопрос.

Действия Клинта были так же неожиданны, как и его твердокаменная невозмутимость при виде покойницы. Он сунул руку в карман пиджака, выхватил револьвер и выстрелил два раза.

Точнее, Золт услышал два выстрела — может, их было и больше. Его отбросило назад. Первая пуля угодила в живот, вторая в грудь. По счастью, Клинт не попал ни в голову, ни в сердце. Если бы пуля поразила ткань мозга, хрупкая загадочная связь между мозгом и сознанием была бы нарушена, Золт не успел бы выпустить свое сознание на волю, и оно навсегда осталось бы узником поврежденного мозга. Тогда Золт не смог бы телепортироваться, и Клинту ничего не стоило бы его добить. А если бы его сердце от меткого выстрела остановилось, то тоже не смог бы телепортироваться и скончался бы на месте. Только так и можно его прикончить. При всех своих чудесных способностях Зол г все-таки не бессмертен. Слава богу, на сей раз ему повезло, и он сумел благополучно перенестись в родной дом.

* * *

Шоссе Вентура. Джулия по-прежнему гнала автомобиль, и все же скорость была уже не та. Не умолкал магнитофон. Арти Шоу. “Ночной кошмар”.

Бобби хмуро смотрел на подернутые вечерним сумраком окрестности. Грозное предупреждение не шло из головы. Оглушительное, как взрыв бомбы, ослепительное, как пламя домны, оно пронзило его насквозь. Сон, приснившийся на прошлой неделе, его больше не тревожил: подумаешь, дурной сон, кому они не снятся? Ну да, он был очень отчетливым, пожалуй, явственнее самой яви, но в нем же ничего сверхъестественного. По крайней мере, Бобби хотелось так думать. Сейчас все , куда страшнее. Трудно поверить, что эти настойчивые, обжигающие, как лава, слова выплеснулись из подсознания. Сны с хитроумной фрейдистской подоплекой наполнены причудливыми картинами и символами. Оно и понятно: подсознание заменяет обыденность эвфемизмами и метафорами. Сейчас же суть дела была выражена без околичностей, открытым текстом, точно слова доносились по телеграфным проводам, вживленным в кору мозга.

Стоило Бобби отвлечься от мрачных мыслей, как на него нападал страх. За Томаса.

По какой-то неведомой причине чем дольше он размышлял над загадочными словами, тем чаще ему вспоминался Томас. Он-то здесь при чем? Стараясь не отвлекаться, Бобби опять возвращался мыслями к таинственному предупреждению, но в памяти упрямо всплывал образ Томаса. В конце концов у Бобби зашевелилось нехорошее подозрение, что связь тут все-таки имеется. Но какая?

Счетчик отсчитывал мили, долина осталась позади, тревога Бобби росла. Он все яснее чувствовал, что Томасу грозит опасность. “Это из-за нас с Джулией”, — пронеслось в голове.

Что за опасность? От кого она исходит? Для Бобби и Джулии сейчас самая большая опасность — Золт Поллард. И встретиться с этой опасностью им еще только предстоит. Золт о них ничего не слышал, он еще не знает, что они работают на Фрэнка, а может, и вообще не узнает — смотря как пойдут дела в Санта-Барбаре и Эль-Энканто-Хайтс. Правда, на пляже в Пуналуу он видел Бобби и Фрэнка вместе, но откуда ему знать, кто такой Бобби? Даже если он обнаружит, что Фрэнк обратился за помощью в агентство “Дакота и Дакота”, Томас к этому не имеет никакого отношения. Нет. Томас тут решительно ни при чем. Разве не так?

— Что с тобой? — спросила Джулия, выйдя на левую полосу, чтобы обогнать громадный трейлер.

Рассказывать про свои опасения насчет Томаса не стоит. Зачем ее расстраивать и пугать? Ничего страшного не случилось, просто буйное воображение Бобби совсем удержу не знает. А Томас небось сидит себе в интернате, и ничегошеньки ему не угрожает.

— Бобби, ты что?

— Ничего.

— Чего ты ерзаешь?

— Простатит замучил.

* * *

"Шанель № 5”, мягкое сияние лампы, старое доброе покрывало и обои с розочками...

Материализовавшись в спальне родного дома, Золт с облегчением рассмеялся. Поразившие его пули остались далеко в Пласентии. Ран как не бывало, затянулись в два счета. Одна пуля прошла навылет, но Золт потерял не больше унции крови да нескольких кусочков плоти. Сейчас он цел и невредим, даже боль забылась.

С полминуты он стоял у туалетного столика, глубоко вдыхая аромат, который струился с надушенного носового платка. Это благоухание вновь придало ему решимости и напомнило, что он еще не выполнил самое главное: надо во что бы то ни стало отомстить за смерть матери. И не только Фрэнку — всем ее врагам, всему свету, который строил против нее козни.

Золт погляделся в зеркало. На губах и подбородке не осталось и капли крови сероглазой женщины. Молекулы крови не подверглись телепортации — то же самое происходит с дождевой водой после возвращения Золта из тех краев, где льет дождь. Но вкус крови во рту не пропал. Человек, отражавшийся в зеркале, казался живым воплощением мести.

Золт снова перенесся в дом Клинта. Он надеялся застать противника врасплох и полагался на свое умение материализоваться в нужном месте — тем более теперь он знает кухню вдоль и поперек. Противник наверняка отвернулся от двери и смотрит в ту точку, где совсем недавно стоял Золт. Значит, разумнее всего появиться в дверях и подкрасться к нему сзади.

Но вышла промашка. То ли, несмотря на спокойствие Золта, выстрелы все-таки выбили его из колеи, то ли ярость помешала ему сосредоточиться, но материализовался он не там, где предполагал, а у двери, ведущей в гараж справа от того места, где стоял Клинт, на приличном расстоянии от противника. А ведь Золт рассчитывал выхватить у него револьвер, пока он не успел опомниться и не открыл стрельбу. Теперь ничего не выйдет.

Однако Клинта в кухне не оказалось. Тела женщины на столе тоже не было. Только по пятнам крови можно было догадаться, что здесь произошло убийство.

Золт отсутствовал не больше минуты — несколько секунд на телепортацию да короткая передышка в комнате матери. Он ожидал, что Клинт склонился над трупом, горюет или отчаянно пытается нащупать пульс. Значит, как только Золт исчез, противник подхватил покойницу и... И что? Наверно, цепляясь за последнюю надежду, он уверил себя, что в ней еще теплится жизнь, и поспешил унести из дома, пока Золт не вернулся.

Золт вполголоса выругался и тут же попросил прощения у матери и у Всевышнего за сквернословие. Дверь в гараж была заперта. Стало быть, Клинт вышел не отсюда, иначе он не стал бы терять время на возню с замком.

Золт бросился через гостиную в прихожую, чтобы проверить, нет ли Клинта во дворе или на улице, но на полпути остановился: из глубины дома послышался шорох. Золт повернулся и крадучись двинулся по коридору.

В одной спальне горел свет. Золт осторожно приблизился к двери и заглянул.

Клинт только что уложил покойницу на огромную двухспальную кровать и поправлял ей задравшуюся юбку. В руке он по-прежнему сжимал револьвер.

С улицы донесся знакомый вой. Сирены. Второй раз за этот вечер. И часа не прошло, а они вновь преследуют Золта. Верно, соседи услышали выстрелы и позвонили в полицию.

Клинт увидел Золта. Он даже не подумал вскинуть револьвер и не произнес ни слова. На окаменелом лице не дрогнул ни один мускул. Так и стоял, будто глухонемой. Его странное поведение озадачило и встревожило Золта.

А что, если в револьвере уже не осталось патронов? Правда, тогда в кухне Клинт выстрелил только два раза, но чем черт не шутит. Стрелял он, судя по всему, машинально, поддавшись не то гневу, не то страху. Едва ли он успел за одну минуту перенести убитую в спальню и снова зарядить револьвер. А коли так, можно запросто отнять у него оружие.

Но Золт не сдвинулся с места. Подумать только, каждый из тех двух выстрелов мог оказаться для него смертельным! Он чувствовал в себе невероятную силу; будь он побойчее, ему бы ничего не стоило распылить летящую пулю, ч о вот бойкости ему как раз и не хватает.

Однако вместо того, чтобы затеять стрельбу или драку, странный человек повернулся к Золту спиной, обошел кровать и лег рядом с убитой.

— Что за чертовщина? — вырвалось у Золта.

Клинт взял покойницу за руку. В другой руке был сжат револьвер 38-го калибра. Он повернул голову на подушке и устремил взгляд на покойную. Глаза его поблескивали — похоже, невыплаканные слезы. Клинт приставил дуло револьвера к горлу, и в тот же миг его не стало.

Золт остолбенел. Но его замешательство длилось недолго: вой сирен раздавался совсем рядом. Надо непременно выяснить, какое отношение имеет этот человек к Томасу и этим самым Бобби с Джулией, иначе до них никак не добраться. Тогда все пропало: он уже не докопается, кто такой Томас, как Клинт узнал имя Золта, кто еще о нем слышал, что за опасность над ним нависла и как от нее избавиться.

Подскочив к кровати, он перевернул мертвеца на бок и вытащил у него из кармана брюк бумажник. В бумажнике он нашел удостоверение частного детектива. Рядом в пластиковом окошке — карточка сыскного агентства “Дакота и Дакота”.

Как же, как же. Помнит он это агентство. Когда в интернате он обследовал альбом с вырезками, кроме образа Клинта, он смутно различил помещение, где располагается организация с таким названием. На карточке был указан и адрес. А ниже имени Клинта Карагиозиса — мелким шрифтом — имена Роберта и Джулии Дакотов.

Сирены смолкли. Кто-то забарабанил во входную дверь. Снаружи донеслись голоса:

— Откройте! Полиция!

Золт бросил бумажник и выхватил зажатый в руке мертвеца револьвер. Пятизарядный. Все патроны израсходованы. Значит, в кухне он выпустил четыре пули, но, даже дав волю ярости, не утратил самообладания и приберег последний патрон для себя.

— И все это только из-за бабы? — недоуменно спросил Золт, словно ожидал услышать ответ. — Только из-за того, что больше не сможешь с ней спать? Дался вам этот секс! Не мог подыскать другую? Неужто спать с ней было так приятно, что без нее тебе и жизнь не мила?

В дверь барабанили. Кто-то кричал в мегафон, но Золт не слушал. Он отбросил револьвер и брезгливо вытер руки о штаны. Человек, который держал этот револьвер, был помешан на сексе. Воистину мир погряз в разврате и блуде. Счастье, что мать и Господь Бог уберегли Золта от нечистых желаний, которые снедают едва ли не все человечество.

И он покинул дом грешников.

Глава 53

Хэл Яматака развалился на диване с куском пиццы в одной руке и романом Макдональда в другой. Внезапно по комнате разлился глухой рокот знакомой флейты. Выронив книгу и пиццу, Хэл вскочил с места.

— Фрэнк?

Неплотно закрытая дверь медленно отворилась, будто кто-то ее толкнул. Но оказалось, что этот “кто-то” — просто-напросто порыв ветра, пахнувший из комнаты для посетителей.

— Фрэнк? — повторил Хэл.

Рокот затих, сквозняк прекратился. Но едва Хэл подошел к двери, как комната вновь огласилась нестройными звуками и волосы у него зашевелились от ветра.

Комната для посетителей в этот час пустовала. Слева помещался письменный стол. Напротив — дверь в общий коридор (на этаже располагалось еще несколько компаний). Дверь была закрыта. В комнате имелась еще одна дверь, за ней — коридорчик, по которому можно пройти в любую из шести комнат сотрудников агентства или туалет (в одной из этих комнат за компьютером работал Ли). Но и эта дверь сейчас закрыта.

Значит, сквозняк и музыка не доносятся из коридоров, а возникают прямо здесь, в комнате для посетителей.

Хэл остановился посреди комнаты и огляделся.

Переливы флейты прозвучали в третий раз. Снова пронесся ветерок.

— Фрэнк? — позвал Хэл и вдруг боковым зрением заметил справа от себя, возле двери в общий коридор, незнакомого человека. Он стоял чуть ли не за спиной Хэла.

Хэл обернулся. Нет, это не Фрэнк Он видел гостя впервые, но сразу сообразил, кто перед ним. Золт! Ну конечно, кто же еще. Именно таким Хэл его и представлял со слов Клинта, которому Бобби подробно описал своего преследователя из Пуналуу.

Плотный, коренастый Хэл поддерживал спортивную форму и никогда не пасовал перед сильным противником. Золт был на голову выше его, но Хэлу и не таких дылд случалось укладывать. Золт, видать, мезоморф — человек, от природы наделенный крепким сложением. Такому и тренироваться ни к чему, а Золт, судя по всему, знается с гирями и гантелями и не дает себе никакой поблажки. Ну да Хэл тоже мезоморф, у него мышцы — как мороженая говядина Рост Золта, его мускулы — это все чепуха. Страшно другое: от него исходили волны дикой, бешеной злобы, и не заметить их было так же мудрено", как не учуять смрад от разлагающегося трупа.

Хэл уловил дыхание злобы, как только брат Фрэнка появился в комнате, — уловил едва ли не нюхом, как здоровая собака при первой же встрече распознает бешеную. Ну и положенъице. Ботинки он снял еще в кабинете, оружия при нем нет, под рукой ничего тяжелого. Одно спасение — полуавтоматический девятимиллиметровый “браунинг”, прикрепленный снизу к письменному столу в кабинете: Джулия оставляла на всякий пожарный. Пока что пускать его в ход никому не случалось.

Хотя по комплекции и по национальности Хэла можно было предположить, что он мастак по части боевых искусств, это было не так. Правда, таэквандо он худо-бедно освоил, но что с того? Только идиот станет защищаться таким способом от разъяренного быка, которому под хвост залетел шмель.

Хэл опрометью кинулся в кабинет. В самых дверях Золт успел ухватить его за рубашку и попытался поднять в воздух. Швы затрещали. В руках у маньяка остался только обрывок ткани.

Хэл чуть не упал. Он ввалился в кабинет и наскочил на стоявшее посредине большое кресло Джулии — это кресло и четыре стула перед ним так и оставались тут после сеанса гипноза. Чтобы удержаться на ногах, Хэл ухватился за кресло, но опора оказалась непрочной: кресло на колесиках выскользнуло и не слишком быстро — пол был устлан ковром, — но все же поехало. Маньяк с налета притиснул Хэла к креслу, кресло врезалось в стол. Золт уперся в туловище Хэла тяжелыми, как кувалды, кулачищами и обрушил на него град ударов, метя в живот.

В момент нападения руки Хэла были опущены, и он не успел защититься. Но он все-таки ухитрился сцепить руки, отставил большие пальцы, улучив минуту, взметнул их вверх и угодил Золту в кадык. Золт поперхнулся собственным вскриком. Ногтями больших пальцев Хэл процарапал ему кожу до самого подбородка.

От удара у Золта сперло дыхание. Обеими руками он схватился за горло и отпрянул.

Хэл вскочил с кресла, но броситься на противника не отважился. Заехать такому амбалу в горло — это же все равно что шлепнуть мухобойкой по морде тому самому разъяренному быку. Бык в два счета опомнится и мигом поднимет дерзкого обидчика на рога. Превозмогая боль от ударов, ощущая в горле пряный вкус пиццы, Хэл поспешил к столу за “браунингом”.

Стол был широченный, между тумбами просторно. Где прикреплен пистолет, Хэл не знал, а нагибаться не решился, чтобы не терять из виду Золта. Он провел рукой снизу по крышке. Сперва слева направо. Потом сунул руку поглубже и провел справа налево.

Наконец он нащупал рукоятку револьвера. В тот же миг Золт выбросил вперед руки, словно догадываясь, что Хэл нашел оружие, молит о пощаде: “Не стреляй, сдаюсь!” Но едва Хэл вытащил “браунинг”, как стало ясно, что сдаваться маньяк не собирается. Из его ладоней ударил синий свет.

Массивный стол повел себя как электронное бутафорское приспособление из фанеры, изготовленное для съемок фильма о полтергейстах. Не успел Хэл прицелиться, как стол рванулся на него и свез его к широкому окну. Стол был еще шире окна, крышка уперлась в края оконного проема, а не то стол разнес бы стекло и вылетел наружу.

Хэл оказался посреди окна. Низкий подоконник подсек его сзади, он опрокинулся. На мгновение у него мелькнула надежда, что металлические жалюзи сумеют его удержать. Не тут-то было. Увлекая за собой жалюзи, он вышиб стекло и полетел в ночь. “Браунинг”, из которого он так и не выстрелил, выпал из его руки.

Шестой этаж. Высота смертельная, но не такая уж большая. Отчего же так долго длится падение? Как медленно взмывают ввысь освещенные окна! Хэл успел вспомнить всех, кто был дорог его сердцу, мечты, которые так и не исполнились. Он даже заметил, что из туч, которые вернулись с наступлением сумерек, сеет легкая изморось. Последнее, что пронеслось у него в сознании, — мысль о саде возле его домика в Коста-Меса, где он круглый год разводил цветы, втайне наслаждаясь этим занятием. Вспомнился хрупкий лепесток ярко-красной недотроги, на самом краешке которого поблескивает крохотная капля утренней росы...

* * *

Золт отодвинул тяжелый стол и высунулся в окно. Снизу в лицо ему ударил порыв холодного ветра.

Противник, запрокинувшись, лежал на широкой бетонной дорожке. Янтарный отсвет из окон озарял осколки стекла, погнутые металлические жалюзи и быстро растекавшуюся лужицу крови.

Все еще кашляя и пытаясь отдышаться, Золт прижимал руку к саднившей царапине на горле. Досадное происшествие. Не то чтобы ему было жать убитого, просто погиб он очень некстати. Золт собирался сперва выведать у него, кто такие Бобби и Джулия и какое отношение имеют они к этому экстрасенсу Томасу.

И вот еще что. Когда Золт материализовался в агентстве, парень принял его за Фрэнка. Золт своими ушами слышал, как он произнес имя брата. Следовательно, сотрудники агентства якшаются с Фрэнком и знают, что он умеет телепортироваться. Им наверняка известно, где скрывается этот мерзавец, убийца матери.

Разумеется, кое-что можно разузнать прямо здесь, в агентстве. Но надо торопиться, а то полиция, обнаружив труп под окнами, вломится сюда и придется Золту убираться несолоно хлебавши. Нынче все его приключения сопровождаются воем сирен.

Пока что их не слыхать. Кажется, пронесло: никто даже не заметил, что из окна выпал человек. В учреждениях по соседству работа уже закончилась — как-никак без десяти девять. Кое-где, наверно, появились уборщицы — моют полы, выбрасывают бумаги из корзин, — но если бы они услышали подозрительный шум, то непременно высыпали бы посмотреть.

Вообще этот парень вывалился из окна на редкость бесшумно. Даже не вскрикнул. Вернее, перед самым ударом о землю он издал крик, но такой короткий, что и не разобрать. Куда громче прозвучал звон стекла и металлический скрежет жалюзи, но и это не беда: все произошло в мгновение ока — поди догадайся, откуда эти звуки.

Вокруг торгового центра внизу проходило четырехполосное шоссе. Вдоль него и выстроились высотные корпуса, в которых размещались учреждения вроде этого. Видимо, в момент падения шоссе пустовало.

Сейчас слева показались две машины. Одна за другой они промчались мимо, не сбавив скорость. Кустарник вдоль обочины скрывал тело от глаз водителей. А прохожие не станут поздним вечером шастать вокруг административных корпусов. Похоже, что труп не обнаружат до самого утра.

Золт бросил взгляд на другую сторону улицы. На стоянке у торгового центра возле магазинчиков и ресторанов виднелось несколько маленьких фигурок. Никакой суматохи, никто ничего не заметил. Еще бы: легко ли разглядеть человека в темной одежде, мелькнувшего на фоне здания, в котором огни большей частью погашены.

Золт откашлялся, сморщился от боли и сплюнул вниз — туда, где лежал мертвец.

Во рту он почувствовал вкус крови. На этот раз собственной.

Отвернувшись от окна, он обвел взглядом комнату. Где же искать следы? Узнать бы, где сейчас Бобби и Джулия Дакоты, а уж там он сумеет выяснить, откуда у Томаса телепатические способности. Более того, благодаря этой парочке он сможет наконец добраться до Фрэнка.

* * *

С помощью антирадара Джулия дважды избежала неприятных объяснений с дорожной полицией, затем снова догнала скорость до ста сорока, и Лос-Анджелес со своими пригородами остался позади.

На ветровое стекло упало несколько дождевых капель. Джулия включила “дворники”, но тут же выключила: дождь быстро прошел.

— Еще часок, и мы в Санта-Барбаре, — сообщила она. — Лишь бы не подвернулся какой-нибудь ретивый служака из дорожной полиции.

Она здорово утомилась, шея ныла, и все же ни за что на свете Джулия не поменялась бы с Бобби местами. Окажись Бобби за рулем, она бы извелась от нетерпения. Глаза болели, но не слипались. Уснешь тут после сегодняшних происшествий. К тому же в голове все вертелись навязчивые мысли о том, что же ожидает их впереди — не на шоссе, а в Эль-Энканто-Хайтс. От таких мыслей тоже не очень расслабишься.

После того как Бобби разбудило загадочное предупреждение, он сидел мрачнее тучи. Джулия догадалась, что его одолевает беспокойство, но говорить об этом он не хочет.

Как видно, для того чтобы отвлечься от невеселых мыслей о грозном предвестии, Бобби завел разговор о чем-то совершенно постороннем. Сделав потише музыку, отчего искрометный “Американский патруль” Глена Миллера совсем поблек, Бобби сказал:

— Обрати внимание: у нас в агентстве из одиннадцати служащих четверо — азиатского происхождения. Джулия не отрывалась от дороги.

— И что?

— А почему, ты не задумывалась?

— Мы брали на работу только настоящих мастеров своего дела. То, что среди них оказались китаец, японец и два вьетнамца, — чистая случайность.

— Отчасти это верно.

— Отчасти? У тебя есть другое объяснение? Только не говори, что это злодей Фуманчу из укромной башни в Тибете подчинил нас своей воле гипнотическими лучами и приказал принять на работу азиатов.

— Отчасти и это верно. Но я это объясняю по-своему: просто у меня слабость к азиатам. Мне нравится их ум, удивительная дисциплинированность, аккуратность, приверженность традициям, порядку.

— У нас все сотрудники такие, не только Жами, Нгуен, Хэл и Ли.

— Так-то оно так. Но с азиатами мне спокойнее: я доверяю расхожему стереотипу азиата. Я точно знаю, что с ними работа пойдет без сучка без задоринки. Я, можно сказать, купился на этот стереотип, потому что... Ну, словом, потому что я на поверку оказался совсем не таким, каким себя считал. Соберись с силами, сейчас я тебя ошарашу.

— Валяй. Мне не привыкать.

* * *

Сидя за компьютером, Ли Чен частенько ставил компакт-диск, надевал наушники и слушал музыку. А чтобы ему не мешали, закрывал дверь. Сослуживцы наверняка считали его нелюдимым, но что поделать: работа у него такая, требует сосредоточенности. Нельзя же, чтобы тебя попусту отрывали, когда стараешься проникнуть в хорошо защищенную сеть вроде системы, объединяющей базы данных управлений полиции, — именно этим Ли сейчас и занимался. Случалось, музыка отвлекала его даже сильнее, чем присутствие посторонних, но чаще, наоборот, помогала настроиться. Иногда для этого подходили незамысловатые фортепьянные композиции Джорджа Уинстона, иногда — рок-н-ролл. Сегодня Ли выбрал Хьюн Льюиса и “Ньюс”. Он не отрывал глаз от дисплея (окошко в кибернетическое пространство), слушал несущуюся из наушников музыку и знать не знал, что делается за стенами комнаты. Даже если бы разверзлись небеса и Господь Бог объявил, что род людской сию же минуту будет предан уничтожению, для Ли эта новость прошла бы незамеченной.

* * *

Из разбитого окна в кабинет врывался холодный ветерок, но Золта от досады бросало в жар. Он медленно ходил по просторной комнате, брал в руки разные предметы, прикладывал ладони к мебели, пытаясь вызвать в сознании картину, по которой можно было бы угадать, где сейчас Бобби и Джулия. Все напрасно.

Порыться в ящиках стола, в картотеках? На это уйдет не один час — ведь Золту неизвестно, где тут хранятся нужные ему материалы. А если они в папке или конверте с непонятным названием или кодом? Поди догадайся, то это или не то. Читать и писать Золт умел — мать научила. Как и она, он был завзятым книгочеем (правда, после ее смерти к книгам не прикасался). Он самостоятельно и многие науки одолел — усвоил не хуже, чем в университете. И все-таки слова на бумаге — одно, а его удивительный дар — совсем другое, с его помощью узнаешь куда больше.

А кроме того, в комнате для посетителей он уже отыскал домашний адрес Дакотов и номер их телефона. Позвонил проверить, дома ли они. С третьего гудка включился автоответчик. Золт ничего Дакотам не передал. Где они живут, где имеют обыкновение появляться, его не интересовало. Он хотел знать, где они сейчас, в эту самую минуту. У него руки чесались добраться до них и выпытать ответы на мучившие его вопросы.

Золт взял третий стакан виски с содовой — стаканы тут стояли где попало. В уме возник отчетливый образ человека по Имели Джекки Джеке. Золт в бешенстве отшвырнул стакан. Он отскочил от дивана, упал на ковер, но не разбился.

Суетливая артистическая натура Джекса оставила свои невидимые отпечатки повсюду — так собака из-за неполадок с мочевым пузырем оставляет за собой потеки вонючей мочи. Золт чувствовал, что сейчас Джеке на какой-то многолюдной вечеринке в Ньюпорт-Бич. Чутье говорило Золту, что ни на Фрэнка, ни на Дакотов Джеке его не выведет. Но хоть толку от него никакого, Золта подмывало перенестись в Ньюпорт-Бич и прикончить наглеца: от следов его присутствия шибает такой развязностью, что с души воротит. Жаль, он сейчас в большой компании.

Одно из двух: или предметы, к которым прикасался Золт, побывали в руках Дакотов уже давно и следы их успели выветриться, или Бобби и Джулия вообще не оставляют отчетливых и стойких следов. Золт с такими людьми уже сталкивался. Почему так происходит — непонятно.

Обнаружить таким способом Фрэнка большого труда не составляло, однако сегодня Золту никак не удавалось напасть на его след. Несколько раз он явственно чувствовал присутствие брата, но, где именно отпечаталась его аура, разобрать не мог.

Наконец очередь дошла до кресла и трех стульев. Золт начал с кресла. Чуткие пальцы прошлись по виниловой обивке, и Золт задрожал от волнения. Нашел! Фрэнк не так давно сидел в этом кресле. Обивка на подлокотнике прорвана. Золт прикоснулся к этому месту большим пальцем и мгновенно увидел четкий образ Фрэнка.

Образы множились. Перед Золтом пронеслась череда картин: места, где побывал Фрэнк, покинув эту комнату, Сьерра-Невада, квартира в Сан-Диего, ставшая его кратковременным пристанищем четыре года назад, ржавая калитка перед материнским домом на Пасифик-Хилл-роуд, кладбище, загроможденный книгами кабинет — сюда Фрэнк заскочил на минуту, поэтому Золт видел обстановку как в тумане, — пляж в Пуналуу, где брат едва не попал в руки Золта... Многочисленные картины наплывали друг на друга, и дальнейшие странствия Фрэнка рисовались совсем уже смутно.

Золт с отвращением отпихнул кресло и подошел к журнальному столику, на котором стояли еще два стакана. В обоих — виски с водой, которая когда-то была льдом. Золт взял один. В сознании вспыхнул образ Джулии Дакота.

* * *

"Тойота” мчалась с такой скоростью, будто Джулия готовится участвовать в автогонках. Когда они подъезжали к Санта-Барбаре, Бобби открыл жене свою страшную тайну: он, оказывается, вовсе не тот беспечный шалопай, за которого она его принимает. В этом он убедился во время лихорадочных путешествий с Фрэнком. Когда от него осталось лишь развоплощенное сознание да неистовый рой разрозненных атомов, он неожиданно обнаружил в себе небывалую любовь к порядку, основательности. Прямо тоскует по затхлому растительному существованию. И свинг-то он ценит не за пьянящую раскованность, а за продуманную четкость. Прежде он гордился своим независимым нравом, и вдруг — на тебе: выясняется, что независимость его сильно преувеличена. Зато привычный уклад жизни ему гораздо дороже, чем казалось.

— Короче говоря, ты считала, что твой благоверный — этакий рубаха-парень вроде молодого Джеймса Гарнера, а он скорее похож на Чарльза Бронсона — молодого или пожилого — все равно.

— Ничего, Чарли, ты мне и такой нравишься.

— Погоди ты со своими шуточками. Дело, похоже, серьезное. Я ведь не мальчишка, мне порядком за тридцать. В таком возрасте пора уже знать себя как следует.

— Ты давным-давно знаешь себя как следует.

— Что?

— Да, тебе по душе порядок, здравый смысл, логика. Поэтому ты и выбрал себе такое занятие — восстанавливать справедливость, помогать безвинно пострадавшим, наказывать злодеев. Поэтому у нас с тобой такая Мечта — наладить нормальную семейную жизнь, забыть про кавардак, который царит в мире, и поселиться в тихом уголке подальше от суеты. И поэтому ты не разрешаешь мне завести “Вурлицер-950”: тебе кажется, что стеклянные трубочки и прыгающие газельки сродни тому самому кавардаку.

Бобби озадаченно молчал.

На западе терялась в ночи кромешная ширь океана.

— Скорее всего ты права, — согласился Бобби. — Наверно, я и впрямь давно себя раскусил, только сам того не замечал. Хорошенькое дело: что же, я столько лет жил не по тем законам?

— Ничего подобного. Ты действительно рубаха-парень, но в тебе есть что-то и от Чарльза Бронсона, и это просто замечательно. Иначе мы не жили бы душа в душу. Во мне-то этой самой бронсоновской закваски столько, сколько разве что в самом Бронсоне.

— Это уж точно, — кивнул Бобби. Они рассмеялись.

Джулия заметила, что “Тойота” теряет скорость, прибавила газу и спросила:

— Бобби... Так из-за чего все-таки ты такой смурной?

— Из-за Томаса.

Джулия бросила на него удивленный взгляд.

— А что Томас?

— После этого непонятного предупреждения мне все кажется, что ему грозит беда.

— Почему именно Томасу?

— Сам не знаю. Только лучше бы нам найти телефон и позвонить в Сьело-Виста.., на всякий случай.

Джулия сбавила скорость, и машина поползла как черепаха. Через три мили они свернули с шоссе и подъехали к станции техобслуживания. Обслуживали тут по полной программе. Пока машину заправляли, проверяли масло и протирали окна, Бобби и Джулия зашли на станцию позвонить.

Телефон-автомат был устроен по последнему слову техники: хочешь — бросай монету, хочешь — вставляй кредитную карточку. Он висел на стене рядом с полкой, на которой красовались шоколадки, пакетики с печеньем и орешками к пиву. Тут же, прямо на виду, — автомат, торгующий презервативами: СПИД на кого угодно нагонит страху. Бобби сунул в телефонный аппарат кредитную карточку Американской телефонно-телеграфной компании и набрал номер интерната Сьело-Виста.

Вместо коротких или длинных в трубке раздались странные электронные сигналы. Потом записанный на пленку голос пробубнил, что из-за технических неполадок на линии связь с абонентом временно нарушена, и предложил перезвонить попозже.

Бобби попробовал дозвониться через телефонистку, но опять услышал отказ.

— Извините, сэр. Позвоните через некоторое время.

— Что у них там за неполадки на линии?

— Не знаю, сэр. Ничего, скоро починят. Бобби немного отвел телефонную трубку от уха, и Джулия, подвинувшись ближе, слышала весь разговор. Повесив трубку, Бобби уставился на жену.

— Давай вернемся. Чует мое сердце — Томасу нужна помощь.

— Вернемся? До интерната вон как далеко, а до Санта-Барбары всего с полчаса езды.

— По-моему, нам сейчас нужно быть рядом с Томасом. Правда, полной уверенности у меня нет, но вот втемяшились эти опасения — и все тут. Что-то мне.., не по себе.

— Если ему действительно срочно требуется помощь, то мы все равно не успеем. А если дело не спешное, тем более незачем суетиться: доедем до Санта-Барбары и позвоним из мотеля. Выяснится, что Томас заболел, поранился или еще что, — через час опять будем здесь.

— Так-то оно так, но...

— Бобби, Томас мой брат. Он мне дорог не меньше, чем тебе. И я не сомневаюсь, что все будет в порядке. Я тебя люблю, но у меня слишком мало оснований считать тебя ясновидцем и впадать в истерику от твоих пророчеств.

Бобби кивнул.

— Твоя правда. Просто.., просто нервы у меня ни к черту. Никак не приду в себя после путешествий с Фрэнком.

Подкравшийся со стороны океана туман запускал тонкие щупальца на шоссе. Снова закапал дождь, но через минуту прекратился. Удушливый воздух и неразличимая, но явственная тяжесть беззвездного неба предвещали грозу.

Не отъехали они и двух миль, как Бобби спохватился:

— Эх, не сообразил! Надо было позвонить в агентство Хэлу. Пока он дожидается Фрэнка, мог бы связаться с нашими людьми в телефонной компании, звякнуть в полицию — проверить, как там, в Сьело-Виста.

— Из мотеля позвоним. Если связь с интернатом еще не налажена, пусть Хэл похлопочет.

* * *

Ощупав стакан, Золт с трудом различил облик Джулии Дакота. Несомненно, то самое лицо, которое сегодня рисовалось в сознании Томаса. Но теперь Золт видел его без прикрас. Шестым чувством он угадал, что из агентства она отправилась по адресу, который Золт прочел в записной книжке секретаря. Там она пробыла очень недолго и уехала на машине. С ней был еще один человек — кажется, мужчина по имени Бобби. И больше ничего не разобрать. Эх, если бы она оставляла такие же ясные отпечатки, как Джеке!

Золт поставил стакан и решил попытать счастья у нее дома. Они с Бобби в отъезде, но ему, глядишь, и удастся наткнуться на какую-нибудь вещицу, которая, подобно этому стакану, поможет продвинуться на шаг-другой в поисках Дакотов. А если ничего путного там не окажется, можно вернуться в агентство и копать дальше. Дай бог, чтобы за это время кто-нибудь не обнаружил труп и не вызвал полицию.

* * *

Выключив компьютер и проигрыватель (пьеса “На волоске” в исполнении Хьюи Льюиса и “Ньюс” оборвалась на половине). Ли снял наушники. Потянулся, зевнул, взглянул на часы. Начало десятого. Он проработал двенадцать часов. Ли был доволен: долгие блуждания по компьютерной вселенной, состоящей из кремния и арсенида галлия, не прошли впустую.

Сейчас бы в самый раз вернуться домой и завалиться спать на полдня, но у Ли были другие планы. Он собирался заскочить домой (жил он в десяти минутах езды от агентства), немного отдышаться, а потом — на поиски развлечений. На прошлой неделе он впервые попал в клуб “Атомная улыбка”. Заведеньице — класс. Музыка громкая, крутая, спиртное пьют не разбавляя, нравы вольные, но без распущенности, а женщины такие, что в жар бросает. Вот Ли и решил завернуть туда, немного подергаться под музыку, пропустить по маленькой и приглядеть телочку, с которой можно всласть порезвиться в постели.

Правда, в наше время такие резвости иной раз выходят боком — приходится держать ухо востро из-за всяких новых болезней. Выпьешь с кем-нибудь из одного стакана — и кранты. Но сегодня Ли слишком долго торчал в кибернетическом пространстве, до одури размеренном и рассчитанном. Теперь не грех и встряхнуться, пуститься во все тяжкие, пройтись, приплясывая, над самой бездной, в которой ворочается хаос. Вот и установится равновесие.

Но тут ему вспомнилось исчезновение Бобби и Фрэнка. Да уж, встряхнуться он сегодня встряхнулся, надолго хватит.

Ли взял свежие распечатки. Эти сведения он тоже наскреб по полицейским архивам. Они касались невероятных похождений мистера Синесветика. Уж ему-то ни к чему пускаться во все тяжкие, чтобы восстановить равновесие, — он и так воплощенный хаос. Ли открыл дверь, погасил свет и прошел в комнату для посетителей. Распечатки он оставит у Джулии на столе, потом попрощается с Хэлом и отвалит домой.

В кабинете Бобби и Джулии царил кавардак. Впечатление такое, будто Национальная федерация спортивной борьбы свела тут две команды мордоворотов фунтов под триста весом и устроила соревнования. Мебель валялась как попало, стаканы разбросаны по полу, от некоторых остались одни осколки. Письменный стол Джулии покосился, одна ножка подломилась, крышка сдвинута — можно подумать, кто-то орудовал фомкой и молотком.

— Хэл!

В ответ — ни звука.

Ли осторожно приоткрыл дверь в уборную.

— Хэл!

Внутри никого.

Ли приблизился к разбитому окну. Рама ощерилась сверкающими стеклянными зубцами.

Уцепившись рукой за стенку, затаив дыхание, Ли высунулся из окна. Посмотрел вниз.

— Хэл, — произнес он изменившимся голосом.

* * *

В прихожей дома Дакотов было тихо и темно. Золт перенесся сюда прямиком из агентства. С минуту он стоял, склонив голову набок, и прислушивался. Так и есть: в доме никого.

После материализации царапины на горле зажили. Золт взволнованно предвкушал новые приключения.

Поиски он начал с прихожей. Сперва ощупал дверную ручку: не сохранился ли на ней неосязаемый налет, который пробуждает его внутреннее зрение. Нет, ничего. Ясное дело: Дакоты прикасались к ручке, только когда вернулись домой да еще когда уходили.

Иногда случалось так: перетрогает кто-нибудь сотню предметов, а невидимый отпечаток остается лишь на одном. А час спустя он же прикоснется к этим предметам еще разок — и след его ауры будет лежать на каждом. Причина этой несуразицы была Золту так же непонятна, как и едва ли не повальное пристрастие людей к сексу. Спору нет, способность отыскивать добычу по незримым оттискам не менее драгоценна, чем прочие таланты, которыми наградила его мать, и все же на этот дар не всегда можно положиться, и поиски давались Золту не без труда.

В столовой и гостиной он возился недолго: мебели тут попросту не было. Как ни странно, среди голых стен Золт чувствовал себя как дома. Почему бы это? Ведь в материнском доме столы, стулья, диваны, торшеры стоят по всем комнатам, только вот попорчены грибком и плесенью и покрылись пылью. Должно быть, разгадка в том, что Золт, подобно Дакотам, обжил лишь одну-две комнаты своего дома, остальные для него все равно что заперты; есть там обстановка, нет ли — ему все равно.

Зато кухня и общая комната имели вполне жилой вид. Похоже, что, заехав сегодня домой, в общую комнату Дакоты даже не заглянули. Может, хоть в кухню зашли перекусить на дорогу? Золт ощупал ручки шкафов, духовки, микроволновой печи, холодильника. Увы, никаких следов.

Он медленно поднялся на второй этаж, проводя рукой по дубовым перилам. Несколько раз в его мозгу вспыхивали образы — мимолетные, неуловимые. Однако Золт воспрянул духом: значит, есть надежда, что в ванной или в спальне следы все-таки обнаружатся.

Глава 54

Вместо того чтобы сию секунду позвонить в полицию и сообщить дежурному об убийстве Хэла Яматаки, Ли бросился в комнату для посетителей и достал из нижнего правого ящика стола коричневую записную книжку. Сказалась выучка. По роду занятий Ли участвовал в расследованиях лишь косвенно, по ходу дела ему редко приходилось обращаться в многочисленные полицейские управления округа. На всякий случай Бобби оставил для таких сотрудников список полицейских, детективов и прочих представителей закона, которые знают свое дело до тонкостей, отличаются сметливостью и, если понадобится, помогут выйти из затруднительного положения. Был в коричневой книжке еще один список: должностные лица, с которыми лучше не связываться. Кто недолюбливает частных детективов, кто просто обладает вздорным характером, а кто исповедует принцип “не подмажешь — не поедет” и старается не упустить своего. К чести правоохранительных органов округа, первый список был гораздо длиннее второго.

Бобби и Джулия считали, что в тех случаях, когда вмешательство полиции неизбежно, лучше обставить дело таким образом, чтобы не остаться в проигрыше. И уж если на сцене обязательно должен появиться детектив из полиции, то агентство “Дакота и Дакота” само решит, на ком остановить выбор. В таком вопросе полагаться на удачу или зависеть от прихоти диспетчера неразумно.

А стоит ли вообще звонить в полицию? Кто убил Хэла, и так ясно. Конечно, мистер Синесветик. Золт. Кроме того, Бобби рассудил, что без особой нужды о Фрэнке и его деле лучше не распространяться. От врачей и адвокатов закон не может потребовать, чтобы они предали огласке тайны своих клиентов, частные детективы такого права не имеют, но и в их работе сохранение секретности необходимо как воздух. Как назло, Джулия и Бобби сейчас в пути, позвонить им некуда, и Ли ломал голову, что можно рассказать полицейским, а о чем умолчать.

Надо действовать. Тело под окном вот-вот обнаружат, и сидеть сложа руки не годится. Тем более что посконный — человек, которого Ли хорошо знал и любил.

Итак, остается вызвать полицию — другого выхода нет. Но язык лучше не распускать.

Ли заглянул в записную книжку, набрал номер управления полиции Ньюпорт-Бич и попросил детектива Гарри Лэдсброка. Лэдсброка в управлении не оказалось. Детектива Джанет Хейзинджер тоже. К счастью, детектив Кайл Остов был на месте. Его густой баритон звучал уверенно, деловито и внушал доверие.

Ли представился. Он заметил, что разговаривает тонким, почти писклявым голосом и сбивается на скороговорку.

— Тут, понимаете ли.., произошло убийство.

— Вот оно что, — перебил Остов. — Выходит, Джулии и Бобби уже все известно? А я только что узнал. Мне велели сообщить им, вот я и сижу гадаю, как бы это поделикатнее преподнести. Уже взялся за трубку, а тут вы звоните. Как они там, держатся?

Ли опешил.

— Они вроде ничего не знают. Это случилось всего несколько минут назад.

— Что вы, гораздо раньше.

— Да как вы-то узнали? Полицейские машины сюда не приезжали, я смотрел. — Ли уже не мог сдержать дрожь. — Господи, и ведь я совсем недавно с ним разговаривал, угощал пиццей, а теперь он лежит на бетонной дорожке возле корпуса. Это ж надо — с шестого этажа!

Остов помолчал и спросил:

— Вы о ком. Ли? Кого убили?

— Хэла Яматаку. Он с кем-то сцепился, а потом... — Ли осекся и растерянно заморгал. — Постойте, а вы кого имели в виду?

— Томаса.

У Ли помутилось в глазах. С Томасом он встречался только однажды, но знал, что для Джулии и Бобби не было никого дороже.

— Томаса и его соседа по комнате, — добавил Остов. — Да еще, не дай бог, кто-нибудь погиб в горящем здании.

Компьютер, которым наделила Ли мать-природа, работал не так четко, как машина фирмы “Ай-би-эм”, стоявшая у него в кабинете. Он не сразу сообразил, что может последовать за этим происшествием.

— Думаете, оба преступления как-то связаны?

— Даже не сомневаюсь. Не вздумал ли кто-нибудь крепко насолить Бобби и Джулии, вы не знаете?

Ли обвел взглядом пустую комнату. Во всем агентстве ни души. И в других учреждениях на шестом этаже. И на других этажах. В голову лезли мысли о Золте — громиле, которого Бобби видел на пляже в Пуналуу, чудодее, который в два счета переносится куда пожелает. Вспомнил Ли и о его жертвах, об истерзанных телах, на которых оставались следы зубов. И он ощутил свое одиночество с особой остротой.

— Мистер Остов, будьте так добры, пришлите сюда побыстрее своих людей.

— Я уже набрал запрос на компьютере, пока мы с вами говорили. К вам выехали два наряда.

* * *

Золт не спеша провел пальцами по поверхности туалетного столика, ощупал каждый завиток медных ручек на выдвижных ящиках. Прикоснулся к выключателю на стене, потрогал выключатели ночников у кровати. Пальцы скользнули по дверным косякам — на всякий случай: иной раз заговорится человек и ненароком прислонится к косяку. Не забыл он и ручки на зеркальных дверцах стенных шкафов, и пульт дистанционного управления телевизором. Проверил его тщательно, до последней кнопки: кто знает, не вздумалось ли им, заскочив на минутку домой, включить телевизор.

Хоть бы какая-нибудь зацепка!

Чтобы сгоряча не прошляпить след, Золту приходилось сдерживать досаду и ярость. Но ярость копилась, а избыток ярости всегда отдавался в душе Золта жаждой крови. Кровь — вот вино, достойное мстителя. Только кровь утолит его бешенство, остудит его гнев и хоть на краткий срок успокоит мятежную душу.

Когда, обыскав спальню Дакотов, Золт перебрался в ванную, он не просто желал крови — он уже не мог без нее обойтись, как без воздуха. Взглянув в зеркало, он поначалу не увидел своего отражения — стекло затянула багровая пелена, будто не зеркало перед Золтом, а иллюминатор корабля, плывущего по кровавому морю преисподней. Но наваждение длилось недолго: пелена растаяла, Золт увидел свое лицо и поспешно отвел взгляд.

Нет, нельзя так распускаться. Золт стиснул зубы и принялся ощупывать ручку крана над умывальником. Найти, найти во что бы то ни стало...

* * *

Комната в мотеле, где остановились Дакоты, приехав в Санта-Барбару, была большая, чистая, тихая и не раздражала кричащей безвкусицей стиля и цветовых сочетаний, какую встречаешь почти во всех американских мотелях. И все же в другой обстановке Джулия, возможно, перенесла бы страшный удар, который на нее обрушился, более стойко. Здесь же, в этой чужой, безликой комнате она не находила себе места от боли.

Сначала она действительно считала, что с Томасом все в порядке, — просто у Бобби опять разыгралось воображение. Телефон стоял на тумбочке, Бобби звонил, присев на край кровати, а Джулия устроилась в кресле рядом с ним. Когда записанный на ленту голос повторил, что связь со Сьело-Виста нарушена из-за неполадок на линии, Джулия слегка забеспокоилась, но что брат жив и здоров, она не сомневалась.

Вслед за тем Бобби позвонил в агентство. Вместо Хэла к телефону подошел Ли Чен. Бобби, оцепенев, слушал его рассказ, изредка вставляя отрывистые замечания, и Джулия поняла, что этой ночью произошли события, которые трещиной пройдут через ее жизнь, что безоблачные деньки остались в прошлом, а на будущем лежит мрачная тень. Бобби стал задавать Ли вопросы. Джулия заметила, что он прячет глаза. Так и есть, она не ошиблась. Сердце забилось чаще. Наконец Бобби взглянул на нее, и Джулия прочла в его взгляде такую муку, что не выдержала — потупилась. Из скупых вопросов Бобби трудно было догадаться, что же все-таки случилось. А может, Джулия просто боялась угадать.

Разговор подходил к концу.

— Нет, Ли, ты действовал правильно. Так и продолжай. Что? Спасибо, Ли. Ничего, ничего. Мы уж постараемся не падать духом. Как-нибудь переживем.

Бобби положил трубку, зажал руки между коленей и опустил голову.

Джулия ни о чем не спросила, как будто неведомая трагедия, о которой рассказал Ли, — не больше чем слова и, если расспросами не накликать беду, все обойдется.

Бобби опустился на колени возле кресла Джулии, взял ее за руки и ласково их поцеловал.

Итак, произошло самое страшное.

— Томас погиб, — тихо произнес Бобби. Джулия догадывалась. Она призвала все свое мужество, но слова Бобби сразили ее наповал.

— Бедная моя Джулия. Вот горе-то. Но это еще не все.

Бобби рассказал про смерть Хэла.

— А перед самым моим звонком Ли узнал, что Клинт и Фелина тоже мертвы.

Это известие добило Джулию. Хэл, Клинт, Фелина, люди, которых она бесконечно любила и уважала! И как было не восхищаться стойкостью глухонемой женщины, которая вопреки своему изъяну жила самой что ни на есть полноценной жизнью. Джулия мучилась от того, что вынуждена горевать обо всех троих вместе, — следовало бы оплакать гибель каждого в отдельности, они того заслуживают. Угнетало ее и то, что скорбь, вызванная их гибелью, была лишь бледной тенью того горя, которое она испытывала при мысли о Томасе. Иначе и быть не могло, но Джулия упрекала себя чуть ли не за бездушие.

У нее перехватило горло. Выдохнув, она неожиданно всхлипнула, так не годится. Самое главное — не раскисать. Сейчас, как никогда, нужно быть сильной. Нынешние убийства — только начало, стоит утратить присутствие духа — скоро черед дойдет и до них с Бобби.

Стоя на коленях возле кресла, Бобби описывал обстоятельства трагедии. Дерек тоже убит. Не исключено, что погиб еще кто-нибудь из обитателей интерната. Джулия крепко сжимала его руки. Славный, добрый Бобби: если бы не он, она бы этого кошмара не перенесла. Комната перед ее глазами расплывалась, но Джулия сдерживала слезы. Однако взглянуть мужу в глаза она еще не отваживалась. Знала: один взгляд — и она не выдержит.

Бобби закончил рассказ.

— Это наверняка брат Фрэнка, — сказала Джулия. Бобби изумился: никогда еще ее голос так не дрожал.

— Похоже на то.

— Но как он узнал, что Фрэнк — наш клиент?

— Ума не приложу. Он видел меня на пляже в Пуналуу...

— Да, но вы от него ушли. Как же он мог выяснить, кто ты? А Томас... Господи, как же он про Томаса пронюхал?

— Нам неизвестна какая-то существенная подробность. Без нее мы не получим полной картины.

— Чего этому подонку надо?

Бобби разобрал в скорбном голосе жены гневные нотки. Это хорошо.

— Он гоняется за Фрэнком. Семь лет Фрэнк скитался в одиночку, отыскать его было не легче, чем иголку в стоге сена. Теперь у него есть друзья, и Золт надеется, что кто-нибудь из них случайно наведет его на след брата.

— Когда я согласилась взять это дело, я подписала Томасу смертный приговор.

— Ты не соглашалась. Мне пришлось тебя уламывать.

— Это я тебя уламывала, а ты упирался.

— Ладно, будем считать, что вина лежит на обоих. Хотя, по-моему, в случившемся вообще никто не виноват. Мы всего-навсего приняли предложение клиента, а дело.., дело вон как обернулось.

Джулия кивнула и впервые за все время разговора взглянула мужу в лицо. Оказывается, твердость в его голосе была обманчивой: по щекам Бобби катились слезы. Занятая собственным горем, она совсем забыла, что погибшие были не только ее, но и его друзьями. И Томаса он любил почти так же крепко, как она. Джулия снова отвела глаза.

— Тебе лучше? — спросил Бобби.

— Нельзя мне теперь сырость разводить. Я хочу как-нибудь потом поговорить с тобой о Томасе — какой он был добрый, мужественный. Знал, что не похож на других, а держался молодцом, никогда не жаловался. Сядем вдвоем и поговорим. Не дай бог его забыть. Ведь памятника Томасу не поставят. Будь он знаменитость какая-нибудь — тогда конечно, а Томас просто незаметный паренек, каких много. Ничего выдающегося не совершил, единственное его достоинство — чистая душа. Но мы с тобой и без памятника его не забудем. Он будет жить в наших воспоминаниях, правда?

— Правда.

— И тогда он не умрет.., пока живы мы. Но об этом потом, на досуге. А сейчас надо позаботиться, чтобы нас не постигла участь Томаса. Этот мерзавец, наверно, уже подбирается к нам.

— Очень может быть, — согласился Бобби.

Он встал с колен и потянул Джулию за руки. Она тоже поднялась.

У Бобби под темно-коричневой курткой был наплечный ремень с кобурой. Свой ремень Джулия сняла вместе с вельветовой курткой, как только приехала в мотель. Сейчас она снова их надела. Почувствовав, как к левому боку прижалась кобура с револьвером, Джулия приободрилась. Ей не терпелось пустить оружие в ход.

Комната больше не зыбилась перед глазами, слезы высохли.

— Теперь я точно знаю: мечты — это вздор, — объявила она. — Мечтаешь, мечтаешь, а они все равно не сбываются.

— Иногда сбываются.

— Нет. У мамы и папы не сбылась. И у Томаса тоже. Спроси у Клинта и Фелины, сбылась их мечта или нет, — посмотрим, что они тебе ответят. Спроси у родных Джорджа Фарриса. Думаешь, они только и мечтали, как бы погибнуть от руки маньяка?

— Спроси лучше у супругов Фан, — тихо возразил Бобби. — Кто они были? Беженцы, которые пустились в утлых лодчонках по Южно-Китайскому морю. Еды — всего ничего, денег — и того меньше. А теперь у них собственные химчистки. Ремонтируют и перепродают дома, неплохо на этом зарабатывают. Вон каких замечательных детишек растят.

— Рано или поздно жизнь и им поднесет пилюлю, — отрезала Джулия. Ей и самой претила эта безысходная горечь, она чувствовала, что черная пучина отчаяния грозит поглотить ее, но бороться с отчаянием не было сил. — Спроси Парка Хэмпстеда из Эль-Торо, каково ему было, когда он узнал, что у жены рак. Вряд ли они пришли от этого в восторг. А заодно поинтересуйся, много ли радости ему доставила мечта о счастливой жизни с Мэрели Роман. Едва человек оправился после смерти жены, как вдруг — на тебе, появляется душегуб по имени Золт и прости-прощай красивая мечта. Порасспроси бедолаг, прикованных к больничным койкам, — у кого кровоизлияние в мозг, у кого рак. Узнай у тех, кого в пятьдесят лет поразило старческое слабоумие, скоро ли они надеются зажить в свое удовольствие. Спроси у детей, которые из-за мышечной дистрофии передвигаются только в инвалидных колясках; спроси у родителей тех, кого мы видели в интернате Сьело-Виста, действительно ли они мечтали, что у их детей обнаружится болезнь Дауна. Спроси...

Джулия осеклась. Кажется, ее заносит. А сегодня горячность до добра не доведет.

— Ладно, — бросила Джулия. — Пойдем.

— Куда?

— Первым делом отыщем дом этой гадюки, его мамаши. Пошныряем вокруг, разведаем, что там внутри. Глядишь, и осенит.

— Я его уже видел.

— А я нет.

— Что ж, пошли.

Вынув из ящика тумбочки телефонный справочник, где значились телефоны жителей Санта-Барбары, Монтесито, Голеты, Хоуп-Ранч, Эль-Энканто-Хайтс и других окрестных городков, Бобби направился к двери.

— Зачем он тебе? — удивилась Джулия.

— Потом пригодится. В машине объясню. Сеял мелкий дождь. Двигатель “Тойоты” еще не остыл, и в ночной прохладе от забрызганного дождем капота поднимался пар. Издалека донесся короткий раскат грома. Томаса больше нет в живых.

* * *

Смутные образы, подернутые рябью, напоминали отражение на потревоженной глади пруда. Золт снова и снова ощупывал краны, края раковины, зеркало, аптечку, вынимал из нее тюбики и пузырьки. Образы наплывали, но не прояснялись. Где сейчас Дакоты, из них все равно не узнаешь.

Дважды в сознание Золта врывались картины, рисующие отвратительную похоть Дакотов. Непонятно: тюбик с противозачаточной пастой и пачка гигиенических салфеток побывали в руках Джулии уже давно, однако так зарядились психической энергией, что она до сих пор не рассеялась. Золт стал невольным свидетелем гнуснейших блудодейств, наблюдать которые у него не было ни малейшего желания. Он тут же отдернул руки. Его мутило. Ужасное положение: без этих распутников ему нипочем не добраться до Фрэнка, и, чтобы достичь цели, он вынужден окунуться в такую грязь.

Неудача и крепко засевшие в памяти картины распутства довели Золта до белого каления. Именем Божьим он предаст этот дом очистительному пламени. Спалит его. Сожжет дотла. Может, тогда порочные видения перестанут смущать его душу.

Он вышел из ванной и вытянул руки перед собой. Спальню сотрясла мощная силовая волна. Деревянная спинка кровати разлетелась в щепки. По лоскутному покрывалу кровати и одеялу заплясали языки пламени. Тумбочка рассыпалась на части, ящики туалетного столика выскочили, их содержимое посыпалось на пол и мгновенно запылало. Шторы сгорели так стремительно, словно сделаны из вспых-бумаги, которой пользуются фокусники. Брызнули стекла в двух окнах на противоположной стене, и в пустые рамы, раздувая огонь, ворвался ветер.

Золт часто сетовал, что загадочный свет, который испускают его ладони, поражает только неодушевленные предметы, растения и кое-каких насекомых, а на людей и животных не оказывает ни малейшего действия. Как бы ему хотелось в одну прекрасную ночь заявиться в город и спалить заживо десяток тысяч — нет, сотню тысяч грешников! Какой город — не важно: всякий город — притон разврата, кишащий нечестивцами, которые возлюбили зло и предаются мерзейшим порокам. Хоть бы кто-нибудь, хоть бы одна живая душа избрала путь благочестия — так нет. Вот Золт шагает по улицам, а грешники с криками ужаса разбегаются от него, прячутся кто куда. Но он настигает их. Вспышка синего света — и кости трескаются, черепа разлетаются вдребезги, плоть смята в лепешку, а срамной уд, прихотям которого они подчиняют чуть ли не всю свою жизнь, оторван напрочь. Да, обладай Золт столь могучим даром, не дождались бы грешники от него милосердия, какое являет им Всевышний. Пусть не забывают выказывать Творцу, который милостиво терпит их гнуснейшие прегрешения, подобающую благодарность и покорность.

На такую безграничную благостыню способны лишь Господь Бог да мать Золта. Самому же Золту эти чувства незнакомы.

В коридоре зазвенела пожарная сигнализация. Золт вышел из спальни, направил палец на сигнальное устройство. Брызнули осколки.

Сегодня телекинетические способности Золта проявлялись с небывалой силой. Он превратился во всесокрушающее орудие.

Не иначе это Всевышний вознаградил его за благочестие невиданной мощью.

Хвала Создателю, его праведница-мать избежала пучины греха, в коей погряз едва ли не весь род человеческий. Ни один мужчина не осквернил ее порочным прикосновением, и на детях ее не лежит печать первородного греха. Золт знал об этом от самой матери, она представила ему и доказательства.

Он спустился в гостиную, вскинул левую руку и поджег ковер.

Фрэнк и близнецы тоже обязаны своим появлением на свет непорочному зачатию, однако они эту честь ни во что не ставят. Более того, они пренебрегли дарованной им несравненной благодатью, вступили на стезю греха и сделались пособниками дьявола. Золт не таков: он-то уж с пути праведного не собьется.

Наверху ревело пламя, с треском рушились перегородки. Наступит утро, и груда черных дымящихся развалин на месте, где стоял притон разврата, провозвестит вечную погибель, уготованную грешникам.

Золт чувствовал, что душа его очистилась. Сознание наконец исторгло непотребные картины распутства Дакотов.

Он устремился обратно в агентство, чтобы продолжить поиски.

* * *

Собираясь в путь, Бобби рассудил, что снова садиться за баранку Джулии не стоит: она не спала без малого двадцать часов. Рекорд не рекорд, а все же напряжение чудовищное. Была и другая причина: как ни крепилась Джулия, но после известия о гибели Томаса ей было трудно сосредоточиться, реакция уже не та. Бобби же до вчерашнего звонка Хэла из больницы успел пару раз вздремнуть. Поэтому теперь машину вел он.

"Тойота” проехала чуть ли не через всю Санта-Барбару и въехала в Голету. Дорогу нашли быстро. Бобби не пришлось останавливаться у станций техобслуживания и расспрашивать, как добраться до Пасифик-Хилл-роуд.

По просьбе мужа Джулия раскрыла лежавший на коленях телефонный справочник, вынула из “бардачка” карманный фонарь и принялась отыскивать фамилию Фогарти. Имени Бобби не знал — просто мужчина по фамилии Фогарти. Доктор Фогарти.

— Не исключено, что он нездешний, — добавил Бобби. — Но мне все-таки кажется, что искать его надо здесь.

— А кто это?

— Когда мы с Фрэнком путешествовали, нас дважды забрасывало в его кабинет.

Бобби рассказал об этих мимолетных встречах.

— Что же ты раньше не говорил?

— Слишком много у нас с Фрэнком было приключений, сразу всего не расскажешь, приходилось кое-что опускать. Вот как про этого Фогарти. Ведь ничего особенного у него в кабинете не произошло. Но со временем я начал подозревать, что он играет в этой истории не последнюю роль. Понимаешь, Фрэнк каждый раз спешил убраться из его кабинета — вслед за нами мог заявиться Золт, и Фрэнк не хотел подставлять Фогарти. Раз Фрэнк так о нем беспокоится, не худо бы с ним побеседовать.

Джулия склонилась над справочником и внимательно просматривала фамилии.

— Фогарти Джеймс. Фогарти Дженнифер. Фогарти Кевин...

— Если он не врач, а доктор каких-нибудь там наук, то наша затея — пустой номер, — рассуждал Бобби. — Но если он все-таки медик, то в списке врачей в справочнике его все равно может не оказаться: он уже старенький, вполне возможно — на пенсии.

— Есть! Фогарти, доктор, Лоренс Дж.

— Адрес имеется?

— Да. — Джулия выдрала из справочника страницу с адресом.

— Отлично. Взглянем на зловещее логово Поллардов, а потом навестим Фогарти.

Дорогу к дому Поллардов Бобби не знал. Он хоть и бывал возле него трижды, но его доставлял туда Фрэнк. Так что определить, где именно находится дом 1458 по Пасифик-Хилл-роуд, ему было не проще, чем угадать, на каком склоне Фудзиямы они с Фрэнком очутились. Спасибо, по пути подвернулась заправочная станция, и служащий — длинноволосый парень с закрученными вниз усищами — растолковал, куда ехать.

Если верить почтовому адресу, то дома вдоль участка Пасифик-Хилл-роуд, который начинается сразу после Голеты, относятся к Эль-Энканто-Хайтс. На самом же деле до самого Эль-Энканто еще ехать и ехать, а этот отрезок шоссе между двумя местечками проходит по заповедной территории, где в полной неприкосновенности сохраняются заросли чаппарраля, мескита, калифорнийский дуб и другие неприхотливые растения.

Крайним в ряду домов, тянущихся вдоль Пасифик-Хилл-роуд, и был дом Поллардов. Стоял он очень удачно: окна смотрели в сторону океана, к побережью уступами спускались холмы, на которых живописно располагались многочисленные группки домов. Ночью отсюда открывалась дивная картина: целый океан огней, которые сбегают вниз, к настоящему океану, окутанному тьмой. Если бы не ограничения на строительство вблизи заповедника, в этом райском уголке давно бы вырос целый квартал дорогих особняков.

Бобби сразу узнал жилище Поллардов. Фары выхватили из темноты миртовую изгородь и ржавую калитку между двух высоких каменных столбов. Бобби притормозил. В окнах первого этажа ни огонька. На втором этаже в одной комнате горел свет: шторы задернуты, но по краям виднелись светлые щелочки.

Дом оказался с той стороны машины, где сидел Бобби. Джулия нагнулась и оглядела его.

— Еле видно.

— А там и смотреть не на что. Старая развалина. Проехав еще с четверть мили, Бобби повернул обратно. Теперь Джулия могла разглядеть дом из своего окна. Она попросила Бобби пустить машину самым тихим ходом: надо присмотреться к дому повнимательнее.

Когда машина медленно проплывала мимо калитки, Бобби догадался, что свет горит и на первом этаже. С шоссе освещенное окно было незаметно — оно выходило во двор за домом, — но на земле виднелся тусклый белесый отсвет правильной формы.

Джулия, обернувшись, не отрывала глаз от оставшегося позади участка Полларда.

— Слишком темно, — посетовала она. — Ничего не разобрать. Но по первому впечатлению — гиблое место.

— Очень, — подтвердил Бобби.

* * *

Сестры сумерничали. Лилли лежала на спине. Вербена прикорнула рядом, положив руку сестре на грудь, прижавшись губами к ее голому шелковистому плечу и согревая его своим дыханием. Кошки тоже взобрались на кровать и облепили тела сестер, точно окутали их теплым покрывалом. Спать сестры не собирались. Вот еще — спать в самую горячую пору, пору, когда несчетные ночные хищники выходят на охоту и начинается самое интересное.

В этот миг двуединое сознание сестер обитало не только в кошачьих черепах, оно вселилось и в голодную сову, летающую над землей в поисках добычи: может, какой-нибудь мышонок, не убоявшись ночной темноты, сдуру высунет нос из норки. Острый глаз у совы, зорче твари не найти, но клюв и когти у нее еще острее.

Лилли ждала, дрожа от нетерпения, не мелькнет ли внизу мышь или другая зверюшка, понадеявшаяся, что высокая трава укроет ее от врагов. Боль и ужас дичи, свирепое ликование хищника были знакомы Лилли, и она мечтала снова испытать все эти чувства сразу.

В тишине раздавалось дремотное бормотание Вербены.

Сова взмывала вверх, плавно скользила в вышине, кругами снижалась, вновь взмывала, но дичи не было и в помине. Внезапно на холм въехала машина. Она притормозила перед домом Поллардов. Автомобиль, конечно же, привлек внимание Лилли, а значит, и совы. Но ненадолго: машина задержалась у дома на какое-то мгновение и поехала дальше. Однако через несколько секунд она вернулась и снова медленно-медленно проползла мимо калитки. Лилли вновь насторожилась.

По ее мысленному приказу сова описала круг над автомобилем. Затем Лилли велела птице обогнать машину, спуститься пониже и лететь навстречу — посмотреть, кто это там так интересуется их домом.

Зоркие глаза совы хорошо разглядели водителя и женщину на переднем сиденье. Ее Лилли видела впервые, а вот мужчину за рулем она уже где-то встречала. Ба, да это же тот самый человек, который давеча в сумерках появился вместе с Фрэнком во дворе за домом!

Лилли давно решила, что убийство Саманточки не сойдет Фрэнку с рук: он непременно должен умереть. И вот судьба посылает ей человека, который знаком с Фрэнком и поможет ей отыскать брата. Пробудившаяся в ее душе жажда мести передалась кошкам, они заворочались и глухо заворчали. Бесхвостая кошка и черная полукровка соскочили с кровати, метнулись в коридор, скользнули вниз по лестнице в кухню, через дверцу для кошек вылетели на улицу и помчались за машиной, которая уже набирала ход. Чтобы не упустить чужаков, за ними мало наблюдать сверху, тут потребны еще и четвероногие соглядатаи.

* * *

Золт опять очутился в комнате для посетителей агентства “Дакота и Дакота”. По комнате разгуливали холодные сквозняки. Они дули из разбитого окна в кабинете, из двух распахнутых дверей. Негромкий звук, сопровождавший появление Золта, был заглушен треском помех и скрежетом голосов, которые доносились из переносных раций, болтавшихся на ремнях у полицейских. Один полицейский стоял в дверях кабинета Бобби и Джулии, другой — у двери в общий коридор. Золт видел только их спины — в этот момент оба обращались к каким-то невидимым собеседникам и не замечали, что происходит в комнате. Добрый знак: значит, Господь его не оставил.

Обшарить агентство ему не удастся. Досадно, однако делать нечего. Золт медленно перенесся на полторы сотни миль и снова оказался в материнской спальне. Здесь он решил собраться с мыслями и прикинуть, где еще могли побывать Дакоты сегодня вечером, где еще сохранились их незримые следы.

* * *

На обратном пути “Тойота” снова завернула на заправочную станцию. Длинноволосый усач показал, как проехать к дому Фогарти. Оказалось, что он знает и самого Фогарти.

— Хороший старичок. Он иногда у нас заправляется.

— Он врач? — спросил Бобби.

— Бывший. Сейчас на пенсии.

В начале одиннадцатого Бобби припарковал машину возле дома Лоренса Фогарти. Это был двухэтажный особняк в причудливом испанском стиле. Бобби сразу узнал двустворчатые окна до пола — такие же окна он видел в кабинете, куда они с Фрэнком попали во время странствий. Все окна первого этажа были освещены. Кое-где — по крайней мере в окнах фасада — стекла были расчерчены глубокими бороздками, и теплый свет сиявшей в комнате лампы приветливо поигрывал на стеклянных гранях. Выбравшись из машины, Бобби уловил в сыром студеном предгрозовом воздухе запах горящих дров и увидел, как из трубы камина выбивается белый, курчавый, ласковый дымок. Тусклый уличный фонарь озарял фантастическим лиловатым светом кусты азалий, на которых розовело несколько бутонов (сразу видно — север: у них в округе азалии уже усыпаны ранними бутонами). Над ними раскинуло ветки вековое дерево в полдома высотой; ствол — как несколько сросшихся стволов. Все здесь дышало покоем и удивительным уютом — ну прямо сказка про хоббитов, только в испанском вкусе.

Дорожка к дому проходила между двух невысоких фонарей. Бобби и Джулия двинулись по дорожке.

Вдруг перед ними промелькнуло какое-то существо. Джулия вздрогнула. Зверек остановился на лужайке и впился в них горящими зелеными глазами.

— Ничего страшного, просто кошка, — успокоил Бобби.

Кошек он любил, но сейчас по его спине пробежал мороз.

Кошка юркнула в темные кусты возле дома.

Ничего особенно жуткого в этой кошке не было, однако Бобби вспомнилась кошачья стая из дома Поллардов, которая их с Фрэнком чуть не растерзала. Поневоле испугаешься: сперва зловещее молчание, а потом дружный истошный визг — точно это не кошки, а свора нежити. Да и двигались они не по-кошачьи слаженно. Но сейчас бояться нечего — кошка как кошка. Юркая, осторожная, любопытная. Правда, держится таинственно и вызывающе, но таков уж весь кошачий род.

Поднявшись на крыльцо, Бобби и Джулия вошли в арку и оказались на маленькой веранде.

Джулия нажала кнопку звонка. Прозвучала тихая мелодичная рулада. В доме никто не отозвался. Подождав полминуты, Джулия позвонила еще.

Едва смолкли мелодичные переливы, как в воздухе зашуршали крылья, словно на крышу веранды опустилась ночная птица.

Джулия собиралась позвонить в третий раз. Но тут на веранде зажегся свет. Бобби догадался, что хозяин рассматривает их в глазок.

Дверь отворилась, и в потоке света, хлынувшего из прихожей, перед Дакотами предстал доктор Фогарти.

Да, именно его видел тогда Бобби в кабинете. Он тоже узнал Бобби.

— Милости прошу, — произнес он и посторонился, пропуская гостей. — Значит, все-таки пришли. Что ж, здравствуйте. Хотя не могу сказать, что рад вас видеть.

Глава 55

— Прошу в библиотеку, — пригласил Фогарти и провел гостей в комнату, расположенную слева по коридору.

Библиотека оказалась тем самым помещением, куда занесло Бобби и Фрэнка и которое Бобби, рассказывая о своих странствиях жене, назвал кабинетом. Обстановка ее была под стать внешнему облику дома: тот же сказочный мир хоббитов, приноровленный к испанским вкусам. Наверно, как раз в такой комнате в один из долгих оксфордских вечеров и вздумалось Толкиену взять перо и бумагу и поведать миру о приключениях Фродо. Теплая уютная комната была залита ласковым светом торшера на медной ножке и настольной лампы с цветными стеклами — совсем как от Тиффани, а может, и правда от Тиффани. Потолок был разделен на глубокие квадратные ячейки, стены увешаны книжными полками, на полу расстелен пышный китайский ковер — по краям темно-зеленый с бежевым, посредине — большей частью светло-зеленый. Его оттеняла темная дверь из дубовых пластин, соединенных в шпунт. Густо блестел бесцветный лак на массивном письменном столе красного дерева, а на обитой зеленым фетром крышке стола красовался золоченый письменный прибор, отделанный костью. Чего тут только не было, даже нож для бумаги, увеличительное стекло и ножницы. Они были аккуратно разложены перед квадратной мраморной подставкой для золотой авторучки. Старинный диван с гнутыми ножками, обитый декоративной тканью, как нельзя лучше подходил к китайскому ковру. Стояло здесь и знакомое Бобби глубокое кресло. Взглянув на него, Бобби обомлел: в кресле сидел Фрэнк.

— С ним что-то неладно. — Фогарти кивнул в сторону Фрэнка. Он даже не заметил изумления гостей — видно, решил, что они явились как раз потому, что надеялись встретить тут Фрэнка.

За то время, что они не виделись (Фрэнк исчез из агентства в 17.26), клиент превратился в совершенный полутруп. Глаза ввалились еще сильнее и точно смотрели из двух глубоких ям. Темные круги вокруг глаз расплылись и словно согнали с лица все краски — кожа приобрела безжизненно-серый оттенок. По сравнению с ним прежняя бледность казалась чуть ли не признаком здоровья.

Но самое скверное — это невидящий взгляд, который Фрэнк устремил на Дакотов. И даже не на них, а сквозь них. Смотрел и не узнавал. Рот его был открыт, будто он уже давно силится заговорить, но никак не сообразит, с чего начать. Бобби встречал такое выражение у нескольких пациентов интерната Сьело-Виста — у тех, кто по умственному развитию значительно отставал от Томаса.

— Давно он у вас? — спросил Бобби и двинулся к Фрэнку.

Джулия схватила мужа за руку.

— Не подходи.

— Он появился около семи, — ответил Фогарти. Значит, после того, как Бобби вернулся в агентство, Фрэнк странствовал неизвестно где еще полтора часа.

— Торчит здесь уже три часа, — продолжал Фогарти, — а я сижу тут и ломаю голову, как с ним поступить. Задачка не из легких. Иногда на него находит что-то вроде просветления: он реагирует на голос и более или менее толково отвечает на вопросы. А то вдруг начнет тараторить без умолку, вопросы и слышать не хочет. Наверно, ему просто надо выговориться. Болтает, болтает, хоть колом огрей — не остановится. Про вас, к примеру, он мне уши прожужжал. — Фогарти нахмурился и покачал головой. — Если вам пришла охота лезть в петлю, дело ваше. Но меня увольте. Нечего меня впутывать в эту кошмарную историю.

На первый взгляд доктор Лоренс Фогарти казался этаким добрым дедушкой, который в бытность свою врачом наверняка снискал любовь и уважение всей округи за бескорыстие и преданность делу. Голубоглазый, пухлолицый, с густой седой шевелюрой — ну прямо Дед Мороз, только что не такой упитанный. Одет он был так же, как и при первой встрече с Бобби: серые брюки, белая рубашка, синий джемпер и шлепанцы.

На носу сидели бифокальные очки, поверх которых он поглядывал на гостей.

Но, присмотревшись повнимательнее, Бобби заметил, что голубые глаза вовсе не лучатся добротой, а сверлят собеседника стальным взглядом; пухлое лицо кажется чересчур уж пухлым — как у человека, который пожил всласть, ни в чем себе не отказывая. Это было лицо не доброго дедушки, а скорее безвольного сибарита. Можно себе представить, какой обаятельной улыбкой улыбался бы широкоротый Фогарти, будь он тем самым милягой-доктором, однако лицу настоящего дока Фогарти этот широкий рот придавал хищное выражение.

— Говорите, Фрэнк о нас рассказывал? — сказал Бобби. — Зато мы про вас ничего не знаем. А хотелось бы узнать.

Фогарти опять нахмурился.

— Ну и хорошо, что не знаете. Хорошо для меня. Заберите-ка его отсюда и езжайте с богом.

— Хотите сбыть его с рук? — процедила Джулия. — Тогда вам придется рассказать нам все: кто вы, какое отношение имеете к этой истории, что вам о ней известно.

Старик взглянул в глаза Джулии, потом Бобби. Гости смотрели на него в упор.

— Фрэнк не появлялся тут уже пять лет, — сообщил Фогарти. — И вдруг сегодня сваливается как снег на голову вместе с вами, мистер Дакота. Досадно, хоть плачь. Я-то уж решил, что избавился от него навсегда. А когда он появился в последний раз...

Взгляд Фрэнка не прояснялся. Он свесил голову набок, рот его по-прежнему был открыт, точно дверь комнаты, которую впопыхах не запахнул убегавший жилец.

Покосившись на Фрэнка исподлобья, Фогарти заметил:

— В таком состоянии я его тоже никогда не видел. Возиться с ним — слуга покорный. Тем более сейчас, когда он окончательно умом тронулся. Ну что ж, хотите поговорить — давайте поговорим. Но после этого берите его под свое крылышко, а мое дело сторона.

Фогарти обошел письменный стол и опустился в кресло, обитое темно-бордовой кожей (точно такая же обивка была у кресла, в котором сидел Фрэнк).

Не дождавшись, когда же хозяин предложит им присесть, Бобби сам направился к дивану. Но Джулия опередила его и плюхнулась на диван поближе к Фрэнку. Она посмотрела на мужа так, словно хотела сказать:

"Поумерь свои благие порывы. Стоит Фрэнку вздохнуть, застонать или пустить слюни, как ты уже тянешь руки его погладить, утешить. А если ты в тот же миг провалишься в тартарары или еще куда-нибудь? Держись-ка от него подальше”.

Фогарти снял очки в черепаховой оправе, положил на стол, крепко зажмурился и двумя пальцами потер переносицу, словно хотел прогнать головную боль или собраться с мыслями, а может, и то и другое. Затем он открыл глаза, прищурился, взглянул на гостей и начал:

— Я тот самый врач, который в феврале сорок шестого года, когда Розелль Поллард появилась на свет божий, принимал роды у ее матери. Я же принимал роды и у самой Розелль. Фрэнк, близнецы, Джеймс — или Золт, как он теперь себя называет, — все они родились при моем участии. Я лечил Фрэнка от всех детских недугов. Должно быть, поэтому он и решил, что в трудную минуту может обратиться ко мне. Нашел дурака. Что я ему — врач-добряк из телемелодрам, который ко всем лезет со своей помощью? Или заботливый дядюшка, который учит уму-разуму? Мне платили — я лечил, а прочее меня не касается. И лечил-то я только Фрэнка да его мать — девчонки и Джеймс никогда не болели. О психических отклонениях умолчу: это у них врожденное и лечению не поддается.

Голова Фрэнка все так же клонилась набок. Из правого уголка рта по подбородку тянулась тонкая серебристая струйка слюны.

— Вы, очевидно, знаете про необычные способности ее детей, — перебила Джулия.

— Узнал семь лет назад, в тот самый день, когда Фрэнк ухлопал свою мамашу. К тому времени я уже вышел на пенсию, но Фрэнк по старой памяти бросился ко мне. Наболтал много лишнего, втравил меня в историю. Ему, видите ли, понадобилась моя помощь. А чем мне было ему помочь? Чем тут вообще поможешь? Я не имею привычки совать нос в чужие дела.

— Но откуда у них взялись эти способности? — допытывалась Джулия. — У вас есть какие-нибудь догадки, предположения?

Фогарти залился желчным, недобрым смехом. Если бы Бобби не раскусил старика через две минуты после знакомства, сейчас этот смех раскрыл бы ему глаза.

— Предположения имеются, будьте спокойны. И мне есть чем их подкрепить. Могу такого о Поллардах порассказать, что не обрадуетесь. Это, конечно, не моего ума дело, но тут заварилась такая каша, что нет-нет да и задумаешься. И немудрено. История приключилась скверная, дикая, но занятная. Так вот, что касается предположений, по-моему, всему виной отец Розелль. Вообще-то ее отцом считали заезжего прощелыгу, но меня не проведешь. Ее настоящий отец — брат ее матери Ярнелл Поллард. Розелль — плод насилия и кровосмешения.

Должно быть, Бобби и Джулия изменились в лице, потому что, заметив, как они приняли это известие, Фогарти снова разразился презрительным лающим смехом — Это еще что! Главное впереди, — заверил старый врач.

* * *

Бесхвостая кошка по прозвищу Зита, затаившись в кустах азалий, караулила входную дверь.

Вторая кошка, черная как полночь (на то ей и прозвище — Ночнянка), вскочила на подоконник, какие у старинных испанских домов пристроены снаружи. — Потом перепрыгнула на другой. Вот она, комната, куда старик увел гостей. Ночнянка ткнулась носом в стекло. Изнутри окно закрывали жалюзи, однако сейчас широкие планки сомкнуты не очень плотно: если поднять или пригнуть голову, кое-что видно.

Заслышав имя Фрэнка, кошка замерла — потому что в спальне дома на Пасифик-Хилл-роуд в эту минуту замерла Лилли.

Старик действительно тут, в комнате с книгами. А вон и его гости. Когда все расселись, Ночнянка пригнулась и заглянула в другую щель, пониже. Ну и ну. Мало того, что разговор крутится вокруг Фрэнка, он и сам находится в комнате. Кресло, в котором он сидел, стояло под углом к окну. Из-за высокой спинки виднелась часть лица, а на широком подлокотнике, обитом бордовой кожей, безвольно покоилась его рука.

* * *

Док Фогарти склонился над столом и, кисло улыбаясь, продолжал рассказ. Сейчас он больше всего напоминал тролля, который ждал-ждал, когда близ его берлоги под мостом заплутают беспечные ребятишки, а не дождавшись, сам отправился на поиски человечинки.

Бобби одернул свое шальное воображение. Предвзятость по отношению к Фогарти помешает разобраться, можно ли верить его словам, и оценить, насколько важны эти сведения. Для них с Джулией это вопрос жизни и смерти.

— Дом, в котором проживает эта семейка, построили в тридцатые годы Дитер и Элизабет Полларды. Дитер прежде работал в Голливуде, снимал третьесортные вестерны и тому подобную муру. На этом он сколотил кое-какой капитал. Не бог весть какое богатство, но благодаря этим деньгам он смог бросить кино, уехать из ненавистного Лос-Анджелеса и поселиться тут. На новом месте он приобрел несколько небольших предприятий и жил безбедно до конца своих дней. Так вот, Полларды переехали сюда в тридцать восьмом году, в ту пору у них уже было двое детей: пятнадцатилетний Ярнелл и шестилетняя Синтия. В сорок пятом Дитер и Элизабет разбились в автомобильной катастрофе — грузовик вез капусту из долины Санта-Инес, и водитель спьяну налетел прямо на них. Представляете номер? Так Ярнелл в двадцать два года стал главой семьи и официальным опекуном тринадцатилетней сестры.

— И он, говорите.., насильно ею овладел? — спросила Джулия.

Фогарти кивнул.

— Я в этом не сомневаюсь. Потому что на следующий год Синтия очень изменилась. Ходит как в воду опущенная, хнычет. Соседи решили, что это из-за смерти родителей, но мне сдается, что дело тут в Ярнелле, который затащил ее в постель. Не только из-за того, что молодая кровь играла, хотя парня можно понять: девочка была загляденье. Более важная причина состоит в том, что роль хозяина пришлась парню по душе: он обожал власть. А люди его склада ценят только одну власть — абсолютную, когда все вокруг им подчиняются.

"Парня можно понять...” Бобби ужаснулся. Да этот Фогарти просто нравственный урод!

Доктор заметил, что гости посматривают на него с отвращением, но как ни в чем не бывало продолжал:

— Ярнелл был своевольный шалопай, и родители от него чуть не плакали. Сильнее всего их огорчало его пристрастие к наркотикам. Он сделался наркоманом, когда большинство и слова-то этого не знало. Об ЛСД тогда понятия не имели. И все-таки кое-что из этой дряни уже тогда было в ходу: пейот, мескалин, всевозможные галлюциногены, которые получают из некоторых разновидностей кактусов, грибов и других растений. Ярнелл баловался галлюциногенами с пятнадцати лет. Его научил дружок, киноактер, который снимался в фильмах его отца в характерных ролях. Я так подробно рассказываю, потому что, как мне кажется, это и есть ответ на ту загадку, которую вы пытаетесь разгадать.

— Разгадка в том, что Ярнелл был наркоманом? — спросила Джулия.

— Не только. Еще в том, что Синтия зачала от родного брата. Действительно, из-за постоянного употребления наркотиков у Ярнелла к двадцати годам определенно появились какие-то генетические нарушения, в этом ничего удивительного. Но вот сами нарушения оказались просто удивительными. Прибавьте еще, что он сошелся с родной сестрой. Комбинации генов при таких союзах крайне ограничены. Можно себе представить, каких монстров способна наплодить такая парочка.

Фрэнк тихо застонал и вздохнул.

Все повернулись к нему. Фрэнк по-прежнему не шевелился. Он часто заморгал, но взгляд оставался остекленевшим, ниточка слюны свисала с подбородка.

Надо бы взять салфетку и вытереть ему лицо, но Бобби сдержался — в основном из-за Джулии.

— Через год после смерти родителей Ярнелл и Синтия обратились ко мне. Синтия была беременна. Ее, дескать, изнасиловал какой-то батрак не из местных. Что-то меня в этой истории насторожило. Посмотрел я, как они друг с другом держатся, и понял, в чем тут штука. Синтия все старалась скрыть беременность: носила широкие платья, а в последние месяцы и вовсе не выходила из дома. Я прямо диву давался: неужели они думают, что у нее все само пройдет? Когда она пришла ко мне, об аборте не могло быть и речи. Какой, к черту, аборт, если она уже на сносях?

Бобби слушал, и ему казалось, что по библиотеке разливается тлетворный дух. Воздух становился вязким и затхлым, словно пропитался кислым запахом пота.

— Ярнелл уверял, что хочет-де уберечь сестру от косых взглядов. Он пообещал мне приличный куш, если я приму роды не в больнице, а у себя на дому. Это было рискованно: в случае осложнений дело добром бы не кончилось. А мне в то время как раз понадобились деньги. Ну, думаю, если что не так, то ведь и концы в воду спрятать недолго. За ассистенткой дело не стало: работала у меня медсестра, Нормой звали, на нее в таких деликатных обстоятельствах можно было положиться.

"Теплая компания, — подумал Бобби. — Сам — циничный выродок в белом халате и медсестру подобрал себе под стать. Им бы работать врачами в Дахау или Освенциме, вот где пришлись бы ко двору”.

Джулия сжала колено Бобби, словно хотела удостовериться, что безумный врач, которого она слушает, — это не сон.

— Видели бы вы, какое дитятко сварганила эта девчонка! Как и следовало ожидать — хоть сейчас в кунсткамеру.

— Минуточку, — остановила доктора Джулия. — Вы только что сказали, что от этой связи родилась Розелль, мать Фрэнка.

— Совершенно верно, — кивнул Фогарти. — И она оказалась таким занятным монстром, что любой ярмарочный балаган отдал бы целое состояние за право ее показывать. Правда, полиция за такой показ по головке бы не погладила. — Фогарти сделал паузу, наслаждаясь напряженным вниманием слушателей. — Розелль была гермафродитом.

Бобби не сразу сообразил, что это значит. Потом уточнил:

— Вы хотите сказать, она была двуполая?

— Вот именно. — Фогарти сорвался с места и начал расхаживать по комнате. Разговор его неожиданно раззадорил. — Гермафродитизм — крайне редкое врожденное нарушение. Не каждому акушеру выпадает такая удача — принимать роды у матери гермафродита. Бывает траверсивный гермафродитизм — это когда наружные половые органы сформированы по признаку одного пола, а половые железы — по типу другого. Есть еще латеральный гермафродитизм — ну и прочие разновидности. Но Розелль... Розелль относилась к уникальнейшему виду гермафродитов. Она обладала одновременно и мужскими, и женскими наружными органами. — Фогарти схватил с полки толстый медицинский справочник и протянул Джулии. — Посмотрите, там на странице сто сорок шесть есть фотографии. Это как раз тот случай, о котором я рассказываю.

Джулия так поспешно передала справочник мужу, будто это не книга, а змея.

Бобби отложил справочник, даже не заглянув. Обойдется без фотографий: воображением его бог не обидел.

Он чувствовал, как холодеют руки и ноги: наверно, кровь отхлынула к голове, а то она буквально идет кругом. Бобби старался отогнать все мысли, которые вызывал у него рассказ Фогарти. Какая мерзость! И хуже всего, что, судя по странной улыбке врача, это еще цветочки — ягодки будут потом.

Фогарти все так же мерил комнату шагами.

— Влагалище, — продолжал он, — располагалось там, где ему и положено, а мужской орган был несколько смещен. Мочеиспускание происходило через мужской член, благодаря же влагалищу Розелль была способна к нормальному деторождению.

— Картина уже ясна, — не выдержала Джулия. — Технические подробности можно опустить.

Фогарти подошел к супругам и оглядел их озорными сияющими глазами, точно рассказывал пикантный случай из медицинской практики, которым не год и не два развлекал собеседников на званых обедах.

— Э, нет. Вы должны до конца понять, что она собой представляла, иначе вам и дальнейшее будет непонятно.

* * *

Хотя сознание Лилли пребывало и в теле сестры, и в телах кошек, и в теле совы, притаившейся на крыше веранды дома Фогарти, Лилли не пропускала ни слова из того, что слышала сидевшая на подоконнике Ночнянка. А слышала она все: оконное стекло чуткому кошачьему уху не помеха. Рассказ Фогарти Лилли заворожил.

Несмотря на то, что незримое присутствие Розелль в старом доме ощущалось повсюду, Лилли редко вспоминала мать. Люди вообще ее не занимали. Исключение составляла она сама да ее сестра. Ну разве еще Золт и Фрэнк. А прочие — что ей за дело до прочих? Дикие животные — вот это да. В их телах и проживала она свою подлинную жизнь. Чувствуют они проще и обостреннее, чем люди, нехитрым удовольствиям могут предаваться на каждом шагу, и при этом — никаких тебе угрызений совести. Лилли толком И не знала свою мать и особой привязанности к ней не испытывала.

Даже если бы Розелль вздумала проявить благосклонность к кому-нибудь, кроме Золта, Лилли все равно дичилась бы матери.

Рассказ Фогарти захватил ее не потому, что она услышала много нового (хотя эта история действительно была ей в новинку), но потому, что эти обстоятельства, предрешившие судьбу Розелль, во многом повлияли и на ее собственную жизнь. Пусть ее сознанию подвластны тела и души несметного множества животных, пусть она воспринимает мир так, как воспринимают они, — все равно никого на свете она так не любила, как себя самое. Дни и ночи напролет она охорашивалась и холила себя, словно какой-нибудь зверек, и не считалась ни с чем, кроме собственных желаний и прихотей. Интересовало ее лишь то, что сулило ей выгоду и удовольствия или могло сказаться на ее благополучии в будущем.

Сейчас у нее промелькнула смутная мысль: неплохо бы разыскать брата и предупредить, что Фрэнк всего в двух милях от дома. Судя по звонкому переливу ветра, Золт уже вернулся.

* * *

Фогарти вновь подошел к своему креслу, но не сел, а стал прохаживаться вдоль книжных полок. Рассказывая, он постукивал пальцем по корешкам книг.

Джулия слушала, как Полларды старательно обрекали себя на вырождение, а думала о Томасе. Родители вели правильную здоровую жизнь, но сына все-таки поразила неизлечимая болезнь. Судьба одинаково жестока и к беспутным, и к благоразумным.

— Я было решил, что, когда Ярнелл увидит этот изъян, он убьет ребенка и выбросит на свалку или сдаст в приют. Куда там. Синтия ни за что не хотела расставаться с маленькой. Говорит, хоть и увечная, а все-таки родное дитя. Она назвала девочку Розелль в честь покойной бабки. Я подозреваю, что она оставила ребенка назло Ярнеллу — чтобы каждый день смотрел на этого монстра и вспоминал, как обошелся с сестрой.

— Разве нельзя устранить признаки одного пола хирургическим путем? — спросил Бобби.

— Сейчас — запросто, а в те годы — сомневаюсь. Фогарти остановился у стола и вынул из ящика бутылку виски и стакан. Налил себе немного и закрыл бутылку. Гостям не предложил. Так даже лучше, все равно ни есть, ни пить в этом доме Джулия бы не смогла: хоть кругом и отменная чистота, но ее одолела брезгливость.

Фогарти отхлебнул теплого неразбавленного виски и продолжил:

— И потом, что толку в операции? Устранишь признаки одного пола, а ребенок подрастет, и во внешности и поведении проявятся черты как раз того пола, которого его лишили. Конечно, вторичные половые признаки можно распознать и в раннем возрасте, но и тут легко ошибиться. А в сорок шестом решить эту задачу было еще труднее. Наконец, Синтия не согласилась бы на операцию. Я же говорю: она, как видно, хотела, чтобы изъян дочки стал брату вечным укором.

— Но вы-то могли вмешаться, — не отставал Бобби. — Оповестили бы органы здравоохранения, что ли.

— Вот еще! С какой стати? А, вы считаете, мне следовало позаботиться о психическом здоровье девочки? Боже, какая наивность. — Фогарти сделал еще глоток. — Мое дело маленькое: принял роды, обещал помалкивать, получил за это кругленькую сумму — чего же еще? А родители забрали Розелль домой и свалили все на приезжего.

— Этот ребенок... Розелль.., она была вполне здорова? — вмешалась Джулия.

— Вполне. Если не считать врожденного дефекта, здоровье у нее было лошадиное. И умственно и физически она развивалась нормально, не хуже любого ребенка, и очень скоро стало ясно, что внешне она будет выглядеть как женщина. Само собой, не красавица, для манекенщицы фигурой не вышла — колода колодой. И ноги чересчур крупные, но с мужчиной не спутаешь.

Взгляд Фрэнка оставался невидящим и безучастным, но левая щека пару раз судорожно дернулась.

От виски доктор несколько размяк. Он уселся за стол, навалился на него грудью и двумя руками взялся за стакан.

— В пятьдесят девятом году, когда Розелль исполнилось тринадцать лет, Синтия умерла. Вернее, покончила с собой. Застрелилась. А через семь месяцев после смерти сестры Ярнелл явился ко мне со своей дочкой. То бишь с Розелль: он по-прежнему уверял, что она ему не дочь, а племянница. Словом, девчонка была в интересном положении. И это в четырнадцать лет — столько же было и Синтии, когда она ее родила.

— О господи! — ахнул Бобби.

Кошмарным событиям не видно конца. Они сменяли друг друга с такой быстротой, что Джулия была готова схватить бутылку и хлебнуть прямо из горлышка. Плевать, что это виски доктора Фогарти.

Фогарти сиял от удовольствия. Он сделал еще глоток и выждал паузу, чтобы гости пришли в себя.

— Ярнелл изнасиловал дочь, которую зачала от него сестра? — пробормотала Джулия.

Фогарти помолчал еще немного, наслаждаясь произведенным эффектом, и ответил:

— Нет-нет, Ярнелла от одного ее вида бросало в дрожь. Он бы ее и пальцем не тронул, за это я ручаюсь. Розелль призналась мне, в чем тут дело, и я ей верю. — Доктор опять приложился к стакану. — А дело в том, что после рождения дочери Синтия сделалась весьма набожна и пронесла эту набожность через всю жизнь. Она и Розелль воспитала в том же духе. Девочка знала Библию от корки до корки. И вот, сидя у меня в кабинете, Розелль рассказала, что давно решила стать матерью. Господь, мол, отметил ее своим перстом — это она о гермафродитизме, хороша отметина! — и она вознамерилась стать Его непорочным орудием, дабы произвести на свет благословенное потомство. С этой целью она собирала семя, исторгаемое ее мужским членом, и вносила в свой женский орган.

Бобби взвился, словно его подбросила диванная пружина, и схватил со стола бутылку.

— Еще стаканчик не найдется?

Фогарти указал на дверцу бара в углу — Джулия только что его заметила. В баре Бобби обнаружил несколько стаканов и изрядный запас виски. Видно, врач держал бутылку в столе только для того, чтобы не бегать через всю комнату каждый раз, как захочется выпить. Бобби налил два полных стакана и дал один жене.

— Я уже догадалась, что Розелль не была бесплодна, — сказала Джулия. — Раз у нее были дети, то в этом сомневаться не приходится. Но мне почему-то казалось, что мужской орган у нее не действовал.

— Она была способна к деторождению и в мужской, и в женской ипостаси. Так сказать, сойтись сама с собой в полном смысле слова она не могла, вот и прибегла к искусственному самоосеменению.

Когда нынче в агентстве, описывая путешествия с Фрэнком, Бобби сравнил их с космическим бобслеем, Джулия никак не могла взять в толк, чего он, собственно, так испугался. Теперь она, кажется, начинала понимать это ощущение. Чудовищная неразбериха в родственных отношениях Поллардов, зыбкая неопределенность пола — от всего этого ее пробрал озноб. А природа-то, видно, куда злонравнее, чем представлялось Джулии, и вовсе не чужда брожению хаоса.

— Ярнелл настаивал на аборте. Аборты тогда были делом прибыльным, потому что закон их запрещал и операции приходилось проводить втайне. Только вот незадача: оказалось, что девочка забеременела семь месяцев назад и так же, как в свое время мать, скрывала беременность от Ярнелла. Какой уж тут аборт на восьмом месяце — она бы умерла от кровотечения. Да я бы все равно отказался. Своими руками все загубить? Ни за какие коврижки! Вы только вообразите, как прихотливо смешалась в будущем ребенке кровь ближайших родственников. Отпрыск гермафродита, рожденного от связи брата с сестрой, и оплодотворивший самого себя! Мать ребенка одновременно приходится ему и отцом, бабка — двоюродной бабкой, дед — двоюродным дедом. У всех родственников — сходный генотип, причем генотип, на котором сказалось пристрастие Ярнелла к галлюциногенам. Какими дефектами чревата такая наследственность, было еще неизвестно, однако в том, что ребеночек будет знатным уродом, я не сомневался и ни за что не хотел упустить возможность увидеть его собственными глазами.

Джулия сделала большой глоток виски. Горло ей обожгло, во рту остался противный вкус. Но делать нечего. Без спиртного она не выдержит.

— Я ведь стал врачом, потому что врачи хорошо зарабатывают, — откровенничал Фогарти. — Со временем я сообразил, что, если махнуть рукой на запрет и заняться абортами, можно заработать и того больше. Я и подался по этой части. Бояться мне было нечего: дело свое я знал. А если кто-нибудь из местного начальства грозил поднять шум, тоже не страшно: дашь на лапу — и отвяжутся. Деньги потекли рекой. Теперь мне уже незачем было целыми днями принимать больных. Деньги, досуг, развлечения — всего вдоволь. Я и помыслить не мог, что мне подвернется такой интересный, с медицинской точки зрения, такой забавный случай, как эта семейка.

Если Джулия не пришибла старика на месте, то вовсе не из уважения к его сединам. Просто она хотела дослушать историю до конца, чтобы не упустить что-нибудь существенное.

— Но, увы, первенец Розелль обманул мои ожидания. Ребенок родился здоровеньким и, судя по всему, совершенно нормальным. А произошло это в шестидесятом году. Назвали младенца Фрэнк.

Сидящий в кресле Фрэнк что-то пробормотал себе под нос.

* * *

Слушая дока Фогарти чутким слухом Ночнянки, Лилли села и спустила голые ноги с кровати. Покой уютно устроившихся кошек был нарушен, обиженно заворчала Вербена: она не довольствовалась тем, что ее с сестрой объединяют одни и те же мысли, ей хотелось, чтобы и тела их никогда не разлучались. В спальне было темно, хоть глаз выколи. Лилли призвала на помощь зрение кошек, которые вились у ее ног, и направилась к двери.

Тут она вспомнила, что не одета, и вернулась к кровати натянуть трусики и майку.

Золт может злиться сколько его душе угодно — Лилли его гнев не страшил. Она вообще не боялась брата. Напротив, она только и думала, как бы довести его до бешенства и вовлечь в смертоносную игру: охотник и дичь, ястреб и мышь, брат и сестра. Золт — единственный из всех диких тварей, в чей мозг не удавалось вторгнуться ее сознанию: он хоть и дикий, а человек, люди же ее могуществу неподвластны. Есть лишь один способ соединиться с ним — влиться в него собственной кровью, хлынувшей из разодранного горла. И для него нет иного способа соединиться с сестрой, кроме как вонзить зубы в ее плоть.

В другое время Лилли нарочно ввалилась бы к брату нагишом в надежде на то, что, не стерпев ее бесстыдства, он явит свою кровожадную натуру. Но сегодня не до исполнения заветной мечты: Лилли еще не расквиталась с Фрэнком за убийство своей бедной киски Саманты. И вот ее час настал: Фрэнк в двух шагах отсюда.

Лилли оделась, выбралась из комнаты и побрела по темному коридору, ни на минуту не теряя связь с Ночнянкой, Зитой и прочими четверолапыми и пернатыми помощниками. У дверей комнаты, в которой после смерти матери поселился Золт, она остановилась. Под дверью сияла узкая полоска света.

— Золт, — окликнула она брата. — Золт, ты здесь?

* * *

Точно отсвет прошлых войн или предвестие грядущей губительной войны, черное небо рассекла яркая молния, и ночь сотряслась от оглушительного удара грома. В окнах задрожали стекла. Почти полтора часа назад, когда Бобби и Джулия уезжали из мотеля, они слышали далекие раскаты грома. Теперь неспешная гроза наконец до них добралась. Пока это лишь пристрелка, дождь еще не хлынул, но и этот зловещий фейерверк за окном как нельзя лучше подходил к рассказу доктора.

Фогарти извлек из вместительного ящика вторую бутылку и плеснул себе еще виски.

— Словом, Фрэнк меня разочаровал. Самый обычный младенец. Тоска, да и только. Но два года спустя девчонка опять забеременела. Тут уж она меня ублажила так ублажила, не то что с Фрэнком. Она снова разрешилась мальчиком и назвала его Джеймс. Это были вторые, по ее выражению, “непорочные” роды. Ее ничуть не смущало, что младенец оказался таким же чудищем, как и она сама. Она посчитала его уродство знаком того, что он также обрел благодать пред Богом и ему не грозит гнусное плотское вожделение. Тогда-то я и догадался, что у нее котелок не в порядке.

"Глушить виски после почти что бессонной ночи — не дело. Как бы не окосеть, — думал Бобби. — Мне сейчас нужна ясная голова”. Однако чутье нашептывало ему, что он может пить сколько влезет: спиртное все равно не подействует — по крайней мере в нынешних обстоятельствах. Отхлебнув еще, Бобби поинтересовался:

— Как прикажете вас понимать? Неужели этот битюг — тоже гермафродит?

— Нет, не гермафродит, а еще почище.

* * *

Золт открыл дверь.

— Чего тебе?

— Он сейчас здесь, в городе, — сказала Лилли. Глаза Золта сузились.

— Ты про Фрэнка?

— Да.

* * *

— Еще почище, — тупо повторил Бобби. Он поднялся с дивана и поставил стакан на стол.

Стакан был почти полон, но Бобби вдруг почувствовал, что тут и виски не поможет успокоиться.

Должно быть, Джулия тоже это поняла и отставила свой стакан в сторону.

— Джеймс — или Золт — родился не с двумя яичками, а с четырьмя, но без полового члена. В период внутриутробного развития яички у плода расположены в брюшной полости и лишь позднее опускаются в мошонку. Но у Золта опущение не произошло, да и не могло произойти: у него и мошонки-то не было. Кроме того, опущению препятствовал какой-то костный нарост. Поэтому все четыре яичка так и остались в брюшной полости. Однако никакого нарушения функций у них, по-видимому, не наблюдается, и они благополучно вырабатывают огромное количество тестостерона, который влияет на развитие мускулатуры. Этим отчасти объясняется его мощное сложение.

— Выходит, к половой жизни он не способен, — заключил Бобби.

— Судите сами: яички не опущены, полового органа нет. Сдается мне, что целомудреннее его в целом свете не найти.

Бобби уже ненавидел хохоток старика лютой ненавистью.

— Две пары половых желез! — ужаснулся он. — Это же сколько они выделяют тестостерона? Надо полагать, от него не только мускулатура развивается, а?

Фогарти кивнул.

— Выражаясь языком медицинских журналов, избыток тестостерона оказывает воздействие — иногда радикальное — на функции головного мозга и вызывает у больного повышенную агрессивность, вследствие чего он начинает представлять опасность для общества. Проще говоря, парня так и распирает от собственной сексуальной мощи, а дать ей выход он не в состоянии, поэтому избавляется от нее необычными способами, чаще всего — совершая зверские преступления. Такое чудовище, как этот тип, киношникам и во сне не снилось.

* * *

Сову Лилли отпустила, однако Ночнянка и Зита все еще повиновались ее воле. Несмотря на приближение грозы, кошки ни на шаг не отходили от дома Фогарти. Грома и молний они не боялись — Лилли отгоняла от них этот страх. Стоя у двери в комнату Золта, она слушала, как Фогарти рассказывает Дакотам об изъяне ее брата. Она давно знала про изъян — по словам матери, это знак того, что из всех четырех детей Золт отмечен особой милостью Божьей. Догадывалась Лилли и о связи между этим изъяном и лютым нравом Золта, из-за которого брат стал для нее таким желанным.

Вот и сейчас, глядя на него, она хотела погладить его крепкие руки, ощутить под пальцами литые мускулы — но все-таки удержалась.

— Фрэнк дома у Фогарти. Золт удивился:

— Мать говорила, Фогарти — орудие Божье. Это же он все четыре раза принимал непорочные роды. С чего бы он вдруг приютил Фрэнка? Ведь Фрэнк на стороне темных сил.

— И все-таки он у Фогарти. А с ним — какая-то парочка. Его зовут Бобби, а ее Джулия.

— Дакоты, — прошипел Золт.

— Он у Фогарти, Золт. Надо рассчитаться с ним за Саманту. Убей его и принеси сюда, а мы скормим его труп кошечкам. Он их ненавидел, так пусть теперь войдет в них и остается там на веки вечные. Небось не обрадуется.

* * *

Слушая доктора, вспыльчивая по натуре Джулия сидела как на иголках. За окном ярились молнии, негодующе грохотал гром, но Джулия крепилась и постоянно напоминала себе о необходимости держаться дипломатично. И все же она не выдержала:

— Следовательно, вы уже давно знаете, что Золт совершает зверские убийства, и даже не подумали предупредить людей об угрозе?

— С какой это радости?

— Вы что — не имеете представления об ответственности перед обществом?

— Красивое выражение, но смысла в нем ни на грош.

— Негодяй безжалостно уничтожил столько людей, и вы спокойно позволили ему...

— Людей безжалостно уничтожают испокон веков и будут уничтожать без конца. История человечества — это цепь безжалостных убийств. Гитлер уничтожил миллионы, Сталин — и того больше. А Мао Цзэдун всех переплюнул. Сейчас-то они слывут извергами, но разве мало у них было почитателей в свое время? Нынче тоже нет-нет да и услышишь: “У Гитлера и Сталина не было другого выхода, Мао просто поддерживал общественный порядок, боролся с хулиганьем”. Уму непостижимо, сколько людей восхищается убийцами, которые действуют в открытую и выдают свои кровожадные инстинкты за благородное стремление установить всеобщее братство, осуществить политические реформы, покончить с несправедливостью или — да-да! — исполнить свой долг перед обществом. Мы попросту мясо — и больше ничего. В глубине души все мы это понимаем и втайне боготворим тех, у кого хватает смелости обходиться с нами должным образом — на манер мясника.

Теперь Джулия убедилась, что перед ней закоренелый человеконенавистник. Совесть для него — пустой звук, любить он не умеет, сострадать не способен. Такие встречаются не только среди уличных подонков или дошлых компьютерных жуликов вроде Тома Расмуссена, по милости которого Бобби на той неделе чуть не отправился на тот свет. Кое-кто выбивается в доктора, адвокаты, телевизионные проповедники, политики. Спорить с такими бесполезно: все человеческие чувства им чужды.

— Зачем мне, спрашивается, изобличать Золта Полларда? Мне он не страшен — мать его величала меня орудием Божьим и велела своему выводку относиться ко мне с почтением. Грешки Поллардов — не мое дело. Знаете, после убийства матери Золт боялся, что к ним набьется полон дом полиции, и распустил слухи, будто мать переехала и живет на побережье под Сан-Диего. Едва ли соседи поверили, что полоумную кикимору в один прекрасный день потянуло встряхнуться и она теперь с утра до ночи валяется на пляже. Но все промолчали — поняли, что это не их дело. Вот и я того же мнения. Злодейства Золта перед всеми страданиями человечества — капля в море. По крайней мере, преступник с такой необычной психикой и физиологией способен на более колоритные злодейства, чем большинство. Но есть и еще одна причина. Когда Золту было восемь лет, Розелль как-то пришла поблагодарить меня за то, что я помог появиться на свет ее детишкам и сохранил тайну их рождения, вследствие чего Сатана не проведал, что эти благословенные чада пришли в мир. Да-да, именно так она и выразилась. А в знак признательности притащила мне полный чемодан денег — столько, что хоть сейчас бросай работу и уходи на покой. Я удивился: откуда такое богатство? Ведь от состояния, которое нажили в тридцатые годы Дитер и Элизабет, остались жалкие крохи. И Розелль мне кое-что рассказала о талантах Золта. Так, в общих чертах. Но из ее слов стало ясно, что нужда ей не грозит. Тогда-то я и понял, что у дурной наследственности есть и свои недурные стороны.

Фогарти поднял стакан и провозгласил:

— За неисповедимые пути Господни!

Бобби и Джулия промолчали.

* * *

Словно ангел Апокалипсиса, явившийся возвестить наступление Судного дня, Золт возник возле дома в ту минуту, когда разверзлись хляби небесные и на землю обрушились яростные потоки. Но то был не черный ливень, грозящий новым потопом, не огненный дождь. Их час еще не пришел. Нет, еще не пришел.

Золт выбрал для материализации темное место между двумя далеко друг от друга отстоящими фонарями. Место удачное: отсюда звучные вздохи ветра, который всегда знаменует его появление, до библиотеки не долетят. Сквозь хлещущие потоки Золт двинулся к дому.

Он чувствовал: Господь умножил его силы. Теперь любая цель для него достижима и остановить его на пути к этой желанной цели не сможет никто и ничто.

* * *

— В шестьдесят шестом году родились близнецы, — рассказывал Фогарти, не обращая внимания на шум дождя, который неожиданно забарабанил по стеклу. — И тоже, как и Фрэнк, — без малейшего изъяна. Я даже приуныл. Даже не верится, из четверых детей — трое совершенно нормальные. Ну хоть бы какой-нибудь диковинный порок. На худой конец, заячья губа, деформированный череп, раздвоенное лицо, сухорукость, вторая голова, что ли. Так нет!

Бобби взял жену за руку. Если бы не это прикосновение, он бы не выдержал.

Ему хотелось бежать отсюда куда глаза глядят. Хватит уже. Доктор своими откровениями и так всю душу вымотал. Но как ни крути, а дослушать придется: надо выяснить, как развивались события дальше. Кто знает, что из этой истории может пригодиться в борьбе с Поллардами.

— Само собой, когда Розелль принесла мне чемодан с деньгами, я начал догадываться, что отклонения имеются у всех четверых — если не физические, то умственные. И вот семь лет назад Фрэнк убивает мать и — шасть ко мне, как будто я обязан утирать ему сопли и прятать его от брата. Такого нарассказал, хоть уши затыкай. Потом он то и дело наведывался сюда еще года два. Как призрак, который приходит по мою душу. В конце концов он сообразил, что тут ему ничего не светит, и пять лет не показывался. А нынче вечером опять принесла нелегкая.

Фрэнк заворочался в кресле. Голова его склонилась в другую сторону. И все же он оставался таким же безучастным, как и при появлении Дакотов. Старик утверждал, что Фрэнк материализуется сегодня уже не первый раз и иногда начинает тараторить как заведенный. По его поведению за последний час в это трудно поверить.

Джулия, которая сидела ближе к Фрэнку, нахмурилась, наклонилась к нему и уставилась на его правый висок.

— Силы небесные!

Она произнесла эти два слова таким тоном, что Бобби проняло холодом, будто он угодил в холодильник.

Он подвинулся к Джулии и, оттеснив ее, взглянул на висок Фрэнка. Взглянул и тут же захотел отвести глаза. Но не мог.

Пока Фрэнк не сменил позу, голова его почти лежала на правом плече и правый висок был не виден. Теперь же...

Скорее всего, вернувшись вместе с Бобби в агентство и против воли отправившись в новое путешествие, Фрэнк вновь побывал в кратере, где искусственные насекомые добывают красные алмазы. Там ему вдруг взбрело в голову прихватить с собой пригоршню алмазов. При восстановлении он опять допустил промах. Теперь вся правая сторона лица от виска до подбородка покрылась бугорками. Кое-где из них выступали прочно вросшие в плоть сверкающие камешки.

А какие сокровища таятся в ткани головного мозга?

— Камешки я тоже видел, — сказал Фогарти. — Вы взгляните на правую ладонь.

Как ни отговаривала его Джулия, Бобби взял Фрэнка за руку, повернул ее вверх ладонью и подтянул рукав пиджака. В мясистой части ниже большого пальца чернел панцирь того самого таракана, который некогда прирос к туфле Бобби. Во всяком случае, Бобби показалось, что это тот самый таракан. Тельце насекомого до половины торчало наружу, мертвые глаза устремлены на указательный палец Фрэнка.

* * *

Золт обогнул дом. Возле одного окна примостилась черная кошка. Она обернулась на Золта и снова приникла к стеклу.

Бесшумно взойдя на заднее крыльцо, Золт взялся за ручку двери. Заперто.

По руке Золта пробежал голубоватый свет. Ручка повернулась, Золт открыл дверь и вошел в дом.

* * *

Джулия уже достаточно наслушалась и насмотрелась.

Оставаться рядом с Фрэнком было небезопасно. Джулия поднялась и подошла к столу, на котором стоял ее стакан виски. Допить? Нет, не поможет. Силы ее на исходе: еще не улеглась боль, вызванная смертью Томаса, так тут еще приходится разбираться в леденящей душу истории Поллардов. Джулию тянуло выпить, но она знала, что от этого станет еще хуже.

— Каким образом мы можем одолеть Золта? — спросила она старика.

— Никаким.

— Должно же быть какое-то средство.

— Увы.

— Обязательно должно.

— Почему?

— Потому что.., ну, просто нельзя допустить, чтобы он победил.

Фогарти улыбнулся.

— Почему нельзя?

— Господи ты боже мой, да потому, что он несет зло, а мы творим добро! Мы вовсе не ангелы, и у нас есть свои грешки, но правда-то все равно за нами. Мы не можем не победить, иначе все на свете гроша ломаного не стоит.

Фогарти подался вперед.

— Именно! Об этом я и толкую. Этот мир действительно гроша ломаного не стоит. Мы не хорошие, не дурные — мы просто мясо. Никакой души у куска мяса нет, и ни в какой “лучший мир” она не уходит. Кто поверит, что съеденный гамбургер попадет в царство небесное?

Кровь бросилась в голову Джулии. Еще никто не возбуждал в ней такой ненависти, как доктор Фогарти. Ее взбесил отвратительный цинизм старика, но если бы только это! В его разглагольствованиях она с тревогой уловила отзвук собственных слов, сказанных в мотеле, когда пришло известие о гибели Томаса: мечты — вздор, они все равно не сбываются, и, даже если вытянешь счастливый билет, от смерти не уйти. Но презирать жизнь только потому, что она неизбежно кончается смертью... Да ведь это почти то же самое, что сравнивать человека с куском мяса.

— Удовольствие и боль — вот и все, что дарит нам жизнь, — изрек Фогарти. — А кто там прав, кто не прав, кто выиграл, кто проиграл — не суть важно.

— Как одолеть Золта? — гневно перебила Джулия. — В чем его слабость?

— Насколько я успел заметить, Золт неуязвим, — сказал Фогарти, не скрывая злорадства. Джулия прикинула: раз его врачебная практика началась в начале сороковых годов, значит, сейчас ему под восемьдесят, хотя выглядит он моложаво. Он наверняка понимает, что жить ему осталось недолго, и молодая парочка, явившаяся к нему в дом, уже одним своим видом действует ему на нервы. Если сюда прибавить его циничное пренебрежение к жизни, то можно не сомневаться: гибель Дакотов от руки Золта Полларда прольет ему бальзам на душу.

Бобби попытался возразить:

— А как же его вывихнутая психика? Чем не уязвимое место?

Фогарти покачал головой:

— Как бы не так. При помощи этой самой вывихнутой психики он защитил себя так надежно, что не подступишься. Возомнил себя карающим мечом Господним — и навсегда избавился от любых сомнений и угрызений.

Вдруг Фрэнк резко выпрямился и встряхнулся, как собака, выбравшаяся из-под дождя.

— Где.., почему я... — забормотал он. — Она уже.., она уже...

— Кто — она, Фрэнк? — спросил Бобби.

— Она пришла? — Взгляд Фрэнка прояснился. — Уже пришла, да?

— Кто, кто пришел?

— Смерть, — прохрипел Фрэнк. — Уже пришла? Уже все?

* * *

Золт неслышно крался по коридору к двери библиотеки, откуда доносились голоса. Один голос он сразу узнал: Фрэнк. Золт стиснул зубы.

Лилли утверждала, что Фрэнк совсем расклеился. Телекинетическим даром он владел из рук вон плохо, поэтому Золт не терял надежды, что в один прекрасный день брату не удастся улизнуть, и уж тогда ему конец. Неужели этот прекрасный день настал?

Он заглянул в дверь и увидел женщину. Она сидела к нему спиной, но Золт не сомневался, что это та самая женщина, чей образ, осиянный нездешним светом, он видел, читая мысли Томаса.

Перед ней лицом к двери сидел Фрэнк. При виде Золта он вытаращил глаза. Может, Лилли и не ошибалась насчет его помрачения рассудка, но сейчас помрачения как не бывало: убийца матери в любую минуту мог испариться, уйти прямо из рук.

Поначалу Золт думал послать в библиотеку силовую волну, перевернуть все вверх дном, поджечь книги, перебить лампы и, воспользовавшись паникой, напасть на Фрэнка. Однако, поняв, что брат с перепугу вот-вот растворится в воздухе, он решил действовать иначе.

Одним прыжком он подлетел к женщине, правой рукой обхватил ее сзади за шею и резко прижал к себе. Пусть видят: стоит кому-нибудь пошевелиться — и он сломает ей шею. Но женщина не испугалась. Ее каблук вонзился в ногу Золта, царапнув по голени. Боль адская. Видать, насобачилась в боевых искусствах. И вырывается умело. Золт еще сильнее прижал ее шею, перекрывая дыхание. Так она быстро присмиреет, если жизнь дорога.

Фогарти встревожился, но не двинулся с места. Зато ее муженек мигом вскочил с дивана и выхватил пистолет. Ишь, какой прыткий! Но до этих двоих Золту дела не было, он впился глазами в брата, который поднялся с кресла и уже было приготовился смыться в Пуналуу, Киото или куда-нибудь еще.

— Стой, Фрэнк! — рявкнул Золт. — Не вздумай удариться в бега. Пора нам свести счеты, пришло время расплатиться за смерть матери. Сейчас же ты вернешься домой, и да настигнет тебя гнев Господень! Я буду там вместе с этой девкой. Она, кажется, взялась тебе помогать? Вряд ли тебе приятно будет видеть, как она мучается.

А муженек ее того и гляди наделает глупостей. Увидав Джулию в руках Золта, он вошел в раж и навел на него пистолет. Целится, стараясь не попасть в жену. И хотя Золт закрылся телом жертвы, как щитом, и пригнулся, он все же побаивался, как бы сумасброд сгоряча не выстрелил ему в голову. Лучше убраться от греха подальше.

— Возвращайся домой, — приказал он брату. — Я буду ждать на кухне. Там я с тобой и покончу. Разделаюсь с тобой — отпущу ее на все четыре стороны. Отпущу, клянусь именем матери. Но если через пятнадцать минут ты не явишься, я разложу эту негодницу на столе и славно поужинаю. Ты ведь не хочешь, чтобы твоя сердобольная помощница досталась мне на ужин, а, Фрэнк?

Перед самым исчезновением Золта прогремел выстрел. Действительно ли Бобби выстрелил или Золту только показалось, не имело уже никакого значения. Слишком поздно. В следующую минуту Золт материализовался в кухне дома на Пасифик-Хилл-роуд. Правой рукой он прижимал к себе Джулию Дакота.

Глава 56

Забыв об опасности, которой чревато каждое прикосновение к Фрэнку, Бобби схватил клиента за лацканы и толчком притиснул к жалюзи на окне библиотеки.

— Слышал, что он сказал, Фрэнк? Не вздумай бежать. Только попробуй опять исчезнуть: я повисну на тебе и не отпущу, куда бы ты меня ни занес. Ей-богу, ты у меня пожалеешь, что достался на расправу мне, а не Золту!

Чтобы показать, что он не шутит, Бобби саданул Фрэнка о жалюзи и услыхал за спиной тихий вызывающий смешок Лоренса Фогарти.

В глазах клиента отразились ужас и смятение. Бобби понял, что угрозами он своего не добьется. Наоборот, если у Фрэнка и было желание спасти Джулию, то со страху он поспешит убраться восвояси. Но Бобби устыдился своей горячности не только поэтому. Ему бы попробовать уговорить Фрэнка, а он сразу лезет на него с кулаками. Неужели и он готов обращаться с человеком как с куском мяса? Неужели и он усвоил циничные принципы, по которым растленный старикашка жил всю свою жизнь? Эта мысль почти так же нестерпима, как и страх потерять Джулию.

Бобби отпустил Фрэнка.

— Прости. Ну прости меня. Я погорячился. Он жадно разглядывал лицо Фрэнка, надеясь убедиться, что к клиенту вернулся рассудок и они смогут понять друг друга. Но лицо Фрэнка выражало страх — жгучий животный страх, а во взгляде проступало такое одиночество, что Бобби от жалости чуть не заплакал. К этим чувствам примешивалась растерянность — вот такими глазами смотрел Томас, когда они с Джулией брали его из интерната и везли покататься “в большой мир”.

Две минуты из пятнадцатиминутного срока, который дал им Золт, уже прошли, но Бобби переломил себя, взял Фрэнка за руку, повернул ее ладонью кверху и потрогал дохлого таракана, вросшего в бледную мягкую кожу. Прикасаться к хрупкой колючей твари было противно до крайности, но Бобби и виду не показал.

— Больно, Фрэнк? У тебя от этого жука ладонь не болит?

Фрэнк рассеянно посмотрел на Бобби и покачал головой.

Разговор, слава богу, получается. Бобби осторожно провел рукой по обтянутым кожей алмазным наростам на виске Фрэнка. На ощупь они напоминали не то готовые прорваться нарывы, не то раковые опухоли.

— А здесь? Здесь больно?

— Нет.

Отвечает! У Бобби отлегло от сердца. Он достал из кармана джинсов салфетку и бережно вытер слюну, еще блестевшую на подбородке Фрэнка. Фрэнк заморгал, взгляд его стал осмысленнее. За спиной Бобби раздался голос Фогарти:

— Осталось двенадцать минут.

Небось сидит в своем кожаном кресле, держит стакан виски и улыбается наглой, самодовольной улыбкой.

Бобби оставил слова врача без внимания. Не сводя глаз с Фрэнка, не отрывая пальцев от его виска, он негромко произнес:

— Бедняга, сколько же ты, наверно, в жизни натерпелся. Ты был нормальным человеком, самым нормальным из всей семьи. В школе смотрел на других ребят и мечтал сойтись с ними поближе — у твоих сестер и брата это не получилось. Ведь так? И ты не сразу понял, что никогда твоя мечта не осуществится, никогда люди не признают тебя своим: хоть по сравнению с домашними ты и нормален, все равно родом ты из этого дома, из этого вертепа, а значит, так и останешься для всех чужак чужаком. Люди, может, и не узнают, какие грехи у тебя на совести, какие мрачные воспоминания вынес ты из этого дома, но ты-то знаешь, ты помнишь и сам сторонишься людей, стыдясь проклятого своего родства. Тебя и дома считали белой вороной — слишком уж ты нормальный, человечный. И так всю жизнь: один да один.

— Всю жизнь, — пробормотал Фрэнк. — Тут уж ничего не изменишь.

Теперь можно не сомневаться: исчезать Фрэнк не собирается.

— Фрэнк, я не стану грозить или лукавить. Как это ни тяжко, но скажу уж все как есть. Я не в силах тебе помочь. Тебе никто не поможет.

Фрэнк молчал, но Бобби видел его внимательные глаза.

— Десять минут, — предупредил Фогарти.

— Могу предложить тебе только одно, — продолжал Бобби. — Если хочешь, я подскажу, что делать, чтобы не прожить свою жизнь пустоцветом и закончить ее достойно, с пользой. Может, хоть после смерти отдохнешь от мытарств. Я придумал, как тебе уничтожить Золта и выручить Джулию. Сумеешь — честь тебе и слава. Мы можем, слышишь, можем спасти ее от гибели. Ты согласен?

Фрэнк не ответил ни да, ни нет. Ну, раз не отказался, значит, надежда есть.

— Времени терять нельзя, Фрэнк. Но про телепортацию и думать забудь. А то тебя опять занесет к черту на рога, и будешь мотаться туда-сюда. Поедем в моей машине. Пять минут — и мы на месте.

Бобби взял клиента за руку — нарочно за ту руку, в которую врос таракан. Если Фрэнк не забыл про его страх перед насекомыми, он оценит самоотверженность Бобби и поверит в его искренность.

Бобби и Фрэнк направились к двери.

Фогарти поднялся с кресла.

— Имейте в виду: вы идете на верную смерть.

— Ну, вы-то, похоже, умерли давным-давно, — не оборачиваясь, бросил Бобби.

Пока Бобби с Фрэнком добрались до машины, на них не осталось сухой нитки. Усевшись за руль, Бобби взглянул на часы. Надо уложиться в восемь минут. Он сам не понимал, почему поверил обещанию Золта подождать четверть часа. Кто поручится, что маньяк еще не перегрыз горло Джулии? Но неожиданно Бобби вспомнил, как Джулия однажды пошутила: “Пока мой благоверный жив, я не погибну”.

Вода в сточных канавах перехлестывала через край, от внезапных порывов ветра струи дождя в свете фар спутывались, как серебряная канитель.

Под неистовым ливнем машина промчалась по городу и свернула на восток, в сторону Пасифик-Хилл-роуд. По дороге Бобби втолковывал Фрэнку, каким образом он сможет избавить человечество от Золта и наконец извести зло, которое принесла в мир его мать. Для этого ему не придется орудовать топором, ибо топором, как уже убедился Фрэнк, ничего не добьешься. Замысел был предельно прост, и, прежде чем “Тойота” подкатила к ржавой калитке, Бобби успел повторить свой план несколько раз.

Фрэнк слушал молча. Поди догадайся, понял он, что ему делать, или не понял. Вполне вероятно, что он даже не слышал объяснений Бобби. Всю дорогу он сидел приоткрыв рот и устремив взгляд вперед и только покачивал головой в такт мельканию “дворников” — вперед-назад, вперед-назад, — как будто перед его, глазами вращается на золотой цепочке граненый хрусталик Джекки Джекса.

Назначенный срок истекал через две минуты. Бобби и Фрэнк вошли в калитку и приблизились к обветшалому дому. Не оставалось ничего другого, как надеяться на лучшее.

* * *

Вернувшись в грязную обшарпанную кухню, Золт силой усадил Джулию на стул. Едва он отпустил ее, она тут же сунула руку за пазуху и вытащила из кобуры револьвер. Злодей оказался проворнее: он вырвал у нее оружие и при этом сломал ей два пальца.

Руку обожгла невыносимая боль, шея все еще ныла после железных объятий Золта, но скулить и жаловаться — не на такую напал. Как только Золт отвернулся, чтобы швырнуть револьвер в ящик, Джулия сорвалась со стула и метнулась к двери.

Золт поймал ее, оторвал от пола и что было мочи брякнул на стол, так что Джулия чуть не потеряла сознание. Склонившись над ней, почти касаясь ее лица губами, Золт прохрипел:

— А кровушка у тебя, видать, отменная, не хуже, чем у Клинтовой бабы. Жизненная сила так и кипит. Прямо не дождусь, когда она запузырится у меня во рту.

К сопротивлению и бегству Джулию побуждала не храбрость, а отчаянный страх. И как не испугаться: телепортироваться ей пришлось в первый и, дай-то бог, в последний раз в жизни. Но когда губы маньяка приблизились к ее лицу, когда ее обдало тяжелое дыхание, в котором проступал запах тления, у Джулии упало сердце. Она как зачарованная смотрела ему в глаза. Вот, должно быть, какие глаза у дьявола: не черные, как грех, не красные, как адское пламя, не изъеденные могильными червями, а голубые — дивные, восхитительные, не знающие ни жалости, ни сострадания. Самые чудовищные злодеяния, совершенные людьми с незапамятных времен, самые кровожадные инстинкты, самое дикое упоение грубой силой — для Джулии сейчас все это воплощалось в одном человеке, имя которому Золт Поллард.

Он нехотя поднялся — так отстраняется от своей жертвы змея, раздумавшая ее жалить. Стащив Джулию со стола, он снова усадил ее на стул. Джулия была ни жива ни мертва. Такого страха она никогда еще не испытывала. Какое уж тут сопротивление: стоит ей хоть пальцем пошевелить — и он прикончит ее на месте и выпьет всю кровь.

Тут Золт произнес фразу, которая ее озадачила:

— Сначала разберусь с Фрэнком, а потом ты расскажешь, откуда у Томаса его дар.

— Дар? Какой дар? — пробормотала Джулия заплетающимся языком.

— Кроме Поллардов, такое никому не под силу. Он с помощью телепатии так за мной и шнырял — знал, что рано или поздно наши пути пересекутся. Он меня называл “Беда”. Будь он сыном нашей матери-девственницы — тогда понятно, а то у чужака — и вдруг такие способности. Ладно, ты мне потом все объяснишь.

Ужас заполнил все существо Джулии, она оцепенела, прижав к себе больную руку, и не решалась даже заплакать. Но оказалось, что даже в таком состоянии она еще может удивляться. Томас? Телепатия? Выходит, не только она опекала Томаса, но и Томас на свой лад опекал ее?

За дверью раздался непонятный шорох. В кухню, размахивая хвостами, хлынули кошки — штук двадцать, не меньше.

Посреди стаи шествовали близнецы. Длинноногие, босые, на обеих — трусики и майки, на одной красная, на другой белая. Они были бледные, как призраки, но в отличие от призраков далеко не бесплотные. Чувствовалось, что в этих упругих гибких телах скрыта тугая сила, какая угадывается в теле кошки, даже когда ее разморит на солнышке. Воздушные, легкие — и в то же время такие земные, ладные, удивительно чувственные. Можно себе представить, какое дикое напряжение испытывает живущий под одной с ними крышей Золт — человек, у которого мужского естества хватит на двоих, а дать ему выход нет никакой возможности.

Сестры подошли к столу. Та, что побойчее, уставилась на Джулию, а вторая обвила руками сестру и потупилась.

— Ты подружка Золта? — поинтересовалась первая. Своим вопросом она явно хотела задеть брата за живое.

— Закрой рот, — скомандовал Золт.

— Если нет, поднимайся к нам, — предложила девица мягким, словно шорох шелка, голосом. — У нас там кровать. Кошки не обидятся. Ты мне понравилась.

— Чтобы я в доме матери таких разговорчиков не слышал! — вскинулся Золт.

Несмотря на его грозный тон. Джулии показалось, что на самом деле Золт сердится на сестру разве что чуть-чуть сильнее обычного.

От обеих Сестер — даже от молчаливой смиренницы — веяло поистине животной непосредственностью. Таким любое бесчинство нипочем — ни стыда, ни угрызений совести они не почувствуют.

Джулия боялась близнецов не меньше, чем Золта.

Ливень яростно грохотал по крыше. Среди этого грохота вдруг послышался доносившийся из прихожей стук в дверь.

Кошки бросились из кухни. Мгновение спустя они вернулись. За ними следовали Бобби и Фрэнк.

* * *

Джулия жива! Слава Богу! И не только Богу — Бобби был готов благодарить даже Золта. Джулия осунулась, лицо исказилось от страха и боли, но никогда еще она не казалась Бобби такой прекрасной.

Правда, такой растерянной, сломленной он жену тоже никогда прежде не видел. В дикую разноголосицу чувств, которые бушевали в этот миг в его душе, влились горечь и гнев.

Бобби не терял надежды, что Фрэнк выполнит все, что от него требуется, однако не забыл он и про свой револьвер: вдруг запахнет жареным или противник потеряет бдительность. Но едва они вошли в кухню, как Золт потребовал:

— Достань оружие из кобуры и вынь патроны.

При виде Бобби Золт шмыгнул за стул, на котором сидела Джулия, и схватил ее за горло. Бобби с опаской покосился на его крючковатые, как у зверя, когти. Что когти — такой детина и без когтей запросто глотку выдерет.

Бобби вытащил из-за пазухи “смит-вессон”. Всем видом показывая, что стрелять не собирается, он вытряхнул патроны на пол и положил револьвер на стойку.

С каждой секундой возбуждение Золта заметно росло. Он отпустил Джулию, отошел от стула и окинул Фрэнка торжествующим взглядом.

Но Фрэнк словно не замечал его торжества. Казалось, мысли его блуждают далеко-далеко отсюда. Если он и следил за происходящим в кухне, то, надо отдать ему должное, скрывал он это мастерски.

Золт указал на пол перед собой:

— На колени, матереубийца.

Кошки расступились, очистив место на потрескавшемся линолеуме, на которое указывал маньяк.

Близнецы стояли поодаль, приняв нарочито скучающие позы, но Бобби видел, как бьются жилки у них на висках, как непристойно выпятились соски под легкой тканью. Совершенно кошачьи повадки; кошки тоже иной раз изображают равнодушие, а ушами поводят; только по ушам и догадаешься, что они слушают.

— Я сказал — на колени, — повторил Золт. — Пожалей хоть своих благодетелей. За целых семь лет лишь эти двое отважились прийти к тебе на помощь, неужели ты отплатишь им черной неблагодарностью? На колени, или я уничтожу их. И его и ее. Уничтожу немедленно.

Нет, это не маньяк. Это скорее злой дух, имя которому — легион, и движут им силы выше человеческого разумения.

Фрэнк, стоявший рядом с Бобби, шагнул вперед.

Еще шаг.

Фрэнк замер и в изумлении уставился на кошек.

По прошествии времени, вспоминая слова Фрэнка, произнесенные в эту минуту, Бобби никак не мог понять, был ли у Фрэнка тайный умысел или же он действовал в помрачении и дальнейшие события стали для него такой же неожиданностью, как и для других. А случилось вот что. Оглядев кошек, Фрэнк нахмурился, перевел взгляд на ту из сестер, что держалась побойчее, и протянул:

— Стало быть, мать здесь? Здесь, с нами, в этом доме?

Смиренница затаилась. Зато ее разбитная сестренка вздохнула с облегчением, как будто вопрос Фрэнка дал ей повод выложить все начистоту, не дожидаясь удобного случая. Она одарила Золта многозначительнейшей улыбкой, в которой смешались тончайшие оттенки чувств: злая насмешка и страстный призыв, скрытый страх и дерзкий вызов, жаркая чувственность: сколько зверей ни рыскает по полям и лесам, ни в одном облике не увидишь столько первобытной дикости, сколько выражала эта улыбка.

Золт переменился в лице. Он с ужасом глядел на сестру, словно не верил поразившей его догадке. На мгновение в его глазах впервые промелькнуло что-то человеческое.

— Не может быть, — выдохнул он. — И вы посмели? Бойкая сестренка улыбнулась еще шире.

— Ты ее похоронил, а мы выкопали. Она вошла в наших кошечек и теперь останется с нами навсегда.

Кошки, помахивая хвостами, таращились на Золта.

Издав нечеловеческий вопль, он с дьявольским проворством бросился на сестру, с налета прижал ее к холодильнику, впился пальцами ей в лицо и ударил головой о пожелтевшую эмалированную дверцу. Потом еще. Затем ухватил за талию и поднял в воздух — видно, собирался швырнуть на пол, как ребенок в ярости отшвыривает куклу. Однако сестра, ловкая, точно кошка, мигом обхватила его стройными ногами и повисла на нем, так что лицо брата уткнулось ей в грудь. Золт дубасил ее что было сил, но Лилли не отпускала. Лишь когда он опустил руки, она слегка разжала объятия и сползла пониже. Ее бледная шея оказалась возле его губ, словно сестра сама подсказывала, что надо делать. Золт только того и ждал... Он вонзил зубы в горло сестры.

Кошки подняли адский визг — но уже не хором, а вразнобой — и разбежались из кухни кто куда.

Через минуту отчаянные вопли Золта и пугающе сладострастные вскрики сестры замолкли. Лилли была мертва.

Бобби и Джулия даже не пытались вмешаться. Что толку лезть в жерло бушующего торнадо: смерч не утихнет, а сам погибнешь. Фрэнк наблюдал эту сцену с поразительным безучастием, которое не покидало его после возвращения домой.

Покончив с одной сестрой, Золт набросился на вторую. С ней он расправился еще быстрее — та и не думала сопротивляться.

Едва маньяк выпустил изувеченное тело сестры, как Фрэнк наконец приступил к выполнению замысла, который внушил ему Бобби. Он приблизился к брату и схватил того за руку. В ту же секунду, как и рассчитывал Бобби, Фрэнк исчез, увлекая за собой Золта, которому поневоле пришлось телепортироваться вместе с братом.

После шума и криков в кухне наступила пронзительная тишина.

Лоб Джулии покрылся испариной, ее мутило.

Она попыталась встать, отодвинула стул — в тишине деревянные ножки громко проскребли по линолеуму.

— Не спеши. — Бобби подскочил к стулу, склонился над женой и, удерживая, взял за здоровую руку. — Надо подождать. Сиди лучше здесь, от греха подальше.

Глухой перелив флейты.

Резкий порыв ветра.

— Бобби, они возвращаются, — всполошилась Джулия. — Бежим отсюда, пока не поздно! Но Бобби опять удержал ее.

— Ты, главное, отвернись. Смотреть буду я. Мне нужно убедиться, что Фрэнк ничего не перепутал. А тебе смотреть не стоит.

Вновь прозвучала несуразная мелодия, и налетевший ветер потревожил запах крови покойной родительницы.

— Ты о чем? — не поняла Джулия.

— Закрой глаза.

Джулия, конечно же, не послушалась. Закрывать глаза перед лицом опасности — не в ее характере.

Полларды вернулись. Трудно сказать, закинуло ли их на Фудзияму, оказались ли они где-нибудь поближе, например у дока Фогарти, а может, вихрем пронеслись по разным местам, только отсутствовали они недолго. По замыслу Бобби, который тот объяснил Фрэнку в машине, именно эти лихорадочные метания с места на место и помогут им победить Золта, и Фрэнк не подкачал. Поскольку перемещения сейчас полностью зависели от его воли, а силы его раз от разу слабели, при восстановлении возникала путаница, которая усугублялась после каждой телепортации. Тела братьев срослись более диковинным образом, чем у сиамских близнецов. Левая рука Фрэнка вросла в бок Золта — казалось, Фрэнк просунул руку брата между ребер и копается во внутренностях. Правая нога Золта приросла к левой ноге Фрэнка, теперь они вместе стояли на трех ногах.

Были и другие странности, но Бобби не успел хорошо разглядеть: братья опять улетучились. Фрэнку следовало телепортироваться без передышки, чтобы Золт не успел опомниться и взять дело в свои руки. Только бы Фрэнк не останавливался — тогда тела братьев сплетутся в такой хитрый узел, что никакое восстановление не поможет их разъединить.

Джулия все поняла. Она сидела смирно, положив поврежденную руку на колени, а здоровой крепко вцепилась в Бобби. Видно, она и сама догадалась, что Фрэнк ради них с Бобби жертвует собой, а им остается лишь одно — наблюдать его подвиг и навсегда сохранить в памяти вместе с Томасом, Хэлом, Клинтом и Фелиной и своего отважного спасителя.

Не это ли главный и священнейший долг родных и друзей — запечатлеть в душе образ того, кто им дорог? И тогда со смертью он не уйдет из этого мира, он как бы останется в нем и будет жить столько, сколько о нем будут помнить. Только память способна победить бестолковое коловращение жизни и смерти на земле, только благодаря памяти не расторгается связь между поколениями, а жизнь обретает стройность и смысл.

Пение флейты, порыв ветра. Братья снова в кухне. Поспешные путешествия и сумбурные восстановления сделали свое дело: Полларды окончательно слились в одно существо, какое не приснится и в страшном сне. Из обоих тел слепилась чудовищная неповоротливая туша ростом больше двух метров. У монстра была одна голова. На Дакотов глядело кошмарное подобие лица. Карие глаза Фрэнка разбежались врозь, между ними косой щелью раскрылся рот. Второй рот пересекал левую щеку. В кухне раздались сразу два надсадных вопля. На груди монстра оказалось еще одно лицо — безрогое, но с двумя глазными впадинами; из одной не мигая смотрел голубой, как у Золта, глаз, другая скалилась острыми зубами.

Неуклюжая тварь пропала, но чуть погодя появилась вновь. Она превратилась в огромный бесформенный ком плоти, местами темной, местами омерзительно розовой. Ком ощетинился обломками костей, кое-где порос клочковатыми волосами, мраморные прожилки вен пульсировали в разном ритме. Как видно, напоследок Фрэнк побывал не то на знакомых задворках в Калькутте, не то на еще какой-нибудь свалке: груда обросла множеством тараканов и даже крысами. В этой каше плоть людей, грызунов и насекомых перемешалась так основательно, что Золт никогда не сумеет освободиться и восстановить прежнее обличье. Кошмарная слипшаяся груда живой материи, уже неспособной к жизни, тяжело рухнула на пол, дернулась и замерла.

Крысы и тараканы еще извивались и шевелились, пытаясь отодраться от мертвого тела, но приросли они прочно. Скоро и им наступит конец.

Глава 57

Это был скромный домик на побережье, в тихой местности, где земельные участки еще не шли нарасхват. Позади дома — веранда с деревянными ступеньками. Она выходила на поросший кустарником дворик, который спускался прямо к океану. Вокруг росли двенадцать пальм.

В гостиной стоял журнальный столик, узкий диванчик на двоих, пара стульев и “Вурлицер-950”. К нему — куча пластинок: джаз эпохи биг-бенда. На полу — хорошо подогнанный паркет из осветленного дуба. Иногда они сдвигали мебель, сворачивали ковер, включали музыкальный автомат и танцевали. Вдвоем.

Но это в основном вечерами.

Утром предавались любви. Порой под настроение отыскивали в поваренной книге какой-нибудь рецепт, стряпали, завтракали. Или просто пили кофе и беседовали, любуясь из окна океаном.

Еще у них были книги, две колоды карт. И увлечения у них были общие: они вместе изучали повадки животных и птиц, обитающих на побережье. Воспоминания — и светлые, и мрачные — тоже общие. Но главное — у них была общая жизнь. Больше они никогда не разлучатся.

Иногда они говорили о Томасе и дивились его невероятному дару, который он скрывал до самой смерти. Она считала, что эта история хоть кого научит: не хвастайся, будто все на свете постиг и видишь окружающих насквозь, душа человека — сложная штука, в ней кроются такие тайны, о которых посторонние даже не догадываются.

Чтобы полиция оставила их в покое, они признались, что вели дело некоего Фрэнка Полларда из Эль-Энканто-Хайтс, который утверждал, что его родной брат Джеймс Поллард из-за какой-то размолвки покушается на его жизнь. Джеймс явно был душевнобольным: он убил Томаса и нескольких сотрудников агентства, которое взялось уладить его конфликт с братом. Как установила полиция, дом Поллардов был залит бензином и подожжен, на пепелище обнаружены только обгоревшие кости. После этого полицейские стали наведываться в агентство все реже и реже. Ни у кого не оставалось сомнений, что мистер Джеймс Поллард прикончил своих сестер и брата и в настоящее время этот вооруженный и опасный преступник находится в бегах.

Агентство они продали. И не слишком о нем жалели. Она уже понимала, что искоренить все зло в мире ей не под силу, а ему теперь не от чего было ее спасать.

Дайсон Манфред и Роджер Гэвенолл опубликовали-таки статью о жуке-биороботе. Правда, после переговоров с агентством “Дакота и Дакота”, которое пожертвовало им некоторую сумму и в придачу несколько красных алмазов, ученые согласились не распространяться о том, как к ним попал этот экземпляр, и сплели в статье какую-то безобидную историю о его происхождении. Да и откуда им узнать о подлинном его происхождении без агентства “Дакота и Дакота”?

Когда чердак дома на побережье был достроен, туда перетащили коробки и сумки с деньгами, найденные в доме на Пасифик-Хилл-роуд. Как и подозревали Бобби и Джулия еще до поездки в Эль-Энканто-Хайтс, Золт и его мать, которые тяготились своей исковерканной жизнью, отводили душу, собирая несметные богатства. В спальне их дома на втором этаже хранились целые миллионы. Только часть этого состояния перекочевала на чердак дома на побережье, все прочее сгорело, когда Бобби и Джулия подожгли особняк на Пасифик-Хилл-роуд. Но и того, что они прихватили с собой, им хватит за глаза.

Он наконец осознал, что даже такому славному малому, как он, не чужды недобрые мысли и корыстные побуждения — одно другому не мешает. А она сказала, что эта догадка — признак зрелости, но пусть он не огорчается: в его годы самое время почувствовать, что жизнь — не Диснейленд.

И еще она сказала, что хочет завести собаку.

Он не возражал, но настаивал, чтобы сперва жена посоветовалась с ним насчет породы.

Она предупредила: если собака будет гадить в доме, пусть он сам за ней прибирает.

Он заупрямился: нет уж, прибирать будет жена, а он будет с собакой только тетешкаться да играть — швырять ей “летающую тарелочку”.

А потом она ему напомнила про тот вечер в Санта-Барбаре, когда в порыве отчаяния она твердила, что мечты не сбываются. Так вот, сейчас она понимает, что заблуждалась. Мечты постоянно сбываются. Беда лишь в том, что порой настроишься на одну мечту, а прочие упускаешь из виду. А они-то как раз и сбудутся. То, что она его встретила, что он ее полюбил, — разве это не сбывшаяся мечта?

Однажды она сказала, что у нее будет ребенок. Он обнял ее, долго-долго не отпускал и молчал, не зная, как выразить свою радость. Решили отметить это событие по всей форме: приоделись и собрались было поужинать в “Рице”, заказать шампанского, но в последний момент передумали. Куда приятнее отпраздновать по-домашнему — сидя на веранде, с которой открывается вид на океан, и слушая старые пластинки Томми Дорси.

Они спустились на пляж и стали строить песчаные замки. Большие такие. Потом сидели и смотрели, как волны размывают их постройки.

Время от времени они заводили разговор о загадочном послании, которое мысленно передал им Томас в свой смертный час. “Там свет, он тебя любит...” Что бы это значило? У них даже родилась самая дерзкая мечта, на какую только способно воображение, — мечта о том, что они никогда не умрут, потому что смерти нет.

Собаку они завели — черного Лабрадора.

Решили назвать его как-нибудь подурашливее и назвали Соуки.

Иногда ночами на нее нападал страх. Да и с ним такое случалось.

Но теперь они вместе. И впереди целая жизнь.