Дин Кунц

Дети бури

Книга первая

Глава 1

Прожив почти все свои двадцать три года в Мэне и Массачусетсе с их коротким летом и жестокой холодной зимой, когда снег густой пеленой заметает дороги и дома, Соня Картер увлеклась перспективой поездки на Карибские острова, где яркое голубое небо, теплый бриз, пахнущий океанской солью, пальмы, которые можно увидеть почти везде, сладкие плоды манго и внезапные сумерки, быстро сгущающиеся до пурпурной темноты... Тепло этих островов как будто олицетворяло саму жизнь, суматоху, веселье, счастливые надежды, в то время как Новая Англия в ее мыслях ассоциировалась со смертью и одиночеством.

Родителей Соня потеряла тринадцать лет назад в Мэне, когда их машина перевернулась на скользкой ото льда автостраде. В эту последнюю зиму бабушка, которая растила девочку, осиротевшую в десятилетнем возрасте, наконец поддалась разрушительному действию глубокого, ужасающего кашля, мучившего ее уже многие годы и вызванного давным-давно появившимися затемнениями в легких. В последние недели жизни, которые пожилая женщина провела на белых, хрустящих простынях больничной постели, она очень похудела, кожа ее потемнела, лицо вытянулось и сил не хватало даже на улыбку. Она умирала, и знала об этом, и девушка ничем не могла помочь, как бы ни старалась. Конечно, люди умирали и на Карибских островах, точно так же, как и в любой другой части мира; и здесь случались трагедии, и здесь не было убежища от губительного времени. Но в этих местах, по крайней мере, Соне еще не приходилось терять бесконечно любимого человека. Поэтому новизна и свежесть впечатлений, отсутствие тяжелых воспоминаний делали это место особенным: тихой гаванью, где она смогла бы чувствовать себя счастливой. Соня была уверена, что с этого момента жизнь ее должна резко измениться, стать, наконец, такой, какой должна была быть с самого начала – чередой беспечальных минут, праздником без конца, где тебя окружают только счастливые люди.

Линда Спольдинг, девушка, с которой Соня снимала комнату на выпускном курсе университета, считала это путешествие на редкость неудачной идеей и многословно уговаривала ее отказаться:

– Ехать так далеко, в страну, где все чужое, работать там у людей, которых ты никогда в жизни не видела? Запомни мои слова: у тебя там с самого начала будут одни неприятности.

Соня знала, что Линда больше завидует ее удаче, возможности так удачно найти работу, а вовсе не о ее благополучии.

– Думаю, все будет просто замечательно, – все время повторяла она, отказываясь расставаться с мечтой, – много солнца, океан...

– Ураганы, – отвечала Линда с твердым намерением разрушить воздушные замки, воздвигнутые подругой.

– Только часть года, а в остальное время они бывают очень редко.

– Я слышала, что во время по-настоящему сильных ветров, в шторм, волны прямо перехлестывают через эти маленькие островки.

– О, ради бога, Линда! – обрывала ее Соня. – На скоростном шоссе мне грозит больше опасностей, чем в самом сердце урагана!

Позднее Линда сказала:

– Они там практикуют вуду.

– На Гаити.

– Там центр всего культа, это да. Но вуду занимаются на каждом из этих островков.

Соня уже три дня была на одном из островов, но до сих пор не увидела даже малейшего признака темных религиозных обрядов. Она была рада, что приехала, и предвкушала момент, когда сможет начать работу.

Из Бостона в Майами девушка прилетела на гигантском авиалайнере, где чувствовала себя очень некомфортно, уверенная в том, что конечно же все эти сотни тонн не продержатся в воздухе долго, но, во всяком случае, не то время, которое требуется для того, чтобы пересечь весь Восточный берег. В Майами она взошла на борт круизного судна французской линии, на котором ей предстояло совершить свое первое морское путешествие. Поскольку Соня боялась утонуть куда меньше, чем упасть с высоты двадцати тысяч футов вместе с огромным самолетом, морское плавание показалось ей исключительно приятным. Корабль остановился в Сан-Хуане, в Пуэрто-Рико, затем неторопливо пошел на юг, пока не достиг необычайно красивого острова Святого Томаса с его черно-белыми пляжами, горячим песком и дикими орхидеями, которые росли везде, так же как в других широтах растут полевые цветы. Следующей остановкой был порт Святого Джона, затем французский остров Гваделупа, где они далеко за полдень исключительно ясного дня, первого вторника в этом сентябре, они бросили якорь у города Пуант-а-Питр. После этого корабль должен был отправиться на остров Мартиника, на Барбадос, Тринидад и Кюрасо, и затем, наконец, вернуться обратно во Францию, но Соня сошла в Гваделупе, так и не побывав в других экзотических портах, не особенно сожалея об этом. Она мечтала поскорее приступить к своим новым обязанностям, начать новую жизнь, в которой воплотятся ее мечты и надежды. За время путешествия непривычная к долгим поездкам девушка успела получить такое количество новых впечатлений, что их вполне могло хватить на весь остаток жизни. Теперь ей предстояло как-то обосновываться в новом окружении и начинать все с самого начала.

Четыре больших чемодана и огромный, кованный металлом сундук с вещами выгрузили в порту Пуант-а-Питр, где угольно-черный носильщик погрузил их на четырехколесную тележку, проводив хозяйку багажа в комнату отдыха, оборудованную кондиционером.

– Денек чертовски жаркий, – заметил он, улыбаясь и сверкая белейшими зубами.

Голос его был сладким и очаровательно музыкальным. Девушке показалось, она не устанет от местного говора, вне зависимости от того, как долго придется проработать в здешних местах. Когда Соня дала носильщику чаевые, он сказал: "Леди чертовски добра", слегка поклонился и ушел.

В комнате отдыха было достаточно народу, но больше всех суетились и шумели туристы, в основном американцы, по-видимому не способные привыкнуть к окружавшей их со всех сторон лени. Они привычно суетились, размахивали руками, громко переговаривались и смеялись, обливаясь потом и с трудом приходя в себя после долгой прогулки на жаре. Чернокожие рабочие все, как один, казались расслабленными и полусонными, походка их была именно такой, которую должен выработать у себя человек, чтобы работать в тропиках и при этом сохранить здоровье. Здешняя температура не допускала чересчур резких движений: Соне предстояло привыкнуть к тому, что спешка здесь неуместна. Это было одно из первых изменений, которые принесла с собой смена климата.

– Мисс Картер? – спросил кто-то у нее из-за спины.

Вздрогнув от неожиданности, девушка повернулась и с бьющимся сердцем взглянула прямо в глаза необыкновенно красивого мужчины, года на четыре старше ее.

– Меня зовут Билл Петерсон. Я шофер, посыльный и шкипер семьи Доггерти – все в одном лице, – сказал он.

Молодой человек так сильно загорел, что с первого взгляда его можно было бы принять за местного жителя. Его зубы сияли на фоне темной кожи, и только голубые глаза неожиданно сильно выделялись на смуглом лице. При виде этого человека Соня почувствовала себя чужой со своей белой кожей и светлыми волосами. Общими у них были только одинакового цвета глаза. Петерсон казался невероятно привлекательным, открытым, живым и здешним. Его трудно было представить где-либо вне этой экзотической атмосферы.

– Рада познакомиться, – сказала она, – могу я называть вас просто Билл?

Мужчина улыбнулся. Улыбка оказалась совершенно очаровательной, почти мальчишеской. Он ответил:

– Так будет лучше всего.

– Тогда зовите меня Соней.

Она вынуждена была глядеть на него снизу вверх – пяти футов и четырех дюймов явно не хватало, чтобы при разговоре не приходилось задирать голову. Петерсон был высок, строен и, как она успела заметить, хорошо сложен; идеальный образец мужчины, и при этом такой открытый и дружелюбный, что с первого взгляда вызывал симпатию.

– Хорошо! – сказал Билл, явно обрадованный знакомством. – Вижу, что вы можете без труда поладить с кем угодно. Я боялся, что вас трудно будет узнать близко, что вы окажетесь снобом или нытиком, а то и кем-либо похуже. На таком маленьком островке, как Дистингью мистера Доггерти, было бы просто невыносимо общаться с малосимпатичным человеком.

– А насколько этот остров маленький? – спросила она.

Соня припомнила предупреждения относительно высокого прилива и ураганов, которыми щедро наделяла ее Линда Спольдинг.

– Полторы мили в длину и чуть меньше трех четвертей мили в ширину.

– Звучит так, как будто он не такой уж и маленький.

– В огромном океане это бесконечно малая величина.

– Надо думать.

Казалось, мужчина понял причину ее беспокойства; он заметил:

– Я не стал бы беспокоиться о том, что он вот-вот скроется под водой. Этот островок был здесь в течение тысячи лет и выглядит так, как будто собирается простоять еще столько же, а то и дольше.

Девушка позволила музыкальному имени в тысячный раз с тех пор, как впервые его услышала месяц назад, скользнуть по языку и нашла его таким же прекрасным, как и прежде.

– Дистингью, – мечтательно протянула она, – звучит почти как рай.

– Название французское, – сообщил Билл Петерсон. – Оно означает "элегантный", остров вполне соответствует своему имени: пальмы, орхидеи, бугенвиллеи и белый-белый песок.

Соня улыбнулась ему, слегка развеселившись при виде столь явного энтузиазма по отношению к любимому острову. Билл был высоким мужчиной, ростом на несколько дюймов выше шести футов, с тонкой талией и мощными мускулами. Он был одет в белые джинсы и красно-коричневую облегающую рубашку с короткими рукавами, не скрывавшими загорелых, коричневых, точно скорлупа ореха, рук, так и бугрящихся мышцами, – рук сильных и твердых. И все же об острове он говорил как ребенок, как маленький мальчик, прямо-таки задыхающийся от нестерпимого желания поделиться с ней своим восторгом, своим ощущением чуда.

– Не могу дождаться того момента, когда наконец его увижу.

– Ну, – сказал он, – пожалуй, нам лучше всего будет отправить ваши вещи на частную пристань, где я оставил "Леди Джейн".

– Это катер мистера Доггерти? – спросила Соня.

Она все еще не могла привыкнуть к мысли, что работает на самого настоящего, неподдельного миллионера, такого, который может владеть островом и пассажирским катером. Все это было похоже на сцену из детской сказки, на сон, от которого ей предстояло рано или поздно проснуться, или, если верить давней соседке по комнате, на ночной кошмар. В любом случае все это не казалось реальным.

– Да, – сказал Билл Петерсон, – но это не самый интересный из катеров. Я капитан тримарана с большим опытом и всегда предпочитал ходить под парусом вместо того, чтобы пользоваться моторами. С одной стороны, это более экологичный метод. Но, что куда более важно, хождение под парусом дает человеку ощущение, что он чего-то достиг, чувство настоящего единения с морем, которого в моторной лодке не получить никогда. Правда, мистер Доггерти небольшой любитель морских прогулок. Он считает, что бензин гораздо надежнее ветра, хотя я на своем веку встречал куда больше лодок, у которых были проблемы с мотором, нежели тех, что попали в полный штиль. Делать нечего, приходится обходиться тем, что есть. На самом деле "Леди Джейн" совсем неплохое прогулочное судно. Может быть, оно вам поправится.

Он посвистел, подзывая носильщика, присмотрел за тем, как он грузит багаж Сони на другую тележку, и вывел ее из элегантного здания, сплошь блестящего хромом и стеклом, в неожиданно удушающую – по сравнению с кондиционированным воздухом комнаты отдыха – полуденную жару. Соня надеялась, что со временем привыкнет к этой температуре и будет ощущать себя на открытом воздухе не менее свободно, чем ее провожатый. Пока же у нее было такое ощущение, что всю одежду вот-вот придется выжимать.

Вышедшие на прогулку туристы, разодетые в кошмарные бермуды и ярчайшие рубашки, сильно превосходили местных жителей числом. На женщинах были слишком тесные слаксы, и многие из них выглядели почти комично в своих плоских соломенных шляпах и карикатурно огромных солнечных очках. Время от времени попадались чернокожие островитяне, занятые какими-то своими делами. Однако Соня уже слишком устала от красочных костюмов, местного акцента и странных манер, чтобы удивляться открывающемуся зрелищу; теперь она хотела только как можно скорее поселиться на острове Дистингью в качестве гувернантки двоих малолетних детей мистера и миссис Доггерти и начать карьеру, в которой, наконец, ей смогут пригодиться долгие годы обучения.

Частная пристань в порту Пуант-а-Питр вовсе не выглядела заброшенной, во всяком случае, за ней ухаживали куда лучше, чем за общественными доками. Обкатанные морем камни, бетон и хорошо промасленные темные бревна, из которых она была выстроена, казались практически новыми. "Леди Джейн" примостилась в отдельном, вполне достаточном по размеру отсеке и лениво покачивалась на волне под знаком, который гласил: "ЧАСТНОЕ СУДНО. ДЖОЗЕФ Л. ДОГГЕРТИ. ЛЕДИ ДЖЕЙН". Суденышко было приблизительно двадцать пять футов длиной, тоненькое и ослепительно белое.

– Какая красавица! – воскликнула Соня. Без малейших признаков фальши, – она действительно так думала.

– Вам раньше приходилось плавать на пассажирском катере? – поинтересовался Билл.

– Никогда, естественно, если не считать того судна, на котором я приехала сюда. Правда, оно было таким кошмарно большим, что я совсем не ощущала, что нахожусь на корабле.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – откликнулся он.

– Оно больше напоминало плавучий город.

– На борту "Леди Джейн" вы почувствуете, что плывете, – ответил капитан. – Ее слегка качает на волне, если только мы не включаем полную скорость, а тогда уже волне приходится отпрыгивать, чтобы пропустить нас.

Носильщик сложил вещи на основной палубе возле кабины рулевого, получил от Петерсона свои чаевые, в знак благодарности приподнял крошечную форменную шапочку и покатил багажную тележку прочь из дока.

С деликатностью, которую Соня считала невозможной для такого крупного мужчины, как Петерсон, он взял ее за руку и помог спуститься по ступенькам, взойти на палубу, а затем провел по кораблю и показал кабину, камбуз и две маленькие каюты под палубой.

– Они ужасно замысловатые, – сказала Соня, восхищенная сверкающим моторчиком.

– У вас будет множество возможностей разобраться в том, как это работает, – ответил Петерсон, – дети любят, когда их берут на прогулку к островам поменьше и коралловым рифам. А что касается вашего свободного времени, может быть, вы захотите, чтобы я и вас покатал.

– Вы имеете в виду, что я могу пользоваться корабликом для собственного развлечения? – удивилась она.

– Конечно! Семья Доггерти любит позагорать на пляже и поудить рыбу с берега, но, как я уже говорил, по-настоящему они не в восторге от моря, разве что на расстоянии. Если вы не найдете применения "Леди Джейн", она так и будет стоять в доке и ржаветь.

– Я бы не позволила ей ржаветь!

Он рассмеялся:

– Вы говорите как настоящий матрос.

Пока судно маневрировало, чтобы выйти из залива, она стояла в штурманской кабине рядом с Биллом, удивляясь тому, как он ухитряется ни разу не задеть бортом ни одну из стоящих поблизости шхун и так аккуратно вывести свой корабль в открытое море. При этом он успевал наблюдать за тем, что делают остальные лодки: у входа в порт их толклось не меньше сотни. Казалось, этот человек родился на корабле, вырос, держа руки на штурвале, и при этом имел глаза, которые вполне могли бы служить в качестве навигационных приборов.

Она не задавала вопросов, а он не начинал разговора до тех пор, пока они не вышли из прибрежных вод, полных движения, и не оказались в одиночестве. Суровый океан ритмично катил свои волны под бортом судна, плеща брызгами в лицо.

– Как далеко до Дистингью?

– Двадцать пять миль, полчаса ходу, – ответил Билл. – На самом деле мы живем не так уж далеко от цивилизации, но впечатление изоляции очень сильное.

Он небрежно держал руки на руле, прокладывая курс способом, который она не могла представить себе даже приблизительно. До сих пор девушке не приходилось интересоваться тем, как корабли находят дорогу в открытом море, – эта тема была слишком далека от ее повседневной жизни. Теперь же ей приходилось сталкиваться с подобными вещами постоянно, – наверное, плавать на катере по морю скоро будет не более странно, чем садиться в автобус, едущий до торгового центра.

– Уверена, что детям нравится жить в таком месте, где никто не заставляет их ходить в школу, – заметила Соня, быстро хватаясь рукой за хромированные поручни, когда судно внезапно резко подбросило набежавшей волной.

– С тех пор как семья переехала сюда из Нью-Джерси, они стали довольно-таки непослушными, – согласился Петерсон. – Вы ведь школьный учитель, а не только няня, правда?

– Да.

– Значит, вольные деньки для них заканчиваются. – Он так тепло, так ободряюще усмехнулся, что вряд ли нашлась бы женщина, которая смогла бы остаться равнодушной к обаянию этого мужчины.

– Надеюсь, они не будут смотреть на меня как на старого дракона, – сказала Соня. – Я не собираюсь нагружать их чересчур скучными занятиями, если смогу обойтись без этого.

– Никто не смог бы вас принять за старого дракона, – ответил он, – никто и никогда.

Она не привыкла к лести и, не зная, как ответить на такое замечание, только покраснела.

– Похоже, вы довольно много умеете для такой молодой девушки. – Он искоса посматривал то на свою собеседницу, то на море, чуть позолоченное солнцем.

Соня ответила:

– Одной из немногих вещей в небольшом поместье моего отца, которой не могли коснуться ни неоплаченные счета, ни налоги, был особый фонд, предназначенный для покрытия расходов на мое образование. Эти деньги нельзя было потратить ни на что другое, и я извлекла из этого все, что только можно. После школы сиделок я на самом-то деле не была окончательно уверена, что хочу провести всю жизнь в больницах и наблюдать, как мало-помалу умирают люди, о которых я забочусь. Поэтому после выпуска я продолжала учиться в небольшом колледже возле дома моей бабушки. Правда, не знаю, понравилось ли бы мне учить детей в обычной средней школе. Впрочем, эта работа, где нужно одновременно быть и гувернанткой и учителем, подходит мне в самый раз.

– Дети просто обязаны вас полюбить, – заметил Петерсон, улыбаясь ей.

– Надеюсь, что так. Кроме того, я думаю, что смогу учить их достаточно хорошо для того, чтобы результат соответствовал требованиям местного правительства.

– Как бы вы их ни учили, – сказал он, и при этом голос стал немного жестче, чем обычно, – им гораздо безопаснее жить на Дистингью, чем в любом другом материковом городе, где есть обычная школа. Если уж об этом зашла речь, то и в частной школе они были бы в не меньшей безопасности.

"Леди Джейн" приподнялась на волне и снова упала вниз, ее корпус застонал от удара, жалуясь на жестокость бурного моря.

Соня почувствовала легкую дрожь, внезапно пробежавшую по спине, хотя и не совсем поняла, что случилось. День не был холодным, точно так же, как и ее компаньон – до этого момента – не был мрачным, и все же что-то такое было в том, что только что сказал Петерсон, или, возможно, в том, как он это сказал, – что-то определенно тревожащее...

Она переспросила:

– Безопаснее?

– Да. На острове они находятся вне досягаемости человека, который, возможно, задумал причинить им вред.

Теперь он был абсолютно серьезен, перестал сверкать глазами и посылать в ее сторону белозубые улыбки, а его тяжелые руки так крепко сжали штурвал, словно вымещали злость на безобидном предмете.

– Зачем кому-то желать вреда детям? – спросила она явно заинтересованно, однако испытывая неприятное подозрение, что может сейчас же получить ответ.

Билл Петерсон выглядел весьма трезвомыслящим человеком, не из тех, кто любит ставить собеседника в тупик, рассказывая ему страшные истории или делясь необоснованными страхами.

– Вы совсем ничего не знаете о том, что произошло? – удивленно спросил он.

– Нет.

Билл отвернулся от воды и посмотрел на девушку, заметно смущенный ответом.

– Угрозы? – поинтересовалась она.

Мурашки по спине стали гораздо сильнее. Хотя к этому времени Соня уже успела привыкнуть к качке и не боялась скорости, но все же она так крепко цеплялась за блестящие перила, что костяшки пальцев побелели.

– Еще в Нью-Йорке кто-то угрожал убить обоих детей – Алекса и Тину.

"Леди Джейн" поднялась на волне. И тут же снова упала вниз.

Это не произвело на Соню никакого впечатления. За последние несколько минут море и корабль отошли на второй план и казались уже не важными по сравнению с историей, которую рассказывал Билл Петерсон.

Она сказала:

– Думаю, что богатые люди часто бывают жертвами странных шуток, которые...

– Это была не шутка, – ответил он. В голосе не было и тени сомнения.

– Да?

– Конечно, я не был с ними там, в Нью-Джерси. В своем доме на Дистингью они живут по четыре месяца в году, зимой, а я присматриваю за ним круглый год. Мистер Доггерти – Джой – рассказал мне о том, что случилось. Ситуация напугала его, достаточно для того, чтобы перевезти семью и слуг на остров гораздо раньше, чем это обычно делалось. Без сомнения, если бы все это произошло здесь и так, как он говорит, я тоже был бы до смерти напуган.

Соня ждала, зная, что Билл теперь расскажет ей обо всем и в то же время сердясь на него за то, что он вообще затронул эту тему. Несмотря на это, девушке все же хотелось знать правду, ей просто необходимо было выяснить все до конца. Она вспомнила предупреждения соседки о том, что бывает, когда нанимаешься работать к незнакомым людям, в незнакомое место...

– Все началось с телефонных звонков. В первый раз миссис Доггерти сама сняла трубку; какой-то человек, явно пытавшийся изменить голос, перечислил ей то, что собирается сделать с обоими детьми, как только найдется возможность изловить одного или сразу двоих.

– Чем он им угрожал?

Петерсон на секунду заколебался, а потом устало вздохнул, как будто держать в тайне такие ужасные вещи было невероятно тяжело.

– Это чертовски опасный тип, и мерзкий притом. Он обещал принести с собой нож.

– Зарезать их?

– Да.

Соня вздрогнула от ужаса.

Он добавил:

– Перерезать им глотки.

Мурашки по телу превратились в самую настоящую арктическую стужу, леденившую ей спину. Ее пальцы словно примерзли к поручням, холод проник в самое сердце девушки.

– Были вещи еще похуже этого, – сказал Петерсон. – Но вы не захотите, чтобы я пересказал все его слова, перечислил все подробности. В общем и целом он дал ей понять, что убийца собирается довольно долго мучить детей, прежде чем уничтожит их.

– Господи! – воскликнула Соня. Теперь уже было заметно, что ее трясет от ужаса. – Похоже, этот человек не в своем уме.

– Совершенно очевидно, что так оно и есть, – ответил Петерсон.

– И миссис Доггерти слушала все это, не прервала разговор, когда он говорил эти кошмарные вещи?

– Она говорит, что голос мерзавца настолько сковал ее, что она не смогла бы повесить трубку, даже если бы хотела. А она, поверьте мне, очень хотела это сделать. – Билл на время полностью ушел в созерцание приборной доски, немного повернул колесо, по-видимому уточняя курс, а затем продолжал: – Этот человек позвонил двенадцать раз в течение одной недели, и его слова раз от разу становились все более жестокими.

– И они все это слушали?

– Мистер Доггерти сам начал отвечать на звонки и сразу же вешал трубку. Правда, первое время он выслушивал их до конца.

– И почему же это прекратилось?

– Ну, они начали предполагать, что имеют дело не просто с каким-то злым шутником, а с самым настоящим психопатом. Семья обратилась в полицию, та в свою очередь поставила устройство для прослушивания разговоров. За то время, как она пыталась его выследить, парень успел позвонить еще шесть раз.

– Пытались его выследить?

– Ну...

– Господи боже, можно подумать, им так уж хотелось узнать, кто это извращенный...

На этот раз Петерсон сам ее перебил:

– О, я в достаточной мере уверен, что полицейские хотели его поймать, однако при нынешнем состоянии телефонной связи прямым набором сделать это не так-то просто: надо держать подозреваемого на телефоне четыре-пять минут, пока не удастся установить его местонахождение. Между тем этот ублюдок сильно поумнел. Звонки от раза к разу становились все короче. Но он ухитрялся вложить в них достаточно угроз и всякой жути. Полиция хотела поймать его просто потому, что это ее работа, но, кроме этого, было еще кое-что – на Доггерти стали сильно давить. Я не выдам ничьих тайн, если скажу, что Джой Доггерти имеет большое влияние в стране и, если захочет, может заставить других выполнять свою волю. В этом случае у него было такое желание, и тем не менее этот чокнутый позвонил еще целых шесть раз, прежде чем смогли засечь место, откуда он это делает.

– И что?

– Это был всего лишь таксофон.

– Поэтому до сих пор...

– После этого звонков некоторое время не было; Джой говорит, что примерно две недели все было спокойно.

– А полиция прекратила прослушивания?

– Нет, – ответил Петерсон. – Спустя неделю они сняли свое наблюдение и уверили Джоя, что этот человек был всего лишь мошенником, может быть, слегка сдвинутым, но вполне безобидным. Правда, полиция так и не смогла объяснить, каким образом он смог получить номер семьи Доггерти, не внесенный в телефонный справочник, но были вполне готовы забыть об этой мелкой нестыковке в объяснениях. То же самое сделали и родители малышей. Видите ли, если поверить в то, что сказали полицейские, жизнь становилась намного проще.

– Понимаю, – ответила Соня.

Ей хотелось присесть в одно из кресел, выстроившихся перед панелью управления, но девушка боялась потерять равновесие, стоит только ей отпустить перила.

Петерсон продолжал:

– Через две недели после того, как звонки полностью прекратились, они нашли на подушке в комнате Тины приколотую булавкой записку.

– Записку? – переспросила она.

– Насколько можно было судить, ее написал тот же самый человек, который звонил по телефону и угрожал убийством детей.

Соня закрыла глаза и попыталась кое-как смириться с раскачиванием судна и с историей, которую рассказывал Петерсон, но почувствовала, что плохо справляется и с тем и с другим. Судя по всему, на этом новом для нее пути вряд ли ожидалась удача.

– В записке были те же угрозы, что и раньше, но только еще более замысловатые. Судя по всему, человек, который их писал, был явно сумасшедшим. – Билл тряхнул головой и скривился, словно воспоминания об этом приносили ему горечь. Если Петерсону было неприятно припоминать все, что было связано с этой историей, то каково было супругам Доггерти?

– Подождите минутку, – попросила Соня, смущенная и испуганная тем, что только что узнала. – Вы говорите, что они нашли записку в своем собственном доме и что этот ненормальный был в комнате маленькой девочки, в ее спальне?

– Да.

– Но как он туда попал?

Билл смотрел на приборы, в продолжение всего разговора крепко сжимая штурвал мускулистой рукой.

– Никто не видел и не слышал, как он вошел, несмотря на то что дворецкий, служанка, кухарка и подручный – все должны были быть поблизости. Возможно, и миссис Доггерти была дома: это зависит от времени, когда записку прикололи к подушке.

– И они позвонили в полицию?

– Да, – ответил Петерсон. – За домом начали следить переодетые полицейские в машинах с обычными гражданскими номерами, и все же три ночи спустя он снова сумел проникнуть в дом и оставить записки на дверях комнат обоих детей.

– Полицейские никого не видели?

– Нет. Они начали уверять Доггерти, что в деле замешан один из слуг, но...

– Такое предположение выглядит довольно разумным.

– Если не считать, что все эти люди служат Джою годами, а некоторые работали у его матери и отца в те времена, когда они были еще живы и хозяйство было поставлено на широкую ногу. Теперь они редко принимают гостей и не хотят держать много прислуги – остались только те, без кого действительно нельзя обойтись. Эти люди – почти что члены семьи, Джой просто не может себе представить, что кто-нибудь из них может ненавидеть его детей. Вы скоро узнаете, как хорошо относится он к своим служащим. Кроме того, никто из них просто не смог бы этого сделать: таких милых и сердечных людей, как в этом доме, не найти нигде. Когда познакомитесь с ними, вы поймете, что я имею в виду. – Он взглянул на море, повернулся обратно к девушке и добавил: – Кроме того, ни миссис Доггерти, ни Джой не узнали голос этого шизика.

– До этого вы говорили, что он пытался изменить голос.

– Да, но даже и в этом случае они бы узнали человека, с которым разговаривают каждый день и с которым знакомы уже многие годы.

– Думаю, это так, – согласилась Соня.

Казалось, впервые за все время Петерсон осознал, какое впечатление произвел его рассказ на новую знакомую; он выдавил из себя подобие улыбки, скорее похожей на жалкую имитацию обычной обаятельной гримаски.

– Эй, не позволяйте себе так расстраиваться из-за этого! Нет никаких сомнений, что здесь, на Дистингью, дети в полной безопасности. Они переехали еще в начале июля, то есть три месяца назад, и до сих пор ничего страшного не произошло, – сказал Петерсон.

– И все же, – глухо произнесла Соня, – человек, который угрожал им, все еще на свободе.

– О господи, – воскликнул Петерсон, хлопнув себя по лбу, – должно быть, я показался вам настоящим паникером. На самом деле мне вовсе не хотелось волновать вас, Соня, просто меня удивило, что Джой ничего не рассказал вам об этой ситуации. Послушайте, и он, и миссис Доггерти уверены, что самое страшное уже позади, настолько уверены, что хотят на несколько дней уехать отдохнуть в Калифорнию. Как только вы хорошенько устроитесь на новом месте и возьмете на себя присмотр за детьми, они соберут вещи и отправятся в путешествие. А теперь подумайте, стали бы вы оставлять своих детей одних, если бы думали, что есть хотя бы малейший намек на то, что им может угрожать опасность?

– Нет, – ответила она. – Думаю, что они тоже не стали бы.

Несмотря на попытку Петерсона успокоить ее, образ безумного и кровожадного убийцы не исчезал из ее воображения.

Для того чтобы отвлечь девушку от мрачных мыслей, Билл то и дело посылал ей еще более широкие, искренние улыбки, театрально махал руками, указывая вперед:

– Что вы думаете о нашем острове, о нашем Дистингью? Не правда ли, это одно из самых удивительных поместий, которое вам когда-либо приходилось видеть?

Соня подняла голову и с удивлением увидела остров, слишком прекрасный для того, чтобы быть реальным местом, а не порождением фантазии. Она не заметила, как он вырос на горизонте, но, возможно, это объяснялось тем, что сам по себе островок был плоским, и, если не считать линии низких холмов, тянувшихся по центру, находился почти на уровне моря, омывавшего берега. Толстая стена волосатых пальмовых стволов окаймляла пляжи со снежно-белым песком и укрывала своей тенью громадный дом, в котором наверняка было не меньше двух дюжин комнат, а может быть, и того больше. Фасад, выложенный белым камнем, украшали балконы и портики, несколько фронтонов. Множество квадратных окон с прозрачными стеклами, в которых отражались золотисто-красные лучи солнца, придавали дому приветливый вид.

Если бы ей не пришлось выслушать историю, рассказанную Биллом Петерсоном по дороге к Дистингью, Соня посчитала бы дом семьи Доггерти совершенно очаровательным, со всей этой массой уголков, линий и закруглений, талантливым творением хорошего архитектора и искусных ремесленников, приложивших все силы для того, чтобы удовлетворить покупателя, не стесненного в средствах и способного позволить себе любую роскошь. Между тем теперь, когда на границе ее разума притаился, подобно хищной птице, кошмар рассказанного, это здание казалось на редкость зловещим, таинственным монолитом на фоне нежного горизонта Карибских островов, чуть ли не злобным зверем, притаившимся в ожидании жертвы у подножия тропических холмов. Она начала куда с большей серьезностью, чем раньше, размышлять над словами соседки по комнате и задумалась: не была ли та права, когда утверждала, что ехать в это место смертельно опасно...

– Вам здесь понравится, – заметил Петерсон.

Соня ничего не сказала в ответ.

– Это Господня страна, в самом прямом смысле этого слова, – продолжал он, все еще пытаясь поднять настроение пассажирки, – здесь не может произойти ничего дурного.

Ей хотелось верить, что так оно и есть на самом деле.

Глава 2

Генри Далтон, дворецкий семьи Доггерти, спустился к маленькой пристани им навстречу, толкая перед собой алюминиевую тележку для багажа. Ему было шестьдесят пять, но на вид можно было дать на десяток лет больше. Этот худощавый мужчина со снежно-белыми волосами, морщинистым лицом, жесткими черными глазами, выглядевшими чересчур молодыми под густыми седыми бровями, выгибавшимися дугой, казался заметно старше своих лет. Хотя его рост составлял приблизительно шесть футов, он казался ниже Сони даже при ее росте всего в пять футов и четыре дюйма – он весь согнулся, скрючился, как сушеная слива, словно пытаясь защититься от дальнейшего старения свернувшись клубком и позволив годам пролетать мимо.

Когда дворецкий заговорил, его голос оказался жестким и сухим, почти ворчливым.

– Генри Далтон, – сказал он.

Девушка представилась:

– Соня Картер, – и протянула старику руку.

Он посмотрел на нее так, будто видел змею, его лицо еще больше сморщилось. Казалось, глазам и рту его угрожала опасность совсем скрыться в складках кожи. Он принял протянутую ему руку, секунду подержал ее в своих длинных, костлявых пальцах и затем уронил точно так же, как мог бы уронить любопытную морскую раковину, поднятую и осмотренную, и после этого уже не представлявшую никакого интереса.

– Я пришел забрать ваш багаж, – сказал он.

Билл Петерсон за это время уже успел перенести сумки с борта "Леди Джейн" и теперь аккуратно складывал их на металлическую тележку; его коричневые от загара руки так и играли мускулами, пышные волосы то и дело спадали на лоб, закрывая глаза, – тогда он нетерпеливо откидывал их назад.

– Если вы готовы, то нам сюда, – сказал Генри, когда тележка была полностью загружена. Он повернулся, схватился за ручки тележки и повел молодых людей по направлению к поместью. На дворецком были черные брюки и белая рубашка с короткими рукавами, покрой которой позволял носить ее не заправляя. Хотя нежный бриз легонько перебирал волосы Сони, его одежда оставалась в полной неприкосновенности, как будто сама природа старалась сделать все, чтобы не помешать старику иметь достойный вид.

Соня и Петерсои отстали на несколько шагов, так чтобы дворецкий не слышал их разговора; тогда она сказала:

– Вы меня не предупредили насчет него!

Петерсон улыбнулся и покачал головой:

– Большую часть времени Генри – самый добрый и милый старый простофиля, какого вы когда-либо видели в своей жизни. Однако изредка он выглядит так, как будто вся его скрытая нетерпимость вдруг вышла наружу, и тогда у старика случается плохой день. Остальные в таких случаях стараются с ним не встречаться, до тех пор, пока все не пройдет; поэтому мы почти не замечаем, когда с ним такое случается. К сожалению, впервые за последние несколько недель у него выдался плохой день, и причем именно тогда, когда вы приехали.

Они добрались до ступеней парадного подъезда, и там Петерсону и Генри пришлось вместе взяться за тележку, чтобы втащить ее наверх; затем все вошли в прихожую дома Доггерти, открыв тяжелую дверь-ширму, затем вторую, еще более массивную, из красного дерева. Здесь было почти холодно благодаря работающему кондиционеру, воздух казался еще слаще после ложного облегчения, предоставленного путешественнице комнатой ожидания в порту Пуант-а-Питр.

– Как красиво! – воскликнула Соня, отбросив сдержанность.

Прихожая и вправду казалась предвестником еще большей красоты, ожидавшей вошедших внутрь дома. На стенах были панели из темного тикового дерева, почти черные, покрытые искусным орнаментом, на полу лежал алый ковер с жестким ворсом, который заставил ее почувствовать себя как будто в темной печи, где под ногами пылают уголья и, как это ни парадоксально, щеки овевает холодный ветерок. Подлинники картин, писанных маслом и принадлежащих к самым различным школам, со вкусом были развешаны по стенам маленькой комнатки; здесь были работы натуралистов и сюрреалистов, но, как ни странно, вместо того чтобы конфликтовать, они как бы дополняли друг друга и вместе создавали ощущение комфорта и гармонии. Потолок в прихожей и маленьком коридорчике, который вел из нее в другие комнаты, был очень высоким, выложенным панелями все того же черного тика, резко контрастировавшего с привычным образом дома в тропиках, но от этого не менее поражавшего воображение ощущением старины, намеренно созданным повсюду.

Генри снял багаж Сони с тележки и сложил его на плоскую подставку открытой лифтовой платформы, находившейся в самом низу лестницы, затем нажал на кнопку в стене, которую девушка уже заметила, приняв за электрический выключатель, и вещи плавно поехали вверх. Платформа скользила по вделанным в стену полозьям; это было сделано для того, чтобы избавить Генри от труда подниматься с тяжелыми сумками по лестнице на второй этаж.

Старик сказал:

– Чуть позже я отнесу их в вашу комнату. Полагаю, что прежде всего вам хотелось бы познакомиться с остальным персоналом.

– Конечно, – ответила Соня.

– В таком случае прошу сюда.

– Я тоже пойду, – шепнул ей Билл Петерсон.

– Буду признательна, – ответила она, благодарно улыбаясь. Девушка надеялась, что остальные служащие будут больше похожи на него, чем на старого Генри.

Миновав выстеленный красным ковром коридор, они прошли в заднюю часть дома и через поскрипывающую белую дверь вошли в кухню длиной в добрых двадцать пять футов, оборудованную всеми самыми новейшими устройствами и приспособлениями. Вещи, почти что не бывшие в употреблении, сверкали то белизной, то хромовыми покрытиями, горшки и сковородки сияли медью. В середине комнаты, за тяжелым встроенным столом с двумя раковинами, женщина приблизительно одного возраста с Генри натирала кусок швейцарского сыра в большую фарфоровую миску.

Она подняла голову от своей работы; лицо у кухарки оказалось круглое, с легким румянцем и темными глазами, полными жизни и молодого задора. Женщина положила сыр на полку и сказала:

– Кто же это к нам пришел?

– Соня Картер, – ответил Генри. – Женщина, которая будет присматривать за детьми. – Он поднял глаза на Соню и добавил: – Это Хельга, кухарка.

– Рада познакомиться, – сказала девушка.

– Я тоже, я тоже, – откликнулась Хельга. Она поднялась со своего стула, как будто была на церемонии официального знакомства, и Соня смогла разглядеть, что пухлым у нее было не только лицо, но и все тело. Судя по виду, Хельга была одной из тех кухарок, которые сами могут служить лучшей рекламой собственной кухни. Она казалась веселой и добродушной, хотя и слегка застенчивой. Девушка порадовалась, что хоть с кем-то в этом доме будет общаться проще, чем с мрачным, угрюмым стариком, встретившим их на пирсе. Она боялась, что и все остальные обитатели острова, конечно же за исключением Билла Петерсона, окажутся такими же, как он.

– На здешних островах нет ни одной кухарки, которая смогла бы сравниться с Хельгой, – сказал Билл. – Слава богу, у нас здесь есть море и корабль, а также куча других вещей, которыми можно заняться. Если бы у нас не было возможности заниматься спортом, все мы стали бы такими же толстыми, как и она сама.

Кухарка вспыхнула от гордости и снова села на свое место, взяла кусок сыра и взглянула на Соню из-под бровей.

– На самом деле тут нет ничего особенного, – застенчиво произнесла она.

– Кроме того, к ее же собственной пользе, Хельга еще и самая скромная из всех кухарок, – добавил Петерсон.

Она еще больше покраснела и снова принялась за работу.

В этот самый момент входная дверь отворилась и из жилой части дома в кухню прошла маленькая, опрятная женщина лет пятидесяти с небольшим, на ходу отряхивая свои тонкие руки; казалось, она делала это для того, чтобы показать, что очередное дело благополучно завершено. Волосы дамы, почти совсем седые, прикрывали уши, обрамляя суровое лицо. Судя по всему, она не пользовалась косметикой и не слишком заботилась о своей внешности, но при этом для своих лет выглядела безупречно, особенно в простом голубом платье, слегка напоминающем униформу. Энергичные движения новой знакомой сразу же напомнили Соне походку опытных сиделок, которые любили свою работу и после тридцати лет работы в госпитале все еще относились к ней с юношеским энтузиазмом.

– Моя жена, – объяснил Генри. Девушке показалось, что с него на минуту слетела вся угрюмость, словно эта женщина обладала даром смягчать его одним своим присутствием. Он сказал жене: – Бесс, это Соня Картер, учительница детей.

Та пересекла кухню, взяла Соню за руки и стала разглядывать ее так, как заботливая мать могла бы разглядывать невесту сына. Усмехнувшись, она перевела взгляд с молодой женщины на Билла Петерсона, снова вернулась к ней и заметила:

– Ну, я уверена в том, что ничто не могло бы порадовать Билла больше. – В ее голосе сквозило озорство. – В конце концов, до недавнего времени ему приходилось брать лодку и плавать на Гваделупу, а то и еще дальше для того, чтобы посмотреть на хорошеньких девушек. Теперь он сможет сэкономить на этом время.

Соня почувствовала смущение, точно так же, как немного раньше Хельга, и пожалела, что у нее нет куска сыра и терки, которые помогли бы ей скрыть краску на лице. Заняться же было совершенно нечем.

Впрочем, если Бесс умела быть озорной, то и деликатности у нее было не меньше: она избавила Соню от смущения вопросами о том, как прошло путешествие из Штатов. Спустя несколько минут женщины стояли посреди кухни и болтали так, будто были знакомы годами и теперь только обменивались новостями после недолгой разлуки. В обществе жены настроение Генри заметно улучшалось, и Соня предположила, что центром всего дома, вполне возможно, были не миссис и не мистер Доггерти, и даже, возможно, не дети, а Бесс. Похоже, что все здесь держалось в основном на ней.

– Ну ладно, – спустя некоторое время заметил Генри, – она же должна познакомиться с остальными служащими, а потом, как я полагаю, ей хотелось бы освежиться и отдохнуть после поездки.

– Лерой на улице, он подравнивает цементный пол в павильоне, – ответила Бесс. – Я только что с ним разговаривала.

Генри проводил Соню и Билла к выходу; они вступили на плотный покров из тропических трав, покрывавший напоминавшую ковер лужайку, и прошли по извилистой, выложенной каменными плитами тропинке к павильону на открытом воздухе, расположенному чуть ниже дома, вблизи восточного пляжа. Строение в длину составляло приблизительно сорок футов, в ширину – двадцать. Внутри стояли столы для пикника и скамейки, расположенные вдоль решетчатых перил. Крыша была аккуратно обшита дранкой, но сверху ее прикрывали связки пальмовых веток, создававших иллюзию примитивной постройки; результат получился на редкость привлекательным. В такой беседке приятно посидеть с бокалом чего-нибудь прохладительного, наслаждаясь пейзажем в минуту досуга.

– Миссис Доггерти любит сидеть здесь по утрам, когда еще прохладно и насекомые не начали докучать. Она много читает, – сообщил Генри.

Лерой Миллз, занимавшийся в данный момент полом в павильоне, стоял на только что залитой цементом площадке и наблюдал за их приближением, неуверенно улыбаясь. Оказалось, что это человек лет примерно тридцати, маленький, темнокожий, с оливковым цветом лица, выдававшим итальянское или пуэрто-риканское происхождение. Он выглядел чересчур тощим, но его сухощавая, подтянутая фигура говорила о том, что этот мужчина далеко не слабак.

Генри в своей обычной лаконичной манере представил ему Соню и закончил фразой:

– Лерой некоторое время прожил в Бостоне.

– Правда? – спросила Соня. – Я там училась в школе.

– По мне, так в Бостоне слишком холодно, – кивнул он.

– Мне тоже так кажется, – ответила она. – Вы из какой части Бостона?

– Из той, которую я не люблю вспоминать, – сказал Лерой с беспокойной улыбкой. – Я уже давно там не живу. До того, как переехать сюда, я работал в поместье мистера Доггерти в Нью-Джерси.

– И в Бостоне вы тоже у него служили? – спросила девушка, пытаясь завязать вежливый разговор. Хотя Лерой Миллз казался довольно милым, с ним было не так уж легко беседовать.

– Да, и там тоже.

– Я сама жуткая неумеха, – призналась она, – и восхищаюсь людьми, которые умеют чинить вещи.

– Если нужно что-нибудь починить, практически все, что угодно, просто обращайтесь ко мне, – ответил он, бросая взгляд на влажный цемент под ногами. – Теперь, с вашего позволения, мне нужно заняться своим делом.

Разговор был настолько банальным, насколько вообще может быть банальной беседа при первом знакомстве, и все же всю обратную дорогу Соня не переставала о нем размышлять. Миллз показался ей таким необщительным, даже несмотря на то, что своим упоминанием о Бостоне Генри дал ему самую обычную тему для обмена приветствиями. Конечно, вполне возможно, что этот человек был просто застенчив от природы, точно так же, как и Хельга. И все же, думала она, можно ли положа руку на сердце сказать, что она узнала о нем больше, чем об остальных? Хельга слишком смущалась, чтобы поддерживать длинный разговор. Билл Петерсон казался общительным и открытым, но о себе не рассказал практически ничего. То же самое произошло и с Бесс. Естественно, из-за того, что, по словам Петерсона, у Генри был плохой день, он мало что добавил к разговору, и все же... Необщительность Миллза была другого рода – будто он нарочно старался что-то скрыть. Она спросила, в каком районе Бостона он жил, – и мужчина уклонился от ответа, спросила, что он там делал, – и он так же быстро ухитрился сменить тему. Теперь Соня понимала, что его ответы только запутывали ситуацию, как будто она допрашивала его, а не вела простую светскую беседу.

Вернувшись в дом, девушка снова постаралась избавиться от неприятного впечатления. Она уговаривала себя, что делает из мухи слона, и все из-за этой истории, которую Петерсон рассказывал по дороге к Дистингью. Детоубийца, телефонные звонки с угрозами, анонимные письма, безумец на свободе – ни одна из этих вещей не способствует душевному покою, и все они были прямо-таки предназначены для того, чтобы заставить воображение работать без перерыва.

Когда они снова оказались в прихожей большого дома, Билл сказал:

– Ну, теперь я уйду, чтобы вы смогли отдохнуть. Увидимся за ужином. Тогда вы и с семьей Доггерти познакомитесь.

– Они едят вместе с вами? – удивленно спросила она.

Петерсон рассмеялся:

– Во всяком случае, наше хозяйство не страдает отсутствием демократизма. Джой Доггерти кто угодно, только не сноб, и за обеденным столом у него всегда очень весело. Лерой, вы и я будем ужинать вместе с семьей; кухонный персонал, которому приходится готовить и подавать блюда, конечно же поест у себя.

Следом за Генри Соня поднялась по широкой центральной лестнице на второй этаж, прошла по основному коридору до дальнего конца, где располагалась ее комната. Это был юго-восточный угол огромного дома.

Стены были обиты тканью приятного бежевого цвета, пол выложен тиковым деревом. Темно-голубой ковер оттенка чистой морской воды слегка приминался под ногами. Мебель из красного кедра, как объяснил Генри, была сплошь покрыта ручной резьбой, выполненной в полинезийском стиле, со множеством лиц богов и религиозными символами, вырезанными почти на каждом открытом месте: рыбы, солнца, звезды, луны, листья, обрамлявшие изображения. Соня не то чтобы очень любила оборки, кружева и атлас, но ей нравились вещи, отличавшиеся от стандарта, уникальные. Убранство комнаты, без сомнения, было настолько оригинальным, насколько это вообще возможно. Вряд ли мастер делал точно такие же вещи для кого-либо еще. А значит, в ее комнате стояли единственные в своем роде предметы. До сих пор Соне не приходилось бывать в такой богатой обстановке.

– Могу я помочь вам распаковать вещи? – спросил Генри, внеся в комнату последний чемодан.

– Нет, спасибо, – ответила она. – Я быстрее привыкну чувствовать себя здесь как дома, если разложу все сама.

– В таком случае ужин в восемь часов, – доложил дворецкий. – Вы найдете всю семью в передней столовой.

– Отлично, – сказала Соня. – Благодарю вас, Генри.

Он кивнул и бесшумно вышел из комнаты, закрыв тяжелую деревянную дверь так мягко, как мог бы это проделать профессиональный грабитель, который крадучись уходит с места преступления.

Прежде всего Соня подошла к единственному окну – огромному стеклу, разделенному на множество панелей, за которым открывался вид на лужайку позади дома, извилистую тропинку, большую часть павильона у подножия холма и, за всем этим, на белый пляж и бесконечное сине-зеленое море. Это было прекрасное зрелище, и она знала, что по утрам-, только что проснувшись, первым делом будет подходить к этому окну, чтобы увидеть восхитительные небеса, пальмы, песок и неустанно накатывающийся на берег прибой. Все здесь было таким чистым, полным жизни, свободным от страха смерти... или казалось таким?

Она вспомнила о человеке, угрожавшем убить детей Доггерти, и задумалась над тем, как...

Продолжая осмотр, Соня направилась к туалетному столику и обследовала свое отражение в огромном овальном зеркале. Благодаря тропическому солнцу ее золотистые волосы выгорели и сделались чуть-чуть светлее, а через несколько недель должны бы стать почти совсем белыми. Лицо было бледным, но вскоре и это изменится. В общем и целом она выглядела хорошо, если не считать усталости, вызванной недавним путешествием.

Внезапно девушка осознала, что рассматривает свое лицо только для того, чтобы узнать, какой увидел ее Билл Петерсон, и снова вспыхнула, хотя на этот раз никто не мог ее увидеть. Глядя на свое отражение в зеркале, она чувствовала себя скорее глупой маленькой девочкой, охваченной безрассудной влюбленностью, свойственной юности, чем зрелой молодой женщиной, и боялась встретить взгляд собственных.

– Рада познакомиться, – сказала девушка.

– Я тоже, я тоже, – откликнулась Хельга. Она поднялась со своего стула, как будто была на церемонии официального знакомства, и Соня смогла разглядеть, что пухлым у нее было не только лицо, но и все тело. Судя по виду, Хельга была одной из тех кухарок, которые сами могут служить лучшей рекламой собственной кухни. Она казалась веселой и добродушной, хотя и слегка застенчивой. Девушка порадовалась, что хоть с кем-то в этом доме будет общаться проще, чем с мрачным, угрюмым стариком, встретившим их на пирсе. Она боялась, что и все остальные обитатели острова, конечно же за исключением Билла Петерсона, окажутся такими же, как он.

– На здешних островах нет ни одной кухарки, которая смогла бы сравниться с Хельгой, – сказал Билл. – Слава богу, у нас здесь есть море и корабль, а также куча других вещей, которыми можно заняться. Если бы у нас не было возможности заниматься спортом, все мы стали бы такими же толстыми, как и она сама.

Кухарка вспыхнула от гордости и снова села на свое место, взяла кусок сыра и взглянула на Соню из-под бровей.

– На самом деле тут нет ничего особенного, – застенчиво произнесла она.

– Кроме того, к ее же собственной пользе, Хельга еще и самая скромная из всех кухарок, – добавил Петерсон.

Она еще больше покраснела и снова принялась за работу.

В этот самый момент входная дверь отворилась и из жилой части дома в кухню прошла маленькая, опрятная женщина лет пятидесяти с небольшим, на ходу отряхивая свои тонкие руки; казалось, она делала это для того, чтобы показать, что очередное дело благополучно завершено. Волосы дамы, почти совсем седые, прикрывали уши, обрамляя суровое лицо. Судя по всему, она не пользовалась косметикой и не слишком заботилась о своей внешности, но при этом для своих лет выглядела безупречно, особенно в простом голубом платье, слегка напоминающем униформу. Энергичные движения новой знакомой сразу же напомнили Соне походку опытных сиделок, которые любили свою работу и после тридцати лет работы в госпитале все еще относились к ней с юношеским энтузиазмом.

– Моя жена, – объяснил Генри. Девушке показалось, что с него на минуту слетела вся угрюмость, словно эта женщина обладала даром смягчать его одним своим присутствием. Он сказал жене: – Бесс, это Соня Картер, учительница детей.

Та пересекла кухню, взяла Соню за руки и стала разглядывать ее так, как заботливая мать могла бы разглядывать невесту сына. Усмехнувшись, она перевела взгляд с молодой женщины на Билла Петерсона, снова вернулась к ней и заметила:

– Ну, я уверена в том, что ничто не могло бы порадовать Билла больше. – В ее голосе сквозило озорство. – В конце концов, до недавнего времени ему приходилось брать лодку и плавать на Гваделупу, а то и еще дальше для того, чтобы посмотреть на хорошеньких девушек. Теперь он сможет сэкономить на этом время.

Соня почувствовала смущение, точно так же, как немного раньше Хельга, и пожалела, что у нее нет куска сыра и терки, которые помогли бы ей скрыть краску на лице. Заняться же было совершенно нечем.

Впрочем, если Бесс умела быть озорной, то и деликатности у нее было не меньше: она избавила Соню от смущения вопросами о том, как прошло путешествие из Штатов. Спустя несколько минут женщины стояли посреди кухни и болтали так, будто были знакомы годами и теперь только обменивались новостями после недолгой разлуки. В обществе жены настроение Генри заметно улучшалось, и Соня предположила, что центром всего дома, вполне возможно, были не миссис и не мистер Доггерти, и даже, возможно, не дети, а Бесс. Похоже, что все здесь держалось в основном на ней.

– Ну ладно, – спустя некоторое время заметил Генри, – она же должна познакомиться с остальными служащими, а потом, как я полагаю, ей хотелось бы освежиться и отдохнуть после поездки.

– Лерой на улице, он подравнивает цементный пол в павильоне, – ответила Бесс. – Я только что с ним разговаривала.

Генри проводил Соню и Билла к выходу; они вступили на плотный покров из тропических трав, покрывавший напоминавшую ковер лужайку, и прошли по извилистой, выложенной каменными плитами тропинке к павильону на открытом воздухе, расположенному чуть ниже дома, вблизи восточного пляжа. Строение в длину составляло приблизительно сорок футов, в ширину – двадцать. Внутри стояли столы для пикника и скамейки, расположенные вдоль решетчатых перил. Крыша была аккуратно обшита дранкой, но сверху ее прикрывали связки пальмовых веток, создававших иллюзию примитивной постройки; результат получился на редкость привлекательным. В такой беседке приятно посидеть с бокалом чего-нибудь прохладительного, наслаждаясь пейзажем в минуту досуга.

– Миссис Доггерти любит сидеть здесь по утрам, когда еще прохладно и насекомые не начали докучать. Она много читает, – сообщил Генри.

Лерой Миллз, занимавшийся в данный момент полом в павильоне, стоял на только что залитой цементом площадке и наблюдал за их приближением, неуверенно улыбаясь. Оказалось, что это человек лет примерно тридцати, маленький, темнокожий, с оливковым цветом лица, выдававшим итальянское или пуэрто-риканское происхождение. Он выглядел чересчур тощим, но его сухощавая, подтянутая фигура говорила о том, что этот мужчина далеко не слабак.

Генри в своей обычной лаконичной манере представил ему Соню и закончил фразой:

– Лерой некоторое время прожил в Бостоне.

– Правда? – спросила Соня. – Я там училась в школе.

– По мне, так в Бостоне слишком холодно, – кивнул он.

– Мне тоже так кажется, – ответила она. – Вы из какой части Бостона?

– Из той, которую я не люблю вспоминать, – сказал Лерой с беспокойной улыбкой. – Я уже давно там не живу. До того, как переехать сюда, я работал в поместье мистера Доггерти в Нью-Джерси.

– И в Бостоне вы тоже у него служили? – спросила девушка, пытаясь завязать вежливый разговор. Хотя Лерой Миллз казался довольно милым, с ним было не так уж легко беседовать.

– Да, и там тоже.

– Я сама жуткая неумеха, – призналась она, – и восхищаюсь людьми, которые умеют чинить вещи.

– Если нужно что-нибудь починить, практически все, что угодно, просто обращайтесь ко мне, – ответил он, бросая взгляд на влажный цемент под ногами. – Теперь, с вашего позволения, мне нужно заняться своим делом.

Разговор был настолько банальным, насколько вообще может быть банальной беседа при первом знакомстве, и все же всю обратную дорогу Соня не переставала о нем размышлять. Миллз показался ей таким необщительным, даже несмотря на то, что своим упоминанием о Бостоне Генри дал ему самую обычную тему для обмена приветствиями. Конечно, вполне возможно, что этот человек был просто застенчив от природы, точно так же, как и Хельга. И все же, думала она, можно ли положа руку на сердце сказать, что она узнала о нем больше, чем об остальных? Хельга слишком смущалась, чтобы поддерживать длинный разговор. Билл Петерсон казался общительным и открытым, но о себе не рассказал практически ничего. То же самое произошло и с Бесс. Естественно, из-за того, что, по словам Петерсона, у Генри был плохой день, он мало что добавил к разговору, и все же... Необщительность Миллза была другого рода – будто он нарочно старался что-то скрыть. Она спросила, в каком районе Бостона он жил, – и мужчина уклонился от ответа, спросила, что он там делал, – и он так же быстро ухитрился сменить тему. Теперь Соня понимала, что его ответы только запутывали ситуацию, как будто она допрашивала его, а не вела простую светскую беседу.

Вернувшись в дом, девушка снова постаралась избавиться от неприятного впечатления. Она уговаривала себя, что делает из мухи слона, и все из-за этой истории, которую Петерсон рассказывал по дороге к Дистингью. Детоубийца, телефонные звонки с угрозами, анонимные письма, безумец на свободе – ни одна из этих вещей не способствует душевному покою, и все они были прямо-таки предназначены для того, чтобы заставить воображение работать без перерыва.

Когда они снова оказались в прихожей большого дома, Билл сказал:

– Ну, теперь я уйду, чтобы вы смогли отдохнуть. Увидимся за ужином. Тогда вы и с семьей Доггерти познакомитесь.

– Они едят вместе с вами? – удивленно спросила она.

Петерсон рассмеялся:

– Во всяком случае, наше хозяйство не страдает отсутствием демократизма. Джой Доггерти кто угодно, только не сноб, и за обеденным столом у него всегда очень весело. Лерой, вы и я будем ужинать вместе с семьей; кухонный персонал, которому приходится готовить и подавать блюда, конечно же поест у себя.

Следом за Генри Соня поднялась по широкой центральной лестнице на второй этаж, прошла по основному коридору до дальнего конца, где располагалась ее комната. Это был юго-восточный угол огромного дома.

Стены были обиты тканью приятного бежевого цвета, пол выложен тиковым деревом. Темно-голубой ковер оттенка чистой морской воды слегка приминался под ногами. Мебель из красного кедра, как объяснил Генри, была сплошь покрыта ручной резьбой, выполненной в полинезийском стиле, со множеством лиц богов и религиозными символами, вырезанными почти на каждом открытом месте: рыбы, солнца, звезды, луны, листья, обрамлявшие изображения. Соня не то чтобы очень любила оборки, кружева и атлас, но ей нравились вещи, отличавшиеся от стандарта, уникальные. Убранство комнаты, без сомнения, было настолько оригинальным, насколько это вообще возможно. Вряд ли мастер делал точно такие же вещи для кого-либо еще. А значит, в ее комнате стояли единственные в своем роде предметы. До сих пор Соне не приходилось бывать в такой богатой обстановке.

– Могу я помочь вам распаковать вещи? – спросил Генри, внеся в комнату последний чемодан.

– Нет, спасибо, – ответила она. – Я быстрее привыкну чувствовать себя здесь как дома, если разложу все сама.

– В таком случае ужин в восемь часов, – доложил дворецкий. – Вы найдете всю семью в передней столовой.

– Отлично, – сказала Соня. – Благодарю вас, Генри.

Он кивнул и бесшумно вышел из комнаты, закрыв тяжелую деревянную дверь так мягко, как мог бы это проделать профессиональный грабитель, который крадучись уходит с места преступления.

Прежде всего Соня подошла к единственному окну – огромному стеклу, разделенному на множество панелей, за которым открывался вид на лужайку позади дома, извилистую тропинку, большую часть павильона у подножия холма и, за всем этим, на белый пляж и бесконечное сине-зеленое море. Это было прекрасное зрелище, и она знала, что по утрам-, только что проснувшись, первым делом будет подходить к этому окну, чтобы увидеть восхитительные небеса, пальмы, песок и неустанно накатывающийся на берег прибой. Все здесь было таким чистым, полным жизни, свободным от страха смерти... или казалось таким?

Она вспомнила о человеке, угрожавшем убить детей Доггерти, и задумалась над тем, как...

Продолжая осмотр, Соня направилась к туалетному столику и обследовала свое отражение в огромном овальном зеркале. Благодаря тропическому солнцу ее золотистые волосы выгорели и сделались чуть-чуть светлее, а через несколько недель должны бы стать почти совсем белыми. Лицо было бледным, но вскоре и это изменится. В общем и целом она выглядела хорошо, если не считать усталости, вызванной недавним путешествием.

Внезапно девушка осознала, что рассматривает свое лицо только для того, чтобы узнать, какой увидел ее Билл Петерсон, и снова вспыхнула, хотя на этот раз никто не мог ее увидеть. Глядя на свое отражение в зеркале, она чувствовала себя скорее глупой маленькой девочкой, охваченной безрассудной влюбленностью, свойственной юности, чем зрелой молодой женщиной, и боялась встретить взгляд собственных глаз. Она никогда не отличалась склонностью заводить романы везде, где только можно. Что же случилось на этот раз?

Чтобы отвлечься от непрошеных мыслей, она занялась исследованием рамы огромного зеркала, также сделанной из красного кедра и вырезанной в форме двух тонких фигурок аллигаторов. Их чешуйчатые хвосты встречались в основании рамы, скрывая крепкие заклепки, которыми стекло было накрепко приделано к нижней части туалетного столика, а широкие зубастые пасти смотрели друг на друга вверху. Это было прекрасное зеркало, самое настоящее произведение искусства, но было в нем и что-то зловещее.

В конце концов Соня отвернулась от зеркала и открыла первый чемодан, вынула оттуда тщательно сложенные платья и начала их развешивать на плечиках гигантского встроенного шкафа. Она почти наполовину закончила распаковывать вещи, когда в дверь постучали, громко, быстро и настойчиво.

Когда она открыла дверь, то слегка отступила назад, задержав дыхание и нервно соображая, сможет ли захлопнуть ее опять, если понадобится. Стоявший на пороге человек выглядел угрожающе: заметно выше шести футов, с такими широкими плечами и грудью, что, будь на нем свитер вместо легкой рубашки с короткими рукавами, она подумала бы, что под ним специально что-то набито. Грудная клетка была огромной, живот – плоским, руки бугрились толстыми, перевитыми мускулами, как у профессионального штангиста. Лицо у мужчины было широким и черты его такими грубыми, что можно было подумать, будто это всего лишь сделанный скульптором набросок, наскоро вытесанный в граните. Внимательные темно-синие глаза, кривой нос, когда-то сломанный и плохо вправленный, тонкие, почти жестокие губы, сейчас не тронутые ни улыбкой, ни гримасой недовольства, крепко сжатые и бескровные, как будто он с трудом сдерживал ярость, мало успокоили девушку. Она не могла себе даже вообразить, за что бы этому человеку злиться на нее.

– Мисс Картер?

Голос у него был жестким, леденящим душу. Ее пробрала дрожь.

– Да.

Собственный голос показался ей слабым и жалким. Девушка хотела бы знать, почувствовал ли мужчина в нем неуверенность и страх.

– Меня зовут Рудольф Сэйн.

– Приятно познакомиться, – ответила Соня, хотя на самом деле ничего подобного не испытывала. Больше всего ей сейчас хотелось рывком захлопнуть двери и крепко запереть. Правда, эта преграда вряд ли смогла бы надолго задержать колосса.

– Я телохранитель детей, – представился он.

– Не знала, что у них есть телохранитель.

Мужчина кивнул:

– Это понятно. Остальные служащие еще не знакомы со мной как следует, и, поскольку они работают вместе уже годами, мое существование легко выпадает у них из памяти. Я поступил к мистеру Доггерти непосредственно перед тем, как он вынужден был сюда переехать. К тому же большую часть времени мне приходится проводить с детьми, вдали от остальных. Они заняты повседневными делами по дому, у меня же только одна задача – охранять ребят.

– В таком случае, мистер Сэйн, – сказала она, – мне представляется, что нам с вами придется проводить довольно много времени вместе. – Такая перспектива не слишком порадовала девушку, но она попыталась улыбнуться новому знакомому.

– Да, – ответил он, внимательно глядя на Соню, как будто изучая насекомое, которое может оказаться опасным, и, по-видимому, придя к выводу, что жала у него нет. – Мне бы хотелось поговорить с вами о безопасности детей – если хотите, обсудить, что вам можно делать и чего делать нельзя. – Мужчина слегка пошевелил губами, но это была не улыбка и не гримаса; выглядело это так, как будто и то и другое выражение было ему абсолютно чуждо. Соня решила, что он слишком суров и серьезен для того, чтобы она могла себя чувствовать в таком обществе легко и непринужденно.

– Я только что распаковала вещи, – начала она.

– Я не отниму у вас много времени.

– Ну...

– Мне необходимо прояснить некоторые моменты, сразу же, с самого начала, и так, чтобы это оставалось между нами.

Соня поколебалась еще секунду, но затем отступила назад и, придерживая дверь, сказала:

– Входите.

Рудольф Сэйн сел в самое большое из двух кресел, стоявших в комнате; его огромная фигура заполнила сиденье так, что оно сразу показалось меньше. Он сжал руками ручки из красного кедра, как будто боялся, что кресло в любой момент может выскочить из-под него, – или как будто думал, что вскочить понадобится сразу, одним прыжком, чтобы немедленно броситься на неизвестного врага. Похоже, что это была его обычная манера поведения. Девушке она показалась довольно-таки угрожающей.

Соня расположилась на краешке кровати из мамонтового дерева, выполненной в полинезийском стиле, и сказала:

– Теперь, мистер Сэйн, скажите мне то, что я должна знать.

Он ответил:

– Вы не должны никуда идти с детьми, предварительно не вызвав меня. Я обязан их сопровождать. Поэтому каждый раз, как вы выходите из дому на прогулку, убедитесь, что я поблизости.

– Звучит довольно несложно.

– Даже если вы собираетесь всего лишь сводить их в павильон, – добавил он, – я должен идти с вами.

– Я запомню.

– По моему мнению, внутри дома они в безопасности, по крайней мере в дневное время, но, пока дети на улице, я никогда не чувствую себя спокойно.

– Могу понять.

– Даже когда они внутри дома, – продолжал Сэйн, – я бываю с ними примерно половину всего времени или нахожусь в поле зрения или в пределах досягаемости, чтобы дети могли меня позвать.

Соня одобряла преданность своему долгу, которую явно проявлял Сэйн, но предпочла бы, чтобы он не останавливался на всех этих вещах так подробно; они только напоминали о том, что еще раньше Билл Петерсон рассказал ей во время путешествия на корабле. Она пыталась думать о бушующей жизни Карибских островов, блестящем будущем, которое ее здесь ожидало, о хорошем времяпрепровождении, которое сулил этот дом, наполненный роскошными вещами. Девушка не хотела смотреть в глаза тому факту, что, возможно, смерть последовала за ней из северных стран в эту залитую солнцем землю.

– Будьте уверены, я никуда не пойду с ними без вас, – сказала она.

Тонкие губы мужчины как будто сжались еще больше. Он ответил:

– Моя комната находится рядом с детскими, и я обычно ложусь не раньше четырех часов утра, потому что чаще всего преступники проникают в дом между двумя и четырьмя. С четырех до одиннадцати я сплю, поэтому буду очень благодарен, если вы ограничите свои экскурсии за пределы дома полуденным или вечерним временем.

– Нет проблем, – сказала Соня.

– Спасибо.

– Что-нибудь еще? – поинтересовалась она, поднимаясь и пытаясь каждым своим движением показать, что не очень-то хочет слушать продолжение, даже в том случае, если гость еще не сказал всего, что хотел.

– Одна вещь.

– И что же это?

Он заколебался, впервые за время разговора отвел от нее взгляд и затем, приняв решение па основе чего-то, чего Соня не могла понять, снова взглянул на нее и произнес:

– Время от времени, мисс Картер, вам может показаться, что незачем звать меня, потому что рядом с вами и с детьми находится кто-то из служащих. Я хочу, чтобы вы очень хорошо понимали: в этом отношении меня никто заменить не может. Вы всегда должны звать именно меня, вне зависимости от того, кто из служащих захочет сопровождать вас во время прогулки. Если так получится, что я не смогу прийти, – скажем, у меня будет выходной или я отлучусь с острова по каким-то другим причинам, – вы должны отказаться от своих планов и сидеть дома вместе с детьми.

Она снова почувствовала холодок, пробежавший по спине, как будто ледяной коготь царапал плоть.

– Вы понимаете? – спросил он.

– Да.

– Я буду благодарен, если вы не повторите другим служащим того, что я только что сказал вам.

Соня сказала тихо, почти шепотом, хотя вовсе не собиралась прятаться:

– Это значит, что вы им не доверяете?

– Нет.

– Никому из них?

– Никому.

– Значит, вы думаете, что эти угрозы могли бы исходить от кого-то из живущих в этом доме?

Он ответил:

– Возможно.

Соня сказала:

– Вы подозреваете кого-то конкретно?

– Каждого.

– Даже меня?

– И вас тоже.

Она заметила:

– Но я ведь даже не была знакома ни с кем из семьи Доггерти, когда у них начались эти проблемы.

Он ничего не ответил.

Соня намерена была настоять на своем:

– Ну? Что же заставляет вас думать, что я виновна во всем этом?

– Я не сказал, будто могу продемонстрировать, каким образом у меня в голове возникают разные подозрения. Мои личные суждения не совпадают с теми, которыми привыкли оперировать служители закона, мисс Картер. В моем собственном мысленном суде каждый считается виновным до тех пор, пока его невиновность не доказана.

– Понимаю.

Он направился к двери, открыл ее, повернулся и посмотрел на собеседницу пронзительными синими-синими глазами.

– Поскольку вы почти в такой же мере ответственны за детей, как и я, мисс Картер, я предлагаю вам принять мою точку зрения, хотя она и отдает пессимизмом. Не доверяйте никому, кроме себя самой.

– Даже вам?

– Даже мне, – ответил он.

Мужчина вышел в коридор, закрыл дверь и тихо удалился; шорох его шагов полностью поглотил пушистый ковер.

Соня потеряла всякое желание дальше заниматься разбором вещей.

Глава 3

Передняя столовая была целых сорок футов длиной и двадцать шириной; здесь стоял огромный буфет, сделанный в Китае, самый длинный обеденный стол, который Соне когда-либо приходилось видеть, и всюду были развешаны занавеси, расставлены различные предметы искусства: картины, металлические скульптуры, изделия из стекла и мрамора, – это были как тщательно сделанные миниатюры, так и крупные работы. На столе стояли изящно вырезанные подсвечники ручной работы, которые непонятным образом делали помещение более уютным и менее официальным, чем оно могло бы показаться благодаря своим поистине грандиозным размерам. Стол был уставлен дорогим китайским фарфором и украшен букетами свежих цветов: миниатюрных фиалок, кроваво-красных роз, хризантем – все это прекрасно смотрелось на полотняной скатерти чистого ярко-синего оттенка, придававшей всему окружению спокойный и мирный вид. Она чем-то напоминала море, по которому Соня плыла недавно на корабле, возможно, именно этим и объяснялось приятное впечатление.

Вокруг огромного стола на довольно-таки большом расстоянии друг от друга расположились восемь обедающих: четыре члена семьи и четверо служащих. Билл Петерсон, Рудольф Сэйн, Лерой Миллз и Соня сидели по обе стороны, вместе с Алексом и Тиной – детьми Доггерти. Джой Доггерти и его жена Хелен расположились на противоположных концах стола. По мнению Сони, они выглядели бы слишком чопорными, почти как владельцы баронского замка, если бы не дружеская атмосфера в столовой и не усилия, которые все прилагали для того, чтобы она чувствовала себя как дома.

Джой Доггерти оказался высоким, долговязым и добродушным мужчиной с низким красивым голосом, благодаря которому он мог бы сделать превосходную карьеру в качестве диктора практически на любом коммерческом канале телевидения. Его песочно-рыжие длинные волосы кудрявились над воротничком, нос и щеки покрывали всполохи веснушек. Своей улыбкой он сразу же дал Соне понять, что ее здесь ждали.

Тот факт, что молодая женщина никогда не встречалась со своим новым работодателем до того самого момента, как приняла предложение и приготовилась к путешествию на отдаленный остров, больше всего раздражал ее бывшую соседку по комнате, Линду Спольдинг, давая ей пищу для все новых и новых ядовитых комментариев:

– Как ты можешь ехать бог знает куда, чтобы работать для людей, которых никогда не видела, с которыми даже не разговаривала по телефону, даже не обменялась ни строчкой в письме? Откуда, во имя всего святого, ты знаешь, что они тебе понравятся? Вполне возможно, что они тебе совсем не понравятся. И даже в том случае, если окажется, что ты их просто обожаешь, откуда ты знаешь, что они немедленно не возненавидят тебя сразу же после приезда? Представь себе, что через несколько дней эти люди решат, что ты совсем не подходишь им, или их детям, или кому-нибудь еще, и велят тебе уезжать? Подумай о времени, которое будет потеряно безвозвратно, подумай о деньгах за билеты на самолет, на корабль!

Соня терпеливо объясняла, стараясь не выказывать своего раздражения:

– Мистер Доггерти оплачивает все мои дорожные расходы.

– Да, но потери времени, которые все равно будут, если...

– Я уверена, что, если по какой-то непонятной причине мы не поладим, мистер Доггерти не станет возражать против того, чтобы оплатить мне обратные билеты и дать солидный чек в награду за беспокойство. Ты все время забываешь, Линда, что он миллионер.

– И все же я думаю, что ты делаешь ошибку.

Если бы Соня хотела быть откровенной с этой девушкой, Спольдинг, ей пришлось бы согласиться, что в целом ситуация выглядит необычной. Однако она знала, что простое согласие, хотя бы в том пункте, который на самом деле волновал ее меньше всего, подвигнет соседку на то, чтобы стать еще более навязчивой, заставит еще чаще произносить длинные пессимистические тирады и разыгрывать из себя Фому неверующего. Соне более чем хватало этих односторонних разговоров; они и без того в большей степени открывали ей доселе неизвестные стороны характера Линды Спольдинг, чем ей бы хотелось. Раньше отношения у них складывались вполне прилично, по крайней мере, достаточно хорошо, чтобы жить вместе без особых сложностей. Теперь, после того как она лучше узнала девушку, которую считала если не задушевной подругой, то по крайней мере доброй приятельницей, ей хотелось только одного: как можно меньше общаться с ней и поскорее уехать. Поэтому она предпочитала волноваться втайне.

Джозеф Доггерти был патриотом своего университета, в котором училась и Линда, причем одним из самых ярко выраженных патриотов, которых она знала. Он регулярно жертвовал весьма приличные суммы то на строение научной лаборатории, то на студенческие дортуары, то на сад со скульптурами, то... В общем, причин всегда находилось достаточно. Вполне естественно, что, когда этому бизнесмену понадобился учитель для двоих своих детей, он предпочел нанять человека, который также вышел из недр его alma mater[1]. И предоставил сделать выбор доктору Уолтеру Туми, нынешнему декану своего факультета и личному другу семьи Доггерти.

Когда в конце августа ее вызвали в кабинет декана Туми (к тому времени она успела в три года закончить четырехлетний курс и принадлежала к числу постоянных слушателей), Соня уже завершала обучение. Она не знала, что думать по поводу неожиданного приглашения, но уж точно не ожидала, что темой разговора должно было стать предложение поступить гувернанткой к детям миллионера! В общем-то девушка предполагала, что после окончания курса у нее не будет недостатка в предложениях работы, благо она делала все, чтобы быть на хорошем счету, и усердно трудилась, не щадя себя, но такое... Приглашение к декану не вызвало у нее никаких эмоций, кроме легкого удивления. Тем более странным оказалось то, что последовало дальше.

– Я позволил себе смелость, – объяснил декан Туми, вкратце рассказав девушке о содержании работы и о потенциальном нанимателе, – послать мистеру Доггерти отчет о вашей учебе в университете. Он видел этот отчет и одобряет мой выбор. Если вы хотите взяться за эту работу, она ваша.

– Но он ведь никогда меня не видел! – возразила она.

– Мистер Доггерти – очень занятой человек, – ответил Туми, – у него нет времени разговаривать с потенциальными сотрудниками. К тому же он ценит мое суждение и доверяет ему, поскольку мы дружим уже достаточно много лет.

– Но ведь здесь так много людей, которых вы могли бы выбрать, так почему же именно я? – Настроение Сони начало медленно подниматься, но она все еще не верила.

– Полно, мисс Картер, – ласково улыбаясь, заметил декан Туми, – вы слишком скромны.

– Нет, на самом деле я...

– Во-первых, вы получили наивысшие оценки по своей специальности на всем выпускном курсе. Во-вторых, в течение тех трех лет, что вы здесь учились, вы постоянно принимали участие во внеучебных мероприятиях: театральный кружок, движение за мир в кампусе, материалы для ежегодника университета, газета... Всем известно ваше трудолюбие, способность все устраивать наилучшим образом; к тому же вы привлекательная, оптимистичная, во всех отношениях на редкость приятная молодая женщина.

Соня вспыхнула ярким румянцем и ничего не сказала в ответ.

– Более того, – продолжал Туми. – Вы получили образование сиделки, а это превосходный дополнительный навык для гувернантки и учителя, который большую часть своего времени будет проводить с детьми.

Она видела, что в этих словах есть рациональное зерно, но все еще смущалась при мысли о встрече со своим новым работодателем. Декан объяснил, что волноваться нечего: и мистер, и миссис Доггерти – очень милые люди.

На Дистингью уже подали жаркое с шестью различными сортами овощей, по большей части довольно экзотичных, и Джой Доггерти принялся расспрашивать Соню о путешествии из Бостона, перемежая ее рассказ веселыми анекдотами о своих полетах на авиалинии: потерянный багаж, мартини, который случайно приготовили из одного вермута, позабыв добавить туда джин, и прочее в этом же роде. Девушке не все эти истории казались особенно смешными, но все же веселое настроение хозяина помогло ей быстрее освоиться и обрести душевное равновесие.

Хелен Доггерти вела себя несколько сдержаннее, чем муж, хотя ни в коей мере не казалась заносчивой или чересчур гордой. Это была на редкость привлекательная женщина с высокими аристократическими скулами, прямым носом, тонкими, но красиво очерченными губами и целым водопадом рыжевато-каштановых волос, обрамляющих нежное лицо. Она была худощавой, с осанкой человека, привыкшего занимать высокое положение, двигалась с воздушной грацией. То, как она шла к столу или даже солила картофель во время ужина, явно являлось результатом воспитания в одной из лучших частных школ, где треть учебного времени посвящают приобретению хороших манер и привычки к элегантности движений.

Дети – девятилетний Алекс и семилетняя Тина – сидели бок о бок на креслах с подушками: оба были темноволосы, кареглазы и очень красивы. Костюмы их состояли из простых удобных джинсов и легких рубашек. То и дело посмеиваясь, делясь своими наблюдениями, они все же умудрялись выглядеть тихими и скромными. Несмотря на общую непринужденность манер, все сидевшие за столом соблюдали определенную дистанцию. Возможно, эта легкая отчужденность, носившая оттенок официальности, существовала только в воображении Сони; в конце концов, она еще никогда так близко не сталкивалась с самым настоящим миллионером и его семьей и не могла заставить себя думать о них как о самых обыкновенных людях.

– Я надеюсь, Билл не слишком сильно напугал вас по дороге к Дистингью? – спросил Джой Доггерти. – Иногда он считает "Леди Джейн" гоночным судном и заставляет проделывать его самые невероятные кульбиты.

– Я поддерживаю двигатель в хорошем состоянии и могу время от времени себе такое позволить, – парировал Петерсон. – Вы просто слишком сильно привязаны к суше для того, чтобы оценить преимущества хорошего гоночного катера.

Джой Доггерти ухмыльнулся и подмигнул Соне.

– Я не думаю, что именно сухопутные наклонности заставляют меня восставать против скоростных катеров. Нет, надо полагать, что это просто наличие нормального количества здравого смысла и...

– Плохого пищеварения? – добродушно предположил Билл Петерсон.

– Нет, – отмахнулся Доггерти, – нормального количества здравого смысла и... старого доброго страха.

Соня рассмеялась:

– Со мной в точности такая же история.

Заразившись духом сдержанного веселья, который всегда присутствовал в беседах между хозяевами и служащими, она продолжала:

– Ну, от Гваделупы он летел на полной скорости, но я совсем не была против этого.

– Вот видите! – триумфально воскликнул Петерсон.

– Я просто стояла рядом со штурвалом, держась за перила, и за всю дорогу даже ни разу не упала в обморок. Если не верите, можете пойти посмотреть на эти перила – вы увидите на них следы моих пальцев.

– Предательница, – расстроился Билл.

– А успел он прокатить вас вокруг острова, прежде чем причалить? – спросила Хелен.

– Нет, – ответила Соня, – я очень хотела поскорее оказаться здесь и приступить к работе.

– В таком случае завтра, – ответила Хелен.

– Я все еще не могу привыкнуть к мысли, что весь остров принадлежит вам, – заметила Соня.

В первый раз за все время лицо Джоя Доггерти затуманилось и потеряло свое обычное выражение абсолютного довольства жизнью.

– На самом деле это не совсем так, – ответил он.

– Но я думала...

– Нам принадлежит его большая часть, – объяснила Хелен, – однако у семьи Блендуэлл есть бухточка на дальнем конце Дистингью и "Дом ястреба", стоящий над ней.

– Я предлагал им превосходную цену за эту бухту, – добавил Доггерти, – слишком хорошую, чтобы люди такого возраста смогли бы от нее отказаться. – Он отложил вилку и промокнул губы концом голубой салфетки. – Линде и Уолтеру Блендуэлл уже за семьдесят, и это слишком много, чтобы жить в получасе по морю от ближайшей станции "Скорой помощи" и в часе – от ближайшей больницы. Их дети поселились на Ямайке и где-то в Майами, но старики упрямо отказываются покинуть "Дом ястреба".

– И все это из-за Кена Блендуэлла, – сказал Билл Петерсон. Звучало это так, как будто он недолюбливает того, о ком говорит. Билл даже помрачнел, на время утратив обычную мальчишескую улыбку, которая так украшала и без того на редкость привлекательное лицо.

– Ты прав конечно же, – ответил Доггерти. – Линда и Уолтер растили одного из своих внуков с тех пор, как ему стукнуло два года. Отца мальчика убили в самом начале корейской войны, а мать, та, что не была родней Блендуэллам, никогда не отличалась уравновешенностью. В возрасте двух лет мальчика пришлось изолировать от нее, а саму женщину поместить в лечебницу. Она покончила с собой там... в приюте.

"В сумасшедшем доме", – подумала Соня. Она сама не поняла, почему употребленное Джоем иносказание звучало так пугающе.

– Сейчас ее сыну, внуку Линды и Уолтера, двадцать с чем-то лет. Он забрал себе в голову, что обязательно должен унаследовать "Дом ястреба" после их смерти. Убеждает их не продавать дом. Дьявол, он даже уговорил старика Уолтера явиться ко мне и попытаться купить остальные три четверти Дистингью. Похоже, Кен мечтает рано или поздно завладеть здесь всем.

– Конечно, мы не собираемся продавать, – заметила Хелен Доггерти.

– Конечно, – согласился ее муж.

– Мы любим этот дом, – продолжала она, – раньше его называли "Морским стражем", и это довольно точно, если принять во внимание то, что из окон море видно с трех сторон. Кроме того, мы любим этот остров – он такой тихий и прекрасный, такой чистый и свежий. Здесь как в монашеской келье в какой-то степени. И это место помогает убежать от всего: от ежедневных забот, которые снедают остальную часть мира, от проблем, от тревог...

По тому, как женщина заколебалась в последней части своей речи, Соня поняла, что Хелен Доггерти не считает Дистингью убежищем от обычных ежедневных забот... Нет, больше похоже было на то, что эта прекрасная, богатая дама ищет спасения от безумца, угрожающего лишить жизни ее детей. Даже в то время, пока она говорила, ее глаза как бы случайно останавливались на лицах двух малышей, будто она хотела удостовериться в том, что они все еще близко, в безопасности, что их не схватили и не унесли в тот самый момент, когда она ненадолго отвлеклась.

Соня взглянула на Билла Петерсона, пытаясь понять, заметил ли тот внезапный приступ страха, обуявшего Хелен.

Он заметил.

Билл подмигнул девушке и улыбнулся, как будто пытаясь восстановить ту атмосферу добродушного подшучивания друг над другом, которая царила за столом еще минуту назад.

Она не стала поддерживать игру.

Соня взглянула на Лероя Миллза, уткнувшего глаза в тарелку, тихого и отчужденного, застенчивого, виновато избегающего взгляда Хелен Доггерти. Что же это было?

Она отвела взгляд, невольно вздрагивая и ощущая себя напуганной ощущением неизвестного зла, незримо присутствовавшего здесь. Посмотрев в сторону Рудольфа Сэйна, Соня обнаружила, что все это время он неотрывно всматривался в нее. Девушка мигнула от неожиданности, но его веки остались неподвижными; телохранитель продолжал сверлить девушку взглядом, чуть хмуря лоб, как будто сосредоточившись на решении загадки; ярко-синие глаза не отрывались от Сониных, держали их в плену.

Соня попыталась улыбнуться ему.

Он не ответил.

Девушка отвернулась, обеспокоенная, но уже через секунду поймала себя на том, что украдкой время от времени переводит на него взгляд, пытаясь понять проявленный к ней жутковатый интерес.

Так и было.

Он не отводил глаз.

Она быстро повернулась к Хелен Доггерти, затем взглянула на ее мужа, надеясь, что он что-нибудь скажет и нарушит эту внезапную тишину, это необъяснимое злое колдовство, окутавшее пеленой всех собравшихся и напоминавшее затишье перед грозой.

– Итак, – начал Джой Доггерти, слова его показались ей глотком свежего воздуха, – завтра вы отдыхаете, осматриваете остров, загораете и дышите свежим воздухом. Среда – прекрасный день для начала занятий с детьми.

Соня бросила взгляд на ребят и обнаружила, что оба застенчиво уставились на нее, чуть склонив головы; на их ангельских личиках блуждали неуверенные улыбки. Должно быть, глядя на новую учительницу, дети раздумывали, какой она окажется: будет строгой или дружелюбной, будет любить их или останется равнодушной.

– Хорошо, – сказала она мистеру Доггерти. – Я действительно хотела начать как можно скорее, сэр.

– Меня зовут Джой, – поправил тот довольно дружелюбно. – Мы здесь называем друг друга по именам. Мои отец и мать были скучными, чересчур гордыми своим положением нуворишей, а мне не нравится жить в доме, где все как будто затянуты в тугие воротнички.

– В таком случае, Джой, – улыбнулась она, – я хочу скорее приступить к занятиям. Я изучила требования, которые предъявляет к обучению островное правительство, и видела тесты, которые детям нужно будет пройти будущей весной для того, чтобы получить официальное свидетельство о завершении нынешнего этапа обучения.

Он взмахом руки заставил ее замолчать, но не повелительно, а скорее добродушно.

– У этих негодников и без того были слишком длинные каникулы, и на этот раз им придется поработать.

– А-а-а, – хором протянули дети.

– Тихо там, на борту, – заметил Доггерти. Соне же он сказал: – Как бы то ни было, еще один день свободы не заставит их отстать от программы намного больше, чем есть сейчас, и я безусловно настаиваю на том, чтобы вы как следует освоились на Дистингью и начали привыкать к здешней атмосфере лени, вполне обычной для тропиков.

– Как скажете, Джой, – согласилась Соня, довольная этим предложением.

Дети ее развеселили.

– Они просто золото, – любовно заметил Доггерти.

Соня снова подняла глаза на Сэйна и обнаружила, что он все еще внимательно изучает ее лицо, наблюдает за реакцией на все происходящее за обеденным столом и каким-то таинственным образом формирует о ней свое собственное мнение.

Она чувствовала себя так, будто находилась в суде, и понимала, что, с точки зрения Сэйна, так оно и было. Соня вспомнила, что он ей говорил по поводу того, что не следует доверять никому, кроме себя, и на этот раз взглянула ему прямо в глаза, рассматривая мужчину так же откровенно, как и он позволял себе это делать. Через секунду Сэйн сообразил, что роли поменялись, улыбнулся девушке и вернулся к своей тарелке, наполненной превосходной едой. Аппетит у него был отменный.

Глава 4

После ужина Алекс и Тина по совету отца пригласили Соню осмотреть "Морской страж", начав с нижнего этажа. Она узнала, что в доме нет подвала из-за того, что остров находится почти на уровне моря и любые подземные помещения были бы неизбежно затоплены морской водой. Девушка невольно вспомнила многочисленные предупреждения Линды Спольдинг об огромных волнах, возникающих во время урагана...

Наискосок от передней столовой располагались совмещенные веранда и гостиная с тяжелой дубовой мебелью в испанском стиле, неизбежным красным ковром и тяжелыми занавесями темного бархата, погружавшими комнату в прохладную полутьму, лишь частично смягчаемую скрытыми лампами.

– Когда к нам приезжают гости, – сказал Алекс, вполне серьезно воспринимавший свою роль гида, – обычно они располагаются здесь.

Его сестра Тина, державшаяся чуть поодаль от брата, подошла поближе, застенчиво взглянула на Соню и спросила:

– Вы ведь не просто гостья, правда?

– Да, – ответила Соня.

– Она наш новый учитель, – терпеливо объяснил Алекс.

– Хорошо, – заметила девочка, решительно тряхнув головой и взъерошив темные волосы. – Думаю, что вы мне понравитесь.

Они вышли из гостиной в следующую комнату, где все настенные полки были уставлены кинокамерами самых разных марок, фотоаппаратами, объективами, проекторами, инструментами, завалены кусками пленки, оборудованием для проявки и увеличения и коробками с диафильмами.

– Папа увлекается съемками, – объяснил Алекс.

Тина хихикнула:

– Иногда они бывают очень смешные.

– А мама, как и раньше, занимается фотографией, – добавил мальчик, произнеся последнее слово по слогам с такой тщательностью, как будто читал с заранее приготовленной карточки. Он указал на дверь в дальнем конце и сказал: – Там темная комната, где она проявляет пленки. В ней действительно ужасно темно, если не считать этого странного пурпурного света, который они всегда включают.

– Нам не разрешают туда заходить, – спокойно заметила Тина.

– Тебе лучше знать почему, – ответил ее брат.

Девочка вздохнула и сказала, обращаясь к Соне:

– Я однажды зашла туда, и меня отшлепали.

– Папа развесил пленки для просушки. Они все пропали, – объяснил Алекс, – это был первый и последний раз, когда нас шлепали.

– Но нам разрешают сидеть вот здесь, – сказала Тина, указывая на стол, возле которого стояли два высоких стула. – Алекс здесь строит модели самолетов, а я складываю головоломки.

Затем они прошли в маленькую столовую, вполовину меньше той, где недавно ужинали; здесь четыре или пять человек могли перекусить с комфортом, но уютный уголок никак не предназначался для парадных обедов. Скорее всего, это была комната для завтрака и ленча, которые в разное время подавали двум-трем обитателям дома. По-видимому, все обитатели дома, за исключением тех, кто был занят на кухне, сходились для совместной трапезы и обмена новостями только раз в день, а в остальное время питались порознь. Несмотря на то что прошедший обед никак нельзя было считать официальным, Соня обрадовалась этому – общество хозяев дома ее все-таки очень смущало.

В нижнем этаже, кроме всего прочего, находилась еще и игровая комната с бильярдным столом обычного размера, столом для пинг-понга, цветным телевизором и несколькими старыми, потертыми виниловыми креслами. К этому помещению прилегала библиотека размером не меньше гостиной или парадной столовой; все четыре стены огромной комнаты от пола до потолка занимали полки, где теснилось не меньше десяти или пятнадцати тысяч томов; кое-где стояли скульптуры. Кроме них, в комнате был большой, темный письменный стол из сосны и вполне подходящее ему по размерам кресло, несколько других группировались вокруг высоких, очень тяжелых на вид ультрасовременных напольных ламп. Видимо, они стояли здесь для того, чтобы можно было удобно посидеть с книгой прямо в библиотеке, не поднимаясь к себе в комнату.

Лестница на второй этаж делила жилое пространство на две части: с каждой стороны располагались два ряда комнат, разделенных длинными коридорами. Слева находились апартаменты членов семьи, комнаты для персонала помещались справа (если не считать той, в которой жил Сэйн, – она находилась на половине Доггерти).

Они не спеша поднялись по лестнице на третий этаж, на котором располагалась только одна большая комната, расположенная прямо над принадлежавшей семье Доггерти частью второго этажа.

– Это папин кабинет, – сказал Алекс.

– Нам можно сюда приходить, – объяснила Тина, – но только в том случае, если это крайне необходимо. – Точно так же, как мальчик произносил почти по слогам слово "фотография", его сестра сказала эту фразу, будто цитировала своего отца.

Безусловно, кабинет Джоя Доггерти производил впечатление. Он был размером с гостиную на первом этаже, полон воздуха, уютно меблированный. Здесь находилось еще около двух тысяч книг, полы были натерты до блеска. Два окна выходили на фасад дома; из них можно было увидеть пальмы, белый песок и море, облизывавшее берег бесчисленными языками воды с белой пеной. Казалось, в этой комнате принимаются великие решения, обсуждаются глобальные финансовые проблемы. За уставленным безделушками столом Доггерти складывал и вычитал числа, которые казались Соне бессмысленными благодаря своим величинам. Возможно, стоя у этих окон и любуясь океаном, он копил в себе спокойствие и прозорливость, помогавшие справляться с проблемами.

Теперь она и дети стояли у этих же самых окон и смотрели на море, странно сверкавшее под лунным светом. Соня чувствовала себя спокойно и умиротворенно, как никогда. Родители ее умерли много лет назад, Соне казалось, что и бабушка мертва уже многие годы, а не несколько месяцев. То, что Билл Петерсон и Рудольф Сэйн рассказывали о сумасшедшем, угрожавшем детям Доггерти, теперь казалось когда-то прочитанной в книге историей, не имевшей ничего общего с личным опытом, с чем-то реально случившимся. Основательность дома с названием "Морской страж" заставила девушку почувствовать себя как бы в крепости, защищенной от всех бед.

Алекс моментально нарушил это ощущение.

– Вы волнуетесь? – спросил он.

Соня не отрывала глаз от моря.

– Почему я должна волноваться? – спросила она.

– Он вас не тронет.

Девушка взглянула на Алекса. У него были очень темные глаза, настолько темные, что их трудно было разглядеть при тусклом свете настольной лампы, стоявшей в другом конце комнаты.

– Кто не тронет?

Он шаркнул маленькой ножкой по ковру и отвернулся, как будто смутившись. Взглянув на волнующееся море, произнес:

– Человек.

– Какой человек?

Тина ответила:

– Человек, который сказал, что хочет убить нас, Алекса и меня.

– Никто не собирается вас убивать, – сказала Соня мягко, но решительно, хотя на самом деле не знала, стоит ли говорить правду.

Ощущение покоя, навеянное морем, ночью и пальмами, внезапно рассеялось; его сменило предчувствие зла, похожего на большого дикого кота в засаде, готового прыгнуть на свою жертву.

– Он обещал это сделать, – сказал Алекс.

– Ну...

– Он несколько раз обещал, что доберется до нас обоих, до меня и до Тины.

Как ни странно, мальчик вовсе не казался испуганным, скорее заинтригованным возможностью внезапной смерти. Она знала, что маленьких детей подобные вещи пугают меньше, чем взрослых, что они даже наслаждаются чужой жестокостью. Вспомним их любовь к волшебным сказкам, полным крови, рассказам Эдгара По и тому подобным мрачным произведениям. Однако такое спокойное приятие возможности собственной смерти выглядело чересчур странным и зловещим.

– Кто вам об этом рассказал? – спросила Соня. Она-то думала, что самую худшую часть истории от детей, естественно, скрывали.

– Никто особенно не рассказывал, – ответил Алекс.

– Мы просто прислушивались ко всему, – добавила Тина.

– Мы кое-что слышали, – продолжал ее брат.

– Когда никто не знал, что мы слушаем, – сказала девочка. Судя по голосу, она была ужасно довольна своей хитростью.

– Обоим вам следовало бы работать частными детективами или шпионами, – сказала им Соня, стараясь вернуть хорошее настроение.

– Все равно, – продолжал Алекс, – не беспокойтесь о нем. Вы ему не интересны, он охотится только за нами.

– Ну, вы в такой же безопасности, как и я, – сказала Соня, – мистер Сэйн следит за тем, чтобы так и было.

– Он везде с нами ходит, – заметила Тина.

– Точно.

Алекс возразил:

– Рудольф мало что может сделать, если этот человек на самом деле хочет нас убить. Если он на самом деле этого хочет, по-настоящему, тогда что может сделать Рудольф?

– Я полагаю, мистер Сэйн может справиться с кем угодно, – ответила Соня. – Действительно с кем угодно. – Она улыбнулась детям, надеясь, что ее улыбка не выглядит такой вымученной, какой была в действительности.

Глава 5

Мужчина стоял под пальмой возле павильона с крышей из листьев, куда Хелен Доггерти любила приходить каждое утро посидеть и почитать под нежный шорох моря за спиной. Одетый в темное, он был почти невидим в глубокой тени деревьев, похож на духа, на привидение. Лунный свет коснулся лужайки, скользнул по пальмовым листьям у него над головой.

Он следил за домом.

Особенно за окнами детей.

Там горел свет.

Мужчина надеялся хотя бы мельком заметить детей, находящихся в комнате, увидеть случайное мелькание их маленьких теней... Он чувствовал себя могущественным, здоровым и смертоносным, следя за ними и оставаясь незамеченным. Тайное наблюдение заставляло его ощущать себя невидимкой, способным подойти к жертве совсем близко, в любой момент, когда ему захочется.

Однажды ночью, не сегодня, но уже очень скоро, когда в комнате будет темно и дети уснут, когда Сэйн особенно сильно расслабится, когда все до единого забудут об угрозах... тогда он нанесет удар!

Он будет спокойным.

И тихим.

Быстрым, спокойным, тихим, смертоносным.

Конечно, ему придется забыть о том, чтобы помучить их, хотя это и было существенной частью первоначального плана еще до того, как семья переехала на остров. Теперь в этом ограниченном пространстве детям будет слишком легко позвать на помощь. Если он будет мучить их, они будут кричать, кричать, кричать... и их услышат, а его схватят до того, как он успеет улизнуть.

Сэйн никогда настолько не расслаблялся.

Один быстрый, чистый разрез от уха до уха, открывающий их нежные детские глотки, как спелые фрукты.

Он сперва убьет мальчика, не разбудив маленькую девочку. Потом тихо, как ветерок, подкрадется к ее постели и вскроет ей глотку точно так же, как брату, – быстро, спокойно, тихо. А после этого, когда не будет ни малейшей вероятности того, что они могут закричать и вызвать подмогу, он неторопливо поработает над ними ножом...

Наблюдая за освещенными окнами комнаты из-под пальм рядом с павильоном, мужчина достал из кармана нож и открыл его.

Он держал инструмент перед собой, так что лунный свет коснулся руки и зловеще блеснул на семидюймовом лезвии.

Нож был очень острым.

Он много времени провел за заточкой.

Мужчина провел пальцем по лезвию.

Прекрасно.

Оно выполнит свою работу.

Когда придет время.

Скоро.

Глава 6

– Вот он, "Дом ястреба"!

Билл Петерсон старался перекричать рев мотора "Леди Джейн", указывая пальцем на строение, в то время как другая рука лежала на руле.

Соня прикрыла глаза ладонью от блеска полуденного солнца и внимательно смотрела на старый, темный дом, который мрачно нависал над бухтой. Окна были похожи на черные, слепые глаза, портики и балконы – на нездоровые образования, разросшиеся на влажной стене. На самом деле во многом дом походил на "Морской страж", но если тот выглядел приветливым и уютным, то "Дом ястреба" казался заброшенным и холодным. В нем чувствовалось что-то недоброе, как будто связанное с плохими предчувствиями, обуревавшими Соню. Странно, но так.

Выведя катер в относительно спокойные воды, в открытое море, Петерсон приглушил мотор.

– Мистер Доггерти хотел бы его купить для того, чтобы перестроить и использовать как гостевой домик – может быть, как жилище для друзей и деловых партнеров, – пояснил Билл.

– Мы собираемся высаживаться на берег? – спросила Соня.

– Зачем?

– Я думала, что мы могли бы познакомиться с соседями.

Выражение его лица мгновенно изменилось: оно потемнело, глаза сузились до узких щелочек, и Билл сказал:

– Вы не захотите с ними знакомиться.

– Неужели они действительно настолько неприятные люди?

– Они примут вас так холодно и грубо, как только можно себе представить. После разговора с Блендуэллами я всегда ухожу с сосульками на носу и бровях.

Соня рассмеялась.

– На самом деле, – продолжал он, – семью Доггерти и их служащих не особенно жалуют в "Доме ястреба".

Когда они подошли ко входу в маленькую бухту и пересекали ее устье, Соня заметила высокого, темноволосого, очень загорелого молодого человека, на вид ровесника Петерсона, одетого в белые брюки и белую рубашку; он стоял на маленьком причале в глубине бухты. Казалось, единственной целью, ради которой он сюда пришел, было наблюдение за тем, как они совершают путешествие вокруг острова.

– Кто это? – спросила она.

– Где?

Соня показала пальцем.

Ей показалось, что Петерсон напрягся, увидев темную, неподвижно стоявшую фигуру, но полной уверенности не было.

– Это Кеннет Блендуэлл.

– Внук?

– Да.

В этот самый момент, будто он подслушивал разговор, несмотря на расстояние в двести ярдов, разделявшее их, и непрерывный рев моторов "Леди Джейн", молодой человек поднял к глазам бинокль, чтобы получше разглядеть катер. На линзах бинокля сверкало солнце.

Смутившись, Соня быстро отвернулась.

– Ублюдок, – с чувством рявкнул Билл Петерсон, как будто думал, что Блендуэлл действительно их слышит.

– Собственно говоря, – заметила Соня, – здесь шпионим именно мы. Полагаю, у него есть вполне законное право стоять на своем собственном причале и смотреть, кто проплывает мимо.

– Он уже знает, кто мы такие, – ответил Петерсон.

– Меня он не знает.

– Теперь уже знает.

Петерсон ускорил ход, заставив маленький катерок развить всю доступную ему скорость, постепенно выходя в открытое море; однако песчаные мели не давали ему возможности окончательно исчезнуть из вида, как он, возможно, хотел.

Когда они достигли дальней границы белейшего песка, усыпавшего бухту, которая должна была скрыть катер от глаз Блендуэлла, Соня украдкой бросила быстрый прощальный взгляд на таинственного соседа.

Издали возникало ощущение, что линзы его бинокля нацелены прямо в глаза девушки. В результате ей показалось, что их разделяет всего несколько дюймов, как будто они вместе стояли на причале. Их глаза застыли в необъяснимом, гипнотическом трансе, не в силах оторваться друг от друга.

Вздымающийся ввысь холм и пышная группа сосен скрыли Соню от неподвижного взгляда Кеннета Блендуэлла; она резко очнулась, как ребенок, сбросивший с себя дремоту, чувствуя себя при этом неуютно, испуганной тем, что на нее нашло.

– Это его мать отправили в... в сумасшедший дом? – спросила она Билла Петерсона.

– Да. И если вас интересует мое мнение, то, по-моему, безумие перешло от матери по наследству к сыну.

– Почему вы так говорите?

Петерсон нахмурился, глядя на ярко-синее море с подветренной стороны от Дистингью, но не слишком сильные волны были причиной такой перемены. Он сказал:

– Это трудно объяснить. Такое чувство... не знаю, чем это объяснить... что он только с виду человек, что внутри у него абсолютно пусто.

– Понимаю.

Она повернулась к прекрасному берегу и больше не задавала вопросов. Девушке не хотелось слышать никаких ответов, ничего больше до тех пор, пока не удастся немного прийти в себя.

* * *

Позднее тем же утром, когда они плавали на виду "Морского стража", поставив катер на якорь, Соня испытала сразу два противоположных чувства, вызванные новым окружением: радость и ужасное предчувствие беды.

Радость вызвало просто купание в колышущейся, пузырящейся, блестящей сине-зеленой воде Карибского моря, горячие лучи солнца, высокое, огромное и неправдоподобно синее небо и чайки, кружившие высоко в небе, словно наблюдающие за счастливыми людьми. Петерсон завел "Леди Джейн" внутрь кораллового рифа в форме полукруга, с направленной в сторону берега открытой частью. Этот барьер образовывал волнолом, отсекавший волны и оставлявший только нежную рябь, в которую с удовольствием погрузилась Соня. Она лежала на спине, слегка пошевеливая руками, чтобы держаться на плаву, то погружаясь, то всплывая, покачиваясь в такт движению моря. Билл плавал неподалеку, уже покрытый бронзовым загаром, но все еще продолжавший загорать, невероятно красивый, веселый и живой – просто превосходный образец мужчины для такого дня и такого места, как это. Все было как в кино.

Потом пришел страх.

Что-то скользнуло по ноге Сони, заставив неожиданно громко взвизгнуть и с головой уйти под воду; она погрузилась, взмахнула руками и снова поднялась на поверхность.

– В чем дело? – спросил Петерсон.

– Думаю, это рыба, – ответила Соня, – она дотронулась до меня, а я не ждала ничего подобного.

Он внимательно осматривал воду, как будто мог заглянуть под сверкающую поверхность воды.

– Акулы! – вдруг резко выкрикнул Петерсон.

– Что?

Впрочем, она хорошо все слышала.

– Плывите к катеру, – посоветовал он, – шумите как можно сильнее. Забудьте о том, что были хорошим пловцом; просто бейте по воде, чтобы было слышно. Шум их отпугивает.

Через минуту или около того оба стояли на палубе "Леди Джейн", в безопасности, роняя капли соленой воды на полированные борта.

– Я всегда думал, что риф закрывает им дорогу, – вытирая полотенцем лицо, заметил Петерсон. – Должно быть, акулы заплыли со стороны острова, через открытую часть рифа.

Соня так дрожала, что зубы ее щелкали, будто кастаньеты.

– Они бы напали на нас?

– Могли.

– Они еще здесь?

Он указал пальцем.

– Не вижу...

Через секунду она увидела жесткий черный плавник, режущий воду как нож, быстро движущийся, описывающий круги, то теряющийся в блеске воды, то снова видимый.

– Сколько их? – спросила она.

– Я видел двух, – был ответ.

Пока она смотрела на кружащихся вокруг акул, которые как будто ждали, что люди снова прыгнут в воду, ее радость полностью испарилась. Соне казалось, что появление акул предвещало другое несчастье, указывало на то, что следует быть начеку, быть осторожнее. Она всегда верила своим предчувствиям, но сейчас предпочла бы забыть о них, если бы только это было возможно.

Море не было больше таким прекрасным, каким выглядело еще несколько минут назад...

Небо казалось слишком ярким.

Солнце, вместо того чтобы греть ее и покрывать кожу загаром, яростно палило, было немилосердно жарким, и девушка запоздало поняла, что может обгореть до волдырей так же легко, как и загореть.

– Поехали обратно, – сказала она.

Он завел моторы.

* * *

В среду вечером ужин оказался даже лучше, чем прошлым днем; подавали шейки лобстеров со сладким маслом, печеный картофель, салат из перца и нарезанной капусты, еще несколько видов овощей, а на десерт – свежую землянику со сливками. Разговор за столом по-прежнему был живым – собственно говоря, теперь, когда все привыкли к новому лицу за столом, он был еще оживленней, чем за день до того. К сожалению, ничто не могло изгнать чувство надвигающейся катастрофы, охватившее Соню.

Она ушла в свою комнату в половине десятого, закрыла дверь и заперла ее на замок, потом приготовилась лечь в постель. Было еще слишком рано для того, чтобы спать, кроме того, нервы девушки были слишком напряжены, и она не могла вот так сразу выключить свет. Соня привезла с собой несколько романов в бумажных обложках; она устроила в центре полинезийской кровати нечто вроде подставки из подушек и начала читать самую лучшую книжку, стараясь полностью погрузиться в сюжет.

Через два часа, прочитав чуть больше половины романа, она почувствовала первые признаки дремоты и настойчиво принялась бороться с ней.

Она встала с постели и выключила свет, с секунду постояла в холодной темноте, к чему-то прислушиваясь, сама не зная, к чему именно.

Прежде чем лечь под одеяло, девушка подошла к окну и взглянула на ночное море и раскачивающиеся пальмы... Как и прежде, ее захватило очарование вида; она могла бы стоять и восхищаться еще долго и не нашла бы ничего необычного в том, что под пальмами стоит какой-то человек, если бы в этот самый момент он внезапно не решил размять ноги. Мужчина отступил от ствола одного из деревьев и несколько раз прошелся туда-сюда по короткой тропинке, прежде чем вернуться на свой наблюдательный пост.

Рудольф Сэйн?

Фигура казалась недостаточно большой, чтобы принадлежать телохранителю, хотя человек и не выглядел низкорослым. Может быть, это было просто ее ощущение. В глубокой тени деревьев мало что могло помочь опознать незнакомца.

Медленно тянулись минуты, пока Соня стояла у окна и ждала, когда мужчина снова появится в поле зрения. Она была уверена, что ее увидеть невозможно: в комнате позади было абсолютно темно. Внезапно человек вздрогнул, отошел от дерева и как будто уставился на нее. Лицо его оказалось в тени, и Соня могла только предполагать, что привлекла его внимание. Вдруг ей пришло в голову, что белая пижама в окне была видна не хуже, чем сигнальный флаг.

Незнакомец – если только это был незнакомец – отвернулся и быстро зашагал в гущу сосен.

Вскоре он исчез из вида.

Она отошла от окна с чувством, будто была частью какого-то представления. Мелькнула мысль, не стоит ли рассказать об этом Рудольфу Сэйну. Но Соня решила, что на самом деле рассказывать тут не о чем, ведь ничего серьезного не случилось. Она видела стоявшего под пальмами человека, который среди ночи наблюдал за домом. Потом он ушел. Какую пользу такая информация может принести кому бы то ни было?

Куда он ушел?

Кто знает?

Кто это был?

Она не могла сказать.

Что он там делал, по ее мнению?

Она не хотела думать о том, что он, возможно, делал. Соня приехала сюда для того, чтобы уйти от неприятных мыслей, давних страхов, напряжения, беспокойства. Она не желала снова встречаться с подобными вещами лицом к лицу.

Кроме того, девушка понимала, что не смогла бы ответить ни на один из тех вопросов, которые, скорее всего, задаст Рудольф Сэйн. В его понимании она выглядела бы просто-напросто слегка истеричной молодой женщиной, которая, не опомнившись от дневной встречи с двумя акулами, поддается иллюзиям, игре теней. В любом случае не стоило поднимать тревогу из-за любого пустяка, потому что в тот момент, когда реально возникнут проблемы, может оказаться, что окружающие не поторопятся прийти на призыв о помощи.

Это было логично и мудро.

Убедив себя, что хранить молчание лучше всего, она легла в огромную постель и укрылась простыней, завернулась в нее, утонув золотистой головкой в мягкой подушке. Она будет спать... спать... Тогда все будет хорошо. Утром чувство надвигающейся опасности, испуганное ожидание проблем уйдет. Утром... Тогда все будет отлично. Просто прекрасно. Она спала...

* * *

Конечно, утром было ничуть не лучше.

Годом раньше, еще в университете, молодой человек по имени Дэрил Паттерсен, с которым Соня встречалась, но к которому никогда не относилась достаточно серьезно, сказал, что она ему нравится в основном потому, что умеет не обращать внимания на неприятности, встречающиеся в жизни.

– Я имею в виду, – пояснил он, – что, когда придут проблемы, ты не будешь просто улыбаться и терпеть. Ты действительно их не замечаешь! Кажется, ты забываешь о бедах через две минуты после того, как они случаются. Я видел, как, получив плохую отметку на экзамене, ты отбрасываешь бумагу и продолжаешь заниматься своими делами, как будто тебе поставили пятерку.

Естественно, пессимистка с большой буквы Линда Спольдинг не считала эту черту характера положительной; она видела в ней недостаток, слабость, опасное недопонимание, которое нужно тщательно контролировать.

– Жизнь не выстлана розами, Соня, теперь ты уже должна это понимать. Ты слишком хочешь быть счастливой и слишком много делаешь для того, чтобы забывать о вещах, делающих тебя несчастной.

– Мой собственный, личный психиатр, – заметила Соня, промокая ладонью лоб.

– Слушай, ты же знаешь, что я говорю правду. Ты пытаешься обратить в шутку все, что я только ни скажу, чтобы не пришлось над этим думать. – Позднее она добавила: – Ты окружаешь себя друзьями, которые всегда веселятся, всегда бывают в хорошем настроении; иногда ты сходишься с самыми фальшивыми людьми в кампусе только потому, что они всегда улыбаются.

– Я люблю веселых людей, – ответила Соня.

– Но ведь никто же не может улыбаться и веселиться все время!

Этим утром, на Дистингью, Соня забыла все разговоры с Линдой Спольдинг. Если она что-то и помнила, то это были милые, очаровательные замечания Дэрила. Они помогали ей сохранять спокойствие.

В следующие несколько дней напряжение не уменьшилось. Каждый рабочий день для нее начинался в десять часов; она занималась с детьми чтением и смотрела, что может сделать для того, чтобы расширить их навыки. К счастью, Алекс и Тина были на редкость способными учениками и не нуждались в поощрении, потому что любопытны были не меньше, чем умны. К полудню, когда предполагался перерыв на ленч, дети обычно успевали прочитать куда больше страниц, чем она предполагала и планировала с ними изучить; они впитывали новые знания, как губки. После ленча, приблизительно в два часа дня, они начинали заниматься арифметикой и правописанием; дополнительно Алекс получал некоторые сведения по истории и географии, а Тина играла в обучающие игры.

В пятницу утром, когда они изучали карту Соединенных Штатов, мальчик указал на Восточное побережье, обратив особенное внимание на очертания одного штата, и сказал:

– Это Нью-Джерси.

– Да.

– Здесь мы обычно жили.

Соня нахмурилась.

– Да. Видишь, как ты далеко оттуда?

– Далеко, – ответил он.

Она нашла для него Гваделупу и, хотя на карте и не было изображения острова, указала его приблизительное положение по отношению к более крупным островам.

– Я рад, что они заставили нас уехать из Нью-Джерси.

– А?

– Да. Мне здесь больше нравится.

– Гораздо приятнее, – добавила Тина.

– Мне бы очень не хотелось, чтобы меня убили в Нью-Джерси, – сказал Алекс, – здесь будет лучше.

Соня решила не отвечать на это довольно-таки зловещее замечание; вместо этого, она поторопилась вернуться к уроку и в этот день сосредоточила все внимание мальчика на Западном побережье, настолько далеко от Нью-Джерси, насколько это было возможно.

Каждый день в половине пятого они заканчивали уроки и шли купаться, играть в прятки или гулять по острову – всегда в сопровождении Рудольфа Сэйна с его длинными руками гориллы, неизменно хмурым видом и широким лицом, похожим на сделанный резцом скульптора набросок в глыбе гранита.

Под мышкой слева у него всегда висел револьвер.

Соня предпочитала его не замечать.

И все же ничего необычного до сих пор не происходило.

* * *

В понедельник утром, когда она провела на Дистингью уже почти неделю, ей позволили не заниматься оставшуюся часть дня, потому что Джой Доггерти хотел взять детей на Гваделупу посмотреть парочку фильмов и (при этих словах он передернулся, как будто перспектива была исключительно отталкивающей) поужинать в их любимом торговом центре, где подавали жирные гамбургеры.

– Я думаю, что у нас в "Морском страже" самый лучший стол, какой только можно придумать, – сказал он, – но дети говорят, что еда у нас "не идет ни в какое сравнение" с гамбургерами и французским картофелем на Гваделупе.

– Лучше, чтобы Хельга этого от них не слышала.

– Никогда! – воскликнул он. – Мне проще потерять все состояние, чем Хельгу с ее готовкой!

Из-за того, что Билл Петерсон должен был отвезти семью Доггерти на остров и ждать, пока они решат вернуться, Соня оставшуюся часть дня вынуждена была развлекаться самостоятельно. Билл предложил ей поехать вместе и обещал устроить большую экскурсию по городу, но она сказала, что предпочитает воспользоваться свободной минутой для того, чтобы получше познакомиться с Дистингью.

В два часа пополудни, когда она обычно уговаривала детей приступить, наконец, ко второй половине занятий, Соня вышла из "Морского стража", собравшись пройти целиком весь остров и вернуться домой другой дорогой. На ней были белые шорты, легкая желтая блузка и сандалии, состоявшие всего лишь из подошвы и единственного ремешка, призванного удерживать их на ногах. Несмотря на огромное оранжевое солнце в небе, она чувствовала прохладу, ощущала себя счастливой и с восторгом предвкушала путешествие по прекрасному острову, в прекрасный светлый день, в полном одиночестве.

Соня собрала длинные золотистые волосы в хвост, чтобы легкий бриз, пришедший с открытого моря, не заставлял их падать на лицо. Чувство свежести и чистоты казалось ей символом жизни.

Пройдя несколько сотен футов от дома, она остановилась у поворота к пляжу и засмотрелась на игру песчаных крабов. Когда они видели или чувствовали присутствие человека, то поднимались на своих длинных, многосуставных ногах и неслись в поисках убежища с ужасно глупым видом, зарываясь в песок и мгновенно исчезая из вида.

Она понаблюдала за несколькими попугаями, порхавшими с пальмы на пальму, – этих птиц Джой Доггерти привез и расселил на острове, чтобы придать ему дополнительные краски. Природных обитателей здесь всегда было немного, для этого остров был слишком мал, но попугаи прекрасно прижились и целыми днями оглашали окрестности своими хриплыми криками.

Кроме того, она полюбовалась россыпью кокосовых орехов на самом верху нескольких плодоносных деревьев, размышляя, есть ли какой-нибудь способ вскарабкаться по стволу и достать один из них. Она боялась, что с непривычки может упасть с дерева, подвернуть ногу и оказаться беспомощной. Вряд ли кто-нибудь в этот самый момент пройдет мимо – все немногочисленные жители острова в этот час заняты своими делами. Девушку не слишком-то радовала перспектива провести несколько часов в ожидании, пока кому-нибудь вздумается ее поискать, поэтому она решила отложить опасный эксперимент до того момента, пока не найдется компания.

Соня прошла почти три четверти острова, когда кто-то вышел из росших вдоль пляжа пальмовых зарослей настолько неожиданно, что она вскрикнула от испуга.

– Эй, там!

– Кто...

Мужчина был высоким, по возрасту и телосложению походил на Билла Петерсона, но волосы и глаза у него были темные и загар более глубокий, более темный, как будто он родился и вырос здесь, под ясным небом. Не отличаясь совершенной мужской красотой Билла, этот человек был более суровым, и это заставляло его выглядеть старше, чем на самом деле.

– Кен Блендуэлл, – представился он, встав у девушки на пути и широко улыбаясь.

Соня вспомнила фигуру, которую видела на причале во время лодочной прогулки вокруг острова, мужчину, стоявшего поблизости от дома Блендуэллов и смотревшего на катер в полевой бинокль. Так вот как, оказывается, он выглядит вблизи!

– У вас есть имя? – спросил он, все еще улыбаясь.

– О да, конечно! – смутившись, ответила девушка. – Вы меня напугали, и я вроде как слегка сбилась с мысли.

– Простите.

– Меня зовут Соня Картер.

– Какое красивое имя! – воскликнул мужчина.

– Спасибо.

– Вы шли нас проведать? – спросил он и широко улыбнулся.

Его зубы были изумительно белыми, крепкими и ровными.

– Нас?

– Бабушку с дедушкой и меня. Блендуэллов. Вы шли в "Дом ястреба"?

– О нет, – ответила Соня. – Я просто вышла погулять, познакомиться с островом. Значит, "Дом ястреба" где-то близко?

– Да, совсем близко.

– Мне так нравилось гулять, что я и не заметила, что зашла слишком далеко.

Он стоял прямо перед Соней, босые ноги широко расставлены и крепко упираются в теплый песок. Можно было представить, будто их хозяин хотел загородить девушке дорогу и не дать ей пройти дальше.

– Ну что ж, значит, меньше чем за неделю целых два разочарования, – сказал он.

– А?

– Когда вы вместе с Петерсоном подошли сюда на "Леди Джейн", я подумал, что вы собираетесь нанести нам визит. Но катер прошел мимо, а я остался ни при чем.

Улыбка на его лице больше не казалась такой очаровательной, как вначале; положительно, она выглядела жутковато. Может быть, это всего лишь игра воображения? Да, должно быть, так: он был обаятельным, милым.

– Это вы стояли на причале с биноклем? – спросила она.

– Вы же знаете, что я.

– Да, думаю, что так.

– Вы примете приглашение навестить нас? – спросил он, глядя на Соню сверху вниз.

– С удовольствием.

– Сейчас?

Соня заколебалась, но все же сказала:

– Не вижу причин отказываться.

– Превосходно!

Он сошел с дороги, встал рядом с девушкой и взял ее за руку, как будто думал, что она может повернуться и убежать. Хватка была крепкой и говорила о недюжинной силе.

Вместе они пошли вдоль пляжа. Должно быть, издалека это было похоже на счастливую влюбленную пару, но с более близкого расстояния наблюдатель заметил бы в девушке некоторую скованность, а в темном лице мужчины – нечто... нечто неопределенное, но внушающее беспокойство.

– Вам нравится остров? – спросил он.

– Он прекрасен, – последовал ответ.

– Так и есть. Надеюсь, что когда-нибудь он станет моим.

– Да?

– Конечно, только в том случае, если мистер Доггерти, ваш хозяин, не откажется продать свою часть. Я уверен, что со временем он согласится на мое предложение, тем более что оно весьма щедрое. Он может извлечь неплохую выгоду, согласившись на мои условия.

– Я сомневаюсь в том, что ему нужны деньги, – ответила Соня. Она не знала, почему ей нравится дразнить этого мужчину, но удержаться не могла.

– Всем нужны деньги – или все думают, что они им нужны. Миллионеры не исключение; Доггерти ничем не отличается от других. – Когда за поворотом открылся вид на "Дом ястреба", он отпустил ее руку. – Что вас больше всего поражает в Дистингью?

– Слишком многое, чтобы можно было выбрать что-то одно, – ответила она, – например, совершенно белые пляжи.

– Это вулканические пляжи. Песок формировался при чудовищно высокой температуре десять, двадцать тысяч лет назад, а может быть, и еще раньше. Конечно, раньше.

– И пальмы, – продолжала она, махнув рукой в сторону прекрасных зеленых гигантов слева, в той стороне, где был "Дом ястреба". – Я хотела забраться на одну из кокосовых пальм и сорвать орех, но боялась, что упаду и не смогу позвать на помощь.

– Попозже мы достанем кокосовых орехов, вместе, – ответил он.

– Еще мне нравятся попугаи, – добавила Соня. Во время разговора она чувствовала себя свободнее. – Они такие милые и яркие, а когда кричат, мне кажется, что я нахожусь в старом фильме об Африке или Южной Америке.

Он ответил:

– Я ненавижу попугаев.

– Бога ради, почему?

– Их хриплое карканье ужасно раздражает.

Она посмотрела на Кена и увидела, что он говорит серьезно. Челюсти его были крепко сжаты, зубы чуть ли не скрипели.

– Но...

Он прервал:

– Если бы остров принадлежал мне, я бы истребил этих птиц.

– Они такие милые, – настаивала Соня.

– Но они не здешние. Они никогда не жили на Дистингью. Доггерти привез попугаев для собственного удовольствия.

– И?..

– Они просто не здешние, – продолжал он, все так же твердо, настойчиво произнося каждое слово.

– Если так судить, – заметила девушка, – вы могли бы требовать уничтожения людей на острове. Честно говоря, мы тоже не здешние. Почему бы и нас не истребить?

– Может быть, в этом что-то есть, – сказал он и улыбнулся Соне, но она не могла понять, насколько эта улыбка была естественной. – Мы пришли, – заметил мужчина, снова беря ее за руку. – Осторожно.

Он подвел ее к парадному входу "Дома ястреба", отворил дверь и пригласил спутницу в мрачноватый холл, где пахло полированной мебелью и старыми кружевными занавесями.

Глава 7

Кеннет Блендуэлл провел Соню через полутемный холл к скользящей двери, плавным движением открыл ее и пригласил девушку в гостиную, освещенную только теми немногими лучами солнца, которым удавалось проникнуть под полуспущенные гардины тяжелого синего бархата, и странными голубоватыми отсветами экрана черно-белого телевизора. На первый взгляд единственным признаком жизни в этой комнате было то, что творилось на экране: движения актеров, смены ракурса, тонкие голоса и мелодраматичная закадровая музыка, приближавшаяся и отдалявшаяся, как морская волна.

– Бабушка, дедушка, я привел гостью.

Звук телевизора сделался тише, хотя и не умолк совсем, как будто в ответ на замечание Кеннета кто-то дотянулся до пульта дистанционного управления.

– Это Соня Картер, – добавил он.

– Красивое имя. – Голос был женский, тонкий и почти неслышный, чуть громче шепота.

– Спасибо, – ответила девушка.

К этому времени она уже успела заметить пожилую пару. Они сидели в двух чудовищно огромных креслах примерно в десяти футах от телевизора, ноги лежали на оттоманках, тут же находились столики для всяких мелочей, на которых были сервированы коктейли. Казалось, что эти гротескные фигуры приросли к своему месту и не двигались уже многие годы, что им суждено оставаться здесь даже после смерти, истлеть и превратиться в прах, но не покинуть излюбленной комнаты во веки веков.

– Подведи ее поближе! – проворчал Уолтер Блендуэлл. Голос старика был настолько же резок, насколько мягок голос его жены. – Давай-ка посмотрим, что за молодую леди ты сюда привел.

Хотя, по-видимому, это должно было выглядеть добродушным замечанием, каждое слово звучало нетерпеливой командой монарха, начисто лишенного чувства юмора. Соня подумала, что этот старик ей совсем, совсем не нравится. Ей хотелось уйти отсюда, вернуться под сень пальм, к ласковому шороху моря и крикам птиц, подальше от странного дома и еще более странных его обитателей. Только чувство приличия удерживало девушку от немедленного желания сбежать.

– Ну что ж, хорошенькая леди, – сказал Уолтер.

– Спасибо.

Старикам было уже за семьдесят, и годы истощили их; лица так густо покрывали морщины, что Соне они показались фигурками из цветной бумаги, которые сжали в кулаке и затем неуклюже расправили. Синий свет телеэкрана ничуть не прибавлял им молодости – напротив, неестественное освещение придавало им сходство с замороженными, укрытыми стужей телами.

Кеннет принес два кресла, и Соня с благодарностью села в одно из них. В синем свете, обволакивающем и ее, она сама себе казалась одной из героинь старого кинофильма.

– Скажи Хетти, что мы хотим еще прохладительного, – произнесла Линда Блендуэлл.

– Хорошо, – ответил Кеннет.

Он вышел, оставив гостью наедине с двумя стариками.

– Напитки будут очень простыми, – сказала Линда, – никому из нас теперь настоящие развлечения не по вкусу.

– Говори за себя, – отозвался ее муж, – думаю, я все еще смог бы получить удовольствие от танца, от настоящего официального бала.

– Да, туда бы ты поехал в коляске, – с улыбкой ответила Линда, наклоняясь к нему через подлокотник кресла, – но домой тебя бы наверняка привезли в карете "Скорой помощи".

Уолтер фыркнул.

Соня подумала, что пожилые супруги просто подшучивают друг над другом и согласие было дано не всерьез, но уверенности в этом не было. Она чувствовала себя не в своей тарелке. По-видимому, эти двое давно жили вместе и привыкли существовать в своем особом мире, где посторонним не было места. Девушка сама себе казалась лишней.

– Как вышло, что вы познакомились с Кеннетом? – спросила Линда.

Видимо, в прошлом она была привлекательной леди, но теперь глаза ее выглядели серыми, плоскими и пустыми, волосы поредели и смотрелись неухоженными. Лицо крест-накрест пересекали многочисленные морщины, которых было особенно много вокруг глаз и рта; это неудачное сочетание придавало взгляду хитрость ласки, а губам – нечто выдающее завзятую любительницу сплетен. В другое время такой вопрос прозвучал бы в ее устах просто как начало вежливого разговора, теперь же он выглядел неестественным.

– Я встретила его на пляже, – сказала Соня.

– В Гваделупе?

– Ну, не совсем.

Кеннет вернулся в комнату и сел подле девушки.

– Мы встретились на улице, в паре сотен ярдов от дома, всего полчаса назад, – доложил он.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Линда. Она крепко сжала морщинистые губы, не понимая, что внук хочет сказать всем этим.

– Она работает у Доггерти, – объяснил Кеннет.

– У этих людей! – фыркнул Уолтер.

– Я учу их детей, – вставила Соня.

– И как вам нравится у него работать? – поинтересовалась Линда.

– Вы имеете в виду мистера Доггерти?

– Разумеется, его.

– Он хорошо обращается со своими служащими.

Уолтер иронически хмыкнул:

– У нас всегда было мало общего с семьей Доггерти.

– Можно даже сказать, что мы с ними... в натянутых отношениях, – добавила его жена.

– Молодая леди ничего не может с этим поделать, – ответил Кеннет. – Вряд ли мы можем винить ее в том, что сделали Доггерти.

Пожилая пара ничего на это не ответила.

Соня определенно чувствовала себя неуютно в этой полутемной комнате: ей казалось, что стены постепенно сдвигаются, а воздух, несмотря на холод, душит ее, как толстая шкура животного; ей казалось, что она уже чувствует шероховатую поверхность обоев, что воздух давит на плечи, на спину, на голову, пытается смять и раздавить. Во имя всего святого, почему Кеннет Блендуэлл настаивал на ее приходе в дом, хотя знал, что бабушка и дедушка наверняка не одобрят такой визит?

В этот момент женщина лет шестидесяти, одетая в мятую униформу служанки, втолкнула в гостиную сервировочный столик. На нем дребезжали чашки и блюдца.

Служанка – довольно неуклюжая особа с видом мученицы – выкатила столик в центр комнаты, протащив одно колесо по ноге Сони и чуть было не задев другую; при этом она не извинилась и ничем не показала, что заметила произошедшее.

– Миссис Блендуэлл, я не привыкла к гостям в это время дня... особенно когда они хотят, чтобы я готовила и все такое прочее, – сказала она.

– Мы не привыкли принимать гостей в любое время дня, правда, Хетти? – хихикнул Уолтер.

– Вот это самое... – начала она.

– Вот и все, Хетти, – поднявшись и перехватив столик, сказал Кеннет. – Дальше я справлюсь сам.

Женщина отвернулась, не сказав ни слова, но успела бросить на Соню быстрый недружелюбный взгляд. Она вытерла руки о грязноватую одежду и вышла из комнаты.

– Были там еще угрозы? – произнес Уолтер после ужасно длинной паузы, во время которой каждый отхлебывал кофе или бренди.

– Что? – спросила Соня. Она не ожидала, что старик снова заговорит с ней, и не прислушивалась.

– Да ну же, девочка, ты же знаешь, что я имею в виду! Угрозы! Кто-нибудь еще угрожал детям?

Она откашлялась и сказала:

– Нет, больше ничего не было.

– Ты знаешь об угрозах?

– О да, – подтвердила она. – Я о них знаю.

– Ужасная штука, – сказала Линда.

– Да.

– И что самое страшное, – продолжал Кеннет, – эти угрозы заставили их приехать на Дистингью на целые месяцы раньше обычного и остаться намного дольше, чем это было всегда.

Казалось, он не осознавал или не беспокоился о том, какое впечатление это бездумное, враждебное замечание по поводу жизни семьи Доггерти произвело на Соню. В конце концов, она вряд ли могла принимать участие в разговоре, порочащем ее работодателя. Видимо, здесь ее мнение никого не интересовало – здешние обитатели давно ненавидели соседей и не считали нужным это скрывать. Они вовсе не собирались менять свои привычки только потому, что в доме появилась какая-то незнакомая девица.

– Он угрожал перерезать детям глотки, правда?

– Думаю, что так, – ответила девушка.

– Да, – продолжал Уолтер, – он угрожал перерезать им горло от уха до уха. Но было и еще кое-что.

– Вот и я говорю, что было! – воскликнула Линда.

Она наклонилась вперед, как будто разговор о кровопролитии придал ей больше сил, чем когда-либо за долгие годы. Глаза заблестели и стали более живыми, но это не украсило морщинистое лицо; напротив, оно стало еще более хитрым, даже каким-то хищным.

– Муки и увечья, – произнес Уолтер, покачивая уродливой старой головой. Его белые волосы в отблесках экрана казались синеватыми. – Он угрожал не только убить их, но еще и изувечить.

Соня одним глотком выпила бренди, пытаясь успокоить сердце, прыгавшее в ее груди.

– Как вы полагаете, что за человек может даже думать о таких невообразимых вещах? – спросила ее Линда. По возбужденному виду и трясущимся морщинистым губам пожилой женщины можно было заключить, что та с детским восторгом мечтала о встрече с этим смелым человеком, кем бы он ни был.

– Не знаю, – сказала Соня, – это, должно быть, какой-то монстр, безумец. – Она глотнула кофе.

– Еще бренди, Соня? – предложил Кеннет.

– Нет, спасибо.

– Мне кажется, что этот человек еще грозился их выпотрошить, – сказал Уолтер. – Правда, Кеннет? – Старик держал чашку кофе обеими руками; они тряслись.

– Он был не настолько цивилизован, чтобы выражаться подобным образом, – ответил молодой человек. – Он сказал, что вытащит их кишки наружу, – это гораздо более жестокий способ выразить ту же самую мысль.

Несмотря на работающий кондиционер, Соня обливалась потом. Она поставила чашку.

– Тогда это еще хуже, – продолжал Уолтер. – Он обещал сделать еще хуже.

– Глаза, – добавила Линда, – он обещал что-то сделать с их глазами. Не помню, что именно.

Еще до того, как кто-нибудь сказал, что тот человек угрожал сделать с глазами детей Доггерти, Соня произнесла:

– Откуда вы все это узнали?

– Нам сказал Кен, – ответила Линда.

– А вы где это слышали? – обратилась Соня к Кену.

Он улыбнулся:

– Мне сказал Рудольф.

– Мистер Сэйн?

– Здесь я его знаю только как Рудольфа.

Соня была потрясена: Сэйн вовсе не производил впечатления человека, способного бегать по соседям и рассказывать самые свежие сплетни, особенно если это касалось соседей вроде Блендуэллов, которые, как он знал, не любили семью Доггерти и не хотели иметь с ней ничего общего. А ведь Доггерти платили ему жалованье. Это означало, что она неверно оценила характер верзилы-телохранителя... или что Кеннет Блендуэлл лгал и на самом деле знал о том, какими были угрозы, из другого источника...

– Значит, вы знакомы с Рудольфом? – спросила она.

– Мы друзья.

– Друзья?

– Почему вы говорите с таким недоверием? – спросил Кен. – Разве это невозможно? Я считаю, что он очень способный, превосходный человек.

Линда высунулась далеко вперед из своего кресла и сказала:

– Теперь я знаю, что это было!

– О чем ты говоришь? – фыркнул Уолтер.

– Я знаю, что этот ужасный человек пообещал сделать с детьми, – он собирался вырезать им глаза, вот что он сказал. Прямо вытащить их из черепа. Ведь правда же, Кеннет?

– Да, думаю, что так, – откликнулся он.

Соня так резко встала, что зацепила сервировочный столик; посуда на нем отчаянно задребезжала, а стеклянный графинчик с бренди чуть было не разбился, – Кеннет Блендуэлл подхватил его за минуту до того, как графин свалился бы на пол.

– Простите, – сказала девушка, чуть не задохнувшись от неожиданности. Она сожалела, что не может справиться со своим голосом – в нем слишком ясно звучала нотка самой настоящей паники. – Мне на самом деле уже пора идти. В "Морском страже" остались кое-какие дела, и...

– Мне жаль, если мы вас напугали, – заметил Кеннет.

– Нет, вовсе нет...

Она отвернулась, понимая, что ведет себя невежливо, но на самом деле не слишком об этом беспокоясь после всего, что пришлось ей вынести в этом доме за последние полчаса. Она направилась ко входной двери и холлу, где, по крайней мере, было больше света.

Когда она открыла дверь дома, Кеннет оказался прямо у нее за спиной.

– Знаете, вы ведете себя глупо, – заметил он.

Она развернулась, посмотрела на него снизу вверх, щурясь от яркого солнца.

– Да? И что же в моем поведении такого глупого?

– Даже если кто-то и собирается убить детей Доггерти, вы-то в полной безопасности. Вам еще никто не угрожал.

Она кивнула и пошла вниз по ступенькам.

– Я вас провожу.

– В этом нет необходимости.

– Мне не трудно.

Она собралась с мыслями, стараясь сделать это как можно быстрее, и сказала так спокойно и уверенно, как только могла:

– Нет, мистер Блендуэлл, это действительно не нужно делать. Пожалуйста, не беспокойтесь. Я бы с куда большим удовольствием пошла домой одна. Я собиралась осмотреть Дистингью одна, идти с той скоростью, к которой привыкла, и, таким образом, как мне нравится, создав себе некое эмоциональное представление об этом месте. Уверена, вы согласитесь, что такие вещи лучше всего делать в одиночестве.

Он улыбнулся.

Глядя на него, не в силах отвести взгляд от его темных глаз, она снова не смогла с уверенностью сказать, была ли эта улыбка признаком хорошего настроения или мужчина просто над ней издевался.

– Делайте, как вам нравится, – ответил он.

– Спасибо за кофе и бренди, – сказала она.

– Это пустяки.

– Простите меня за то, что я нарушила расписание Хетти.

Он продолжал улыбаться:

– Ничего.

Соня отвернулась и почувствовала себя гораздо лучше оттого, что больше не видит этой улыбки и этих глаз.

Она направилась к пляжу, спустилась по каменным ступенькам с лужайки на берег, сняла сандалии и пошла по песку, скользящему между пальцев. Когда девушка дошла до края тихо плещущего моря, она повернулась к "Морскому стражу" и двинулась прочь от "Дома ястреба" быстрой походкой.

– Приходите еще! – окликнул он.

Соня сделала вид, что не слышит.

Думая об отвратительных деталях, которые Блендуэллы так настойчиво ей рассказывали, она обогнула мыс и, как только убедилась в том, что Кеннет Блендуэлл ее больше не видит, бросилась бежать. Дыхание отдавалось в легких странными короткими всхлипами.

Глава 8

Оставшаяся часть недели прошла без особых событий. Соня продолжала наставлять Алекса и Тину, играла с ними и в свободные часы наслаждалась морем, песком и солнцем, постепенно забывая о всех предвестниках беды: об акулах, о человеке, стоявшем ночью под пальмами, о разговоре с Блендуэллами...

Ее дружба с Биллом Петерсоном продолжала крепнуть и по временам, ей казалось, перерастала в нечто большее. Хотя было ясно, что он нравится ей, а она – ему, Соня поклялась сделать так, чтобы их отношения развивались медленно и постепенно. Она восхищалась им, любовалась, изучала на расстоянии, когда Билл не мог этого видеть, но еще не была уверена в своей любви. Чаще всего ей казалось, что на самом деле всего этого нет. Впрочем, со временем, при наличии определенных условий, многое могло произойти, – когда она узнает его лучше.

Кроме того, Соня близко сошлась с Бесс Далтон, женой Генри. У этой жизнерадостной женщины всегда были наготове улыбка, смех, ласка; она могла развеселить даже Генри в те моменты, когда он находился в одном из своих угрюмых настроений.

Хельга, кухарка, продолжала вести себя тихо и застенчиво, оживляясь лишь тогда, когда разговор касался еды или ее готовки.

Лерой Миллз говорил мало и старался казаться незаметным даже тогда, когда был вместе с остальными.

Каждый раз, видя его, Соня пыталась сравнить телосложение рабочего с темной фигурой, которую видела под пальмами...

Во вторую субботу, проведенную в "Морском страже", Джой Доггерти вызвал Соню в свой полный воздуха кабинет в верхней части дома и выдал ей двухнедельный чек – как она надеялась, первый из многих. Хотя во время учебы в университете она часто бралась за работу, отнимавшую несколько часов в день, постоянно девушка еще нигде не работала; таким образом, получение чека можно было считать особенным событием, чем-то вроде вехи на пути к окончательной зрелости и самостоятельности. Поскольку большая часть денег, за исключением небольшой суммы на мелкие расходы, должна была оказаться на банковском счете (кроме жалованья, она получала стол и жилье, поэтому на себя приходилось тратить очень мало), Соне особенно приятно было видеть этот первый чек за работу, почти как тинейджеру, в первый раз получившему заработанные деньги.

– Вы очень хорошо справляетесь, – сказал ей Джой. – Мы с Хелен думаем, что доктор Туми не мог бы рекомендовать никого лучше вас.

Она улыбнулась и опустила взгляд:

– Спасибо... Джой.

– Дети думают точно так же. Они просто без ума от вас и поэтому хорошо учатся.

– Мне они тоже нравятся, – ответила она. – Их легко учить, с ними легко веселиться. У обоих ясная голова, и любопытны они больше всех детей, с которыми мне приходилось встречаться.

Сам будучи в курсе талантов своих ребят, он кивнул и сказал:

– Хелен и я уже некоторое время мечтаем уехать отсюда вдвоем на небольшие каникулы: всего на неделю или две. У нас есть друзья в Калифорнии, и прошло уже несколько месяцев с тех пор, как мы пообещали их навестить.

Соня знала, что должно последовать за этим; мысль ей не нравилась, но она молчала.

– Сегодня мы идем на "Леди Джейн" в Гваделупу, а там на частном самолете примерно в одиннадцать часов улетим с островов. Он доставит нас прямо в Майами, а там через час будет коммерческий рейс в Лос-Анджелес.

Девушка кивнула.

Он добавил:

– Я напечатал примерное расписание наших переездов и оставил его Рудольфу, а вот это еще одна копия, для вас. – Джой протянул ей сероватый лист бумаги, отпечатанный на ксероксе.

Беря лист, она попыталась скрыть дрожь в руках и крепко сжала его, добившись того, что дрожь стала практически незаметной; и все же Соня не могла избавиться от мыслей об угрозах, обращенных к Алексу и Тине.

Джой Доггерти откинулся в кресле и сказал:

– Мы будем жить у друзей – их адрес есть вот здесь, внизу листа, здесь же напечатан номер телефона.

Соня взглянула на бумагу, увидела все это и, откашлявшись, ответила:

– Прекрасно. – Голос ее не звучал так весело и уверенно, как ей бы хотелось.

Он помедлил, как будто не зная, как сформулировать то, что должно было последовать за этим, повернулся взглянуть на синее небо за одним из огромных окон и, набравшись духу, сказал:

– Если по какой-либо причине вам нужно будет связаться с нами, не стесняйтесь звонить в любое время дня и ночи.

– Вы думаете, это понадобится? – спросила девушка. Голос ее звучал слабо, дрожал, но ей было все равно.

– Это очень сомнительно, – был ответ. Ей было любопытно, как...

– Все же эти дети ужасно подвижны и вечно скачут туда-сюда, будто парочка щенят. Если один из них упадет с кокосовой пальмы, или попробует слишком далеко заплыть за мели, или еще каким-нибудь образом пострадает, то мы конечно же хотим немедленно узнать об этом. – Он улыбнулся. – Мы не стремимся чересчур сильно защищать своих детей от всего, что попадется на дороге, но присматривать за этими разбойниками надо.

– Естественно, – ответила она.

– С другой стороны, они не слишком хрупкие, вовсе нет. Эти ребята гибче резиновой ленты и могут выйти целыми и невредимыми из любой переделки, думаю, как и большинство детей их возраста. Так что на вашем месте, Соня, я бы не проводил бессонные ночи, беспокоясь о них. Каждый ребенок получает свою порцию синяков и царапин: это часть взросления.

Она решила ничего не говорить об обстоятельствах, которые заставили семью Доггерти приехать на остров раньше, чем обычно, и очень удивилась, поймав себя на мысли, что все же начала этот разговор, как будто слова пришли на язык против воли, как будто голос вовсе ей не принадлежал.

– А как насчет человека, который... угрожал им?

Лицо Джоя затуманилось, но только на секунду. Он был из тех людей, которые редко огорчаются или пугаются (это было одной из причин, по которой Соне нравилось у него работать), и, кроме того, относился к тем, кто ни за что не покажет другим своего беспокойства даже в том случае, если и в самом деле его испытывают. Поэтому минутная хмурость очень быстро сменилась обворожительной улыбкой. Он снова откинулся назад в своем кресле и сказал:

– Подозреваю, что мы уже давным-давно далеко от этого человека и его угроз.

– Он все еще меня пугает.

– Не думайте об этом, – был ответ. – Вся эта история закончилась раз и навсегда.

– Я не могу не думать, – сказала она, чувствуя себя маленькой упрямой девочкой и все же стремясь выяснить все до конца.

Доггерти сдвинулся в кресле вперед, твердо опираясь на крышку огромного стола.

– Этот человек – невротик, Соня, он просто немного не в своем уме. И тем не менее я не верю, что он настоящий маньяк. Если бы это было так, если бы это был психически больной, а не невротик, он бы меньше грозил и пугал нас, он бы действовал. Он бы давно уже добрался до детей.

– Думаю, что так.

– Я знаю, что это так и есть.

– Но...

Доггерти прервал ее:

– Более того, даже в том случае, если бы этот человек мог сделать те чудовищные вещи, о которых говорил, он остался в Нью-Джерси.

– Если бы я могла быть в этом уверена...

– Я уверен, – сказал Джой, – полностью. Сейчас мы уже несколько месяцев здесь, и если бы он следовал за нами, то давно был бы на острове. Скорее всего, этот человек занялся кем-то еще и сейчас пугает другую ничего не подозревающую семью. Псих немедленно последовал бы за нами, поскольку для него мы были бы единственной желанной целью, единственным способом утолить жгучую ненависть. Он бы чувствовал себя ужасно, если бы не смог и дальше нас мучить. Между тем менее больной человек, невротик, легко может перенести свою ненависть на кого-нибудь другого. Хотя мне жаль семью, которую он сейчас тревожит, я рад, что мы избавились от всего этого и что он нашел кого-то другого для своих игр.

Соня подумала, что в словах Джоя ощущается потребность поверить, что все это кончилось. Однако она не решилась об этом сказать.

– Думаю, вы правы.

Он улыбнулся:

– Я хотел, чтобы у вас было наше расписание на случай непредвиденных происшествий. Не ожидал, что расстрою вас, Соня.

– Теперь со мной все в порядке.

– Хорошо. Тогда увидимся через пару недель.

– Желаю вам приятной поездки.

– Спасибо, так и будет.

Лестница на первый этаж казалась бесконечной, шаткой и предательски неустойчивой – девушка чувствовала легкое головокружение. Она пошла к себе в комнату и легла на кровать, все еще сжимая в руках расписание каникул Доггерти.

Все будет хорошо.

Она думала о Кеннете Блендуэлле, о полутемных комнатах "Дома ястреба", о пожилой паре, неподвижно сидящей перед телевизором, о том, какой сильной оказалась рука Кеннета, когда он схватил ее за руку...

Два аллигатора, окаймлявшие зеркало, казались почти живыми, скалились друг на друга. Их вид внушал мрачные мысли.

Соня спокойно заставила себя думать о Билле Петерсоне, который олицетворял для нее безопасность, тогда как Блендуэлл представлял собой угрозу; он был светлым, а тот, второй, – темным, открытым, в противовес замкнутости и таинственности, веселым в противовес мрачности, простым и прямым, тогда как Блендуэлл выглядел неоправданно сложным и двойственным. Он был таким же сильным, высоким, храбрым, как и сосед, и уж наверняка куда более надежным. Она думала, что, пока Билл рядом, ни с кем здесь не может случиться ничего дурного.

Кроме того, Рудольф Сэйн наверняка будет здесь в любое время, будет маячить поблизости с пистолетом под мышкой и внимательно присматриваться ко всему вокруг. Это должно заставить ее чувствовать себя в еще большей безопасности. Рядом с Петерсоном и Сэйном ничего плохого случиться не может, абсолютно ничего.

Книга вторая

Глава 9

В субботу, в десятом часу, съев простой ужин вместе с остальными и не в силах как следует заинтересоваться романом, который читала, Соня в одиночестве пошла погулять по саду к северу от "Морского стража". Лерой Миллз поддерживал его в безупречном состоянии: здесь росло в красочном порядке множество кактусов всех разновидностей, миниатюрных пальм, апельсиновых деревьев, тропических роз, бугенвиллей, диких орхидей всех оттенков. Ее притягивал один запах за другим: во второй раз зацвели апельсины, нежно пахла бугенвиллея, кактусы отдавали плесенью, сотни орхидей поражали разнообразием. Это была удивительная, волшебная страна цветов, где даже в полумраке цветы казались яркими и привлекательными. Здесь она могла забыть, хотя бы на время, свой страх и полностью отдаться общению с самыми прекрасными созданиями матери-природы.

По саду причудливо вились выложенные камнем дорожки, манившие ее от одного цветка к другому, от пальм к апельсинам, от орхидей к розам, сквозь аркады вьющихся растений и снова на волю. Ярко освещенные окна "Морского стража" бросали желтые блики, доходившие даже сюда. Эти блики давали ощущение безопасности и покоя.

Если бы девушка на секунду остановилась, то смогла бы расслышать неумолчный шорох морских волн, которые набегали на пляж совсем близко от сада. Это был ритмичный, мягкий звук, успокаивающий, как материнский поцелуй.

Соня присела на каменную скамейку, установленную в двадцати футах от дорожки, между двумя густыми кустами тропических роз, доходившими ей до плеча, прислушиваясь к шуму моря и наслаждаясь экзотическими ароматами, висевшими в неподвижном воздухе плотным облаком. Скамейка пряталась в тени, и, должно быть, поэтому появившийся на тропинке человек ее не заметил и быстро, решительно прошел мимо по направлению к "Морскому стражу", не видя девушки...

Ей показалось, что сквозь гипнотический рокот прибоя и отзвуки каждой набегающей волны послышался кашель: один раз, резко, как будто кто-то хотел прочистить горло.

Через секунду, наклонившись вперед, чтобы лучше слышать, она как будто расслышала шум приближающихся шагов на дорожке. Внезапно, когда человек вышел из-под аркады бугенвиллей на дорогу к дому, ее догадки подтвердились.

Соня поднялась, чтобы встретиться с ним, кто бы он ни был.

Неожиданно где-то на границе сознания возникла мысль, что это мог быть совсем незнакомый человек, – а если даже и знакомый, то вовсе не обязательно друг. Однако она отбросила пессимистические рассуждения и пошла к дорожке.

Соня не могла видеть, кто там был, потому что темнота скрывала лицо, как маска, и играла странные шутки с ростом и телосложением.

Он все еще не замечал девушки.

Она заметила, что, идя таким быстрым шагом, мужчина пройдет мимо еще до того, как она окажется на дорожке, и окликнула:

– Кто здесь?

Фигура застыла неподвижно.

– Билл?

Он ничего не сказал.

– Билл? – повторила Соня, но только потому, что надеялась на такую встречу, а не потому, что узнала его.

Казалось, мужчина примерз к одному месту.

Был заворожен...

Она тоже остановилась в полудюжине шагов от него, получив какой-то подсознательный сигнал об опасности, все еще не в состоянии разглядеть, кто это. Виден был только силуэт. Масса теней очертаниями была больше всего похожа на мужчину, но и только.

– Рудольф?

Она слышала его дыхание.

Он молчал.

Потом так, как будто слова принадлежали какому-то другому человеку, магическим образом завладевшему ее телом, почти бессознательно Соня произнесла:

– Кен?

Он повернулся и побежал.

– Подождите! – вскрикнула она.

Мужчина исчез в аркаде, из-под которой только что вышел; темная фигура полностью растворилась в глубокой тени лиственного туннеля, пропала, как джинн, вернувшийся к себе в лампу.

Она последовала за ним.

Соня знала, что на этот раз столкнулась лицом к лицу с тем самым человеком, который угрожал Алексу и Тине... который выгнал семью Доггерти из дома в Нью-Джерси и заставил приехать на остров, в "Морской страж"... который рассказывал о ноже и об увечьях... о мучениях и смерти. Она не могла бы дать ни единого реального или хотя бы косвенного доказательства своих предположений; они основывались только на каком-то шестом или седьмом чувстве, на какой-то необъяснимой, но сильной вспышке провидения – это был тот самый человек!

Если Соня была права, если здесь был тот безумец, который вызвал столько беспокойства, то она не могла дать ему уйти, не бросив прежде хотя бы один беглый взгляд на его лицо или не увидев любой другой отличительный признак, который позже позволил бы его опознать: точный рост, сложение, манеру одеваться.

Она побежала за ним.

Море, продолжавшее мерно биться о берег, было окончательно забыто, цветы тоже.

Она могла думать только о том, как бы догнать незнакомца.

Девушка откинула листья и почувствовала, как они скользят по обнаженным рукам, словно нежные крылья насекомых, и вступила в темноту.

Она думала, что он пробежит через всю аркаду и снова выскочит на открытый воздух, пересечет оставшуюся часть сада и скроется в гуще сосен слишком быстро, чтобы она успела туда добраться; однако она ошиблась.

Он не покидал аркаду, а тихо стоял у левой стены, затаив дыхание и прислушиваясь к шагам.

Ждал ее.

Она не обманула его ожиданий.

Девушка вскрикнула, когда налетела в темноте на незнакомца, перепуганная, как котенок при виде змеи.

Она повернулась.

Мужчина схватил жертву, снова повернул ее лицом к себе, хотя в этом мраке она могла только предполагать это.

Выпустив ее руки, он тут же крепко вцепился в горло.

Соня вскрикнула.

Это был ужасно слабый крик, слишком тихий, чтобы его кто-нибудь мог услышать и оказать помощь. Бесполезный, больше похожий на шепот крик...

Он прижал девушку спиной к стене аркады.

Жесткие ветки впились в нее, как когти, причиняя боль, раня нежную кожу...

Даже теперь, трепеща и извиваясь под давлением крепких, сухих, уверенных рук, Соня пыталась хоть как-то рассмотреть своего мучителя. Лицо мужчины было совсем близко от ее собственного. Она чувствовала его ускоренное, возбужденное дыхание... Однако темнота была слишком густой, слишком насыщенной для того, чтобы по-настоящему его рассмотреть. Было понятно, что мужчина боялся быть узнанным.

Хотя быть схваченной за горло определенно было некомфортно, это не грозило смертью. Он прижимал девушку к стене и мешал дышать, но все откладывал момент, когда можно будет сделать еще одно небольшое усилие и прикончить жертву – как будто ему тоже нужно было время для того, чтобы собраться с мыслями и подготовиться к совершению убийства.

Она забилась, пытаясь вырваться, и поняла, что от этого боль в горле становится только сильнее.

Она снова попробовала закричать.

Ни звука – только боль.

Она решила поговорить с мужчиной, убедить его разжать руки, упросить отпустить горло, чтобы они смогли побеседовать друг с другом, как разумные люди. Но когда она попробовала мягко, убедительно начать разговор, то поняла, что это невозможно: слова остались несказанными, потонули в ощущении удушья.

Он крепче стиснул руки, придвинулся ближе и, видимо, набрался храбрости для завершения своего дела...

Еще более глубокая темнота извивалась в смертельном танце на границе ее сознания, становилась больше, придвигалась ближе, окутывая девушку своим покрывалом, точно саваном.

В первый раз за все это время Соня ощутила не испуг, а самый настоящий, неподдельный ужас. Он рос, усиливался и превращался в кошмар, в ожидание неизбежной смерти...

Почему-то до этой самой минуты она никак не могла представить себя в виде трупа, холодного и безжизненного, навсегда обреченного на неподвижность. Возможно, это был некий абсурдный результат чересчур оптимистичного подхода к жизни, но она никогда не рассматривала всерьез возможность умереть прямо здесь, в саду, от жестких, сухих, смертоносных рук безумца.

Теперь ей поневоле пришлось это понять.

Соня схватила мужчину за запястья.

Они были толстыми, перевитыми мускулами.

Девушка не смогла оторвать его.

Она быстро передвинула руки выше, вцепилась в бицепсы мужчины, пытаясь его оттолкнуть.

Темнота: ближе, ближе...

Ее ногти нацелились ему в лицо. Еще раз. Оба раза девушка промахнулась, схватив только воздух.

Она извивалась, боролась из последних сил, чувствуя, что слабеет, и понимая, что не должна поддаться возможности потерять сознание.

Он тоже жадно хватал воздух ртом, словно его душили. С каждым тяжелым вдохом мужчина издавал зловещее хныканье, похожее на поскуливание больного животного. Соня не столько чувствовала, сколько угадывала сильную, нервическую дрожь, которая время от времени сотрясала все его тело.

Она знала, что осталось не больше одной секунды. Почти бессознательно, инстинктивно, как зверь, загнанный в угол, девушка сделала единственное, что оставалось: подняла правую ногу и резко вонзила длинный и острый каблучок туфли ему в ногу, нажала. На убийце были только парусиновые туфли, которые совсем не защищали от такого рода нападений.

Он вскрикнул и отдернул одну руку от горла своей жертвы, схватившись за больное место.

Соня рванулась, уперлась руками в грудь мужчины и высвободилась из его хватки.

– Эй!

Истерично рыдая, она побежала, наткнулась на дальнюю стенку аркады, сменила направление и выскочила на открытый воздух, туда, откуда пришла.

Мужчина схватил свою жертву за плечо и снова ударил ее о стену. Каким-то образом, даже с пораненной ногой, он ухитрился за ней угнаться.

Соня оттолкнулась от стены, избежала протянутой руки и снова побежала.

Как ни странно, хотя руки больше не сжимали горло девушки, она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание; бесформенное черное облако подбиралось все ближе и ближе, мягкое и теплое, обволакивало сознание. Она с трудом продолжала двигаться, потому что мысль об обмороке в тот момент, когда спасение уже близко, вызвало настоящее бешенство – из него удалось получить те самые недостающие крохи энергии.

До конца аркады оставалось всего-навсего футов тридцать, а каждый шаг казался равным серьезному путешествию. Потом воздух стал холоднее, тьма поредела... На выходе из мрачного коридора он снова схватил ее за плечо одной рукой и развернул к себе так неожиданно, что жертва потеряла равновесие.

Она задохнулась, пошатнулась и чуть не упала.

Еще секунда – и мужчина снова сжал бы ее горло, и тогда уже наверняка все было бы кончено. Соня не дала ему этой секунды: она лягнула ногой и со второй попытки достала уже пораненную ногу. Сильно ударить не удалось, но хватило и этого.

Он взвизгнул, запрыгал на одной ноге, упал.

Соня повернулась и снова побежала.

Ночной воздух был холоднее, чем помнилось, по-настоящему холоднее, почти пронизывающим.

Горло девушки полыхало так, как будто кто-то разжег внутри костер, и слишком сильно пересохло, чтобы хоть попробовать издать крик о помощи.

Она миновала скамейку, на которой сидела до прихода незнакомца, и продолжала бежать.

В дюжине шагов от края сада, на границе открытой лужайки, куда ярче всего падал свет из окон "Морского стража", Соня зацепилась ногой за камень и упала.

Она пыталась подняться.

И не могла.

Сердце отчаянно колотилось, она с трудом могла дышать и наконец потеряла сознание.

Глава 10

Очнувшись, Соня не поняла, где находится, хотя могла сказать точно, что не в своей комнате. Она лежала не на огромной полинезийской кровати на втором этаже дома, не на мягком, толстом матрасе, где провела последние одиннадцать ночей. Поверхность под ней оказалась твердой и какой-то холодноватой.

Девушка довольно долго лежала спокойно, пытаясь припомнить, что случилось и где она находится. Больше всего на свете она не любила просыпаться в незнакомом месте и хотя бы самый короткий промежуток времени не понимать, как это получилось. Когда родители погибли в автокатастрофе, маленькой девочке пришлось пройти через множество подобных сцен: сперва ее среди ночи, спящую, перенесли в дом к соседям, потому что мама и папа уже час как были мертвы, а сиделка ушла домой; утром, когда она проснулась, сердце екнуло и чуть не выскочило из груди при виде незнакомой комнаты, где ничего нельзя было узнать. В следующий раз девочку забрала тетя, и она же разбудила на другое утро смущенного, напуганного ребенка, мечтающего оказаться в своей спальне рядом с куклами, которых так хорошо знала, с кучей мелочей и сувенирчиков, неизменно успокаивающих и придающих уверенность в начале дня. За день до похорон Соню отправили к бабушке, где ей пришлось остаться. В третий раз она оказалась в чужой комнате, к которой ей еще только предстояло привыкнуть. Она помнила, как испугалась, проснувшись утром и посмотрев на незнакомый потолок, обнаружила, что лежит в постели, которую никогда раньше не видела, помнила чувство странности происходящего, накатывающегося, как большое черное облако...

Внезапно ей припомнилась тьма туннеля в аркаде бугенвиллей, мрак, который сомкнулся у нее над головой и заставил упасть в обморок. Открыв глаза, она увидела звездное небо над головой. Всходила луна, в ее бледном свете все выглядело нереальным.

Кажется, она, как это ни странно, была еще жива.

Соня лежала у края сада, наполовину на выложенной камнем дорожке и наполовину в траве, там, где упала. Одна рука была откинута в сторону, другая лежала под головой, так что если бы девушка стояла, то выглядела бы собирающейся танцевать фламенко. Несмотря на ужас ситуации, мысль показалась забавной. Она пошевелилась и, почувствовав себя более или менее хорошо, села.

Это была ошибка. В голове поднялся такой стук, будто туда забрался маленький человечек с молотком и колотил им прямо по черепу. Пространство над бровями сковало жуткой болью, и, судя по всему, она не собиралась скоро пройти. Кроме того, в горле пересохло, сжалось, хотелось пить.

Она дотронулась до своей шеи – нежно, осторожно. Горло еще болело, но боль оказалась не такой уж сильной.

Соня медленно поднялась на ноги и попыталась сделать так, чтобы лужайка перед глазами кружилась хоть немного меньше. Когда головокружение немного успокоилось, ей удалось сохранять равновесие примерно с тем же успехом, что и девушке-канатоходцу. Она повернулась к "Морскому стражу" и, чуть вздохнув, начала долгий путь через северную лужайку.

Хорошо оказалось быть живой. Она не знала, как смогла убежать от мужчины из аркады, почему он не стал продолжать преследование и не нашел ее, но понимала, что это просто великолепно – быть живой. Девушка надеялась, что сумеет еще некоторое время продержаться в этом же состоянии.

Глава 11

– Вы ничего не видели?

– Совсем ничего, Рудольф.

– Даже мельком не рассмотрели его лица?

– Нет.

– Подумайте.

– Я думала.

– Раз вы стояли к нему так близко, то что можете сказать о волосах? Лысый? Коротко стриженный? Длинные волосы?

– Я не заметила.

– Может быть, у него были усы?

– Не думаю.

– Откуда вы знаете, Соня? Вы касались его лица, когда пробовали вырваться? Вы почувствовали, что он хорошо выбрит?

– Может быть, да.

– Насколько он был высоким?

– Мне казался огромным.

При воспоминании об этом ее передернуло.

Рудольф искоса бросил на девушку такой взгляд, как будто мечтал хорошенько ударить ее одним из своих громадных кулаков. Вместо этого он стукнул по крышке кухонного стола и сказал:

– Я не спрашивал о том, каким он казался. Меня интересует, какой он был. Это крупный мужчина или маленький? Толстый? Тощий? Может быть, среднего телосложения?

– Он не был ни толстым, ни тощим, – ответила Соня, – никаких крайностей, но довольно сильный, мускулистый.

Голос девушки был тонким, дыхание вырывалось из груди со свистом, напоминавшим проколотую камеру. Каждое слово причиняло боль, заставляло пересыхать рот и измученное горло.

– Какого он был роста?

– Я не знаю.

Лицо телохранителя перекосилось.

– Я правда не знаю.

Он спросил:

– Не выше вас?

– Да, выше меня.

– Вот видите, вы знаете!

Она ничего не сказала.

– Выше меня?

Она посмотрела на стоящую у стола фигуру ростом в шесть футов и четыре дюйма, а то и выше, и ответила:

– Не такой высокий, как вы.

– Около шести футов?

– Может быть.

– Подумайте. Вы не можете сказать точно?

– Нет.

– Ради бога, Рудольф, – фыркнул Билл Петерсон.

Телохранитель взглянул на него, терпеливо дожидаясь конца фразы.

Петерсон продолжал:

– С девушкой произошел совершенно кошмарный случай. Вы же видите, что ей больно, что она все еще напугана. Прежде всего, она устала, и все же вы продолжаете этот допрос, как будто она может сказать нам что-то жизненно важное...

– Это действительно жизненно важно, – ответил Сэйн. У него был твердый, холодный голос, подводящий итог сказанному; он кивнул своей массивной головой с видом мудреца, который не желает иметь возражения на только что сказанные слова.

– Со мной все в порядке, – ответила Петерсону Соня и попыталась улыбнуться. Эта попытка вызвала вспышку новой боли под подбородком; потом она потянулась и взяла мужчину за руку.

– Значит, шесть футов ростом, – заметил Сэйн, серьезно задумавшись над этим крохотным обрывком информации, с помощью которого можно было попробовать решить загадку. – Это хоть что-то.

– Чертовски мало, – ответил Билл. – Я примерно этого же роста, и Генри, и Кеннет Блендуэлл. Если Соня ошиблась на пару дюймов в ту или другую сторону, – а это легко сделать, учитывая ситуацию, в которой она оказалась, вполне понятная вещь, – то сюда же можно включить и вас, и Лероя Миллза.

– Ну да, – сказал Сэйн. – Но мы хотя бы исключили женщин. – При этом замечании у него на лице появилась грустная улыбка. – Конечно, если кто-нибудь из них не находится в заговоре с мужчиной, напавшим на Соню.

– Еще вы забыли о том, что этот мужчина, скорее всего, человек извне, незнакомец, возможно, тот, кого мы ни разу в жизни не видели. В таком случае ваши догадки насчет его роста становятся еще бесполезнее.

Сэйн бросил на Петерсона долгий, пытливый взгляд, потом повернулся к Соне и возобновил допрос:

– Этот мужчина в саду что-нибудь вам сказал?

– Ничего.

– За все время ни единого слова?

Она заколебалась.

Телохранитель заметил это; он наклонился и произнес:

– Ну?

Соня сказала:

– Кажется, он прикрикнул на меня, когда я в первый раз наступила ему на ногу.

– Что он крикнул?

– Одно слово; что-то вроде "хватит" или "эй".

– Вы не узнали голос?

– В тот момент я об этом не думала. Может быть, это кто-то, кого я знаю, а может быть, и нет. По одному слову трудно судить.

– Одежда?

– Я ее не видела.

– Вы говорите, что на нем были теннисные туфли.

– Думаю, что так – какие-то башмаки с парусиновым верхом.

– Это нам мало помогает, – сказал Петерсон. – Практически у любого человека, живущего в тропиках, есть пара кедов. – Он посмотрел на Рудольфа Сэйна и добавил: – Сейчас на мне носки и кожаные ботинки – можете проверить, если хотите.

– Я знаю, что у вас на ногах, – ответил тот, – уже посмотрел.

– А вы хитрая штучка, – заметил Петерсон.

– Приходится.

– Если вы подозреваете кого-то из дома, почему бы не выстроить нас вдоль стены, как делают в полицейских фильмах, и не заставить снять ботинки? Если у кого-нибудь найдется кровяной след от каблука, тогда... – он щелкнул пальцами, – вуаля! Решение найдено?

Сэйн пожал массивными плечами; предложение, сделанное Петерсоном полусаркастическим тоном, его ничуть не взволновало.

– Если на нем были носки и туфли, маловероятно, чтобы мисс Картер могла ранить преступника до крови. На ноге будет синяк, а может быть, и ничего не будет. Даже если бы я захотел найти такой след у одного из вас, то что бы из этого вышло? Вы могли пораниться другим способом... Такое шаткое "доказательство" никогда не будет иметь успеха в суде.

– И все же, – заметил Петерсон, – у вас есть хотя бы какое-нибудь предположение по поводу того, кто...

– Да, – согласился Сэйн. – И человек, которого я подозреваю, будет об этом знать. Он станет вести себя тихо и станет еще осторожнее, чем был до этого дня. Если, наконец, он убьет детей, придется обеспечить себя железным алиби, потому что ему будет известно: ничто, кроме железного алиби, меня не остановит.

– Другими словами, вы хотите дать ему возможность самому сплести себе веревку для повешения?

Сэйн ничего не ответил.

– Разве таким образом вы не играете жизнью детей... в некотором смысле?

– Мистер Доггерти доверяет моему суждению. Это моя работа, а не ваша, поэтому отдыхайте и не беспокойтесь так сильно об этом деле. – Сэйн улыбнулся, но улыбка не выражала ни капли веселья.

Соня все сильнее сжимала руку Билла, чтобы дать ему понять, что если спор с Сэйном вышел из-за нее или если он сердится на то, как телохранитель с ней обращается, то все это лишнее. Она устала от неприязни, от резких голосов, от подозрений и хотела как можно скорее покончить с вопросами и ответами, – просто для того, чтобы подняться наверх, лечь в постель и, возможно, положить на больное горло пузырь со льдом.

По-видимому, Билл понял намек, потому что на этот раз не стал отвечать Сэйну. Он просто сидел за столом подле девушки и смотрел на крупную фигуру напротив сердито, но бессильно.

Сэйн спросил:

– У того мужчины были часы, Соня?

– Нет.

– Кольца?

– Не знаю.

– По тому, как вы рассказываете историю, ясно, что он довольно долго держал вас руками за горло. Значит, вы наверняка заметили бы, были на них кольца или нет. Если были, то они впивались бы в кожу, и в этом месте было бы гораздо больнее.

– Все так болело, что я не заметила, больнее ли где-то в одном месте, – ответила она, слегка прокашлявшись.

Саднить в горле стало немного меньше, но начали появляться синяки, коричнево-багровые и отвратительные. Она ужасно не хотела, чтобы кто-нибудь их видел. Соня перехватила взгляд Лероя Миллза, сидевшего в кресле возле холодильника; тот вспыхнул и перевел взгляд на свои руки. Казалось, синяки смущают его не меньше, чем Соню.

– Он был правшой или левшой? – продолжал Сэйн.

Она от удивления моргнула, на секунду вообразив, что телохранитель ее разыгрывает. Когда же увидела, что вопрос задан не ради шутки, а с полной серьезностью, то воскликнула:

– Бога ради, откуда же мне знать?

– Когда он хватал вас – а вы сказали, что это произошло несколько раз подряд, – то каждый раз делал это одной и той же рукой?

– Не уверена.

– Вы можете припомнить один из случаев? В первый раз, когда он вас схватил, какая это была рука? За какое плечо он взялся, Соня?

Она покачала головой:

– Не могу сказать.

Сэйн кивнул и отвернулся. Он посмотрел на Петерсона, по-видимому, собрался с мыслями, положил огромные руки на стол сказал:

– Билл, где вы были между и восемью и... ну, скажем, десятью часами вечера?

– На "Леди Джейн", – без колебаний ответил тот.

– Что вы там делали?

– Готовился лечь в постель.

– У вас есть комната в "Морском страже".

– Однако, как вы прекрасно знаете, я почти никогда там не бываю, только храню свои вещи. Если погода не слишком плохая, я всегда сплю в передней каюте на борту.

– Почему? – спросил Сэйн.

– Мне там нравится.

– Почему же вы, имея превосходную комнату в большом доме, предпочитаете спать в узкой каюте на маленьком корабле?

– Она не такая уж узкая, – ответил Петерсон, – к тому же оборудована кондиционером. Кроме того, я человек морской и не слишком хорошо чувствую себя на земле. Мои родители тоже любили море, вырастили меня на борту корабля, большую часть своей взрослой жизни я провел работая то на одном, то на другом судне. С другой стороны, вы сухопутный человек, вам вполне удобно в большом доме, в своей собственной комнате. Понимаете, мы просто разные. Я предпочитаю шорох волн по корпусу корабля и запах открытой воды четырем крепким стенам.

– Так, как вы говорите, это звучит очень привлекательно.

– Да, – сказал Петерсон.

Сэйн откликнулся:

– Половина десятого – это довольно рано для сна. Вы всегда в такое время ложитесь?

– Я не сказал, что спал.

– Ну, ложитесь в постель.

– Да, часто. – Петерсон откинулся на спинку стула и как будто больше не сердился на телохранителя, а просто скучал. – Я выбираю хорошую передачу на коротких волнах, чаще всего что-нибудь из Пуэрто-Рико, иногда – с Ямайки. Мне нравится читать. Музыка, книга и немного выпивки.

– Сегодня все было как обычно?

Петерсон кивнул:

– Да.

Сэйн разжал пальцы и взглянул прямо в глаза молодому человеку:

– Какую книгу вы читали?

Петерсон назвал книгу и автора.

– Хотите, чтобы я пересказал содержание?

– Это не понадобится, – был ответ. – А как насчет выпивки? Что вы пили?

– Джин с тоником.

– Сколько?

– Два бокала.

Сэйн поднялся на ноги и стал ходить туда-сюда; на фоне чистой, почти стерильной кухни его крупная фигура напоминала животное, запертое в клетке.

– Кто-нибудь может за вас поручиться? – спросил он.

– Никто, насколько я знаю. Я был там один и никого не видел с самого ужина.

Сэйн кивнул и отвернулся от Петерсона, как будто для него этот человек потерял всякий интерес. Затем он взглянул на Лероя Миллза, сжал губы и спросил:

– Как насчет вас?

– Я был в своей комнате, – ответил Миллз.

Он не поднимал глаз от собственных рук, сейчас нервно сжатых, голос казался вымученным. Соня подумала, что это могло быть от какого-то внутреннего чувства вины, а могло – просто от природной застенчивости. Невозможно понять, что именно.

– Вы тоже рано легли в постель? – спросил Сэйн; голос был полон самого неподдельного сарказма.

Миллз быстро поднял глаза, резко покачал головой, как будто не только отрицал данное ему только что Сэйном алиби, а показывая, что не успокоится до тех пор, пока не скажет правду.

– Я писал письма, мистер Сэйн. Написал уже два и начал третье, когда мисс Картер вернулась домой и началась вся эта суматоха. После этого мне пришлось спуститься вниз и побеседовать с вами.

– Письма? Кому? – спросил Сэйн. Он прекратил расхаживание по кухне и остановился перед маленьким человечком, глядя на него сверху вниз.

– Моей семье, – объяснил тот. – Я писал своей сестре Розе в Орегон, поздравлял с рождением ребенка. Это было первое. Второе – брату в Нью-Йорк. Третье письмо предназначалось моей матери. Она живет с братом, но мне всегда нравилось писать ей отдельно, чтобы показать, как много она для меня значит. – Он снова уставился на свои руки.

– Значит, ваша мать еще жива?

– Да, мистер Сэйн. Она стара, но держится очень хорошо.

– Большая удача, что она все еще с вами, – сказал Сэйн, не принимая во внимание две тысячи миль, отделявших сына от матери. – Большинство людей вашего возраста почти не имеют родных, разве что женятся и обзаведутся своей семьей. Моя мать умерла три года назад.

– Мне очень жаль, – подняв голову, ответил Миллз. Судя по виду, его действительно огорчала потеря Сэйна.

Телохранитель, собираясь с мыслями, продолжал расхаживать по кухне.

Соню удивила только что разыгравшаяся на ее глазах сцена: она увидела такие черты личности Рудольфа Сэйна, о которых даже не догадывалась. Он всегда казался суровым, жестоким, крепким, надежным, оправдывающим любое из подобных определений. Однако до этого вечера ему не случалось проявлять эмоции или сентиментальность, ни разу до этого короткого разговора с Лероем Миллзом. Теперь она видела, что этот человек соткан из противоречий, что его кругозор гораздо шире, чем могло показаться с первого взгляда.

– Я полагаю, что никто не может подтвердить вашу историю об этих письмах, – наконец произнес Сэйн.

– Меня никто не видел, – ответил Миллз.

– Конечно.

– Но, если хотите, мистер Сэйн, я могу подняться наверх и принести вам письма.

Телохранитель покачал головой и неожиданно устало провел рукой по лицу:

– Нет. Это ничего не докажет. Вы могли написать их еще раньше днем или вообще вчера.

– Я этого не делал, мистер Сэйн, – сказал Миллз.

Тот пожал плечами и повернулся к Генри Далтону, неподвижно стоявшему возле кухонной двери с видом человека, которому все происходящее глубоко безразлично. Он чем-то походил на часового.

– А как насчет вас?

– Я был прямо здесь, на кухне, вместе с Бесс, – ответил старик. Если он еще не был в одном из своих неудачных настроений, то все сегодняшнее как будто нарочно сложилось так, чтобы это произошло. В результате голос у него был резким и ворчливым, весь вид демонстрировал враждебность к окружающим.

– И чем занимались? – продолжал Сэйн.

– Мыли посуду.

– Разве это не должна делать Хельга?

– Да, – ответил Генри, – однако она сегодня вечером не слишком хорошо себя чувствовала и пошла наверх полежать. Вероятно, все это время проспала и уж точно не была в саду. – Он бросил на Соню такой взгляд, как будто считал ее виновной во всей этой неразберихе.

– Я не думаю, что она там была, – откликнулся Сэйн. – Вы забываете о том, что, уж во всяком случае сегодня, женщины меня не интересуют.

– И куда же вас привело любопытство? – фыркнул Генри. – Я не вижу никаких ключей к разгадке.

– Я тоже, – признался телохранитель.

– Это не может быть один из живущих в доме, – вмешался Петерсон. – Это кто-то другой, незнакомый.

– И как же он попал на Дистингью? – последовал вопрос.

– Так же, как и все мы. Конечно, он приплыл на корабле. Он мог подойти, к примеру, на катере под покровом ночи и пришвартоваться в одном из сотни мест по береговой линии.

– Возможно, – ответил Сэйн.

Несмотря на то что от разговоров ощутимо саднила глотка и каждое слово вызывало очередной приступ головной боли, Соня вмешалась в разговор:

– Вы хорошо подумали о Блендуэллах, Рудольф?

Казалось, Сэйн удивлен. Он ответил:

– Вы мне сказали, что это был сильный человек. Уолтер и Линда стары...

– Я имею в виду Кеннета Блендуэлла.

Телохранитель нахмурился.

– Очень сомневаюсь, что это тот, кто нам нужен.

– Как вы можете быть в этом уверены? – Она слишком ясно помнила свое единственное столкновение с этим высоким, темноволосым, задумчивым мужчиной – этого было более чем достаточно. Вспоминалась его улыбка, яростная нелюбовь к попугаям и угрозы однажды перебить их – и, кроме того, сила его рук.

– Зачем Кену Блендуэллу могло понадобиться совершать путешествие в Нью-Джерси и там запугивать Алекса и Тину? – спросил Сэйн.

– Мы уже решили, что человек, которого мы пытаемся найти, – сумасшедший. Уже сказали, что ему не нужны причины, – ответила Соня.

– И все же... – начал телохранитель.

Билл Петерсон вмешался в разговор:

– Кроме всего прочего, у Блендуэлла есть весьма веские причины последовать за семьей Доггерти в Нью-Джерси. Он хочет завладеть Дистингью целиком, получить оба дома.

– В конце концов, ну что бы ему дало убийство детей? – поинтересовался Сэйн.

– Он их еще не убил. Однако угрозы заставили Доггерти бежать на остров, который они считают безопасным местом, – вполне возможно, что именно этого он и добивался. Когда они так близко, продолжать посылать угрозы легче легкого. Если же Алекса и Тину убьют на острове, то Джой Доггерти избавится от своей собственности быстрее, чем можно себе вообразить. Кен Блендуэлл предложит самую лучшую цену, и сделает это немедленно – таким образом, его дедушка и бабушка будут владеть всем островом.

– Думаю, Билл прав, – сказала Соня.

Сэйн покачал головой:

– Может быть. Но все же я так не думаю. Блендуэлл слишком уравновешенный, слишком...

– Почему вы его защищаете? – внезапно спросил Билл.

Он отпустил руку Сони, толчком отодвинул свое кресло от стола, поднялся на ноги; гнев придал ему такую силу, что казалось, будто она хлещет из всех пор.

– Вы подвергли всех служащих Доггерти самому суровому допросу, запугивали, давали понять, что подозреваете каждого из них в отдельности и всех вместе, но, когда речь заходит о другом, не менее вероятном подозреваемом за пределами дома, вы становитесь снисходительным, вы сомневаетесь!

– Называйте это интуицией, – ответил Сэйн.

– Вздор. Я никогда не замечал, чтобы вы доверяли интуиции, – сказал Петерсон. – У вас есть причины исключить Кеннета Блендуэлла из списка подозреваемых, и я просто хочу знать, какие именно.

– На что вы намекаете? – Лицо Сэйна побагровело.

Долгую минуту Билл медлил, потом проговорил:

– Ни на что. Я совсем ни на что не намекаю.

Краска медленно отхлынула от лица телохранителя, как волна от берега; напряжение, которое выдавали плечи, постепенно ушло.

– Я просто выполняю свою работу. – Он не пытался извиниться – просто объяснял ситуацию так, как это сделал бы, если бы перед ним стояли упрямые дети.

– Конечно, – ответил Билл. – Простите, Рудольф. Просто я не перестаю думать о том, что этот человек пообещал сделать с детьми. – Он махнул рукой в сторону маленькой столовой возле кухни, где, не видя остальных, Бесс и Хельга играли с ребятами. – Мне хочется начать охоту за кем-нибудь, за кем угодно. Теперь, когда он чуть было не убил Соню...

– Я знаю, знаю, – ответил Сэйн. – Мы все на грани срыва, и это вполне можно понять. Тем не менее я лучше вас умею выяснять такие вещи, вне зависимости от того, что каждый, возможно, думает о моих методах.

Билл кивнул.

– Теперь, – сказал он, – может быть, стоит отправить Соню в постель? Утром она будет ужасно себя чувствовать; нужно дать ей поспать сколько возможно.

– Безусловно, – откликнулся Сэйн.

– Я сама дойду, – сказала девушка. Петерсон ответил:

– Чепуха.

Он помог ей выбраться из кресла, заставил опереться на свою руку и провел из кухни по коридору к лестнице.

У двери Сониной комнаты Билл сказал:

– Соня, вы уверены, что с вами все в порядке? Выглядите ужасно бледной. Если хотите, я могу быстро завести мотор на "Леди Джейн" и доставить вас к семейному доктору на Гваделупу. Мы обернемся туда-сюда в одно мгновение.

– Я ведь медсестра, забыли? Мне ли не знать, что надо делать. – Она нежно улыбнулась мужчине, обрадовавшись такому очевидному проявлению заботы. – У меня все горло в синяках, которые полностью сойдут только через пару недель. Голова болит просто ужасно, но несколько таблеток аспирина и крепкий сон – это единственные лекарства, которые могут помочь в обоих случаях.

– Уверены?

– Да.

Он взглянул девушке прямо в глаза, настолько явно беспокоясь о ней, что на мгновение Соня растерялась.

– Я не хочу видеть, как вы страдаете, Соня. Никогда не думал, что это может так глубоко вас задеть.

– Вряд ли это ваша вина, – ответила она.

Лицо Билла сделалось жестким, гневным.

– Сумасшедший сказал, что ему нужны дети. Почему он охотится за вами?

– Он за мной не охотился, – напомнила Соня. – Я следила за ним в саду. Возможно, этот человек выбирал себе наблюдательный пост; из этой части сада хорошо видны окна детских спален. Когда он понял, что я могу все увидеть, то запаниковал. Вот и все.

Он наклонился вперед, жестом защитника обвил руку вокруг ее талии и нежно поцеловал в губы, вызвав головокружение, которое не отпускало ее до тех пор, пока мужчина не убрал руку.

– Не могу видеть, как вы страдаете, – повторил он.

– Не беспокойтесь, все будет в порядке, – уверила Соня. – Я больше не собираюсь ходить на прогулки по ночам и в одиночестве. По крайней мере, до тех пор, пока не закончится весь этот ужас...

– Хорошо.

Чтобы сменить тему, отчасти потому, что она все еще не пришла в себя после поцелуя, и отчасти потому, что сейчас ей больше не хотелось нежностей, Соня сказала:

– Как вы думаете, Джой и Хелен уже добрались до Калифорнии?

– Они уже несколько часов там.

– Рудольф позвонит туда?

– Да, у него радиотелефон, который настроен на станцию в Гваделупе. Просто стыд, что нам приходится их беспокоить сейчас, когда каникулы только начинаются. Они захотят сразу же вернуться домой.

– Это будет самое лучшее, разве нет?

– Надо думать, – ответил он, – хотя ни Джой, ни Хелен сейчас ничего не могут поделать.

Он наклонился, еще раз поцеловал девушку; на этот раз поцелуй оказался более мимолетным.

– Доброй ночи.

– Так и будет.

Она проследила за тем, как Билл шел по направлению к лестнице, затем вошла в комнату, закрыла и заперла дверь.

Темнота комнаты казалась мирной.

Соня не стала включать свет – она пересекла комнату и подошла к окну.

Долгое время она просто стояла очень тихо, внимательно приглядываясь к пальмам, лужайке, ночному небу и отдаленной полоске моря, ощупывая пальцами горло, с трудом сглатывая, пытаясь сквозь мрак разглядеть, наблюдает ли кто-нибудь за домом.

Наконец она поняла, что снаружи никого нет.

Только после этого Соня задвинула занавески и включила свет.

Глава 12

Часом позже, освежившись и немного придя в себя после теплого душа и пары стаканов холодной минеральной воды, хотя бы частично погасившей пожар в горле, Соня откинула покрывало и уже собиралась улечься в постель, когда услышала, что кто-то настойчиво барабанит в дверь. По решительному, крепкому, уверенному стуку она определила, что это Рудольф Сэйн, хотя не могла себе представить, о чем он теперь хочет спросить. Конечно же еще раньше, во время разговора на кухне, они успели обсудить все, что только можно. Смирившись с тем, что придется еще немного подождать, пока не кончится эта ночь, она пошла открывать дверь.

– Да? – спросила девушка, подойдя к двери.

На ней была пижама с высоким воротником в восточном стиле, прикрывавшая покрытое синяками горло; в таком виде она чувствовала себя увереннее, чем раньше.

– Прошу прощения, что потревожил вас, – сказал Сэйн. Впрочем, было ясно, что он не ощущает ни малейшего сожаления, так как всего лишь выполняет свою работу. Он не относился к людям, склонным извиняться за то, что их вынуждает выполнять долг.

– Я еще не спала. Телохранитель кивнул:

– За последние полчаса произошли еще кое-какие события, и я хочу, чтобы вы об этом знали.

Соня чувствовала, что ей совсем не хочется ни о чем знать, вне зависимости от того, что это были за события; в то же время она понимала, что этот человек все равно обо всем расскажет, даже если бы она пожелала остаться в неведении.

Он сказал:

– Конечно, у нас на острове нет телефонов в том виде, к которому вы привыкли. Когда мы хотим позвонить, то связываемся с оператором на Гваделупе с помощью радиотелефона, который стоит наверху, в кабинете мистера Доггерти. После этого оператор набирает нужный нам номер, так же как это делается обычно, и налаживает связь между телефонной линией абонента и нашим радиотелефоном. Звучит очень сложно, но на самом деле это простой и эффективный способ, как и должно быть, ведь мистер Доггерти довольно часто решает серьезные деловые вопросы по телефону. Такая связь несколько дороже обычной, но его это мало интересует.

Соня почувствовала, как напряжение мало-помалу снова охватывает все ее существо. Обычно Рудольф Сэйн был немногословен и быстро переходил непосредственно к делу. Казалось, что, подробно рассказывая об особенностях телефонной связи на островах, он старается как можно дольше оттянуть момент, когда придется сообщить ужасные новости. Ей и без того было плохо после кошмарных событий недавнего времени, но теперь сделалось еще хуже; девушка понимала, что кольцо постепенно сжимается и вскоре наступит самое кошмарное время в ее жизни. До сих пор она думала, что готова ко всему, что потеря родителей и последующие трудные годы ее достаточно закалили, но события на острове, издалека казавшемся самым настоящим раем, грозили нарушить эту уверенность. Кажется, теперь наступал момент, когда придется напрячь все свои силы и противостоять опасностям, которые она даже не могла себе представить в самых страшных видениях.

– Радиотелефон – это простая и удобная вещь, но он очень хрупкий, – сказал телохранитель, – например, он плохо работает в дождливую погоду и совсем отключается во время больших сезонных штормов. К тому же всего один раз ударив по нему молотком, любой может сломать достаточно деталей, чтобы телефон окончательно перестал функционировать. – Он откашлялся и наконец сообщил о самом худшем: – Кто-то так и сделал. Он разбил несколько трубок, но их я мог бы починить с помощью наших инструментов. Однако, кроме этого, уничтожена большая часть печатных схем, а их нельзя восстановить без помощи специалиста. Таким образом, пока что мы остались без связи с внешним миром.

– Кто? – спросила она.

– Уверен, это тот же человек, который напал на вас. Либо кто-то, работающий на него. Пока что ничего нельзя сказать точно. У меня есть некоторые предположения, но я не буду говорить о них до тех пор, пока не буду полностью уверен.

– Как он мог попасть в "Морской страж", да еще прямо на третий этаж, где стоял телефон?

Сэйн кисло улыбнулся:

– Если он живет здесь, то это вообще не проблема: один лестничный пролет, незапертая дверь...

– Значит, вы по-прежнему уверены, что этот человек служит в доме?

– Да. Однако я не исключаю других возможностей. Если на острове появился незнакомец, он мог проникнуть в дом любым из возможных способов, найти телефон и уничтожить его в то время, когда я опрашивал служащих на кухне. Мы здесь привыкли к отсутствию соседей и не слишком следим за безопасностью – в Нью-Джерси все было иначе. Тем не менее ему и там удавалось устраивать свои дела.

– Как он мог узнать о его существовании?

– Всем известно, что на таких маленьких островах, как Дистингью, нет телефонных линий; кроме того, совершенно ясно, что такой человек, как мистер Доггерти, нуждается в постоянном общении с внешним миром. Даже псих может сообразить такие вещи.

По голосу было видно, что телохранитель казнит себя за то, что позволил злоумышленнику добраться до радиотелефона, как будто он мог быть в двух местах одновременно и предотвратить подобную катастрофу. Соня знала, что Рудольф очень серьезно относится к обязанностям телохранителя. По-видимому, в отсутствие хозяев он считал своим долгом следить за тем, чтобы все шло как следует, и теперь очень расстроился из-за того, что допустил оплошность. Обычно на его грубоватом лице невозможно было прочесть следы эмоций, но теперь там явно проглядывало нечто... человеческое.

– Значит, вы не смогли позвонить Доггерти?

– Нет, – ответил он. – Правда, я решил отправить Билла Петерсона на Гваделупу, чтобы он позвонил в Калифорнию и заодно привез сюда полицейских. Наш друг оказался неожиданно умным – не хочу больше полагаться на случайности и не хочу дать ему хотя бы малейшую возможность добраться до детей. Сами видите, в одиночку я не могу следить за всем, что здесь происходит. Это большой дом, поэтому мне понадобится некоторая помощь, по крайней мере до тех пор, пока мерзавца не удается схватить и упрятать за решетку.

– Конечно, – сказала Соня. Хотя ей ужасно хотелось добраться до своей большой, удобной постели и погрузиться в долгий крепкий сон, девушка добавила: – Что я могу сделать, чтобы помочь вам до прибытия полиции?

Она всегда, еще со времен учебы, старалась по мере сил выполнять то, что считала своим долгом. Дети находились на ее попечении, и она готова была, несмотря на боль и упадок сил, делать все, чтобы они не пострадали.

– Ничего, – ответил Сэйн.

– Я действительно хорошо себя чувствую, – запротестовала она, – наверное, с виду все гораздо хуже, чем есть на самом деле.

– Я буду с Алексом и Тиной, – сказал он, – в комнате за запертой дверью и с револьвером под рукой. Никто не доберется до них раньше, чем прибудет подмога. Я просто хотел, чтобы все в доме знали, что случилось. И еще я собирался порекомендовать вам хорошенько закрывать дверь на замок, как вы это, очевидно, и делаете.

Она кивнула, чувствуя легкую скованность движений.

Помимо воли девушке пришли в голову воспоминания о том, что говорила Линда Спольдинг; она задумалась над тем, не ожидается ли, в довершение ко всему прочему, еще и ураган.

– И еще одно, – произнес Сэйн.

– Да?

Он слегка улыбнулся:

– Хочу, чтобы вы знали, Соня: теперь я почти уверен, что вы ко всему этому непричастны.

– Разве что я сама поранила себя для того, чтобы сбить вас со следа.

Улыбка его стала более теплой.

– Однако я надеюсь, что такая снисходительность с моей стороны не вызовет у вас ответной реакции. Не расслабляйтесь.

– Не буду, – сказала она. – Я по-прежнему вас подозреваю.

– Хорошо.

– Я серьезно, – продолжала Соня.

– Я знаю, что вы говорите серьезно. Убедительно прошу продолжать подозревать меня, подозревать каждого в этом доме. Если все мы будем немного параноиками, то, возможно, успешно выйдем из этой ситуации. В противном случае проиграем наверняка. – Он отошел от двери. – Теперь мне нужно идти. Не забудьте снова закрыть дверь.

– Я так и сделаю.

Она закрыла створку, защелкнула замок. Рудольф Сэйн повернулся и тяжело пошел прочь, но не раньше, чем услышал, что девушка заперлась.

Всего за несколько часов они перешли от состояния неясных предчувствий к самой настоящей осаде.

Книга третья

Глава 13

Мужчина был расстроен необходимостью импровизировать. В конце концов, он долгие ночи провел без сна, потратил множество времени, составляя подробный план действий, превосходный план, в котором было предусмотрено все: сколько ждать и тянуть время до тех пор, пока семья не погрузится целиком в ложное чувство безопасности; когда нанести удар; как попасть в запертые на замок комнаты детей, не потревожив их или кого-нибудь другого; как убить обоих до того, как они смогут позвать на помощь; какое алиби не сможет опровергнуть ни один свидетель, как сделать так, чтобы оно убедило и семью, и островную полицию... Кстати сказать, его план в точности походил на сверкающую, хорошо смазанную машину, которую он тщательно отлаживал до того состояния, когда достаточно повернуть один-единственный рычаг, и все будет работать безупречно, как швейцарские часы, бесшумно, эффективно – все было продумано до мелочей, исключительно для того, чтобы отнять две маленькие жизни... Однако теперь он действовал наугад, чувствуя, что заранее подготовленные действия уже не соответствуют обстановке, что события на Дистингью заставили превосходно выверенную схему потерять значимость и требуют уже не обдуманной стратегии, а гибкости, свежести мышления, быстрого и точного расчета при любом повороте сюжета и еще более быстрых действий. Не то чтобы это представляло собой проблему, вовсе нет. Он по праву гордился своим умом и быстротой, знал, что способен эффективно действовать в любой ситуации и все равно добьется своего. Просто жаль было, что такая превосходная задумка пропала даром из-за какой-то ерунды. Казалось бы, все было уточнено, выверено, все шло так, как надо, и вот... Казалось, что наиболее подходящее время для совершения задуманного настало после отъезда старших Доггерти. Теперь приходилось иметь дело только с двумя, менее опасными противниками. Кроме того, если ему удастся убить детей в то время, пока родители развлекаются в Калифорнии, далеко от острова, то он не только разобьет их жизнь, но и обрушит им на плечи невыносимый груз вины: они никогда не смогут забыть о том, что веселились, в то время как детей убивали самым жестоким образом... Тогда они почувствуют. Эти дни им не забыть никогда, даже если они потом проживут вечность, – она будет наполнена душевными муками и сожалениями о том, что ничего нельзя вернуть. Так лучше всего. Эти люди просто обязаны страдать, и он сделал все, чтобы они получили то, что заслужили, по полной программе, без исключений и без купюр. Да, все еще можно исправить. Небольшая гибкость мышления, чуть-чуть хитрости, смекалки и быстроты – и все будет в порядке, так, как должно быть. Он знал, что на свете есть справедливость, и умный человек способен сделать так, чтобы она восторжествовала.

Импровизировать...

Теперь он вынужден был импровизировать, потому что слишком неосторожно вел себя в саду и налетел прямо на эту девушку. Она выбила его из расписания. Теперь все знали, что убийца находится на острове, и он больше не мог позволить себя колебаться или медлить. К счастью, в этот же день ему удалось разбить радиотелефон, но теперь нужно позаботиться о других вещах, принять меры предосторожности, которые в этом случае просто необходимы. Импровизировать... Придумать что-нибудь особое, достаточно удачное, чтобы отвлечь внимание остальных от собственной персоны, заставить их заняться чем-то жизненно важным и забыть о детях, хотя бы на некоторое время.

Конечно, он допустил ошибку. Стыдно признаваться, но так оно и есть: нужно было убить девушку.

Он ненавидел самого себя за провал.

Нужно было не душить ее, а проткнуть ножом.

Нож был бы вернее.

Каким-то образом он поддался панике и позволил жертве сбежать.

Если бы только догадаться последовать за ней достаточно далеко, можно было бы найти ее без сознания посреди дороги и легко закончить начатое дело. Она заслуживает этого за то, что сотворила с его ногой. Слава богу, что крови не было и ему все еще удавалось не прихрамывать на ходу. Хромота обнаружила бы все с самого начала, поставила бы на нем клеймо. Мерзавка оказалась удивительно ловкой, а он – чересчур доверчивым. В другой раз не стоит терять время, нужно действовать наверняка.

Мужчина ходил по своей комнате туда-сюда, разминая ногу и время от времени поглядывая на свое отражение в зеркале.

Он считал себя красивым.

Разговаривая со своим отражением, он сказал:

– Джереми, ты просто идеально подходишь на роль ангела мщения. Твердая линия челюсти, вид сильного человека, потрясающее сложение.

На самом деле его звали по-другому. Иногда он об этом забывал. Уже несколько лет мужчине случалось разговаривать с несуществующим Джереми, и временами он чувствовал себя не кем иным, как Джереми.

Ему нравилось им быть.

Джереми был смелым и ярким.

И сдержанным.

Джереми ничего не боялся.

У него хватало смелости наносить удары тем, кто заслуживал страданий; для того чтобы быть одновременно судьей и палачом, чтобы приводить в исполнение приговор, каким бы он ни был жестоким, требовалась потрясающая сила воли. У него был дар с первого взгляда выделять в толпе тех, кто вел слишком легкую жизнь, он умел угадывать, кому необходимо обеспечить разнообразие в виде изрядной порции боли. Господь решил, что все должны получать свою долю страданий, тем более богачи. Джереми мог действовать как орудие Бога. Он умел ставить людей на место, конечно же умел, и по-настоящему быстро. Для этого у него было отличное орудие.

Нож.

Сверкающий кусок острого металла, наточенный, как бритва, отличный инструмент для того, кто творит правосудие.

Он займется этим.

Скоро.

Может быть, уже сегодня.

– Джереми, – сказал он зеркалу, – для тебя это великая ночь. Сегодня ты всех их выставишь дураками. Ты надуешь Сэйна, Петерсона, Миллза, всех и каждого в этом доме, не говоря уже о Кеннете Блендуэлле или уезжавших на каникулы Доггерти, которые будут выглядеть еще большими остолопами...

Мужчина хихикнул про себя.

Он был счастлив.

Ощущения были как у ребенка рождественским утром, утром, которое дарит только один подарок: смерть. Он даст всем смерть, наказание, боль.

Еще секунду он простоял перед зеркалом, разговаривая с самим собой, с той частью себя, которую звали Джереми. Как и прежде, перечисляя всех, кого предстоит надуть, он не забыл и себя включить в список. В конце концов, будучи Джереми, он не был собой – он ненавидел себя настоящего так же сильно, как и всех живущих на Дистингью. Теперь он был только Джереми, и никем иным. Когда Джереми называл настоящее имя убийцы, то говорил о другом человеке, о совершенно другом человеке. Когда же убийство произойдет и Джереми исчезнет, потеряет контроль над их общим мозгом, тогда вернется настоящий человек и его настоящая личность; он никогда не сможет осознать, что убивал этими самыми руками. Нет, это невозможно. Он не способен на такое. Все будут думать именно так, и это прекрасно, это самое лучшее, что только можно придумать.

В общем и целом, хотя этого не понял бы ни Джереми, ни настоящий хозяин этого тела, он не был злым. Просто этот человек страдал шизофренией, был полностью, абсолютно не в своем уме.

Глава 14

Несмотря на боль в горле и близкую угрозу, висевшую над домом как черное облако, Соня смогла уснуть почти сразу же после того, как ее голова коснулась подушки. Она проспала без сновидений всю ночь напролет и проснулась в девять часов утра в понедельник, чувствуя себя слабой и разбитой, но все-таки заметно лучше, чем вечером. Тогда девушка ощущала себя столетней старухой; теперь же она сбросила с плеч лет семьдесят и стала почти что прежней. Головная боль прошла, глаза перестали краснеть и слезиться. Горло саднило меньше, чем накануне вечером, но в нем по-прежнему было сухо – Соня знала, что придется потерпеть еще несколько дней, прежде чем это ощущение исчезнет окончательно. Как сиделка, она разбиралась во многих вещах и вполне справедливо сказала вчера Петерсону, что вполне может судить о тяжести своего состояния. Работы для доктора здесь не было – большое количество жидкости и отдых сделают свое дело, горло пройдет и силы восстановятся. Главное, чтобы не произошло ничего более неприятного.

Она не была в этом уверена.

Шторы на окнах все еще были плотно задвинуты и пропускали в мрачную комнату лишь самые тонкие лучики солнечного света. Она лежала в тени, уставившись в потолок, желая обдумать нынешнюю ситуацию, прежде чем встать и начать новый день.

Теперь самым главным вопросом, беспокоившим ее, был один: стоит ли и дальше оставаться в должности гувернантки и учительницы детей Доггерти?

Первоначально она взялась за эту работу потому, что работать на миллионера, жить в частном доме на его собственном острове в Карибском архипелаге казалось заманчивым... Соня всегда готова была отступить, чтобы не столкнуться на своем жизненном пути с неприятностями, унынием, печалью... Она была уверена, что здесь, на Дистингью, встретит только счастливых людей, находящихся на вершине жизни, знающих, как наилучшим образом распорядиться удовольствиями, которые им предлагает богатство. Ей виделись впереди радость, веселье, много новых интересных знакомств, возможно, несколько вечеринок, развлечений (из тех, о которых можно прочесть на светских страницах самых лучших, самых модных газет большого города). Конечно, она понимала, что едет не ради удовольствия, что ей придется много работать, но все же, все же... Что ни говори, наверняка жизнь на тропическом острове не похожа на унылое существование в больничной палате, рядом с какой-нибудь умирающей старухой, за которой ей пришлось бы ухаживать, останься она сиделкой. Это другой мир с другими правилами, и Соня думала, что ей наверняка что-нибудь перепадет на празднике жизни, что она сможет чувствовать себя в новом окружении по-настоящему счастливой...

Собственно говоря, сразу по приезде на остров она нашла здесь все, о чем мечтала.

Может быть, после того, как вся эта ужасная история с детьми закончится раз и навсегда, все будут гораздо веселее, с ними станет намного приятнее общаться, чем сейчас. На каждого обитателя Дистингью ужасно давила сама атмосфера возможного преступления, ожидание худшего и подсознательные молитвы о лучшем, все жили будто под уже нависшим ножом мясника. После того как эта тяжесть спадет с плеч, они, возможно...

Нет, думала Соня, намного лучше не станет даже тогда, когда пройдет нынешний кризис. Даже если потенциального убийцу схватят, закуют в наручники и препроводят в тюрьму или сумасшедший дом, как можно дальше отсюда, на острове все равно останется более чем достаточно неприятных вещей: Генри Далтон и его периодические приступы угрюмости; странная, молчаливая, почти что таинственная манера поведения Лероя Миллза, которая заставляла ее думать, будто он задумал что-то, чего сам же стыдится; живущие на другом конце острова Блендуэллы, которые ненавидят всех остальных, говорят об убийстве попугаев, сидят в затемненной гостиной, будто существа, которые сгниют и рассыплются в прах, стоит им только попасть под прямые солнечные лучи...

Нет, с этим местом уже было связано слишком много плохих воспоминаний, которые будут преследовать ее до конца жизни. Лучше всего уехать.

На первых порах ее отъезд их разочарует.

Но они должны понять.

Она напишет письмо с просьбой об отставке прямо сегодня после обеда и отдаст его Джою Доггерти, когда они с Хелен вернутся из Калифорнии. Значит, сегодня вечером.

Потом – свобода.

В конце концов они поймут, что нельзя жить в доме, полном неприятных воспоминаний, запаха смерти и угроз. С самого начала лучше было бы уехать, отправиться в другое место, бежать от проклятого прошлого. Невозможно быть счастливой, не стряхнув с себя все плохое, не загнав это в самый дальний угол мозга. Это каждый может понять.

Решение хорошо обдумано и принято, она будет твердо стоять на своем. Определившись с этим, по крайней мере про себя, Соня позволила себе праздные раздумья о том, кто из обитателей Дистингью мог бы претендовать на роль убийцы. Она поняла, что подозревает почти что всех, от Миллза до Генри Далтона, от Сэйна до Петерсона. По-видимому, каждый из них имел возможность совершить преступление, хотя о мотивах она не могла даже догадываться. Девушке казалось, что даже сумасшедший должен иметь какие-то причины для своих действий вне зависимости от того, насколько у него плохо с головой, ведь что-то же должно его направлять, вызывая причину ненависти. Таким образом, конечно же Кеннет Блендуэлл становился главным подозреваемым: он хотел заполучить "Морской страж" и весь остров целиком. Она спокойно и по порядку припомнила свою первую встречу с Кеннетом и его дедушкой и бабушкой и еще больше уверилась в своей правоте. Они очень странные. Одни разговоры в той загадочной комнате у телевизора могли бы вызвать подозрения... Она теперь лучше знала телохранителя и очень сомневалась, что он стал бы откровенничать с незнакомыми людьми, рассказывать им самые интимные подробности домашней жизни семьи Доггерти, тем более учитывая, что эти люди были их врагами и даже не пытались скрывать этого факта. Он ничего не говорил. Блендуэлл знал о том, что сказал маньяк по телефону, из другого источника. Значит, придется поговорить об этом с Рудольфом, убедить его более серьезно отнестись к возможности того, что Блендуэлл может быть виновен во всем, что произошло и грозило произойти. Нельзя пренебрегать такими явными указаниями. У соседа был серьезный мотив, о котором знали все. Он вел себя подозрительно. Если Сэйн по какой-то непонятной причине считает его невиновным, то пусть хотя бы скажет, что это за причина. Она имеет право это знать как гувернантка детей, ответственная за их безопасность не меньше, чем телохранитель.

В конце концов мысли в голове стали повторяться, образовав замкнутый круг, и Соня поняла, что пора вставать.

Она приняла душ, оделась, расчесала волосы щеткой до тех пор, пока они не начали блестеть, и примерно в десять с небольшим отправилась вниз завтракать.

В маленькой столовой, непосредственно примыкавшей к кухне, Рудольф Сэйн сидел перед большой тарелкой яичницы с беконом, неотрывно наблюдая за Алексом и Тиной: дети самозабвенно трудились над горками оладий, почти утопающими в голубичном сиропе. Вокруг рта и на пальцах у обоих синели пятна сока, но каким-то образом они ухитрились не запачкать снежно-белую скатерть. Соня в очередной раз поразилась тому, насколько ясно видно хорошее воспитание: ребята были замечательными, просто замечательными. Нельзя было допустить, чтобы с ними что-то случилось. Она сделает все, чтобы они встретили своих родителей целыми и невредимыми.

Соня сказала:

– Должно быть, оладьи хороши. В противном случае мне остается только подумать, что с завтрашнего дня еду объявили вне закона.

Тина хихикнула и вытерла рот.

Алекс одним движением проглотил оладью, которой набил себе рот, и ответил:

– Привет, Соня! Вы знаете, кто-то поломал "Леди Джейн"? – Глаза мальчика лихорадочно блестели, он говорил быстро и возбужденно.

Девушка нахмурилась:

– Поломал?

– Пробил в ней дыру, – объяснила Тина.

– Прямо в днище, – добавил Алекс, – она затонула.

– Немножко еще видно, – продолжала его сестра, – но большая часть уже под водой.

– То же самое случилось с двумя соседскими лодками. – Алекс болтал как сорока, не в силах остановиться. – Кто-то пробил в них дырки.

– Утопил, – сказала Тина.

– Эй, там, – произнесла Соня. – Вы двое слишком быстро говорите для меня. Не могу за вами угнаться.

Она взглянула на Сэйна.

Вид у него был не слишком-то довольный.

– Это правда? – спросила девушка.

– Даже чересчур.

Соня подошла к кухонной двери, открыла ее и увидела, что Хельга за центральным столом возится с коркой пирога.

– Когда у вас будет время, не могли бы подать мне кофе и, может быть, пару сладких рулетов?

– Конечно, прямо сейчас, – ответила кухарка.

– Смотрите, когда вам будет удобно.

Соня закрыла дверь и вернулась к столу, села наискосок от Сэйна.

– Это очень плохо?

– Прошлой ночью, – отозвался гигант, – я сказал, что Билл собирается доплыть до Гваделупы и привезти сюда полицию. Ну что ж, он этого не сделал. Кто-то открыл кингстоны и уничтожил корабль.

– Уничтожил?

– Затопил его, полностью. – Он подцепил вилкой яйца и отправил их в рот, продолжая: – Он лежит килем на дне океана, кабина рулевого едва виднеется над водой.

– В днище тоже дыра?

– Нет, Алекс сильно преувеличивает.

– Пре... что? – спросил мальчик.

Сэйн улыбнулся:

– Ешь свои оладьи, пока не свалился от истощения.

– Разве воду нельзя выкачать? – спросила Соня.

– Билл именно этим и собирался заняться, пока не обнаружил, что электрическая помпа сломана.

– В таком случае, ручная...

– Он работает над этим, – прервал Сэйн, – однако выкачать ручной помпой сотни галлонов воды из кают – это займет не меньше двух дней. За это время может случиться все, абсолютно все.

Бесс принесла Соне кофе и рулеты:

– Сегодня утром вы выглядите намного лучше.

– И чувствую себя тоже.

Бесс нежно дотронулась до испещренной синяками шеи Сони:

– Сильно болит?

– Не слишком. По крайней мере, до тех пор, пока я не пытаюсь слишком резко повернуть голову.

– Лучше всего в таких случаях помогает примочка из лука.

– Да?

– Я сама ее делаю, – объяснила Бесс.

– Никогда о таком не слышала.

– Самое лучшее средство от растяжения мышц, а у вас в конечном счете почти то же самое. Растяжение мышц. Единственная разница в том, что в нашем случае кто-то растянул их за вас.

– Примочка из лука, – повторила девушка, – думаю, я лучше откажусь от этой чести.

– Я все равно сделаю, – откликнулась Бесс. – Может быть, вы передумаете. Она и в самом деле хорошо помогает. Начисто снимает боль.

– Как? – с улыбкой спросил Рудольф. – Запах настолько силен, что пациент забывает о боли?

– Фома неверующий, – ответила Бесс, – но увидим, будет ли она действовать. – Женщина повернулась к Соне: – Это займет всего час или около того.

– В самом деле... – откликнулась она.

Бесс дотронулась до ее плеча:

– Потом вы будете меня благодарить. – С этими словами она повернулась и ушла обратно на кухню.

– Некоторые женщины... – начал Рудольф.

Алекс перебил его:

– Один раз она делала луковую примочку Тине.

– Я плохо пахла, – вмешалась его сестра.

– Несколько дней.

– Как печенка в обед, – закончила Тина.

Соня расхохоталась в голос, одинаково обрадованная и чувством юмора девочки, и присутствием духа в преддверии грядущей опасности.

Дети вернулись к своим оладьям.

– А что это здесь говорили о лодках Блендуэллов? – спросила Соня.

– Обе погибли, – ответил телохранитель. – С катером получилось так же, как и с "Леди Джейн", а в баллонах катамарана Кена дыра. Собственно говоря, целых три дыры. Прошлым вечером Билл пошел занять у них одну лодку, и таким образом обнаружились повреждения.

Он прекратил есть, несмотря на то что половина завтрака так и осталась на тарелке. Казалось, у мужчины начисто пропал аппетит. Он выглядел не на шутку встревоженным, думая, что события вышли из-под контроля и в ближайшее время могли пойти таким образом, о каком не хочется даже и думать. Девушка решила, что так оно и есть. Без связи с внешним миром исчезает надежда на помощь полиции, не говоря уже о приезде Доггерти. Придется справляться самостоятельно. Ей не хотелось даже думать, что маньяк уже на острове и выжидает нужный момент, чтобы сделать свое черное дело. И все же было совершенно очевидно, что так оно и есть.

Соня мечтала о том, чтобы отвернуться от телохранителя совсем и разговаривать только с детьми, потому что с этими невинными созданиями ей все еще могло быть весело. Со своей стороны Сэйн как будто нарочно старался погрузить ее в уныние. Сопя никогда не любила слушать рассказы о неприятных вещах и всеми силами стремилась их избежать. Она считала, что и без того довольно натерпелась, чтобы еще обсуждать то, что может случиться. Но телохранитель не собирался оставлять ее в покое. Понимая, что он рассчитывает на ее помощь и потому знакомит с создавшейся ситуацией, Соня все же не могла отделаться от мысли, что новости могли бы подождать хотя бы для того, чтобы она смогла спокойно позавтракать.

– В таком случае как вы дадите знать Джою и Хелен о том, что здесь происходит? – спросила она.

Девушка еще не прикасалась к завтраку и теперь поняла, что на самом деле вовсе не хотела есть. Чувство облегчения, которое она испытывала с утра от того, что хотя бы одно кошмарное событие закончилось благополучно, куда-то улетучилось, и ее обуревали дурные предчувствия, с которыми никак не совмещался здоровый аппетит.

– Мы собирались воспользоваться телефоном Блендуэллов, – ответил он, – однако он поврежден точно так же, как наши.

Соня почувствовала головокружение.

– У них телефон стоял внизу, в изолированной комнатке в задней части дома. Любой мог без труда выдавить оконное стекло, влезть и сделать свое дело, – добавил Сэйн.

– Это не понадобилось бы в том случае, если бы преступник уже жил в "Доме ястреба", – заметила Соня.

– Вы полагаете, что Кен Блендуэлл стал бы запирать себя на острове вместе с нами, портить свою лодку и топить наши?

– Я забыла, – ответила она, – вы с Кеном добрые друзья, не правда ли? Вы и пальцем не можете тронуть своего лучшего друга.

Сэйн покраснел.

– Не сказал бы, что мы в таких уж прекрасных отношениях.

– Это сказал Кеннет Блендуэлл.

– Да?

– Он вас очень уважает. Не помню точных выражений, в которых это было сказано, по он утверждал, что симпатизирует вам и что это чувство взаимно.

– Это так, – подтвердил телохранитель, – он очень уравновешенный человек, хороший человек.

– Который хочет перебить всех попугаев.

Сэйн выглядел ошеломленным. Он сказал:

– Что это должно значить?

– В точности то, что я сказала.

– Убить попугаев? – нахмурился собеседник.

Она ответила:

– И может быть, убить д... убить кого-нибудь другого.

– Нас, да? – спросил Алекс.

– Не тебя, – ответила Соня.

Она не хотела пугать ребятишек. Чем дольше они будут рассматривать всю эту ситуацию как одну большую игру, тем лучше. Она знала, что это значит – быть юной и беззащитной и бояться смерти, – и не хотела, чтобы на долю этих двоих выпали кошмары, которые ей самой пришлось пережить в далеком детстве.

– Конечно нас, – продолжал мальчик, – кого же еще?

– Ешь свои оладьи, – ответила Соня.

– Я почти закончил.

– Почти – еще не все.

– Ешь оладьи, глупышка, – подтолкнула брата Тина, – тебе полезно.

– Итак, мы отрезаны, – сказала девушка телохранителю.

– И очень эффективно.

Она пыталась не дать страху, который испытывала, выразиться в ее голосе, но он все равно присутствовал, независимо от желания.

– Может быть, рано или поздно Джой позвонит сюда узнать, все ли в порядке, не сможет дозвониться и поймет, что что-то неладно. Позвонит на Гваделупу...

– Он подумает, что это из-за шторма, – ответил Сэйн.

– Из-за шторма?

Казалось, что мужчина удивлен.

– Вы не смотрели на небо?

– Сегодня утром мне не хотелось отдергивать шторы.

– Подойдите сюда.

Он встал, подошел поближе к окну, рывком отдернул портьеры и показал ей потемневшее от туч небо. Коричнево-багровые облака, массивные и уродливые, такие низкие, что до них, казалось, можно достать рукой, быстро проплывали в северо-западном направлении, плотные, переполненные водой. По тому небольшому кусочку моря, который можно было разглядеть внизу, за пляжем, ходили высокие, злые волны, густо покрытые пеной.

– Сюда идет ураган; он начал формироваться еще два дня назад, но заметной величины достиг только прошлой ночью. В нынешнем сезоне это уже седьмой – синоптики назвали его Грета, – но нынешний впервые за все время собирается так близко от острова.

– Вы имеете в виду, что мы находимся у него на пути?

– Может быть, и нет, – ответил он.

– Но точно вы не знаете?

– Еще нет. Сейчас ураган идет прямо на нас, но, может быть, прежде, чем дойти сюда, он сильно ослабнет. В таком случае у нас здесь не будет самой бури – только неприятные побочные эффекты в виде сильного ветра и дождя. Насколько все будет плохо, зависит от того, как скоро Грета изменит курс. Чем ближе она подойдет к нам до того, как двинется в другом направлении, тем хуже нам придется.

– Может быть, стоило перебраться на Гваделупу, на остров побольше?

– Может быть, но мы не сможем этого сделать. Вспомните, лодки неисправны.

Она ничего не сказала. Просто не могла придумать, что сказать.

Сэйн отпустил портьеры, позволив им вернуться на свое место, и отвернулся от окна. Потом сказал тихо, чтобы дети ничего не услышали:

– Может быть, крепкий сон хоть немного освежил вашу память?

– В каком смысле?

– Вы вспомнили еще что-нибудь о человеке, который пытался вас убить в саду?

– Нет, – ответила девушка.

Он вздохнул:

– Скорее всего, ближайшие несколько дней покажутся нам длинными, как сама жизнь.

– Может быть, еще длиннее, – согласилась она.

Глава 15

Соня решила придерживаться обычного распорядка дня, как будто ничего необычного не произошло и не должно было вот-вот произойти, – как будто сломанные радиотелефоны, затопленные лодки и приближающийся шторм считались частью какого-то чудовищного спектакля, который, по общему мнению, слегка выводил людей из равновесия, но являлся чистейшим порождением фантазии. До двух часов она занималась с Алексом и Тиной; Рудольф Сэйн сидел рядом и напоминал ребенка-переростка, по ошибке выбравшего себе не тот класс. После этого они съели легкий ленч, и Соня спросила детей, чем бы им хотелось заняться для развлечения.

– Мы можем пойти на пляж? – спросил Алекс.

– Погода совсем неподходящая для плавания.

– Мы не будем плавать, просто посмотрим.

– На что?

– На волны. В плохую погоду волны просто громадные, это так здорово!

– Разве вы не хотите поиграть в какую-нибудь игру дома? – спросила девушка.

– Я хочу посмотреть на огромные волны, – ответила Тина.

Соня посмотрела на Сэйна в поисках поддержки. Ей не хотелось выходить из дому. С некоторых пор прогулки в здешних местах сделались довольно-таки опасными. Девушка понимала, что ее страхи совершенно иррациональны, что днем, в двух шагах от дома, да еще и в сопровождении гиганта телохранителя, ничего не должно случиться, но отделаться от страха все-таки не могла. Ей хотелось забраться с головой под одеяло и проспать до тех пор, пока все это не закончится, пока не вернутся Доггерти, не приедет полиция, не пройдет гроза... Вряд ли это возможно. Дети находятся на ее попечении, и нужно быть сильной, очень сильной. Почти как Сэйн.

Великан поднялся:

– Если они хотят именно смотреть на огромные волны, можно им это обеспечить.

– Возьмите куртки, – сказала девушка.

Под присмотром телохранителя они пересекли холл, достали из шкафа куртки и через секунду вернулись.

– Не отходите от меня, – предупредила Соня.

Алекс взял сестру за руку, и малышка не стала возражать, хотя в обычное время сделала бы это непременно. Она прижалась к брату, то и дело посматривая на него так, будто мальчик мог защитить ее, как будто он был силачом, а не просто-напросто слабым девятилетним ребенком. Наверное, для нее все выглядело именно так. Алекс всегда был заводилой в совместных играх, и Тина привыкла обращаться к нему за помощью. В любой ситуации. Это были удивительно дружные дети, искренне привязанные друг к другу. Девочка явно чувствовала себя в безопасности рядом с братом.

Соня не упустила из виду этот жест и подумала, что, несмотря на веселое расположение духа и игривость, дети на самом деле осознавали всю тяжесть сложившейся ситуации в большей степени, чем показывали это взрослым. Может быть, они это чувствуют, и их настороженность проявляется на примитивном, физическом уровне, являясь результатом сильной тревоги, которую они бессознательно ощущают вокруг себя. Во всяком случае, трудно представить, что в таком возрасте у них достаточно терпения и самообладания, чтобы не показывать взрослым своих настоящих чувств, не заставлять их волноваться еще больше. Нет, конечно нет. Дети, как маленькие зверьки, чувствуют приближение опасности и жмутся друг к другу, но природная беззаботность помогает им преодолевать это чувство. Хорошо, что так, – возможно, весь этот кошмар, если думать о нем как можно реже, в меньшей степени отразится на их дальнейшей жизни.

С юга дул довольно сильный бриз; на земле он казался не таким быстрым, как в небе, где гнал к северу большие облака. Под ветром пальмы издавали мягкий, хрустящий шелест, легкое шипение, но не двигались. Трудно было себе представить, что ураган может достигнуть такой силы, чтобы вырвать деревья с корнем и заставить волны перехлестывать через маленький островок. Соня читала о таких вещах, ужасалась, но не очень верила. Даже теперь, более или менее познакомившись с окрестностями и убедившись в том, что Дистингью и в самом деле очень мал, она не хотела думать о том, что газетные репортажи могут оказаться правдой: островок был настолько прекрасен, что просто не мог оказаться беспомощной жертвой стихии.

Маленькая группа направилась вдоль края ухоженного сада и прошла рядом с тем местом, где накануне лежала без сознания Соня, потом спустилась к посеревшему пляжу.

– Смотрите! – воскликнул Алекс, показывая пальцем на разгулявшиеся волны.

В точности как он и говорил, они были огромными, восемь или девять футов в высоту, накатывали на пляж с чудовищной, жестокой силой. Дикая картина просто завораживала, заставляла забыть обо всем. Море совсем не походило на ту ласковую синюю колыбель, которой Соня любовалась в день приезда; это было самое настоящее чудовище, неуправляемая сила, с которой человеку не справиться никакими средствами.

– Там корабль! – воскликнул мальчик.

– Где? – спросила Тина.

Он показал.

Соня взглядом проследила направление, которое указывала протянутая рука мальчика, и далеко-далеко на бушующих просторах моря увидела длинный танкер, переваливающийся вместе с волнами то вверх, то вниз, как живое существо, не привыкшее к буре и ищущее спасения. Даже с этого расстояния ей удалось разглядеть огромные пласты пены, которые окутывали борта корабля каждый раз, когда он миновал очередную стену воды.

Она вдруг поняла, что дикая природа может быть гораздо опаснее человека, даже если речь идет о законченном безумце. Она лихорадочно молилась, чтобы ураган по имени Грета миновал Дистингью... Страшно представить, что он может сотворить с островом, если сумел поднять эти невероятные волны, играющие с огромным кораблем, как с детской игрушкой. Значит, дальше будет еще хуже. Может быть, даже роскошный особняк Доггерти не устоит перед буйством стихий, может быть, произойдет самая настоящая катастрофа, может быть, Линда Спольдинг в конечном счете была права и ей не стоило сюда приезжать... Соня прогнала прочь эти мысли. Что сделано, то сделано, – теперь нужно держаться, другого выхода нет. Они уже не могут уехать с острова, значит, надо забыть об этом и вести себя так, как будто ничего особенного не происходит. По крайней мере, не пугать детей...

Компания подошла ближе к краю воды; дети бежали на пять шагов впереди. Говорить было в общем-то не о чем, но и идти молча неудобно. Любая, хотя бы самая банальная фраза могла бы заполнить образовавшуюся пустоту.

– Зябко, – сказала Соня, так и не придумав ничего более подходящего.

– Плохой знак.

Еще несколько замечаний полностью исчерпали тему погоды, и взрослые замолчали. Манеры Сэйна вообще не слишком располагали к праздным беседам; казалось, что он настолько поглощен выполнением своих обязанностей, что просто не позволяет себе отвлекаться. Со своей стороны девушка не слишком-то горела желанием вступать в разговор. Ее одолевали мрачные мысли, а этот собеседник явно не мог их развеять, разве что добавить новые поводы для тревог. Она знала, что уж этого долго ждать не придется.

Впереди Алекс и Тина обнаружили деревянный ящик, на три четверти погруженный в песок и частично обнажившийся благодаря волнам; они суетились вокруг него, играли, как вообще свойственно играть детям, обнаружившим такую вещь. Соня и Рудольф прошли еще несколько футов в том же направлении и остановились, присматривая за ребятами. Трудно было объяснить, в чем заключалась игра, но эти двое полностью в нее погрузились: Тина громко хихикала, ее маленькое личико цветом напоминало вишню, так раскраснелся нос и щеки; Алекс прыгал по огромному ящику туда-сюда. Малыши совсем расшалились и не замечали ничего вокруг. Соня порадовалась про себя, что они еще способны на это. Слава богу, что хотя бы их не приходится успокаивать; они вполне способны занять себя сами и чувствуют себя вполне довольными, не задумываясь о том, что над головой нависли тучи и в прямом, и в переносном смысле этого слова.

Соня поискала взглядом корабль.

Он исчез.

Подавив тревожную мысль, что за то время, пока она не смотрела, волны успели поглотить судно. Она продолжала всматриваться в даль. Конечно, все это чепуха. Большие корабли не тонут даже во время урагана, волны, какими бы сильными они ни казались, не могут им навредить. К тому же и судно кажется маленьким только потому, что шло далеко от берега; на самом деле это большой корабль с опытной командой, привыкшей к трудностям, они отлично справляются, они не пропадут...

В это время чуть дальше в море появилось другое судно, идущее куда-то на довольно большой скорости. Примерно в двадцати шагах от людей полсотни, а может быть, и больше песчаных крабов тесно сгрудились вокруг какого-то предмета, который, по-видимому, вымыло прибоем из песка точно так же, как и ящик. Они скопились в таком количестве и были так увлечены добычей, что напомнили Соне мух, слетевшихся на мед. Крабы так облепили неизвестный предмет, что невозможно было как следует разглядеть даже его очертания. Она в первый раз увидела обычно робких крабов в таком количестве и заинтересовалась их необычным поведением. Что же там такое?

– Разве не странно? – спросила девушка Сэйна.

– Крабы?

– Да.

– Возможно, на берег выбросило дохлую рыбу, и теперь у них самый настоящий праздник.

– Они будут есть падаль?

– Это почти единственная вещь, которой они питаются. Крабы не хищники, а падальщики.

– Неаппетитная диета, – заметила она.

– По крайней мере, благодаря этому пляж станет чище.

– Ужасно большая рыба.

– Должно быть, акула или дельфин.

Крабы перебегали туда-сюда, напуганные волной, которая время от времени окатывала половину добычи, мешая им наслаждаться едой.

– Они ее всю съедят?

– За исключением костей.

Соня забеспокоилась. Почему – это невозможно было объяснить.

– Рудольф...

– Хм?

Алекс спрыгнул со своего ящика. Тина хихикнула и соскользнула следом.

– Что-то не так, – сказала девушка.

Телохранитель немедленно насторожился. Рука потянулась к кобуре.

– Ничего подобного, – предупредила Соня.

– Тогда в чем дело?

Она кивком указала на крабов.

– Что с ними такое?

– Я не уверена, но...

– Согласен, не слишком приятное зрелище, – заметил он, возвращаясь в прежнее положение, – однако это вполне естественная сцена, часть экологического цикла. Все нормально, не волнуйтесь.

– Нет, – напряженно сказала она.

– Соня...

Тяжелая волна, высотой превосходившая другие, неустанно накатывавшиеся на берег, вырвалась из темного моря и ударилась в берег, как водяной молот. Она начала разбиваться и осыпала жесткими брызгами и крабов, и их добычу, распугав всех маленьких падальщиков.

Когда она отхлынула прочь и снова оголила пляж, то на короткий момент добыча показалась целиком, и ее очертания стали болезненно ясными, легко узнаваемыми.

– Господи, – задохнулся Сэйн.

Соня судорожно сглотнула.

Крабы снова бросились на мясо.

Через секунду их спины полностью закрыли предмет от взгляда людей.

Дети заметили, что взрослые чем-то очень озабочены, почувствовали, что только что случилось особенное происшествие, и, смеясь и махая руками, бросились бегом от разбитого ящика к сборищу крабов.

– Алекс, стой! – закричала Соня.

Ее пораненное горло, которое, казалось бы, не способно было издавать такие громкие звуки, произвело яростный, испуганный крик, который мгновенно остановил детей. Они замерли на месте, удивленные и слегка напуганные странным поведением своей учительницы. Вполне естественно, что они не привыкли к тому, что на них кричат.

Алекс повернулся и сказал:

– Песчаные крабы вас не укусят.

– Если подойти близко, они разбегутся, – добавила Тина.

– Это не важно, – ответила Соня, стараясь быть спокойной. – Отправляйтесь назад прямо сейчас, сию же минуту. Вы меня понимаете? – Прежде она никогда не разговаривала с детьми таким тоном, поскольку в этом не было необходимости; девушка видела, что это их напугало, но ничего не могла поделать. Ее чуть не стошнило при виде страшной находки; так что же будет с ребятишками, если они это увидят. По крайней мере, кошмары будут обеспечены на весь остаток жизни. Нужно немедленно заставить их уйти, иначе... Она сама была бы рада никогда не видеть того, что только что открылось взгляду.

Ребята отошли назад, не понимая, из-за чего весь этот переполох.

– Что нам делать? – спросила немного напуганная Тина.

– Ничего, мой ангел, – ответила Соня, – просто идите обратно в дом, только не торопитесь. Через минуту я догоню.

Они сделали именно то, что им велели: снова взялись за руки и пошли, не оглядываясь назад; пусть смутно, но дети понимали, что чуть было не увидели то, что совсем не предназначено для детских глаз. Должно быть, обеспокоенное выражение лиц взрослых сказало им больше, чем слова. Соня давно знала, что дети способны улавливать эмоции и воспринимать мир на подсознательном уровне, иногда приходя к самым удивительным выводам. Слава богу, что они такие послушные. Слава богу, что ей удалось вовремя вскрикнуть и не дать им подойти ближе.

Соня и Рудольф стояли совсем рядом, как будто прикрывали друг друга от ветра или от чего-то гораздо более ужасного. Они внимательно пригляделись к покрытому крабами телу.

– Вы видели? – спросила она.

– Да.

– Я боюсь.

– Он вас не тронет.

– Это был человек.

– Труп.

– То же самое.

– Нет. Он не чувствует того, что крабы делают с его телом. Труп играет свою роль в пищевой цепочке, точно так же, как это было бы с дохлой акулой.

Она кивнула:

– Лучше нам пойти посмотреть, кто... кто это был.

– Может быть, матрос свалился за борт. Соня снова кивнула.

Сэйн сказал:

– Догоните детей, остановите их и ждите меня. Не нужно вам этого видеть.

Прежде чем девушка смогла что-нибудь возразить, он быстро пошел по направлению к трупу, распугивая крабов.

Соня повернулась, непроизвольно передернулась и побежала за ребятами, задержала их, отвлекая внимание от Рудольфа до тех пор, пока он не закончил свое краткое исследование.

– Вы на нас сердитесь? – спросила Тина.

– Нет.

– А мы думали, что да, – добавил Алекс.

– Она опустилась на колени в сырой песок и, притянув обоих к себе, крепко прижала. Она чуть было не заплакала – о себе, о них, – но поняла, что слезы ничему не помогут, и постаралась набраться смелости.

Спустя, казалось, целую вечность Сэйн бросил рассматривать тело, прочистил горло и сплюнул, как будто хотел выбросить из себя воспоминание о том, что видел так же легко, как дурной вкус изо рта...

Глава 16

На кухне "Морского стража" Бесс развлекала Алекса и Тину игрой в "старую деву" за маленьким карточным столом, который раздвинула под большим окном. В середине комнаты бок о бок сидели на стульях у встроенного рабочего стола Соня и телохранитель. Они разговаривали тихими голосами, пытаясь приучить себя к мысли о недавно сделанном мрачном открытии.

– Что вы можете о нем сказать? – спросила она.

– Это был мужчина. Двадцать восемь – тридцать лет, белый, сравнительно хорошо одет.

– Утонул?

– Нет.

Она бросила на Сэйна странный взгляд.

Он сказал:

– Думаю, его убили.

Соня взяла со стола чашку кофе, сделала долгий жадный глоток.

– Как? – спросила она после этого.

– Крабы еще не полностью обглодали труп. Одна рука почти не тронута, и я видел там порезы, наверняка сделанные ножом.

– Если его вынесло на берег, то, возможно, это от кораллов.

– Его не выносило на берег.

– Что?

В ответ на одну из сомнительного качества шуточек Бесс дети разразились пронзительным смехом.

Сэйн сказал:

– Он лежал в углублении в песке.

– Итак...

Мужчина отпил кофе.

– Итак, – продолжал он, – оно весьма неприятно напоминает могилу – это удлиненная дыра в пару футов глубиной... Море начало сглаживать края и заполнять пространство вокруг тела, но очертания ямы еще можно разглядеть.

– Его там кто-то похоронил? Почему в таком ненадежном месте?

– Может быть, копали в спешке. В любом случае прилив обычно не настолько высок, чтобы добраться до этого места на пляже и вымыть песок над могилой. Убийце просто слегка не повезло, что шторм начался так близко от нас.

– И все же, – ответила она, – если бы волны не обнажили тело, то мы все равно почувствовали бы запах, когда проходили рядом.

– Крабы прокопали бы в песке туннель и дочиста обглодали бы кости, – заметил Сэйн.

– Даже закопанные так, как было?

– Да.

– Я выиграла, я выиграла! – закричала Тина.

За столом, где играли в "старую деву", начался небольшой спор; возможно, его затеяла Бесс с целью подразнить детей.

– Кто бы это мог быть? – поинтересовалась Соня.

– Джон Хейс, – ответил телохранитель.

Удивленная, она воскликнула:

– Откуда вы знаете?

Он достал листок розовой бумаги, порванный и мокрый:

– Это квитанция со станции на Гваделупе, которая дает напрокат моторные лодки. Здесь его имя и домашний адрес, но бумажка настолько вымокла в морской воде, что почти ничего нельзя разобрать. Тем не менее имя разглядеть можно.

Она взглянула на листок, но прикасаться не стала.

– Где вы его взяли?

Он ответил:

– В кармане брюк.

– Вы дотрагивались... до этой штуки?

– Всего лишь до трупа.

– И все же...

– Я подумал, что найду там что-нибудь, что поможет установить личность, и так оно и было. – Он снова опустил бумажку в карман.

– Теперь мы должны решить, что с этим делать, – заметила девушка.

– С телом?

– Конечно с телом.

Он ответил:

– Оставим там.

– Для крабов?

– А чего вы от меня хотите? Я мог бы перенести труп с пляжа, но крабы последуют за ним. Единственный вариант – это обернуть его в одеяло, принести в дом и положить в холодильник. Думаете, всем от этого будет лучше?

– О господи, нет! – воскликнула она.

– Тогда оставим его там, где нашли.

– А что, если море унесет тело?

Он с чувством ответил:

– Скатертью дорога!

– Однако, – запротестовала Соня, – это же доказательство! Разве мы не должны показать полиции, что видели, это же важно...

– Жена, мать, сестра или подруга заметят пропажу Джона Хейса и объявят розыск. У нас будет этот клочок бумаги, и мы сможем под присягой обо всем сообщить. Вполне достаточное доказательство.

Она немного подумала:

– Что он делал здесь, на острове?

Сэйн ответил:

– Я бы предположил, что он каким-то образом оказался связан с человеком, который хочет убить детей.

– Сумасшедшие не работают парами! – сказала девушка.

– Джой Хейс это понял слишком поздно.

– Значит, его убил тот, кто охотится за Алексом и Тиной?

– Думаю, что так.

Еще раньше, по дороге к дому, он попросил Соню никому не рассказывать о том, что они нашли на пляже, прежде чем удастся поговорить наедине. Теперь она поняла, почему телохранитель хотел пока что сохранить это в тайне.

Сэйн сказал:

– Я собирался попросить вас по-прежнему хранить молчание по поводу всего этого. Не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что мы видели тело.

– Почему?

– Потому что у меня есть, козырная карта в рукаве, и я не хочу, чтобы наш любитель ножей о ней догадался. Теперь на моей стороне небольшое преимущество.

– Как так?

Она попыталась сделать глоток кофе, но обнаружила, что чашка пуста.

– Если все это останется между нами до той поры, пока не разразится шторм и кто-нибудь на больших островах не сообразит, что здесь есть некоторые проблемы, если нам удастся обеспечить детям безопасность, тогда у меня будет шанс прибрать к рукам нашего чокнутого приятеля, кто бы он ни был. Можно взять этот клочок бумаги, пойти на станцию проката и узнать смытый водой адрес, выяснить, кто такой этот Джой Хейс и кого он знал. Если у меня еще не начался старческий маразм, то этот человек окажется приятелем кого-то с этого острова, из нашего дома или из соседнего.

– И этот кто-то – именно тот, кто нам нужен.

– Точно так.

– Я буду молчать.

– Спасибо.

Долгую минуту они сидели и наблюдали за детьми, которые по-прежнему были заняты игрой в карты с Бесс.

Соня сказала:

– Они чуть не разглядели...

– Не успели ведь.

– Я напугала их своим криком.

Он ответил:

– Я тоже пытался их окликнуть, но не смог произнести ни слова. Просто стоял и шевелил губами, как марионетка, которую некому дергать за нитки.

Соня взглянула на телохранителя, продолжавшего присматриваться к детям, и снова подумала о том, до чего же это противоречивая натура. Тот самый человек, который мог хладнокровно обыскивать полуразложившийся труп, не мог вымолвить ни слова, чтобы попросить детей держаться подальше от жуткого предмета. Никоим образом его нельзя было назвать обычным человеком – это было какое-то курьезное сочетание грубости и чувствительности.

Сама не зная почему, она спросила:

– Вы когда-нибудь были женаты?

Сэйн кивнул:

– Один раз.

– У вас были дети?

– Сын.

– Сколько ему?

– Сейчас было бы восемь.

– Было бы?

– Он был болезненным ребенком. Умер в три года... врожденный порок сердца.

– Мне жаль.

– Мне тоже, – ответил он, глядя на детей Доггерти.

Глава 17

Мужчина злился на судьбу.

Просто нечестно, что у некоторых людей в этом мире есть все, что только можно пожелать, в то время как другим всегда всего не хватает и не будет хватать, что бы они ни делали. В мире не существовало порядка, все шло наперекосяк, и жизнь была насмешкой. Люди – клоуны, всего лишь клоуны, разыгрывающие глупую пьесу, в которой недоставало остроумия; она превращает их в тупоголовых кретинов. Люди – клоуны. Все надежды иллюзорны. Нельзя надеяться на что-то и получить желаемое. Это правило не касается только немногих избранных, у которых есть все.

Таких, как семья Доггерти.

Он ненавидел Доггерти.

Судьба становилась воплощением филантропии, едва только речь заходила об этих людях. У них были деньги, так много денег, куда больше, чем можно потратить за десять жизней – разумно потратить на разумные вещи. У них было здоровье, хорошее образование, восхищение и уважение людей, которые считаются такими же, как они. У них прекрасная семья, счастливая семья, два чудных малыша, которым они могли купить все, что угодно.

Это неправильно.

Что было у него? В сравнении с Доггерти – ничего. У них было все, а у него – ничего.

Джереми наверняка сможет это исправить.

Так будет честно.

Это сбалансирует несправедливость судьбы.

И очень скоро.

Он уже знал, когда настанет самый подходящий момент. Все решено, и никто ничего не может сделать, чтобы остановить его.

Он отчаянно импровизировал, боясь промахнуться. Он неоднократно прокручивал все варианты и был уверен, что не сделает ни одной ошибки. В самом скором времени Джереми снова воспользуется своим ножом.

Глава 18

Когда начался дождь, такой силы, что из окон из-за потоков воды можно было разглядеть всего десять – двенадцать футов сада, Бесс включила портативный радиоприемник, который стоял на холодильнике, и настроилась на прогноз погоды.

"Ураган Грета, седьмой в этом сезоне, – сказал диктор, – согласно прогнозу синоптиков, продолжает двигаться на северо-запад в направлении острова Гваделупа, где уже отмечены приливы высотой в двадцать футов. Правительственные чиновники на метеостанции в Пуант-а-Питре уже передали предупреждения всем кораблям, находящимся в открытом море, и в данный момент заканчивают связь с мелкими островами для уточнения, не нуждается ли кто-нибудь в помощи для того, чтобы покинуть свой дом и переждать ураган в более надежном месте. В городе закрыты доки, всем кораблям в этом районе предписано бросить якоря в заливе и пережидать шторм на безопасной дистанции от пирсов и обычных мест стоянки.

Бюро погоды Соединенных Штатов, работающее в Сан-Хуане, сообщает, что сейчас скорость ветра внутри урагана Грета чуть больше тысячи миль в час, ширина грозового фронта – двадцать шесть миль. Он набирает скорость и движется на северо-запад со скоростью приблизительно восемьдесят миль в час; ожидается, что сегодня к середине ночи ураган достигнет Гваделупы.

Каждый, кому требуется помощь правительственных служб для того, чтобы перебраться в безопасное место, должен либо позвонить по одному из следующих трех телефонов..."

Бесс выключила радио.

– Если он не пройдет прямо над нами, то все же будет чертовски близко, – заметил Генри Далтон. – Лучше закрыть ставни по всему дому.

– Вы говорите так, как будто уже проходили через это, – откликнулась Соня.

Все обитатели дома собрались на кухне, как будто искали защиты друг у друга от воя ветра, – и Далтон, и Миллз, и Хельга, и Сэйн, и дети. Не хватало только Билла Петерсона. Он все еще был на борту "Леди Джейн" и пытался выкачать воду из кают ручной помпой, которую в порыве изобретательности для большего эффекта прикрутил к велосипедной раме.

– Ну да, – ответила Бесс, – мы в этом деле специалисты. За последние годы здесь было два или три шторма.

Далтон и Миллз вышли, чтобы закрыть ставни – на нижнем этаже они были внутри, на всех остальных – снаружи.

– Когда все кончится, мне придется выметать разбитые стекла, – заметила Хельга. – Не все верхние окна останутся целы.

Генри Далтон прислонил обе ставни к внутренней стороне самого большого окна кухни и закрутил на место болты, в то время как Миллз быстро закрыл два окна поменьше.

В комнате сделалось темнее.

Бесс поднялась и включила дополнительную лампу.

– Мы пойдем в штормовой погреб? – спросил Алекс.

– Это весело! – воскликнула Тина.

– Посмотрим, – ответила Бесс, – мы не из тех, кто бежит от первого удара грома, сами знаете. – Она говорила с интонациями старого морского волка.

– Я думала, что в "Морском страже" нет подвалов, – слегка удивленно произнесла Соня. Ей не очень нравилась идея забиваться в пору, как крыса, убегать от собственного страха. – Мне казалось, что подземные помещения затапливает море.

– Это не подвал в прямом смысле слова, – объяснила Бесс. Она указала пальцем на белую дверь в конце кухни, устроенную в укромном уголке за холодильником. – Штормовой подпол приделан к дому, а не выкопан под ним. С этой стороны дома грунт сильно поднимается, и это помещение частично находится внутри холма. Оно забетонировано и хорошо укреплено. К сожалению, не самое лучшее из возможных убежищ, но все же там немного лучше, чем в доме, в то время, когда ветер становится очень уж сильным и дождь льет водопадом.

– Сколько нам придется там пробыть? – спросила Соня.

Бесс пожала плечами:

– Это зависит от ситуации. Если ураган пройдет на достаточном расстоянии от нас, а похоже, это вполне может случиться, тогда мы просидим там день – ну, может быть, два.

– Я буду рада, когда все это кончится, – заметила девушка.

– Мы тоже, – откликнулась Бесс.

Соня не могла удержаться и не припомнить, как Линда Спольдинг в очередном приступе зависти предрекала все, что теперь происходит наяву. Конечно, все, кроме историй о вуду. До сих пор во время своих приключений на Карибских островах Соне не приходилось сталкиваться с человеком, практикующим вуду. Никакого мумбо-юмбо, никаких чар и проклятий.

В этот самый момент Билл Петерсон открыл дверь, но яростный ветер вырвал у него из рук створку и с ужасным хрустом ударил о стену, отчего Соня чуть не вылетела из кресла. Глаза всех присутствующих уставились на молодого человека.

Билл вошел, оставив за спиной ветер и дождь, которые хотели схватить его подобно гигантским когтям; мокрая одежда прилипла к телу, волосы слиплись и висели толстыми сырыми прядями, потемнели от воды.

– Думаю, нам предстоит пережить изрядное количество плохой погоды, – с улыбкой заметил он.

– Вы умрете от простуды, – сказала Бесс.

Хельга уже была на ногах.

– Я сделаю вам кофе.

– Тогда как можно быстрее, – ответил Билл и отправился наверх переодеться в сухое.

Когда спустя пару минут он вернулся, оказалось, что Хельга уже сдержала обещание и сварила чашку горячего кофе. Билл выпил его, присев на стул возле разделочного стола. Он обвил руками чашку, пытаясь согреться, и пил жадно, словно только что вернулся из пустыни и готов наброситься на любую жидкость.

– Как лодка? – поинтересовался Сэйн.

Билл взглянул на него.

– Плохо, – был ответ.

– Что случилось?

– У меня ничего не получается.

– Почему?

– Появились некоторые успехи, в основном благодаря велосипедному приводу, который я приспособил к ручной помпе. Она чертовски тяжелая. Конечно, во время работы мне пришлось оставить открытой дверь на палубу, чтобы выливать за борт воду. В результате дождь полил на нижнюю палубу, как вода в плавательный бассейн. Она стекает в трюм почти так же быстро, как я успеваю выкачивать. И все это лилось мне на голову.

– Вижу.

– Когда закончится шторм, – продолжал Петерсон, – я смогу все закрепить и начать сначала.

– К тому времени это уже не будет иметь значения, – заметил телохранитель.

После этого неприятного прогноза все бессознательно напряглись.

Сэйн, поняв, что сказал то, что неправильно могли воспринять остальные, объяснил:

– Я имею в виду, что к тому времени, как шторм по-настоящему утихнет, мистер Доггерти поймет, что здесь что-то неладно, и попытается исправить положение. Он предупредит полицию Гваделупы, и к нам придет подмога.

Все расслабились, сбросили с себя возникшее напряжение, хотя уже не чувствовали себя так легко, как это было до роковой фразы телохранителя. Их особенно заинтересовал приближающийся шторм, буйство природы, и этот грандиозный спектакль почти заглушил начавшуюся было тревогу за жизнь детей. Теперь она ушла, и ничто не могло отвлечь людей от надвигающейся бури.

В то время как двое мужчин ушли закрывать ставни на втором и третьем этажах, Хельга сделала еще кофе. Когда они вернулись, она подала на стол тарелки с булочками и печеньем, и каждый взял себе по штучке.

Следующий час тянулся очень долго; трижды за это время по радио передавали репортажи о погоде.

Первый:

"Когда ураган Грета, постоянно двигаясь в северо-западном направлении, приблизится к Гваделупе, скорость ветра в его центре достигнет ста десяти миль в час. Почти что все жители внешних островов обратились в спасательные службы Пуант-а-Питра с просьбой о предоставлении убежища. В городе закрыты магазины и все окна – ставнями для защиты от жестокого ветра и дождя, предвещающих приближение урагана".

Второй:

"Капитан судна "Janse Pride", только что вошедшего в порт на Гваделупе, сообщает, что ураган Грета принес с собой самый ужасный шторм, который он видел за двадцать лет хождения по морю. Он рассказал о волнах невероятной высоты и почти невыносимом ветре, из-за которого судно в последние несколько часов своего путешествия к порту Гваделупы давало сильнейший крен".

Третий:

"Бюро погоды Соединенных Штатов, работающее в Сан-Хуане, Пуэрто-Рико, предсказывает, что сегодня, между десятью тридцатью и полуночью, ураган Грета пройдет поблизости от Гваделупы. Пилоты разведывательных самолетов U.S, обследующие периметры бури, докладывают, что, основываясь на сделанных с воздуха фотографиях, можно сказать, что прилив поднялся исключительно высоко. Получив это предупреждение, владельцы магазинов и домовладельцы Пуант-а-Питра начали выносить мебель и товары с нижних этажей на случай, если море прорвет защитные сооружения доков и затопит низко лежащие улицы города".

Между этими короткими сообщениями обитатели "Морского стража" переговаривались между собой, затем снова внимательно прислушивались к прогнозам погоды и рассказам о надвигающемся бедствии, перемежая их невеселыми шутками, – каким-то образом в этот момент они казались на редкость смешными. Только детей явно не слишком впечатляла опасность, которую нес с собой ураган; они играли в настольные игры, соответствующие их возрасту, или в другие, которые придумали сами, были веселы и очень довольны собой. Ребятам ничего не стоило искрение улыбнуться или рассмеяться – на этом фоне вымученные шутки взрослых казались еще более зловещими.

Билл Петерсон подошел и сел рядом с Соней, пытаясь развеселить девушку. Казалось, он лучше всех понимал, что она в первый раз в жизни столкнулась с приближением большой бури, которая к тому же наложилась на ужасы предыдущих дней, и это было слишком для и без того расстроенных нервов.

Билл держал ее за руку.

Это было приятно.

Через некоторое время он удивил девушку, наклонившись вперед и шепча на ухо:

– Мне бы хотелось поговорить с вами наедине.

Она подняла брови.

– Поговорить о Сэйне, о том, как вообще идут дела, – сказал мужчина так тихо, что телохранитель не мог его слышать.

– Когда?

– Сейчас.

Она спросила:

– Где?

Петерсон секунду подумал, затем внезапно поднялся на ноги и потянул девушку за собой.

Другим он сказал:

– Мы с Соней хотим пойти в библиотеку и присмотреть парочку книг, чтобы скоротать время.

Бесс заметила:

– По-моему, это самая нелепая отговорка, которую я когда-либо слышала.

Соня вспыхнула, но возражать не стала.

Билл ответил за нее:

– Вы сплетница, Бесс Далтон, беспринципная женщина, самая настоящая ведьма, каких в свое время жгли на костре.

– Но я говорю правду, – откликнулась она.

– Боюсь, что нет. Мы действительно хотим посмотреть книги, потому что невероятно устали от компании, в которой вынуждены находиться, и...

Бесс устало улыбнулась:

– Да идите, идите. Все знают, что этот пораженческий дух в первую очередь исходит от вас.

Когда молодые люди вышли из кухни, никто не обратил на это особого внимания.

Кроме Рудольфа Сэйна.

Войдя в библиотеку, Билл Петерсон плотно прикрыл тяжелую дверь тикового дерева и на секунду прижался к ней ухом, поднеся палец к губам, внимательно прислушиваясь, как будто думал, что кто-нибудь мог за ними следить.

Удовлетворенный, он отошел от двери и подвел Соню к одному из двух черных кожаных кресел, усадил и сам присел в другое.

Он сказал:

– Как нам убедить Сэйиа в том, что все это время он ищет нашего убийцу не в том месте? – Голос у него был низкий, спокойный, но требовательный. Лицо прорезали вызванные беспокойством морщинки, губы твердо сжались в полной гармонии с прищуренными, настороженными глазами.

– А он правда ищет не там?

– Вы же знаете, что да.

Она беспокойно заерзала в кресле.

– Я сама не уверена в том, что знаю.

– Вы понимаете, кого можно считать самым вероятным из всех подозреваемых.

– Знаю.

– Соня, пожалуйста.

Она ничего не сказала.

– Однажды вы без колебаний назвали человека, которого больше всех подозреваете.

Тогда вы очень уверенно настаивали на своих выводах.

– Думаю, что да.

– Вы ведь не передумали, правда?

Девушка секунду подумала:

– Нет.

– Хорошо, потому что, если бы вы переменили решение, думаю, я смог бы уговорить вас вернуться к первоначальному варианту.

Она наклонилась вперед:

– Вы что-то знаете?

– У меня была парочка... тревожных опытов, – ответил мужчина, так крепко сжимая подлокотники кресла, что костяшки пальцев побелели.

– Когда?

– Прошлой ночью, в воскресенье.

– И эти ваши тревожные опыты, – сказала она, заранее боясь получить ответ, – имели отношение к...

– Кеннету Блендуэллу.

Она поднялась и начала расхаживать из стороны в сторону.

Петерсон остался сидеть.

– Рудольф клянется, что это не мог быть Блендуэлл.

– Я слышал, – желчно откликнулся Билл.

– Почему вы считаете, что он ошибается?

Петерсон тут же расслабился и отпустил подлокотники, как будто все время ждал именно этого вопроса и боялся, что его не зададут; казалось, ситуация несколько сотен раз прокручивалась у него в мозгу до тех пор, пока не была найдена самая впечатляющая версия.

– Прошлой ночью, когда я обнаружил, что наше судно затонуло, я рассказал об этом Сэйну и предложил сходить к Блендуэллам, одолжить у них лодку. Хотя наши семьи испытывают сильную взаимную неприязнь, мне казалось, что в подобном случае они не будут настолько упрямы, чтобы отказать нам в помощи. Сэйн велел мне идти.

– Я знаю.

– Да, но вы не знаете, что произошло в "Доме ястреба".

– Их лодки затонули?

– Произошло нечто большее.

Она вернулась в кресло и сидела, дожидаясь продолжения истории.

– Когда я постучал в дверь, на стук вышел Кен Блендуэлл, – продолжал Петерсон. Глаза у него были отсутствующими. – На нем были грязные белые джинсы, промокшие почти до колен, и белые полотняные ботинки, в которых при каждом шаге хлюпала вода. Выглядел он так, как будто за секунду до моего прихода закончил довольно-таки утомительную работу. Кен захотел узнать, зачем я пришел, пришлось перейти прямо к делу...

* * *

– Кто, черт побери, стал бы топить ваше судно? – спросил Блендуэлл, едва Билл закончил свой рассказ.

Казалось, что он что-то подозревает, думает, что у Петерсона какие-то свои причины для того, чтобы прийти сюда ночью, в такой поздний час.

– Рудольф Сэйн думает, что это мог быть тот самый человек, который угрожал детям, – ответил тот.

– Зачем ему это делать? – спросил Блендуэлл. – Что ему с этого?

– Он мог изолировать нас на острове.

– Мы не заперты здесь до тех пор, пока у нас есть лодки.

– Но может быть, он об этом не знал...

– Я думаю...

Блендуэлл отступил назад и взмахом руки пригласил Петерсона войти в дом. В прихожей почти не было света, в доме на удивление тихо, если не считать чересчур громких звуков телевизора, где показывали фильм о полицейских и грабителях.

Видя, что, услышав громкий треск ручного пулемета из динамиков, гость скорчил гримасу, Блендуэлл улыбнулся:

– В последние дни мои бабушка и дедушка очень часто смотрят телевизор.

Петерсон кивнул и сказал:

– Если бы я смог воспользоваться вашим радиотелефоном, может быть, лодка и не понадобилась бы.

– Конечно, – кивнул мужчина, но тут же остановился, как марионетка, которую дернули за веревочку, – а что случилось с вашим?

– Его кто-то разбил.

Блендуэлл выглядел обеспокоенным.

– Рудольф не думает, кто бы мог...

– Возможно, у него есть идеи по этому поводу, но никаких доказательств.

Мужчина странно посмотрел на Петерсона и ответил:

– Конечно. Ну, понятное дело, вы можете воспользоваться нашим радиотелефоном.

Они прошли через холл, миновали гостиную, где экран телевизора бросал рассеянный свет на лица двух стариков, неподвижно уставившихся на танцующие перед ними серые тени. В конце холла они свернули в маленькую заднюю комнатку, не сообщавшуюся с другими частями дома, и здесь увидели телефон, поврежденный точно так же, как и радио Доггерти.

– Не похоже, что вас это удивило, – заметил Петерсон после того, как Блендуэлл обнаружил осколки.

– Нет.

– Да?

– Я убежден, что человек, который охотится за детьми Доггерти, – сумасшедший. Душевные болезни гораздо чаще, чем глупости, привитые воспитанием, провоцируют людей на то, чтобы проявить незаурядную хитрость. Он не мог разбить ваш радиотелефон и не подумать о нашем.

– Если судить по тому, что вы говорите, то это довольно сильный противник, – ответил Петерсон, не слишком стараясь скрыть свое раздражение, вызванное безобразными манерами хозяина.

В оранжевом свете лампы, стоявшей на тумбочке за обломками телефона, было видно, как он улыбнулся, провел рукой по лицу, словно внезапно ощутил себя очень усталым:

– Ну что ж, мой друг, разве до сих пор это выглядело как-то иначе?

– Он не добьется успеха.

– Мы надеемся.

– Я знаю.

– Значит, вы знаете больше, чем большинство смертных, – странно глядя в глаза своему гостю, произнес Блендуэлл. Он как будто пытался в чем-то убедиться, догадаться о том, что или насколько много тот может знать.

Петерсон отвернулся и пошел к двери. Потом бросил через плечо:

– Где ваши лодки?

– Я вас провожу.

Кен аккуратно опередил гостя и провел его через кухню к задней двери, быстро пересек лужайку, спустился по ступеням на пляж. В самом центре бухты, в лодочном сарае у причала, на котором Соня в первый раз увидела Блендуэлла, они нашли лодку и катер.

Продырявленные.

Блендуэлл просто стоял и грустно улыбался, глядя на лодки, камнем лежащие в воде, затопившей лодочный сарай. Внутрь налилось столько воды, что они и правда стали тяжелыми, как камни; заливавшиеся сквозь открытую дверь волны не могли пошевелить лодки.

Петерсон, у которого от страха внезапно пересохло во рту, сказал:

– Теперь мы действительно попали в хорошую западню. Верно? – Он посмотрел на Блендуэлла, смутился при виде его очевидного безразличия к потере личного имущества и продолжал: – Вы этого ждали, правда?

– Мне подумалось, что, раз уж этот человек уничтожил ваше судно и ваш радиотелефон, он мог навестить и мой лодочный сарай. Фактически я считал это весьма вероятным.

– Вы чертовски хорошо это перенесли.

– Ничего не поделаешь.

Блендуэлл отвернулся и пошел прочь от разбитых лодок к дому.

Следуя за ним, Петерсон обратил внимание на грязные джинсы и потихоньку начинающие подсыхать пятна воды от лодыжек до колен.

– Ходили сегодня на рыбалку?

Блендуэлл повернул голову:

– Что?

Петерсон указал на мокрую одежду:

– Я спросил, вы что, ходили на рыбалку?

– А, да, на самом деле, ходил.

– Что-нибудь поймали?

– Ничего.

Вернувшись в дом, Петерсон спросил:

– Скажите, у вас, случайно, нет оружия?

– Почему вы спрашиваете?

Билл объяснил:

– Думаю, что сегодня в "Морском страже" могут произойти очень неприятные события. Наш приятель определенно находится на острове и собирается скоро сделать свой ход, свой главный ход. Все остальные для него просто пешки, фон для совершения того, что он действительно хочет сделать. Я чувствовал бы себя лучше с оружием в руках. Если с этими детьми, с Алексом и Тиной, в самом деле что-нибудь случится, это будет просто ужасно...

– Разве у Рудольфа нет пистолета? – спросил Блендуэлл.

– Есть. Но это единственный пистолет на весь дом, вряд ли его достаточно в такой ситуации. Стоило бы нам иметь побольше защиты. – Он надеялся, что собеседник не поймет основных причин, по которым был задан вопрос.

Впрочем, Кен снова бросил на Петерсона долгий, изучающий взгляд, как будто пытался что-то выяснить, прочесть мысли, точно узнать, что Петерсон знает (о чем?) или подозревает (кого?), так, как будто это молчаливое исследование представляло для него какой-то личный интерес.

В конце концов он сказал:

– Нет, у меня нет оружия.

– Вы уверены?

– Естественно.

– Даже не обязательно, чтобы это был пистолет или револьвер. Если есть винтовка...

– У нас вообще нет никакого оружия. Я ему не доверяю, – ответил Блендуэлл.

– А ваш дед?

– В "Доме ястреба" оружия нет.

Петерсон понял, что настало время прекратить разговор на эту тему; иначе собеседник мог понять, что его в чем-то подозревают. Он сказал так любезно, как только мог:

– Ну что ж, спасибо вам за помощь.

– Удачи, – ответил тот.

Петерсон вернулся домой с пустыми руками.

* * *

Закончив свою историю, Билл отпустил подлокотники кресла и сложил руки с красивыми длинными пальцами вместе, как будто рассказ каким-то образом помог ему успокоиться, облегчить душевную боль. Соне он сказал:

– По крайней мере, теперь я полностью уверен в том, что у Блендуэлла нет оружия. С ним противник оказался бы вдвое сильнее.

Девушке было ясно, что у Петерсона не осталось даже малейшего сомнения в том, кто виновен во всем случившемся.

– Конечно, – сказала она, – тот человек, кто бы он ни был, никогда не угрожал совершить убийство с помощью огнестрельного оружия.

– И все же мне уже лучше.

– Почему вы так уверены, что это Кеннет Блендуэлл?

Руки Билла вернулись на подлокотники и сжали их, будто клещи.

Он ответил:

– Все его поведение вызывало подозрения. Во-первых, он совсем не удивился состоянию своего радиотелефона и лодок. Потом, мокрые до колен джинсы, в которых как будто стояли в воде и занимались тем, что топили лодки.

– Он сказал, что ходил на рыбалку, – заметила Соня.

– Нет, – ответил Билл. – Я спросил, не ходил ли он на рыбалку, и Блендуэлл это подтвердил – после минутного замешательства. Понимаете, Соня, это я предложил ему алиби по поводу мокрой одежды, оставалось только согласиться со мной. Он это и сделал.

– Значит, он лгал?

– Точно.

– Откуда вы знаете?

– На рыбалку обычно не ходят в джинсах. Обычно надевают либо плавки, либо шорты. Или если уж по какой-то непонятной причине все же надевают джинсы, то закатывают их до колен.

– Это очень шаткое доказательство...

Билл еще не закончил; он прервал девушку до того, как она закончила свою мысль:

– Даже если у человека были какие-то бредовые причины ходить на рыбалку в городской одежде, то после этого он не будет расхаживать по дому в мокрых штанах и ботинках, в которых хлюпает вода.

Соня кивнула, на этот раз ей уже нечего было сказать.

– Когда я спросил, поймал ли он что-нибудь, ответ был "нет" – очень удобная ситуация. Если в он выловил парочку морских окуней или хоть что-нибудь другое интересное, я попросил бы показать их просто из спортивного любопытства. Я знаю, что Блендуэлл это понял.

– Вы рассказали об этом Рудольфу?

– Первым делом, сразу же после того, как вернулся из "Дома ястреба".

– И что?

– Он ответил, что это ничего не значит.

– Рудольф очень доверяет Кеннету Блендуэллу, – согласилась Соня. – Это почти единственный человек, которому он верит.

– В этом вся проблема, – откликнулся Петерсон, – в этой нелогичной вере. – Он встал и начал вышагивать туда-сюда, быстро, нервно, сцепив руки за спиной. – Сэйн становится глухим, немым и слепым каждый раз, когда кто-нибудь указывает на Блендуэлла, и все же именно у него есть самые веские причины желать зла семье Доггерти. – Он повернулся и, взглянув на девушку, повторил: – Глухим, немым и слепым. Ну, по крайней мере, глухим и слепым. Говорить-то на эту тему он говорит, и довольно часто, когда утверждает, что Блендуэлл невиновен. Почему, во имя всех чертей, Сэйн так упорно не хочет реально взглянуть на одну-единственную возможность?

Она грустно ответила:

– Не знаю.

– Я тоже.

Она тоже поднялась, но не присоединилась к нему. Соне казалось, что у нее нет сил ходить, что-нибудь делать, кроме того, чтобы держаться на ногах; она как будто ждала удара из-за спины. Если бы девушка начала так же расхаживать из стороны в сторону, то нервы натянулись бы, как струны, и через несколько минут, возможно, как струны, разорвались бы в клочья. Она просто стояла возле своего кресла в неловкой позе, точно ребенок, который еще только учится ходить – с дрожью в ногах, неуверенная, напуганная.

– Есть две основные возможности, – сказал Петерсон.

– Какие?

– Может быть, Сэйн не принимает Блендуэлла во внимание потому, что не хочет подозревать своего друга. Это маловероятно. Думаю, если бы улики указывали на кого-то, то он заподозрил бы и собственную мать.

– А другая возможность?

Мужчина взглянул на нее, как будто прикидывая, может ли он доверять настолько, чтобы полностью раскрыть все карты, вздохнул и произнес:

– Сэйн и Блендуэлл вместе планируют какое-то... ну, скажем, мероприятие здесь, на острове.

В первую минуту она не смогла понять, к чему он ведет, а когда осознала, то яростно воспротивилась предположению:

– Вы же не думаете, что они вместе замышляют что-то, правда?

– Я не хочу об этом думать, – ответил Петерсон. – Господь знает, что это самая ужасная мысль, которая когда-либо приходила мне в голову.

– Рудольф так заботится об Алексе и Тине, – возражала Соня, – он действительно волнуется, заботится об их благополучии. – Она вспомнила, как в один из тех редких моментов, когда телохранитель позволял себе сбросить маску жестокого и бесчувственного существа, он сравнивал Алекса со своим собственным сыном, ныне покойным. Неужели человек, обремененный таким глубоким горем и так тщательно его скрывающий, на самом деле решится совершить те акты неприкрытого садизма, которыми угрожал безумец, или хотя бы участвовать в них как друг и помощник?

– Как я уже сказал, – повторил Билл, – я не хочу даже на секунду в это верить. Тем не менее исключить такую возможность нельзя. Именно Кеннет Блендуэлл мог говорить по телефону – ему стоит лишь слегка изменить голос, и никто из семьи не будет в состоянии его опознать.

– Но как он мог знать заранее, что Сэйн будет телохранителем детей?

– Может быть, он не был уверен. Может быть, они не были знакомы до того, как Сэйн приехал на остров. Однако вполне возможно, что Блендуэлл сделал ему предложение, от которого невозможно отказаться.

Шокированная, Соня ответила:

– Значит, вы думаете, что ваш сосед мог предложить Сэйну определенную сумму денег за возможность безнаказанно проникнуть к детям и что Рудольф, зная, чем маньяк им угрожал, взял эти деньги и на все согласился?

– Я подозреваю, что нечто в этом роде могло произойти, – ответил Билл, – но немного не так. Блендуэлл – главный подозреваемый, это очевидно. Возможно, что в начале своего пребывания на Дистингью Сэйн понимал это так же ясно, как мы понимаем сейчас. Возможно, он поставил себе целью доказать или опровергнуть свои подозрения относительно этого человека и нашел доказательства своей правоты. После этого он мог отправиться к Блендуэллу и рассказать все, чтобы он сам себя выдал. Предположим, тот объяснил, что вовсе не собирается убивать детей, что угрозы предназначались только для того, чтобы как можно сильнее напугать Доггерти. Он мог признаться Сэйну, что собирался только заставить Доггерти продать свою часть острова. Потом он, предположим, предложил Сэйну некоторую сумму денег за то, чтобы он и дальше держал рот на замке, и тот, поняв, что детям не причинят никакого вреда, и будучи слабым человеком, чтобы отказаться от наличных, взял деньги и отошел в сторону.

Соня немного подумала над этим:

– Это возможно. Не могу себе представить, что Рудольф способен позволить кому бы то ни было нанести вред детям. Однако, если он поставил условие, что с ними ничего не случится, – тогда все становится понятным. По крайней мере, это хоть как-то можно принять.

– Вспомните, что пока мы просто строим теории, – сказал Билл.

– Ну что ж, будем надеяться, что они верны, – сказала девушка, – если все так и было, то дети находятся в полной безопасности.

– Вы думаете?

– Ну, если ваша теория верна – и, Билл, это вполне логично, самая логичная мысль из всех, которые я слышала до этой минуты, – тогда в действительности никто не хочет причинять боль Алексу и Тине. Все, чего хочет Блендуэлл, – это напугать нас, а этой цели он уже добился, даже более чем.

Петерсон несколько секунд помолчал, стоя перед книжными полками, бессознательно скользя взглядом по разноцветным корешкам. Наконец он произнес:

– Предположим, Блендуэлл убедил Сэйна, что никому не собирается вредить, и меньше всего двоим маленьким беззащитным детям, и все, чего он хочет, – это заполучить остров целиком в свое владение. А теперь предположим, что на самом деле он лгал. Может быть, вне зависимости от того, что услышал Рудольф, он хочет попробовать на детях свой нож, что он на самом деле хочет их убить.

Ее ноги задрожали еще сильнее.

Соня сказала, сама страстно желая верить в правоту своих слов:

– Рудольфа не так-то легко обмануть. Он очень хорошо знает свое дело. Иногда я чувствую, что этот человек просто видит меня насквозь, смотрит прямо мне в голову и читает все, о чем я думаю.

– Я тоже, – ответил Билл. Он прекратил разглядывать книги. – Рядом с ним я чувствую себя как бабочка, приколотая на булавку. Однако не забывайте, Соня, что маньяк – в данном случае, скажем, Блендуэлл – может быть дьявольски хитрым, умным и очень убедительным.

– Билл, я уже не знаю, что и думать!

Теперь уже было заметно, как она дрожит.

Петерсон подошел и обеими руками обнял девушку, крепко прижимая к себе, как отец прижимает ребенка.

В уголках ее глаз блестели слезинки.

Он сказал:

– Я не хотел пугать вас, Соня. Просто хотел объяснить, кого я подозреваю, попросить вас о помощи. Я чувствую, что вы единственный человек, которому можно довериться.

– О помощи, меня?

Он опустил одну руку и предложил ей чистый носовой платок, который девушка взяла и использовала по назначению.

– Спасибо, – сказала она, – но чем я могу помочь? Что мне делать?

– Похоже, что вы нравитесь Сэйну больше, чем кто-либо из обитателей дома, – ответил Билл, откидывая прядку золотистых волос с ее щеки.

– После того как меня чуть было не задушили, – сказала она, – ни у кого нет на мой счет подозрений.

– Хорошо. Может быть, вам удастся преуспеть там, где я потерпел неудачу, и открыть ему глаза.

– Насчет Кеннета Блендуэлла?

– Да.

– Я уже пробовала.

– Попробуйте еще и еще раз. Нам нечего терять.

– Думаю, что нет.

– Я уверен, что Блендуэлл собирается сделать свой ход во время бури.

– Я поговорю с Рудольфом, – ответила она.

– Хорошо. – Он поцеловал девушку в губы, сперва легко, потом сильнее, заставив ее дыхание прерваться.

– Со мной теперь все в порядке, – сказала она.

– Уверены?

– Вполне.

Он окинул ее внимательным взглядом, одной рукой придерживая голову, как скульптор, рассматривающий свое творение, потом сказал:

– Я ни за что не догадался бы, что вы только что плакали.

– На самом деле нет, – ответила она. – Слезинка или две, это не считается. – Девушка улыбнулась.

Он шутливо сделал вид, как будто ослеплен этой улыбкой: закрыл рукой глаза, чтобы избавиться от видения.

– Господи, вот это да! Ну точно луч тропического солнца!

– Или сотни звезд, – саркастически откликнулась Соня.

– И это тоже.

Девушка отвернулась, игриво оттолкнула Билла и вручила ему насквозь промокший платок.

– Я вставлю его в рамку, – сказал он.

– Нет, выстираете.

Билл снова принял серьезный вид.

– Теперь вы уверены, что хорошо себя чувствуете, достаточно хорошо, чтобы пойти к остальным на кухню?

– Да. Мне лучше, но в то же время и хуже. Теперь не стоит ли нам вернуться обратно, пока Бесс не пришло в голову прийти и взглянуть, чем мы тут занимаемся?

Он улыбнулся:

– Я люблю эту старушку, но...

– У нее шутки дурного тона.

Петерсон рассмеялся:

– И это тоже, раз уж вы сами упомянули. Соня направилась к двери.

– Подождите! – окликнул он. Когда девушка повернулась, Билл показал ей на полки с книгами и сказал: – Лучше нам не возвращаться с пустыми руками, или мы действительно подольем масла в огонь. Давайте прекратим сплетни.

Глава 19

Во время легкого ужина и еще дважды, пока все играли в карты (служащие по-прежнему предпочитали держаться вместе, слушать прогнозы погоды и ждать, до каких пор будут усиливаться ветер и дождь), Соня заводила разговор с Рудольфом Сэйном о Кеннете Блендуэлле. Каждый раз реакция оказывалась той же, что и раньше, и она абсолютно не продвинулась в своих попытках убедить телохранителя в виновности соседа; это было все равно что катить в гору валун, который постоянно ускользает из рук.

Раз или два, когда было особенно ясно, что убедить Сэйна не удастся, она ловила отчаянный взгляд Билла Петерсона и ясно понимала, что он при этом чувствует. Каждый раз девушка пожимала плечами, как бы говоря: "Разве я могу сделать больше, чем уже сделала? Я ведь играю в безнадежную игру, разве нет?"

К девяти часам синоптики объявили, что ураган Грета замедлил свое продвижение по направлению к Гваделупе и почти прекратил двигаться – он вращается на одном месте, поднимая на море гигантские волны и создавая вокруг настоящие ветряные водовороты, каких здесь не видели с 1945 года. Влияние этих ветров и волн чувствовалось на всем Карибском архипелаге, особенно в районе Гваделупы, но, по крайней мере, Грета на какое-то время остановилась.

– Может быть, в конце концов, нам и не придется прятаться в ветряном подполе, – с облегченным вздохом заметила Бесс.

– У-у-у, – протянул Алекс.

– Нечего дуться, – откликнулась женщина.

Мальчик сказал:

– Это же нечестно! Мы здесь первый раз оказались в разгар сезона штормов и даже не увидим самого интересного. До этого ураган бывал всего два раза, да и то один раз продолжался час или два. Что может случиться за такое время?

– Разве мы не можем все равно пойти в подпол? – спросила Тина.

– Куда пойдете вы двое, – отрезала Бесс, – так это прямиком в постель, под теплые одеяла.

– Хорошая мысль, – заметил Сэйн.

– А что, если сегодня ураган действительно разыграется как следует и будут по-настоящему высокие волны?

– Тогда, – сказала Бесс, – мы отведем вас вниз, в подпол.

– Обещаешь? – спросил мальчик.

– Обещаю.

– Ты нас разбудишь?

– Разбудим, разбудим. Если этого не сделать, разговорам не будет конца.

Рудольф подхватил детей, по одному на каждую из сильных рук, прижал к груди и держал так, как будто они совсем ничего не весили. Ребятишки хихикали и притворялись, что хотят вырваться. Телохранитель воспринял эти попытки довольно добродушно, но тем не менее отнес обоих наверх, в спальни.

Соня перешла в другой конец кухни и села рядом с Петерсоном, сосредоточенно чистившим яблоко.

– У меня с ним ничего не получилось, – сказала она.

– Я видел.

– И что теперь?

– Теперь, – ответил он, мастерски срезая ножом остатки кожуры, – теперь мы будем много молиться и держать глаза и уши открытыми на случай, если появятся хотя бы малейшие признаки чего-то неожиданного.

– Думаете, это произойдет сегодня ночью?

Он взял кусочек яблока, тщательно прожевал его и проглотил.

– Не раньше, чем сюда дойдет буря. Он нанесет свой удар, только когда Грета окажется здесь со всей своей мощью.

– Откуда вы знаете?

– Он сумасшедший, – ответил Билл, – на ненормальных очень сильно действуют природные катаклизмы. Бешенство стихий притягательно.

– Звучит так, будто вам приходилось читать учебники по психологии.

– Просматривать, – ответил мужчина, – я хотел знать, с чем нам, возможно, придется столкнуться.

В следующем прогнозе погоды говорилось, что Грета снова начала двигаться в том же направлении, хотя скорость ее немного уменьшилась. Однако скорость движения внутренних ветров, наоборот, возросла. Самолеты бюро прогнозов уже почти что не в состоянии были продолжать наблюдение.

Вскоре после того, как часы пробили половину десятого, Соня отправилась в постель; неприятная новость легла ей на плечи тяжким грузом.

* * *

На стук в дверь детской открыл Рудольф Сэйн, с пистолетом в руке; все его тело было слегка напряжено, как будто в готовности к прыжку. Увидев, кто пришел, он опустил оружие и спросил:

– Чем я могу вам помочь, Соня?

– Не знаю, – ответила девушка. Взглянув через плечо телохранителя, она увидела, что дети были в постели, но еще не спали. – Я весь вечер намекала вам на некоторые обстоятельства, но вы упорно игнорировали мои слова. Теперь я решила использовать более прямой подход.

– Это касается Кеннета Блендуэлла? – спросил он.

– Да.

– Вы хотите узнать, почему я отказываюсь рассматривать его как подозреваемого? – Мужчина пристально разглядывал Соню, точно так же, как это уже было однажды: когда он считал ее потенциальным кандидатом на роль убийцы.

– Да, мне бы этого хотелось, – ответила она.

– Он помогал мне в исследованиях, – объяснил мужчина.

– Как? – Ей вспомнилась теория Билла, касавшаяся оплаты молчания.

– Проделал кое-какую подготовительную работу на Гваделупе, куда я не мог для этого съездить сам.

Этого она не ожидала.

– Подготовительную работу?

– Когда я в первый раз приехал на остров, Кен дал мне некоторую информацию, которая соответствовала единственной правдоподобной версии. Поскольку я не мог проследить эту ниточку до Гваделупы, он по моим указаниям сделал все, что нужно.

– Что он выяснил? – спросила Соня.

– Кое-что интересное, но ничего противозаконного. Он предложил основную кандидатуру на роль подозреваемого, но мне пришлось ждать, пока этот человек сам не оступится, сделает неверный шаг. – Он вздохнул. – До сих пор он действовал весьма осторожно и так успешно, что это не может не волновать.

– На кого же вам указал Кеннет Блендуэлл?

– Я предпочту пока об этом не говорить.

– Думаю, что у меня, как у гувернантки детей, есть право, и...

– Я предпочту пока что об этом не говорить.

Последовала ужасная тишина, затем оба пожелали друг другу спокойной ночи, и Соня ушла к себе в комнату. Она легла в постель, думая, солгал ли ей Сэйн или действительно сказал всю правду. Кроме того, она размышляла, неужели Блендуэлл нарочно направил телохранителя по ложному следу, как это предположил Билл...

* * *

Соня лежала в кровати, одетая в голубые джинсы и блузку; это оказалось предпочтительнее удобной пижамы, потому что, если бы ураган Грета за ночь подошел совсем близко и всем пришлось бы как можно быстрее спускаться в подвал, она предпочитала быть прилично одетой. Девушка никак не могла найти удобного положения, все время вертелась и металась в постели, поворачивалась то на один бок, то на другой, но ни разу не легла на живот: ей казалось, что, стоит только повернуться спиной к двери, кто-нибудь обязательно прокрадется внутрь – страх совершенно бессмысленный, поскольку дверь была заперта. Металлические кнопки джинсов врезались в бедра, шею еще слегка саднило, но все-таки основной дискомфорт вызывали не физические неудобства, а душевное состояние.

День прошел, а она так и не написала свое заявление об увольнении. Конечно, если бы даже и написала, его некому было бы отдать, ведь Джой Доггерти так и не вернулся этим вечером из Калифорнии, как она думала, когда в первый раз решила уйти со своей должности. Даже если бы хозяин и был здесь, все-таки она по-прежнему была бы заперта на Дистингью вместе со всеми остальными, изолирована от других людей действиями маньяка и ужасающей силой тропического урагана, который быстро приближался к ним и грозил накрыть, словно тяжелое, жесткое и неуютное одеяло.

Соне хотелось выбраться из этого мрачного места. Приехав сюда для того, чтобы отвлечься от воспоминаний об умершей бабушке и погибших родителях, она вместо этого думала о них чаще, чем если бы осталась в Бостоне. Ей хотелось уехать.

Девушка думала о потерявшем мать Рудольфе Сэйне, угрюмом и преданном своему долгу, о искренне сочувствующем ему Лерое Миллзе, сентиментальных воспоминаниях о собственном сыне, то есть о том, что за демон может скрываться под заслуживающей доверия, чем-то притягательной наружностью...

Миллз, мрачный, настороженный, отказывающийся говорить о себе, оставляющий впечатление тайны...

Все это было бесполезно.

Она подозревала всех.

Всех, кроме себя и Билла Петерсона. Если уж быть совсем честной, то следовало бы подозревать и его тоже, ведь не было никаких доказательств, что он не сумасшедший. Что за клубок, что за ужасный, запутанный клубок образовался в этом деле! Где вечеринки, которых она ждала, где люди, которые знают, что значит наслаждаться жизнью? Почему вместо этого вокруг одни угрюмые лица, угрюмые места? За что ей такое наказание?

Через некоторое время, совсем изнервничавшись и не задремав даже на минуту, Соня приняла снотворное, снова легла в постель и, наконец, поддавшись успокоительному действию таблетки, погрузилась в контрастный мир необыкновенно живых кошмаров, один за другим формирующихся в голове, складывающихся в сон.

* * *

Ее разбудил крик.

Девушка села в постели.

Крик продолжался даже после того, как она протерла глаза и окончательно проснулась; голос был высоким и резким – воющий крик без малейшего проблеска смысла.

Одну чудовищную секунду она думала, что кто-то из детей вопит от страха и боли, она была уверена, что безумец сделал невозможное: пробрался к ним в комнату, одолел Сэйна и своим ножом...

Потом девушка поняла, что слушала всего лишь завывание ветра, невероятно сильного ветра, бьющегося в окна и молотящего по крыше так, что слышно даже на втором этаже, ветра настолько сильного, что стены могли устоять против него разве что чудом. Сидя без единого звука и пытаясь на слух определить, как это отразилось на доме, она подумала, что ощущает легкую дрожь стен и пола.

Соня взглянула на прикроватные часы и увидела, что они показывают четверть пятого утра.

Она выбралась из постели, все еще несколько вялая после снотворного, подошла к окну и с трудом отодвинула одну из ставен: снаружи бушевал самый настоящий ад. Дождь хлестал по земле будто автоматными очередями, тяжелый и плотный; ближайшие пальмы кронами доставали до травы; одна или две уже были почти вырваны с корнем и беспомощно болтались на ветру, держась только на паре мелких корешков; чуть поодаль, но гораздо ближе, чем должно было быть, плясали и ярились волны.

Пока девушка смотрела в окно, завороженная буйством природы, одна из пальмовых веток взмыла в воздух, ударилась о стекло и снова унеслась вместе с порывом ветра, оставив после себя трещину толщиной в волосок.

Она отшатнулась, наконец поняв, что стекло очень легко может разбиться, и снова поставила ставню на место, закрыв защелки.

В ту же секунду кто-то сильно постучал в дверь, стараясь перекрыть шум ветра.

Подойдя к двери, Соня устало прислонилась к косяку, прижала ухо к дереву и спросила:

– Кто там? – Из ноющего горла вырвался слабый, слишком слабый звук, и девушка заставила себя повторить вопрос немного громче.

– Рудольф! – прокричал Сэйн.

Она повозилась с замком; дверь с грохотом распахнулась.

Телохранитель стоял в дверном проеме, за каждую из его огромных рук цеплялись дети. Их приятно взволновала неожиданная драма, которую принес с собой ураган Грета. Малыши все еще сонно моргали, но постепенно просыпались, милые и беззащитные в своих расписных пижамах.

– Что стряслось? – спросила она.

Сэйн ответил:

– Ураган уже здесь или почти здесь. Мы уходим в подвал.

– Неужели все настолько плохо?

– Вы сами слышите. Скоро будет еще хуже.

– Что говорят по радио?

– Не думаю, что нам удастся это узнать, – сказал он.

– Конечно, – ответила Соня, чувствуя себя очень глупо.

– Я соберу для детей одежду потеплее, – продолжал он, – будьте готовы к тому времени, как мы вернемся за вами.

– Что мне взять?

– Зубную щетку и свитер, – был ответ.

После этого, все еще крепко держа детей за руки, телохранитель заторопился прочь.

К тому времени, как он снова постучал в дверь, девушка успела собраться. Рудольф проводил ее к главной лестнице. Когда они уже наполовину спустились по ступенькам, в одной из комнат второго этажа со звоном разбилось стекло.

Соня спросила:

– Может быть, стоит пойти посмотреть?

– Сейчас мы не сможем ничего сделать, – ответил Сэйн, – ставни достаточно крепкие, чтобы сдержать большую часть воды. К тому же мистер Доггерти может себе позволить кое-какой ремонт.

Они спустились в подвал. Начинался новый день, и Соня знала, что он будет самым худшим из всех, которые она провела на Дистингью.

Книга четвертая

Глава 20

Весь персонал собрался на кухне – пили горячий кофе и наскоро закусывали рулетами с маслом и джемом. Все надели на себя свитера или ветровки и выглядели так, будто готовились к долгому и неприятному путешествию. Никого не радовала перспектива провести один или два дня в штормовом подвале, в то время как ураган разносит дом в щепки.

– Хорошо спали? – спросил Билл, предложив Соне чашечку кофе с сахаром и сливками, как она любила.

– Довольно неплохо, – ответила она. Девушка знала, что видела кошмары, но, по крайней мере, не помнила, в чем они заключались, если не считать кровожадного воя, оказавшегося всего лишь ветром.

– С нами все будет в порядке, – заверил он.

– Этот ветер, он такой сильный.

– В последнем прогнозе погоды, еще до того, как наш приемник превратился в сплошную мешанину статического электричества, говорилось, что в эпицентре ураган достиг скорости в сто двадцать миль в час, а на Гваделупе волны уже перехлестывают через дамбу. Однако наш дом построен с учетом того, чтобы выдерживать подобные вещи на время вполне достаточное для того, чтобы Грета успела пройти мимо.

– Надеюсь, что вы правы.

– Я прав.

Она беспокойно сказала:

– Вы ждали, что сейчас что-то должно случиться... с детьми.

– Пока они еще не в подвале и не в безопасности, – сказал он, наблюдая за малышами, которые весело болтали с Бесс Далтон, пока та натягивала на них джинсы и рубашки прямо поверх пижам. – Надеюсь, что мы сможем продержаться, пока не получим помощь с больших островов...

Генри Далтон и Лерой Миллз начали вытаскивать одеяла из шкафа, который стоял возле двери в подвал, и переносить неуклюжие свертки в маленькую комнатку с бетонными стенами.

– Зачем это? – поинтересовалась Соня.

Петерсон ответил:

– Если наш генератор сломается и энергии для дополнительных обогревателей не будет, то в сырой бетонной конуре будет зябко даже в тропиках.

Соня задумалась о том, как это детям, уже дважды попадавшим в такую переделку, все еще удается смотреть на нее как на забавное приключение, и поняла, что ей не помешала бы хотя бы частичка такой же жизненной энергии.

– Соня! – позвала Хельга. Она сидела за столом в самом центре комнаты, окруженная коробками с едой и различными заготовками для сандвичей. – Вы не поможете мне сделать несколько сандвичей и приготовить другую еду? Нам бы не хотелось выходить чаще, чем это необходимо.

– Конечно, – поднимаясь на ноги, откликнулась та. – Простите, что сама не подумала предложить помощь. Мне немного не по себе.

– С остальными происходит то же самое, – ответила Хельга. Она редко становилась такой разговорчивой. Потом, будто осознав, что внезапно сделалась чересчур многословной, она молча продолжила мазать хлеб маслом и горчицей.

Билл Петерсон тоже подошел к столу и помогал обеим женщинам до тех пор, пока, минут десять спустя, все сандвичи не были готовы, фрукты, выпечка и другая еда упакованы в картонные коробки, которые они отнесли в бетонный бункер. Возвращаясь в очередной раз, он столкнулся с Хельгой и предложил отнести коробку, которую та держала в руках.

К его удивлению, женщина ответила отказом:

– Все свои дела здесь я уже закончила. Теперь не выйду до тех пор, пока снова не засияет солнце. – Из-за шума ветра и дождя, который заметно усилился в последние пять минут, ей приходилось сильно повышать голос, чтобы Петерсон смог хоть что-то расслышать.

Кроме Сони и Билла, на кухне остались только Бесс, Рудольф и дети. Через минуту телохранитель вместе с малышами отправился через главный холл к лестнице.

– Дети! – позвала Бесс.

– Куда он их повел? – спросила девушка.

– Они были все в предчувствии большого приключения, отважные маленькие воины. Теперь, когда дошло до дела, им необходимо взять все свои пустышки, чтобы не потерять голову от страха.

– Пустышки?

– Рудольфу пришлось пойти с ними в детскую, чтобы забрать любимых плюшевых зверей и игры.

Соня улыбнулась:

– Теперь мне уже лучше. Очень неприятно было думать, что дети храбрее меня.

– И меня, – откликнулся Билл.

В заднюю дверь дома со звуком, напоминавшим выстрел из пушки, ударилось что-то большое и твердое.

– Да тише, тише, – воскликнула Бесс. – Я иду в подвал, пока что-нибудь не влетело сюда и не расплющило меня, как лягушку. – Она бегом пересекла кухню и распахнула тяжелую белую дверь.

Как только женщина скрылась из вида, Билл произнес:

– Все это мне очень не нравится.

– Что?

– То, что дети наверху в такое время, – ответил он с беспокойством.

– Рудольф с ними.

– От этого мне ничуть не лучше.

– Все остальные в подвале. Больше никто не пошел наверх.

– Там может оказаться Блендуэлл.

Ей отчаянно хотелось доказать, что эти страхи – просто глупость.

– Как Блендуэлл мог проникнуть в дом? Все накрепко заперто, окна закрыты ставнями.

– Может быть, у него есть ключ от входной двери.

– Откуда ему взяться?

– А как он в свое время проникал в дом Доггерти в Нью-Джерси? – произнес Билл и взял девушку за руки. – Идите в подвал, к остальным.

– Куда вы?

– Наверх. Блендуэлл может застать Рудольфа врасплох, но с нами двоими ему справиться не удастся.

Соня удивленно покачала головой и сказала:

– У половины людей в этом доме храбрости столько, что хватит на дюжину альпинистов.

– Я не храбрый. Я просто делаю то, что рано или поздно кому-нибудь придется сделать. Этот урок мне преподал брат: мужчина должен выполнять свой долг, если он ясен; если ты бежишь от неприятной работы, она просто погонится за тобой.

– Не знала, что у вас есть брат.

– И очень любимый.

– Раньше вы никогда о нем не упоминали.

Он улыбнулся странной улыбкой, какой Соня никогда не видела прежде, и сказал так поспешно, как будто хотел поскорее закончить разговор и пойти наверх:

– О да. Мой брат Джереми – один из лучших людей, которых я когда-либо знал. Он совсем ничего не боится. – Он с силой сжал ее руки и помчался к главному холлу, крикнув через плечо: – Отправляйтесь в подвал! Сейчас же! – Голос смешался со звуками бури.

Он исчез.

Соня стояла на том самом месте, где Билл с ней распрощался, как будто вросла в пол.

Вырванная с корнем пальма во второй раз ударилась в заднюю дверь, заставив кухню отозваться гулким эхом.

Наконец она сделала шаг по направлению к безопасному подвалу, но тут же остановилась задолго до того, как достигла цели. Сама не зная, откуда это пришло, она поняла, что кризис уже наступил и скоро, может быть в следующие несколько секунд, произойдет та самая катастрофа, которой они давно ждали...

Глава 21

Наблюдая за стрелками кухонных часов, Соня чувствовала себя так, словно кто-то изменил нормальный ход времени и минуты ползут куда медленнее, чем обычно. Собственно говоря, теперь секунды тянулись дольше, чем в нормальное время минуты, и длинная красная стрелка будто завязла в патоке.

Наконец прошла одна минута.

И другая.

Ветер кричал и выл, пытаясь рывком разодрать стены дома и добраться до людей, скрывающихся внутри его; она без труда смогла бы вообразить себе, что он вдруг превратился в существо, обладающее злым разумом.

Прошла третья минута.

Она прошла к выходу в холл и выглянула, чтобы посмотреть на лестницу, но с тревогой обнаружила, что там нет ни Сэйна, ни детей, ни Билла. Что, если Блендуэлл действительно был в доме? И что, если, несмотря на то что он говорил Биллу, пистолет у него все-таки есть. Услышала бы она в таком случае два выстрела – по одному из оружия Рудольфа и Блендуэлла – сквозь рев ветра и дождя? Вряд ли.

Прошла четвертая минута...

Патока...

Пять минут с тех пор, как Билл поднялся наверх, восемь или девять – с того момента, как телохранитель отвел детей к ним в комнату для того, чтобы забрать мягких зверушек и игры. Соня подумала, что для такого простого дела у них было более чем достаточно времени.

Девушка прошла через холл, каждую секунду надеясь вот-вот услышать шаги всех четверых, но к тому времени, как она оказалась у лестницы, стало ясно, что надежды были напрасными.

– Эй! – крикнула она с первой ступеньки.

Рев ветра перекрыл крик.

Она взглянула на дверь кухни, в сторону входа в подвал, который отсюда уже не был виден, подумала о безопасности и внезапно, в необъяснимом порыве бросилась наверх.

В коридоре второго этажа благодаря ставням, закрывавшим окна, и задернутым занавескам было особенно темно; там никто не стал зажигать свет. Собственно говоря, стоял такой мрак, что Соня чуть было не споткнулась о тело, прежде чем заметила его. Оно лежало посреди коридора у двери в комнаты детей, неподвижное, мертвое.

Она остановилась и дотронулась до трупа.

– Рудольф?

Он не ответил, не мог ответить; этому человеку уже не суждено было заговорить.

Она остановилась, похолодев, но не отступила. Позднее девушка будет долго удивляться, что заставило ее идти вперед, что это была за особая, неизвестная ей до того момента сила.

Он положила ладонь на ручку двери.

Повернула ее до конца.

Дверь не была заперта.

Соня оглянулась на Рудольфа Сэйна, как будто ожидая, что он встанет из лужи крови и снова оживет, как будто подозревала, что эта смерть окажется всего-навсего грубой шуткой. Однако никакого розыгрыша не было: к сожалению, все было слишком реально, страшно и непоправимо, и не оставалось хоть какой-то надежды на лучшее. Он не пошевелился и никогда больше не сможет пошевелиться.

Она толчком открыла дверь и заглянула внутрь.

В комнате ярко горел свет, но пока что не было видно ничего страшного.

Девушка до конца отворила створку и сделала шаг вперед, все еще сжимая ручку.

Дети лежали на кровати, крепко связанные чем-то вроде проволоки.

– Соня, осторожно! – закричал Алекс.

Она попыталась отступить назад, но дверь резко вырвалась из рук, и девушка, потеряв равновесие, буквально ввалилась в комнату.

– Добро пожаловать на борт, – с улыбкой сказал ей Билл Петерсон, подняв вверх руку с длинным, смертоносным ножом так, чтобы его было хорошо видно.

Тина плакала, Алекс безуспешно пытался ее успокоить.

Голосом, который совсем не походил на обычный, Соня произнесла:

– Билл, не может быть, чтобы это были вы, именно вы из всех людей на свете.

– Мадам, – ответил он, – боюсь, что вы ошибаетесь. Меня зовут не Билл, а Джереми.

Глава 22

Хотя Соне было всего лишь двадцать три года и она выросла в одной из самых цивилизованных стран и эпох в письменной истории человечества, нельзя сказать, что смерть была ей незнакома. Конечно, другом она не была, но и чужой тоже; скорее это был хорошо знакомый враг, все еще страшный, невыносимо страшный, но такой, с которым все же можно было поговорить. Девушка много раз сталкивалась со смертью, начиная с десяти лет, когда эта безликая сущность, крадущаяся за спиной, предъявила свои права на ее родителей, сила, изменившая все ее будущее. Она снова столкнулась с этим же противником, когда работала сиделкой; тогда пришлось разглядеть его поближе, увидеть, как он забирает спящих или тех, которые на каждом дюйме дороги в никуда бьются, кричат и проклинают его. Соня видела смерть, приходящую внезапно, без предупреждения, и видела, как она медлит, будто наслаждается агонией своих жертв, будто жестокий ребенок, который отрезает лягушке лапку и смотрит, как она пытается сбежать. Она увидела смерть на пляже, в образе гниющего трупа, которым кормились крабы, а теперь – в образе старого друга Рудольфа Сэйна, одновременно знакомого и призрачного. И все же ни одно из этих столкновений не казалось таким ужасным, как смертоносный блеск в глазах Билла Петерсона, мелькающий на фоне искаженного лица.

– Почему? – спросила она.

– Рано или поздно каждый в своей жизни должен испытать боль, это неизбежно, – ответил он.

Голос был другим, чем-то отличался от обычного. Если бы Соня не знала этого человека так хорошо, то и в самом деле решила бы, что у него есть брат-близнец, маниакальный двойник. Однако он слишком походил на Билла, носил его одежду. Как ни трудно было в это поверить, но это и в самом деле был он. Голос был немного гнусавый, чересчур тонкий, наполненный уверенностью в своей правоте. Кровь похолодела в ее жилах и сделала руки липкими.

– Это не ответ.

– Я судил и вынес приговор.

– За какое преступление?

– За то, что они не страдали.

– Это бессмысленно.

– Да, все так и есть, – заверил мужчина, – я судил, сам был судьей и присяжными и вынес приговор.

– Маленьким детям?

Он бросил короткий взгляд на Алекса и Тину, на минуту смутившись.

– То, что вы говорите, нелепо, Билл.

– Джереми.

– То, что вы говорите, нелепо, Джереми.

Мужчина насмешливо ухмыльнулся, придя в себя; минутная слабость прошла.

– Я судил их родителей. Они были приговорены к мучениям.

– Из-за того, что у них отберут детей?

– Да, именно так.

Он взмахнул ножом, указывая на малышей.

Соня удивлялась своему спокойствию. Все напряжение, постепенно усиливающееся с первого дня приезда на остров, все омерзительные предчувствия, тяжесть долгого ожидания вдруг исчезли. Девушка чувствовала себя свободной, свежей, сильной и на удивление уверенной в своей способности найти решение даже в такой опасной ситуации, как эта.

Возможно, кроме всего прочего, ей помог опыт работы в качестве сиделки: ее учили, как разговаривать с ненормальными, в той степени, в какой это вообще возможно, как заставить их делать то, что ты хочешь.

Возможно, в основе спокойствия лежал сильный страх; он парализовал бы девушку, если бы она не обрела душевное равновесие, погрузил бы в транс, от которого не было бы проку ни ей, ни детям.

– Отдайте мне нож, – произнесла она, протягивая руку.

Он только смотрел на девушку.

– Если вы пойдете на это, то сильно пострадаете, когда вас поймают, Билл. Вы ведь не хотите, чтобы вам сделали больно, правда?

– Я не Билл.

– Нет, вы Билл.

– Мое имя Джереми.

Она вздохнула:

– Ну хорошо, Джереми. Вы хотите, чтобы вам сделали больно, очень больно, когда поймают?

Мужчина снова ухмыльнулся:

– Меня не поймают.

– Как вы можете убежать?

– На лодке.

– Вы испортили все лодки.

– У меня есть своя.

– "Леди Джейн"?

– Не "Леди Джейн", другая лодка, моя особая лодка, только для меня. Я спрятал ее там, где никто не найдет.

Особенно сильный порыв ветра встряхнул дом, завыл за стенами, как существо из ночного кошмара, голодное, ищущее жертву.

Он еще крепче сжал в руке нож.

Соня сказала:

– На самом деле это не ваша лодка, правильно?

– Точно.

– На самом деле это лодка Джона Хейса, да?

Он вздрогнул, как от удара.

– Правда?

– Нет.

– Вы лжете, Джереми. Это лодка Хейса.

– Откуда вы узнали о Хейсе?

– Вы его убили, не так ли?

Кончик ножа опустился вниз и теперь выглядел не таким жутким. Соне удалось поразить преступника, буквально парализовать.

– Я его убил, – подтвердил мужчина.

– Почему?

– Он был дураком.

– Почему он был дураком, Билл?

– Меня зовут Джереми.

Она вздохнула:

– Почему он был дураком, Джереми?

– Он думал, что я с самого начала говорил правду. Думал, что все это затеяно только ради того, чтобы шантажировать Джоя Доггерти. – Он желчно рассмеялся. – Сами видите, полный идиот.

– Что должен был сделать Хейс? – спросила Соня.

Ответ действительно ее интересовал, но в основном все это затевалось ради того, чтобы он продолжал говорить, – чем дольше длился бы разговор, тем меньше становилась вероятность, что он перейдет к делу; по крайней мере, насколько девушка помнила, так было написано в учебниках. Кроме того, если ей удастся достаточно долго заставить его поддерживать разговор, кто-нибудь из остальных обязательно придет посмотреть, что же так задержало ее, Сэйна и детей наверху, и тогда у них появится шанс на спасение.

– Он звонил по телефону, – ответил Петерсон.

– В Нью-Джерси?

– Да.

– Это он проник в дом и оставил записки?

– Нет. Это сделал я. Билл дал мне ключи от дома в Нью-Джерси.

– Билл Петерсон?

– Да. Правильно, – ответил Джереми.

Ей показалось, что это и есть слабое звено в его фантазиях, и можно попробовать вбить сюда клин.

– Тогда Билл замешан во всем, что вы делаете. Может быть, они не поймают вас, Джереми, но зато схватят Билла. Они заставят его за все расплатиться.

– Ему ничего не смогут сделать, – ответил мужчина. – Билл не знал, зачем мне нужны были ключи.

– Он мог хотя бы подозревать.

– Только не Билл, он слишком уравновешенный парень. Он никогда бы не понял таких вещей – суда и того, как быть одновременно судьей и присяжными, и то, что все должны страдать. – Он сделал паузу и облизал губы. – Нет. Нет, Соня. Билл слишком наивен, чтобы понять это.

Она решила оставить эту тему и вернуться к Джону Хейсу, мертвецу, которого они с Рудольфом обнаружили на пляже.

– Почему вы сами не звонили по телефону? Зачем использовать для этого Хейса?

– Его голос никто бы не смог узнать.

– Но ваш голос тоже не смогли бы узнать.

– Конечно узнали бы.

– Почему?

– Естественно, они же меня знают.

– Они знают Билла, а не вас! – сказала она.

Разговор начинал напоминать что-то вроде отрывков из "Алисы в Стране чудес". В нем почти что не было смысла, но девушка чувствовала, что именно это помогает достучаться до него, хотя бы слабо, хотя бы чуть-чуть, но достучаться сквозь завесу безумия.

Последнее утверждение его потрясло, на него не было ответа.

Она снова накинулась на мужчину, как можно быстрее, прежде чем он смог восстановить утраченное равновесие.

– Как вам вообще пришла в голову мысль ранить Алекса и Тину?

Он взглянул на детей, потом снова на Соню, поднял свой нож так, чтобы кончик указывал прямо на ее тоненькое горло; оно оказалось всего лишь в паре коротких футов от смертоносного лезвия.

– У Доггерти всегда были очень хорошие вещи, слишком хорошие, гораздо лучше, чем они заслуживали. Эти люди никогда не страдали, и кто-то должен был им доказать, что страдание необходимо в этом мире.

– Вы говорите чепуху, – жестко сказала она.

– Нет...

– Да, именно так. В чем настоящая причина того, что вы делаете, Джереми? Настоящая причина?!

Секунду он колебался, но потом ответил:

– У Билла могла бы быть отличная работа. Гораздо лучше, чем теперь.

– Где?

– У Блендуэллов.

– Они предложили ему работу?

– Да.

– Когда?

– Около года назад.

– Зачем им нужно было предлагать Биллу работу, если они знали, что он уже служит у Доггерти?

– Это была сделка, – ответил Джереми, – особая сделка. Они предложили Биллу заниматься у себя тем же, чем и у Доггерти. Взамен он должен был только время от времени говорить с мистером Доггерти о продаже дома. Ну, может быть, вынюхать тут кое-что, узнать, нет ли у него каких-то личных причин не продавать свою собственность.

– Какие "личные причины" вы имеете в виду?

– Они думали, что, возможно, он собирается выстроить здесь отель или что-нибудь в этом же роде, если только сможет заполучить себе весь остров. Им хотелось узнать, правда ли это.

– Это правда?

– Нет. И бедняга Билл был слишком хорошим парнем, чтобы придумать способ заставить их убраться с острова. Существовали Блендуэллы, готовые удвоить и утроить его жалованье. В первый раз в жизни имелся шанс получить хоть что-то хорошее, может быть, собственную лодку, по-настоящему красивую парусную шлюпку, а он был слишком хорошим парнем, чтобы выкурить их отсюда.

– Но пришли вы и решили вместо него эту проблему, – сказала Соня.

– Да, я сделал это, – ответил Джереми, – я понял, что если заставлю семью бежать на Дистингью, то смогу убить детей здесь, тем способом, которым угрожал – изрезать их вдоль и поперек. Тогда Джой Доггерти из кожи вон вылезет, чтобы избавиться от своей части острова. Он в жизни не захочет больше здесь жить.

Для того чтобы не дать ему успокоиться, Соня сказала:

– Я все еще не понимаю, зачем вы убили Хейса.

– Он по-прежнему хотел похитить детей, как я говорил в то время, когда мы проводили подготовительную работу. Месяц назад я сказал, что решил этого не делать, потому что нам не справиться с задачей. Но он от меня не отстал. В воскресенье, узнав, куда сбежали Доггерти, он взял напрокат лодку и приплыл сюда. Этот человек встал у меня на пути. Пришлось его убить.

Соне показалось, что она услышала какой-то звук из коридора, но она не была уверена, то ли это шум шагов кого-то из персонала, решившего подняться из подвала и посмотреть, как тут дела, то ли просто отзвук бушующего снаружи шторма.

Печально, насколько это было возможно, так, будто она испытывала искреннее сочувствие к собеседнику, она сказала:

– Джереми, но ведь если вы убьете Алекса и Тину, то ничем не поможете Биллу. Блендуэллы ни в коем случае не хотели, чтобы вы так далеко зашли в попытках убрать Доггерти с острова. Когда они поймут, что вы сделали для того, чтобы помочь Биллу получить эту работу, то ни за что не согласятся его нанять.

– Им не нужно знать, что я сделал это ради Билла, – слегка улыбнувшись, ответил Джереми. – И никогда не придется узнать.

Она торопливо думала, все еще машинально прислушиваясь к повторяющемуся шуму из коридора.

– Если вам удастся сбежать, вы понимаете, кого обвинят в смерти Рудольфа, в том, что случилось со мной и с детьми?

По лицу было видно, что мужчина еще ничего не понял.

– Билла, – объяснила она. – Билл единственный, кто не пошел в подвал. О вас на Дистингью никто даже не подозревает. Поэтому именно Билл станет козлом отпущения. Его отправят в тюрьму вместо вас.

Он улыбнулся:

– Я подумал об этом.

Под маской спокойствия снова мелькнула тень страха, но она пыталась не дать ему разрастись, не позволить целиком захватить сознание. Соня начала понимать, что безумие Петерсона зашло слишком далеко, чтобы возможно было заставить его вернуться к нормальному состоянию.

Он ответил:

– Я несколько раз порежу Билла, не серьезно, но глубоко и так, чтобы пролилось много крови. Потом избавлюсь от ножа. Он сможет дать мое описание, рассказать, что я ударил его ножом и он потерял сознание; что, должно быть, я оставил его в живых потому, что увидел лужу крови и посчитал мертвым. Долго его никто не будет подозревать, а может быть, этого и вовсе не случится. Он слишком хороший парень. Все знают, что это так и есть.

К этому времени она уже поняла, что, должно быть, шумел ветер, – уже довольно долгое время из коридора не доносилось ни звука. Девушка не могла придумать, что бы еще такое сказать сумасшедшему, ничего, что бы могло его отвлечь; а ведь если разговор прекратится, он сможет сделать еще один шаг вперед и воткнуть нож ей под подбородок, очень глубоко под подбородок. Теперь надежда была только на то, чтобы отвлечь его, повернуться и пробовать добежать до двери. Если убийца рванется следом, то, может быть, ей удастся заманить его поближе к подвалу, где смогут услышать крик о помощи.

Безо всякого предупреждения она повернулась и, ударившись о косяк распахнутой двери, неуклюже вывалилась в коридор. Он почти немедленно схватил жертву.

Нож взлетел в воздух.

Помня о борьбе в аркаде бугенвиллей, девушка подняла ногу и резко наступила на ту самую ногу, которую уже однажды поранила, еще сильнее, чем прежде, стараясь надавить покрепче.

Хотя до сих пор ему удавалось скрывать боль в ступне и не хромать, но эта ее часть оставалась очень чувствительной и теперь взорвалась белой, слепящей волной боли.

Она рывком освободилась от его хватки.

Мужчина взмахнул ножом.

Он вонзился в верхнюю часть ее левой ноги, вызвав кровотечение, но рана была несерьезной.

Соня отступила обратно в детскую и, сделав несколько быстрых движений, захлопнула дверь, заперла ее на замок и, таким образом, на время оказалась в безопасности от человека, который называл себя Джереми, но когда-то был ее новым другом, возможно, не только другом.

Глава 23

Соня ни на секунду не верила в то, что в спальне на втором этаже, даже и за запертой дверью, они окажутся в полной безопасности. Билл Петерсон был сильным, полным жизни молодым мужчиной и мог выбить даже одну из этих тяжелых старых дверей, если для этого у него будет пара минут. Она думала, что в такой ситуации нельзя сидеть сложа руки и надеяться, что помощь придет раньше, чем защелка вылетит из косяка, что кто-нибудь из сидящих в подвале как раз сейчас придет выяснить, что же их задерживает. К тому же какие шансы были у Генри Далтона или Лероя Миллза против такого человека, как Петерсон, если он так легко расправился с Рудольфом Сэйном, профессиональным телохранителем, никогда не расстававшимся с пистолетом? Часто сумасшедший, чей организм постоянно вырабатывает дополнительные порции адреналина, обладает силой трех-четырех человек того же возраста и веса; однако даже без этого преимущества остальные мужчины не смогли бы оказать ему достойное сопротивление. Подняться сюда по ступенькам они смогли бы, но добраться до этой комнаты и уж тем более спасти ее и детей – нет.

Как только Соне удалось закрыть дверь, она бросилась к кровати и сорвала проволоку, которой были обвязаны запястья Алекса, велела ему самому снять путы с ног и освободила Тину.

– Что мы будем делать? – спросил мальчик.

Тина все еще всхлипывала, но, как ни странно, довольно быстро отходила от пережитого недавно страха.

Девушка не ответила, вместо этого, она подошла к окну и открыла внутренние ставни как раз в тот момент, когда Петерсон в первый раз резко ударил по створке двери, как раз в том месте, где находилась защелка. Соня быстро открыла окно, впустив в комнату холодный ветер и голос урагана, заглушивший звук второго удара. Тем не менее было ясно, что он окажется не менее сильным, чем первый, и что вскоре винты защелки поддадутся и дверь откроется.

– Посмотри сюда, – окликнула она Алекса.

Он стоял рядом, сквозь открытое окно по лицу хлестал дождь и мешал смотреть, но все-таки мальчик разглядел крышу крыльца на первом этаже, у входа в дом.

– Ты первый, – сказала Соня, – крыша плоская, и идти по ней будет нетрудно, если не вставать в полный рост. Если попробуешь подняться, то ветер просто сдует тебя вниз, понимаешь?

Он быстро кивнул.

Петерсон снова пнул дверь.

Один из винтов со звоном выскочил из отверстия замка, защелка качнулась.

– Опирайся на руки и колени, – велела она.

Мальчик пролез в раму, оглянувшись на Соню. Она крепко взяла его за руки и помогла выскользнуть наружу, застонав от напряжения, когда мальчик повис в воздухе и ей пришлось удерживать его на весу. Девушка наклонилась вперед, постаравшись спустить свою ношу как можно ниже, и это ей удалось – ноги Алекса оказались всего в восемнадцати дюймах от крыши, когда она наконец разжала хватку. Он упал на колени и пополз, как можно ниже пригибаясь под сильным ветром, цепкий, как маленький зверек.

– Твоя очередь, – сказала Соня девочке.

– Я боюсь, – ответила Тина. Она побледнела и дрожала, казалось, что против ярости урагана Грета слабой девочке не выстоять и секунды. Несмотря на это, ей придется постараться, и это займет куда больше секунды.

Соня крепко обняла малышку, поцеловала и сказала так твердо, как только могла:

– С тобой все будет в порядке, ангелочек.

– Вы тоже идете?

– Конечно, ангелочек.

Петерсон в холле выкрикивал ее имя, но девушка не слушала. Он не мог сказать ничего, что изменило бы теперешние планы, – был только один шанс сбежать, и надо было воспользоваться им немедленно.

Она повторила то же самое, что только что проделала с Алексом: взяла Тину за руки и осторожно спустила из окна. Расстояние до черной крыши крыльца теперь составляло два с половиной фута и было менее безопасным, чем в первый раз, когда прыгал Алекс, но зато ему удалось поймать сестру и придерживать ее за руку – теперь ветру сложнее было сбросить с крыши двоих детей.

Петерсон прекратил свои попытки поговорить и снова яростно принялся пинать дверь.

Вылетел еще один винт, и защелка соскользнула с обоих краев; вскоре она вылетит совсем.

Соня уселась на подоконник, секунду поболтала ногами в воздухе, а потом оттолкнулась и упала на крышу. Как ни странно, она приземлилась на ноги и тут же почувствовала силу ветра – пришлось встать на четвереньки, чтобы доползти до детей, помочь им добраться до края и с высоты восьми или девяти футов спрыгнуть на лужайку перед домом. Соня последовала за ними.

Стоя на коленях в траве, девушка повернула голову, часто мигая оттого, что капли дождя стекали с ресниц и заливали глаза. Она оглянулась на окно спальни, из которого они только что вылезли.

В окне маячило лицо Петерсона, искаженное от ярости, руки цеплялись за раму, как будто он хотел тут же последовать за ними. Соня думала, что он именно это и сделает, – в таком случае они могли бы успеть забежать в дом и добраться до подвала. Шансы на это были невелики, но все же были. Однако вместо того, чтобы прыгнуть, мужчина резко повернулся и исчез из вида.

Должно быть, сейчас он спускался по лестнице.

У Сони не было при себе ключа от входной двери, а выдавить окно и пробраться внутрь они ни за что не успели бы за то время, которое требовалось Петерсону, чтобы сойти вниз.

Девушка стояла на лужайке, пригибаясь под жестоким напором ветра, промокшая, несмотря на штормовку, ощущая, как тысячи капель молотят по ее телу и жалят, как мухи или москиты. Она держала детей за руки, притянув их поближе к себе, уверенная в том, что убийственная ярость урагана действует на них еще сильнее, чем на нее.

– Он идет за нами! – вскрикнул Алекс.

– Я знаю, – ответила она.

Тине пришлось опустить голову, чтобы не задохнуться в сплошной стене дождя, льющегося на маленькое личико.

– Что мы можем сделать? – спросил Алекс.

Соня подумала, что он очень хорошо перенес случившееся, и это придало ей сил сказать то, что должно было быть сказано, какими бы нелепыми ни казались эти слова.

Для того чтобы ее было слышно сквозь глубокий, рокочущий голос урагана, Соне приходилось кричать:

– Мы пойдем в "Дом ястреба", к Блендуэллам!

– Через весь остров?

– Да.

Она не была уверена, что дети услышали.

Соня продолжала:

– Там мы сможем получить помощь! Теперь крепко держите меня за руки. Не отпускайте ни в коем случае, что бы ни произошло.

Она почувствовала, как пальцы детей обхватили ее ладони, и сама в свою очередь крепко сжала их руки.

– Постарайтесь идти так быстро, как можете, и как можно дольше, – продолжала девушка, – не просите передышки, пока не почувствуете, что больше не можете сделать ни единого шага. – Она внимательно взглянула на малышей; они выглядели как две сильно перепачканные куколки, и Соня не представляла себе, каким образом они смогут пройти полторы мили в разгар самого сильного урагана за последние тридцать лет. Однако им придется это сделать. Они сделают это просто потому, что должны, другого выхода нет, разве что дождаться Петерсона и умереть от его руки.

Она поцеловала Тину, а после нее Алекса.

– Теперь вперед.

Соня двинулась первой, опустив голову, чтобы дождь не заливал глаза и не мешал видеть дорогу, и с радостью увидела, что дети последовали ее примеру. Это был добрый знак. Может быть, не слишком утешительный, но все же кое-что.

Первые несколько шагов оказались совсем нетрудными, даже притом, что из-за ветра они через каждые три шага отклонялись на один шаг в сторону, и Соня поняла, что если им удастся добраться до пальмовых зарослей, то деревья защитят их от ветра и идти будет намного легче.

Она то и дело поднимала голову, чтобы убедиться, что они движутся в правильном направлении. Добравшись до края лужайки, Соня наконец обернулась и посмотрела назад, чтобы убедиться, что их не преследуют.

Петерсона нигде не было видно.

Сердце девушки екнуло, и она еще больше заторопилась, стараясь поскорее увести детей под защиту пальм.

Книга пятая

Глава 24

"Морской страж" находился на вершине холма; по бокам раскинулись лужайки до тех пор, пока не начиналась граница пальмовых зарослей. Они уже шли по всей длине острова, по крайней мере до вырубки перед домом Блендуэллов. Когда Соня вместе с детьми спустилась с холма, то и дело поскальзываясь на мокрой траве, то с удивлением увидела, что морские волны уже лижут подножие холма. Дождь не давал что-либо по-настоящему разглядеть ни слева, ни справа – оставалось только предполагать, что, поскольку прилив не мог подняться настолько высоко даже во время шторма, то, что она видела, – это всего-навсего стекающая с холма дождевая вода. Поток преградил им дорогу, и, хотя ей казалось, что глубина его не может быть больше одного-двух футов, впечатление оказалось обманчивым – девушка погрузилась по самые бедра. Если бы тут было течение, то ей не удалось бы перенести детей на другую сторону – к счастью, его не было, и Соня в два приема кое-как осилила переправу.

Оказалось, что взобраться даже на очень низкий склон теперь стало серьезной проблемой.

Все трое то и дело скользили и падали на мокрой наклонной поверхности. Наконец, добравшись до самого верха, они оказались в густых пальмовых зарослях.

Идти было тяжело, гораздо тяжелее, чем Соня себе представляла. Ей казалось, что стоит только дойти до этого места – и все будет хорошо. Между тем даже ослабевший в зарослях ветер буквально сбивал с ног и вынуждал опускаться на колени прямо на мокрую от дождя землю.

Хотя деревья, чуточку защищавшие от ветра, и давали им некоторое преимущество, но, с другой стороны, пришлось столкнуться и с трудностями, которых не было в то время, как путешественники шли по открытому пространству: ветер, который теперь уже ревел, как стадо мастодонтов, заставлял стволы пальм раскачиваться и скрипеть, в результате получался звук, который с трудом могли вынести человеческие уши. Соня надеялась, что ей не понадобится сказать детям что-то важное. Даже если в она стала кричать им прямо в ухо, вряд ли они что-либо расслышали бы в этом адском гуле.

Время от времени, но не так часто, как ей того хотелось (мешало то, что приходилось прикладывать дополнительные усилия, да и опасность приближалась), девушка замедляла шаг, поворачивалась и оглядывала окрестности, стараясь понять, следует ли за ними Петерсон. Каждый раз сердце у нее замирало в ожидании того, что он уже совсем близко, совсем рядом, и снова сжимает в руке свой нож.

Его не было видно.

Они были одни.

После одной из этих остановок она снова повернулась, набравшись смелости, чтобы идти вперед, и в ужасе пригнулась: в пяти футах впереди на землю с треском свалился кокосовый орех и несколько пальмовых веток, отломанных ветром. Если бы они сделали еще несколько шагов, то этот орех мог бы убить кого-нибудь или обеспечить перелом черепа.

Теперь у Сони появилась еще одна причина для беспокойства, не считая Петерсона, ветра, дождя и скользкой земли под ногами.

Они переступили через сломанные ветки и пошли дальше.

Глава 25

Вскоре дорога снова пошла под уклон. Это был спуск со второго из целой цепочки холмов, идущих вдоль острова. Нужно было спуститься по склону, мокрому от дождя, в маленькую, узкую долину.

Девушка с трудом верила своим глазам: после того, как она одного за другим перенесла детей через поток и четыре раза побывала в воде, теперь придется пересекать еще одну преграду, и это была уже не просто дождевая вода, а самое настоящее вязкое, соленое болото. Оно стало больше оттого, что дождь скатывался сюда с обеих сторон холма, но изначально здесь поработало море. Теперь Соне с детьми нужно было перебраться через эту подвижную, дышащую массу.

Не без труда, но они преодолели и эту преграду. Теперь им предстояло карабкаться по склону третьего холма высотой в сотню футов, опираясь на колени и руки для того, чтобы не соскользнуть вниз, так низко опустив лицо, что трудно было разглядеть что-либо, кроме травы, по которой струилась вода и за которую они цеплялись для того, чтобы удержать равновесие. Дюйм за дюймом они продвигались вперед, стараясь достичь вершины, где можно будет снова выпрямиться и пойти дальше.

Соня уже успела добраться до середины склона, когда поняла, что Тина осталась позади, довольно далеко позади. Оставив Алекса в одиночестве добираться до верха, она вернулась за девочкой и наполовину повела, наполовину потащила ее дальше.

На самом верху Тина улыбнулась, устало, но широко, и Соня в ответ крепко ее обняла, а следом и Алекса. Все присели отдохнуть, чтобы потом с новыми силами продолжить путь.

Она не представляла себе, сколько они уже прошли.

Еще меньше было мыслей по поводу того, как далеко еще осталось идти до "Дома ястреба".

Несмотря на это, Соня не позволяла себе даже думать о том, что они могут сдаться. Ей приходилось в полной мере использовать тот хваленый оптимизм, который впервые заметили в ней в университетские годы Дэрил Паттерсен и Линда Спольдинг. Спина у девушки болела от самого низа и до плеч, как будто ее растягивали на дыбе, горло снова пылало, и боль отдавала в голову, прямо в макушку, так что дождь молотил как будто по открытой ране, заливал мозжечок. Соня не волновалась об этом, она знала, что переутомление и вызванные им боли можно без труда вылечить. К сожалению, с ногами дело обстояло хуже: они непрерывно дрожали от нагрузки, которую приходилось терпеть, и если бы она согласилась хотя бы подумать о возможности поражения (а этого не следовало делать), то усомнилась бы в том, что после короткого отдыха они смогут нести ее дальше до тех пор, пока в этом будет необходимость. Она решила бы, что в самом скором времени упадет без сил. Между тем благодаря тому, что Соня не позволяла себе задумываться о таких вещах, она только могла предполагать, что стоит им только добраться до соседей, как ноги у нее отнимутся полностью и навсегда.

Она сильно беспокоилась о детях: ведь если взрослый человек чувствует такую невыносимую усталость, то в каком состоянии должны находиться они? Конечно, большую часть времени девушка помогала своим подопечным идти и в одиночку боролась с водой в тех двух затопленных долинах, которые пришлось преодолевать, и все же Соня знала, что ребята наверняка очень-очень устали.

Она надеялась, что дети сдадутся еще не скоро.

Соня посмотрела на девочку, жалостно прислонившуюся к ней маленькой, мокрой от дождя головкой, и поняла, что вскоре ей придется нести малышку на руках все время, не только тогда, когда приходится подниматься по склону холма, но и по ровной земле.

Это было нормально.

Она справится.

Девушка взглянула на Алекса, боясь, что и его силы уже на пределе. В течение одной секунды ей казалось, что мальчик уже сдался, и сердце ее екнуло. Он прислонился к стволу дерева, вытянув ноги, сильно наклонившись вперед, как будто потерял сознание от переутомления.

Если так, то с ними все кончено. Можно будет попробовать переждать бурю здесь, в лесу, надеясь, что Петерсон их не найдет, но шансов на это очень и очень мало. Ураган будет бушевать еще, как минимум, сутки, и за это время все они умрут.

Внезапно Алекс пошевелился, и она поняла, что, по крайней мере, он в сознании.

Она придвинулась ближе.

Ноги мальчика закрывали муравейник, который частично разрушил ветер; он наблюдал за тем, как несколько храбрых муравьев-рабочих пытаются исправить повреждения, несмотря на ветер и дождь.

Как ни фантастично, но в основном благодаря тому, что Алекс прикрыл их от бури, пара дюжин муравьев вполне успешно справлялась с ремонтом своего дома, не обращая внимания на усиливающуюся бурю и заботясь только о том, чтобы самая небольшая часть разрушений, которые она принесла, исчезла раз и навсегда.

Судя по всему, мальчик понимал, что видит перед собой. Он повернулся и посмотрел на Соню; ангельское, перемазанное грязью личико осветила улыбка, ни капли не похожая на улыбку его отца.

Девушка почувствовала, что вот-вот заплачет от счастья.

Впрочем, она понимала, что это потребует сил и что дети могут неправильно понять причину плача. Она не могла допустить, чтобы они пали духом. Даже если это выйдет случайно.

Вместо этого, она дотянулась до руки мальчика, и он пожал ее руку.

Соня кивнула в сторону муравьев, все еще не в силах ничего сказать так, чтобы он услышал сквозь рев ветра и треск пальмовых стволов.

Он посмотрел в ту же сторону, затем перевел взгляд на девушку. Потом одной рукой показал на маленьких работников, а другой широким жестом – на трех человек.

– Да, – кивнула Соня.

Звук голоса все время относило ветром, но наконец Алекс понял, что она сказала. Муравьи были знаком удачи, точно так же, как несколько дней назад акула стала знаком того, что наступают плохие времена.

Потом Соня подняла детей на ноги и повела по холму в сторону моря: ей хотелось взглянуть на него и понять, почему ложбины между холмами так сильно залиты водой.

Десятью минутами позднее, когда они дошли до края пальмовых зарослей, откуда уже можно было разглядеть прибрежные склоны холмов, пляжи и море вдалеке, Соня пожалела о своем любопытстве. В конце концов, чего она могла достичь таким образом? Ничего. Единственной задачей сейчас было добраться до "Дома ястреба" и оказаться в безопасности, под защитой, которую сможет обеспечить Кеннет Блендуэлл. После того как она доберется туда, незачем будет докладывать о погоде на море. Этим глупым экспериментом она не добилась ничего, но могла потерять часть надежды, кусочек тщательно взлелеянного оптимизма. Вдобавок то, что она увидела с вершины холма, снова перепугало девушку, заставило думать, что все это длинное путешествие от одного края острова к другому было всего лишь нелепостью, верхом идиотизма...

Море кипело, металось и ревело.

Волны густого коричневого цвета поднимались и опадали с пугающей скоростью, достигали невиданных размеров; вся эта картина, как никогда, походила на то, как будто некий великан взял в руки бочку воды и яростно ее трясет.

Волны поднимались выше дома, выше "Морского стража", и ударялись в берег, разбивались о скалы, друг о друга, но лишь слегка уменьшались во время столкновения, полностью скрывая то место, где когда-то был широкий песчаный пляж.

Он исчез...

Море поглотило его.

Невозможно.

Но факт.

Вздымающиеся волны ударялись о подножие холмов и неслись со скоростью курьерских поездов, перекатывались через пальмы, которые им еще не удалось вырвать с корнем. Пенные языки добирались по холму на высоту десяти футов, огромные, грязные, плещущие языки, голодные на вид.

Она чувствовала себя так, как будто само море выбрало ее и детей своими жертвами и отчаянно пытается добраться до них.

Там, где между низкими холмами образовались впадины, море заливало их, образуя бассейны с водой, доходящие до бедер, – два из них ей уже удалось преодолеть, неся детей на руках.

Когда она поняла, что на другой стороне узкого острова море, скорее всего, делает ту же самую работу, то вообразила себе, как в эту минуту Ди-стингью выглядит с воздуха. Она поняла, что это уже не один остров, а линия крохотных выступов, вершин холма, на последней из которых находится дом. Она вздрогнула и отвернулась от моря, увидев намного, намного больше того, что хотела.

Невозможно.

Но факт.

Между тем Алекса заворожила открывшаяся сцена, ему не хотелось так скоро уходить.

Тина отреагировала примерно так же, как и Соня: бросив первый взгляд на водяного монстра, она отказалась смотреть дальше.

Девушка потянула Алекса за руку и заставила его отвернуться.

Крепко держа за руки обоих детей, с колотящимся сердцем и твердой решимостью не расстраиваться из-за того, что видела, не расстраиваться ни из-за чего, она снова пошла к плотным зарослям пальм, в ту сторону, где находился "Дом ястреба".

Глава 26

Джереми видел, как все трое бегут через лужайку и скрываются под сенью пальм, но в первую секунду просто не понял, что у Сони на уме. За то время, пока он смотрел из окна, ветер полдюжины раз чуть было не сбил путешественников с ног; только дурак осмелился бы в такой ситуации надеяться в самый разгар урагана добежать до дальней оконечности острова, находившейся на расстоянии полутора миль. Мужчина был уверен, что девушка вместо этого попытается увести детей под деревья, подальше от его глаз, и спрятать до тех пор, пока не сможет без опаски вернуться назад, или до тех пор, пока буря не закончится и не придет помощь (а это могло случиться уже через день), или пока остальные, сидящие в подвале, не узнают о смерти Сэйна и не поймут, кто был настоящим преступником. Должно быть, она думает, что все вместе они смогут одолеть Джереми, и тогда можно будет спокойно вести детей обратно в "Морской страж".

Он хмыкнул.

Сперва, когда эта девушка закрылась в спальне и он снес дверь только для того, чтобы увидеть, что эти трое выбрались в окно, его охватила такая ярость, какой ему не приходилось испытывать ни разу в жизни. Тогда Джереми готов был немедленно перебить всех, не важно, достаточно они выстрадали в своей жизни или нет.

Однако теперь он снова был спокоен.

Мужчина смотрел, как путники ковыляют под сенью пальм, и смеялся во весь голос.

Гнев его прошел не до конца, но теперь, когда Джереми знал, где его жертвы, и был полностью уверен, что сможет догнать их в любое время, он снова чувствовал, что все находится под контролем, и перестал волноваться. Когда он схватит детей и их гувернантку, то сможет потратить некоторое время на то, чтобы изрезать на куски женщину, доставить ей несколько лишних минут боли, чтобы перед смертью она поняла, что он пытается сделать, какова его миссия в этой жизни. Вот и все. В противном случае он просто сделает то, что собирался сделать, если бы она не выкинула свой трюк на втором этаже и не отрезала ему путь в спальню детей.

Стараясь, чтобы его не было видно с того места, где женщина с детьми скрылась среди деревьев, Джереми спустился с той стороны холма, что выходила к морю, и крадучись начал его огибать, стараясь, чтобы море оставалось сбоку. Таким образом он со временем вышел бы к пальмовым зарослям чуть впереди своих жертв.

Он хорошо себя чувствовал.

В руках сверкал нож, открытый и вытянутый вперед даже сейчас, несмотря на ветер и дождь.

Джереми с удивлением увидел, как высоко поднялся прилив; раз или два за то время, пока он шел по краю холма, волна легонько толкалась ему в ноги, как холодный нос любимого пса.

Передвигаясь вдоль подножия, он достиг первой узкой долинки в том месте, где земля на некоторое время становилась плоской. Прежде чем опять начать подъем, он увидел, что вся она покрыта толстым слоем воды. Он был уверен, что женщина не будет пробовать перебраться через это препятствие с двоими детьми на руках, поэтому пошел вглубь, надеясь где-то там найти их.

В самом сердце острова, где заполненная водой канава была уже не видна и куда он с трудом прокрался, шум ветра и треск пальм вызвал и у него довольно сильную головную боль, но такие пустяки, как мигрень, не могли остановить Джереми.

Только не сейчас.

Не так близко к моменту убийства.

Точнее, не так близко к моменту казни, наказания, исполнения приговора, который он в качестве судьи вынес уже давным-давно.

Кроме того, несмотря на то, что свист ветра меж пальмовых стволов плохо отражался на его нервах, он все же напоминал о шуме, который могли бы производить тысячи клинков в яростной битве... Две тысячи клинков, поющих и ударяющихся друг о друга... Эта картина не вызывала неприятных ощущений: мечи были острыми, хорошо наточенными и блестящими, с острыми кончиками, которыми можно было бы нарезать яблоко... У него была особая любовь к острым предметам, нечто большее, чем спортивный интерес...

Он вскарабкался вверх и встал под деревьями на вершине холма, оглядывая вереницы темных стволов, надеясь увидеть хоть малейший признак движения.

Ничего не было видно.

Сначала он двинулся вправо, стараясь не потерять равновесия и держаться пониже, прячась за деревьями и ветками, высматривая женщину с детьми. Когда в этой стороне ничего не удалось разглядеть, он пошел влево, но даже после того, как и там ничего не нашлось, не утратил спокойствия. Он начал описывать круги по всей вершине холма, присматриваясь, надеясь выследить их, как будто они были животными в заповеднике, а он – браконьером.

Он не находил тех, кого искал.

Ни единого следа.

Мужчина стоял под дождем, не замечая его, не слыша ветра и даже музыки сталкивающихся клинков.

Он понял, что женщина, сумасшедшая женщина, будь она проклята, увела детей Доггерти в глубь острова, и, кроме того, благодаря какому-то шестому чувству, как ни странно это звучит, ему удалось догадаться, что она собирается вместе с ними проделать весь долгий путь до дома Блендуэллов.

Там ей могли помочь.

– Нет! – воскликнул Джереми.

Слово, брошенное на ветер, не могло никак повлиять на ситуацию, сделать правду ложью.

В возбуждении погони, охваченный недоверием и одновременно страхом, что ей удастся достичь своей цели, он повернулся и бросился к третьему холму, споткнулся о вывороченную с корнем пальму и упал; нож вывернулся из рук, как скользкий угорь, и разрезал ему правую ладонь.

Кровь хлынула на песок.

Он смотрел туда, не веря своим глазам.

Мужчина промокнул рану, исследовал после того, как порез очистился, и увидел, что он снова заполняется кровью.

Не так уж страшно.

В любом случае недостаточно страшно, чтобы остановить его.

Он встал и поднял нож, глядя на него по-новому, с особым уважением.

В первый раз в жизни этого мужчину поранило его собственное оружие, и он почувствовал себя отцом, удивленным безобразным поведением собственного сына.

Джереми тщательно вытер нож, положил его в карман, оттуда его легко можно достать, как только жертвы окажутся в пределах досягаемости.

Тогда он двинулся вперед более осторожным шагом, чем вначале, – впрочем, он был уверен, что все равно движется быстрее тех троих...

Глава 27

Между третьим и четвертым холмами, в низине, которую им нужно было пересечь, Соня обнаружила темно-коричневую воду. Поток оказался гораздо глубже, чем в первые два раза. Она попробовала перейти на другой берег одна, без детей, для того, чтобы проверить глубину, попыталась сделать это в нескольких местах и обнаружила, что вода везде достигает подбородка. Скоро она поднимется выше головы, еще до того, как удастся добраться до другой стороны.

Ей ни за что не суметь перенести Алекса и Тину через бассейн такой глубины, даже если бы удалось задержать дыхание и поднять их на вытянутых руках над собой.

Сейчас у нее не было сил ни на что подобное.

Таких сил у Сони не было даже тогда, когда они вышли из дому, целую вечность тому назад.

Между тем она не могла допустить, чтобы это препятствие их остановило. Еще немного – и Петерсон, или Джереми, или как там его еще можно назвать, погонится за ними. Она оглянулась на детей и увидела, что Тина лежит на земле, положив голову на колени брата, который в свою очередь привалился спиной к пальмовому стволу. Оба были почти сплошь покрыты грязью и напоминали двух негритянских детишек. Они были ей милы, были драгоценнее всего на свете. Жизнь детей была неизмеримо выше, чем все выпавшие на ее долю трудности.

Соня осмотрела бассейн шириной примерно в тридцать пять футов. Опасной была глубина на половине этого расстояния или, в крайнем случае, средних двадцати футов. Ширина бассейна не позволяла перейти его пешком, тем более с одним из детей на руках, но переплыть казалось сравнительно простой задачей.

Она не могла рассчитывать на то, что Алекс и Тина смогут проплыть такое расстояние; только не в нынешнем состоянии, когда оба были почти совсем без сил. Но вот если бы найти... Через пару минут Соня обнаружила бревно длиной в три фута, которое лежало под деревьями ярдах в тридцати от места, где они остановились. Девушка поднатужилась, взяла деревяшку на руки, как ребенка, и понесла с таким трудом, как будто она весила тонну, а не сорок – пятьдесят фунтов. Она дотащила свою ношу до края бассейна, бросила в воду, проследила, как дерево тонет и затем всплывает. Соня толкнула бревно на глубину.

Оно плавало.

Девушка поймала деревяшку, подтянула поближе к берегу, где она прочно завязла в жидкой грязи, и пошла за Алексом.

Тина заснула, все еще уткнувшись головой в колени брата, не обращая внимания на ветер и дождь и все прочие неприятности, которые мог обрушить на них ураган Грета. Когда мальчик осторожно выскользнул, девочка не проснулась; в этот момент она была похожа на крохотного духа, на ангела. Как и при виде сцены с муравьями, Соня посчитала крепкий сон ребенка среди всего этого хаоса признаком того, что впереди их ждет удача.

Узнав, что Соня хочет усадить его на бревно, а сама плыть позади, работая ногами, а руками толкая перед собой кусок дерева, Алекс решил, что ей пришла в голову самая лучшая идея со времени изобретения велосипеда.

Мальчик вошел в воду вместе с девушкой и двигался вперед до тех пор, пока вода не достигла его груди, подождал, пока Соня уйдет немного вперед, и оставил бревно покачиваться на воде. Соня вернулась и отвела его назад; в том месте, где воды было по пояс, она усадила своего подопечного верхом на бревно и направила в нужную сторону, предложив лечь на живот и бить руками и ногами по воде, заставляя деревяшку двигаться.

Мальчик очень быстро осознал преимущества этой идеи.

Соня осторожно опустила Алекса на бревно и сама погрузилась в воду. Кусок дерева хотя и немного опустился под тяжестью ребенка, но все же держался на плаву, и парнишке нужно было лишь слегка поднять голову, чтобы свободно дышать.

Алекс выглядел счастливым.

Через три минуты она тоже ощутила прилив радости, потому что безо всяких приключений доставила его на другой берег. Она повернулась и отправилась назад, за Тиной, которая все еще мирно спала под дождем, в грязи на другом берегу.

Чем ближе они подходили к берегу, тем больше Соня боялась, что как раз в то самое время, когда она приблизится к ребенку, из зарослей выйдет Петерсон, такой же грязный, как и они, с ножом в руках...

Соня добралась до края воды, встала на ноги и, затолкнув бревно обратно в прибрежную грязь, чтобы оно не уплыло и не лишило их возможности переправиться через пруд, пошла будить Тину.

Петерсон еще не появлялся.

Малышка протерла глаза грязными кулачками, сонно оглядела окрестности, заметно удивленная тем, что увидела, и подняла взгляд на Соню, как будто не могла сразу вспомнить, кто она такая, и вот-вот собиралась заплакать.

Сердце Сони переполнилось состраданием к девочке, потому что она-то слишком хорошо знала, что значит проснуться в незнакомом месте и не знать, как попала сюда. С ней самой такое происходило слишком часто, и этого страха она не могла забыть даже спустя много лет, уже став взрослой и сильной.

Каким-то фантастическим образом для Тины все как будто вдруг встало на место, сложилось, как кусочки мозаики. Она нежно улыбнулась и потянулась к девушке, просясь на руки.

Соня отнесла ее к воде, посадила на бревно, толкнула его вперед и вместе с ребенком двинулась на глубину.

Тина все еще сонно моргала, но казалось, уже начала понимать, чего от нее хотят. Девочка крепко уцепилась за бревно, почти так же хорошо, как и ее брат, и высоко держала голову, даже несмотря на то, что под ее весом дерево не уходило под воду так сильно, как под Алексом.

Соня бросила еще один пристальный взгляд на дальний берег, не увидела там никакого движения и начала свое последнее путешествие через пруд. Они перебрались без происшествий. На другом берегу Соня пустила бревно плавать и начала карабкаться на очередной склон, за ней последовали дети. С этим подъемом оказалось легче всего справиться, потому что он был весь усеян обломками камней; их можно было намечать себе в качестве цели, и за некоторые можно было цепляться, если трава под ногами становилась очень уж скользкой.

На вершине холма Соня остановилась: не для того, чтобы отдохнуть, а для того, чтобы перевести дух и оглянуться назад, взглянуть на верхнюю часть другого холма, который теперь находился на том же уровне, что и они. Ей показалось, что вдалеке, среди пальмовых стволов, что-то движется, – казалось, что там идет человек.

Она отвернулась и заторопилась следом за детьми, но, добравшись до них, обнаружила, что Тина снова спит.

Девушка разбудила ее и расчесала грязные волосы, откинув их со лба и надеясь, что эта простая операция заставит девочку чувствовать себя посвежее.

Но это не помогало.

Маленькие глазки моргали и закрывались даже тогда, когда малышка поднялась на ноги, она машинально старалась прислониться к Соне.

Девушка успела подхватить ее, заметив, что даже угроза упасть не смогла разбудить Тину; это значило, что начиная с этого момента весь оставшийся путь ей придется нести ребенка на руках.

С виду Алекс тоже казался довольно усталым и, должно быть, шел только благодаря мужскому самолюбию, которым обладают даже маленькие мальчики и который не позволял ему показать себя слабее женщин. Этого он ни в коем случае не мог признать.

Потом она поняла, что у мальчика есть еще одна причина идти и не останавливаться. Он смотрел на вершину холма за прудом и, по-видимому, тоже видел, что за ними идет человек.

Еще до того, как этот путник мог их увидеть, Соня потянула Алекса вперед, взяла на руки Тину и заторопилась в направлении "Дома ястреба", понимая, что времени у них осталось совсем немного и шансы на спасение сильно уменьшились.

Глава 28

Он почти добрался до них.

Джереми был полностью уверен, что эти трое близко, не пройдет и часа, как они окажутся в его руках.

На бегу он похлопывал рукой по ножу, туда-сюда перекатывающемуся в кармане брюк, и знал, что вскоре появится возможность использовать его согласно намеченному плану, даже если план был уже не так ясно виден, как с самого начала этой погони. Все еще продолжая бежать, он пытался осознать цель погони, причину, по которой он должен отнять эти ни в чем не повинные жизни, но все мысли в его голове смешались в хаотичном беспорядке, образуя провалы в его воспаленном мозгу. Теперь ситуация виделась ему не просто смутно, а казалась абсолютно неясной, словно кто-то взял ластик и прошелся им по мозгу, стирая важнейшие звенья в логической цепи его мыслей. Все это смущало его, но остановить было не в силах. Просто использовать нож – вот идея, которая теперь двигала им. И он знал, что сможет это сделать. Эта уверенность, как и осознание того, что Соня повела детей к "Дому ястреба", а не просто спрятала их в лесных зарослях, была подсказана ему каким-то внутренним ощущением, приходила из особого психического резервуара, который делал его одновременно и судьей, и всеми присяжными. Он знал это, в его сознании это тоже был острый предмет...

Добравшись до вершины третьего холма после целой череды утомительных падений на скользкую траву, он заметил, что рана на его кровоточащей ладони открылась еще шире. На бегу мужчина вдруг почувствовал, что только что проскочил мимо них, миновал этих троих и не увидел этого, понял, что они, должно быть, слишком устали, чтобы двигаться, и рухнули где-то в густых зарослях. Да... Он был уверен, что они спрятались, и Джереми проскочил мимо в своем стремительном беге, который был затеян только для того, чтобы расправиться с ними...

Чувство стало таким сильным, таким требовательным, что он слегка замедлил шаг и серьезно задумался над тем, чтобы вернуться обратно по своим следам, просто для того, чтобы убедиться, что такая ситуация оказалась возможной.

Однако в конце концов он не стал возвращаться, осознав источник этого безумного желания отступить.

Его наслали демоны.

Его вызвали силы, которые хотели бы увидеть, как он потеряет свой шанс осуществить правосудие и получить возмещение ущерба. Это была грубая попытка отвлечь его, заставить отказаться от выполнения наиболее справедливого из всех решений.

Осознав правду, Джереми снова ринулся вперед.

На этот раз он добрался до края третьего и самого широкого из всех попадавшихся на пути прудов, где море ворвалось в промежуток между возвышенностями. Мужчина все равно уже промок до костей, поэтому безбоязненно вошел в воду и двигался вперед до тех пор, пока чувствовал под ногами дно, а затем поплыл к дальнему берегу, где, как ему казалось, на мягкой влажной земле остались следы недавно прошедших людей.

Четвертый склон оказался каменистым, а значит, на него легче было взобраться; после скользкой, мокрой травы, по которой ему приходилось ползти до этого, это была желанная перемена.

На вершине, хватая ртом воздух так жадно, как будто назавтра его должны были запретить особым законом, он оглядел окрестности и, кажется, увидел, как в отдалении три фигуры исчезают за кромкой холма.

Он дотронулся до ножа, все еще лежавшего в кармане, и побежал за ними, вне себя от радости. Позади лежала половина острова; еще одна была впереди, а здесь было уединенное местечко, прекрасно подходившее для выполнения задуманного.

Глава 29

Вскоре после восхода солнца Кеннет Блендуэлл в течение получаса устанавливал ставни в своем доме (как это незадолго до него делали на другом конце острова Генри Далтон и Лерой Миллз). На нем был тяжелый непромокаемый плащ с капюшоном, хорошо затянутым под подбородком, и все же Кен вымок и продрог до костей еще до того, как закончил свою работу.

Стоя снаружи лицом к окну и устанавливая тяжелые деревянные панели, которые потом нужно было накрепко прикрутить к раме массивными, ржавыми металлическими болтами, он чувствовал себя так, словно сотня невоспитанных мальчишек, вооруженных рогатками и приличным запасом спелых грейпфрутов, надумала поупражняться в стрельбе в цель, используя его спину в качестве мишени. По опыту прошлых лет он знал, что самый лучший способ закончить эту работу и при этом вынести все неприятности, причиняемые ветром и дождем, – это позволить себе отвлечься от того, что делаешь... Блендуэлл передвигался от окна к окну чисто механически, как робот, которому нужно только следовать привычному образцу и нет необходимости мыслить. Он задумался о совершенно посторонних вещах и совершенно не заметил, как описал круг вокруг дома и закрыл все окна до единого. При этом он размышлял о всей этой суете вокруг "Морского стража", о Сэйне, о семье Доггерти, обо всех, кто оказался замешанным в истории с угрозами детям Доггерти...

Он мысленно бродил среди знакомых образов, очень напоминая человека, прогуливающегося на досуге по музею. Мужчина перебирал в уме персонажей, игравших в этой жизненной драме, рассматривал кандидатуру на роль потенциального убийцы, но тут же быстро отбрасывал. После долгих размышлений он остановился на мисс Картер.

Блендуэлл был еще молод, по мнению некоторых – красив, богат и хорошо образован, получил степень доктора по литературе и, кроме того, поездил по миру от Англии до Японии и от Китая до Швеции. Согласно общепринятым современным принципам, у него были все данные для того, чтобы быть великим романтиком, любимцем женщин... И все же до того дня, когда Кеннет увидел мисс Картер, он не считал себя способным на романтическое увлечение и, уж конечно, не представлял себя семейным человеком, как это часто случалось с тех самых пор. Обычно он довольно критически относился к окружающему миру, сторонился чересчур дружелюбных людей и сомневался, что когда-нибудь окажется в близких отношениях, полюбит кого-то, кроме своих бабушки и дедушки, с которыми всегда был особенно близок. С годами то, что началось с зависимости друг от друга, переросло в гораздо более глубокие отношения.

Потом он встретил Соню Картер.

Впервые взглянув на "Леди Джейн", медленно движущуюся ко входу в его бухту, он вовсе не планировал следить за соседями; внимание мужчины привлекло огромное прогулочное судно – наблюдая за такими кораблями, он обычно проводил часы, считая это своим маленьким хобби. Заметив, что Петерсон не один, и по-прежнему считая его главным подозреваемым во всей этой истории с детьми Доггерти, он настроил бинокль так, чтобы посмотреть, кто еще находится на катере. Даже с такого расстояния сквозь стекла полевого бинокля девушка выглядела просто обворожительной: не столько внешне, хотя и здесь все было прекрасно, сколько своей улыбкой, манерами...

В школе, еще когда он был тинейджером, одноклассники прозвали Блендуэлла Вороном, потому что считали его похожим на мрачное существо из стихотворения Эдгара По с тем же названием. Он принял это прозвище безо всяких комментариев, хотя, что вполне естественно, не вполне его одобрял.

На самом деле Блендуэлл вовсе не был угрюмым – просто он считал себя реалистом. Что бы ни думали его легкомысленные однокашники, но мир вовсе не был устрицей из известной поговорки. Конечно, в жизни много приятных вещей, и он наслаждался ими, как только мог. Однако всегда приходилось быть готовым к плохому, к разочарованиям и неудачам. Большинство школьников всю свою жизнь прожили в богатых домах с заботливыми родителями, которые давали им все, чего хотелось, и вдвое больше того, что было нужно. До того времени, пока они не станут самостоятельными и не начнут сами налаживать отношения с миром, им не доводится понять, что бывают вещи, которых стоит опасаться. Блендуэлл понимал, что благодаря истории о сумасшедшей матери, преследующей его, благодаря воспоминаниям о страшном дне, когда пришла весть о ее самоубийстве, он знал, что в этом мире есть не только хорошее.

В колледже его тоже считали пессимистом. Сперва он пытался рассеять это заблуждение, но затем прекратил попытки, потому что благодаря такой репутации мог быть один, без друзей. Блендуэлл наслаждался одиночеством гораздо больше, чем это обычно бывает в таком возрасте, и убедил себя в том, что и отсутствие близких людей тоже доставляет ему искреннее удовольствие.

Юноше нравилось думать, что он ко всему относится легко и вряд ли какое-то событие сможет его серьезно расстроить. Он развил в себе чувство юмора, которое невероятно радовало бабушку и дедушку, и оно действительно было потрясающим, хотя и основывалось на сарказме, на циничном отношении почти ко всему, с чем приходилось сталкиваться в жизни. Таким образом, неприятности скорее развлекали его, чем подавляли.

Когда Блендуэлл увидел Соню, смеющуюся от всей души, откинув голову, с разлетевшимися по плечам, под дуновением морского бриза, золотистыми волосами, всем своим видом демонстрирующую беззаботный оптимизм, он был поражен, по-настоящему поражен, будто кто-то толкнул его в грудь, прямо в сердце, и ему стало трудно биться. Конечно, поначалу мужчину влекло к ней так, как железо влечет к своей противоположности, к магниту. Его заинтриговали очевидные различия между ними. Даже с такого далекого расстояния нетрудно было заметить, что с эмоциональной точки зрения девушка была совершенно не похожа на него и благодаря этому уникальна. Естественно, ему приходилось встречать других оптимистов, целые толпы оптимистов, но никто не был таким искренне веселым и открытым, как эта девушка.

Конечно, их первая встреча закончилась полной неудачей. Он ужасно нервничал, неожиданно встретив ее на пляже возле своего дома, и конечно же совершенно неправильно на нее отреагировал.

Она тоже.

Казалось, что с первого взгляда она была настроена против него, приняла смущение за – это он понял позднее – сильнейшую неприязнь.

После этого девушка впервые встретилась с его бабушкой и дедушкой, и все вышло еще хуже. Блендуэлл нежно любил их обоих и иногда забывал, что возраст делал стариков совсем не такими в глазах окружающих, какими их видел он сам. Теперь они уже не были блестящими собеседниками, как раньше, а любовь к телевизору казалась почти непреодолимой. Если даже они смаковали ужасные детали угроз детям Доггерти, то он понимал, что это не отвратительный интерес к кровопролитию, а просто свойственные пожилым людям странности в разговоре. Если Уолтер говорил с девушкой резко, то это не оттого, что она ему не понравилась, – просто он привык ворчать на всех и вся. Конечно, ничего этого Соня не могла знать.

До чего неудачно все получилось в тот день!

Когда несколько месяцев назад он говорил с Сэйном и впервые услышал подробности о проблемах в семье Доггерти, то понял, полностью уверился в том, что Билла Петерсона не было на острове в то самое время, когда в Нью-Джерси начались эти угрозы. Предполагалось, что он уехал в отпуск. Блендуэлл и Сэйн сразу поладили, должно быть найдя нечто общее: свое недоверие к миру, и Кеннет по его поручению отправился на Гваделупу, чтобы попробовать узнать, что же делал Петерсон в тот критический период, когда в Нью-Джерси все пошло вверх ногами. Кеннету удалось проследить передвижения Билла до частного самолета, совершавшего рейсы в Майами, но там следы затерялись, потому что в списки регистрации коммерческих рейсов легче легкого внести фальшивое имя. Всего этого было слишком мало, чтобы сформировать свое мнение, но с этого времени великан большую часть времени присматривал за капитаном катера.

Потом у Сони сложились дружеские отношения с Петерсоном, слишком дружеские для девушки, чьи взгляды на жизнь делали ее особенно уязвимой для опасности и боли.

Блендуэлл закрыл и закрепил на окне нижнего этажа последнюю ставню и, все еще не переставая думать о "Морском страже", попробовал себе представить, что происходит в доме, отмеченном судьбой, в данную минуту, когда ураган Грета более чем когда-либо отрезал его обитателей от остального мира.

Он хотел бы сейчас быть там, быть еще с того момента, когда лодки и радиотелефон оказались испорченными, – было ясно, что сумасшедший готовится сделать свой ход. Однако посреди самого ужасного урагана за последние тридцать лет его место было в "Доме ястреба", рядом с родными, которым могла понадобиться помощь. Даже если буря не снесет дом, возбуждение, вызванное ветром и шумом, может плохо подействовать на сердце. Он не мог оставить бабушку и дедушку одних, даже несмотря на то, что знал: Сэйну пригодилась бы помощь.

Блендуэлл одну за другой закрыл изнутри ставни на верхних этажах, все еще двигаясь автоматически из-за мыслей, бурливших в голове.

Стоя у последнего окна со ставней в руках и глядя на кусочек залитого дождем мира, который все еще можно было разглядеть из дома, он немного помедлил, прежде чем закончить работу, потому что мысли приняли неожиданный и довольно-таки мрачный оборот. Кеннет очень верил в Рудольфа Сэйна и сильно сомневался в том, что любой человек, даже если он сумасшедший, сможет справиться с этим гигантом. Тем не менее, если предположить, что Сэйн окажется чересчур беззаботным или безумец – более хитрым, чем кто-либо может подозревать... Предположим, что он сделал все, что хотел сделать в "Морском страже", и, подозревая, что Блендуэлл знает, кого считал преступником Сэйн, захочет расправиться и с его семьей...

Мужчину передернуло.

Такая возможность становилась реальной только в том случае, если быть уверенным, что убийца прикончил обоих детей Доггерти, Рудольфа Сэйна и всех остальных обитателей дома, которые могли бы связать его с преступлением.

Он не хотел даже думать о такой кровавой бойне.

Особенно в том случае, если там была Соня...

Блендуэлл взглянул на небо: черные, низкие, быстро движущиеся облака, которые извергают потоки дождя. Затем он посмотрел и на море: высоко вздымающиеся яростные волны, старающиеся сокрушить остров, превращающие его в узенькую полоску земли, во взбитый ветрами комок грязи.

Пройти в такую погоду, когда ураган все еще бушует, милю для того, чтобы убить жителей "Дома ястреба"? Такая попытка могла оказаться смертельной. Только сумасшедший...

Он рывком распахнул ставни.

Во имя Господа, о чем тут думать? Конечно, только сумасшедший пойдет во время бури через весь остров, но ведь именно о том и речь!

Блендуэлл оставил ставни открытыми.

Он пододвинул к окну кресло и пошел принести винтовку, которой, как он говорил Петерсону, в доме никогда не было.

Глава 30

В четвертой прогалине, между четвертым и пятым холмами, уже не так далеко от безопасного "Дома ястреба", они наткнулись на дохлую акулу. Тело плавало кверху брюхом в грязной воде, плескавшейся между возвышенностями. Страшные челюсти застыли в жуткой усмешке, которая показалась Соне удивительно знакомой, но девушка не могла вспомнить, где видела ее прежде...

А потом вспомнила. Это была улыбка черепа из фильмов ужасов, широкая, но абсолютно лишенная признаков юмора, что-то вроде дешевого театрального эффекта, которая заставляет вздрагивать, но совсем не веселит.

Она заставила детей отвернуться и быстро повела их вдоль берега естественного бассейна, где можно будет перейти на другую сторону, не прикасаясь к останкам акулы. Конечно, они уже все видели, – Соне не удалось достаточно быстро отвлечь ребят, чтобы они не успели заметить то, что находилось в воде. Она знала, что это зрелище еще многие годы будет им сниться по ночам.

По большей части неприятные сцены вроде этой ее не тревожили – они были просто тошнотворны, как все, что напоминало о смерти. Но теперь девушку беспокоила невозможность определить, добрым или дурным знаком окажется на этот раз присутствие акулы. С одной стороны, смерть огромной рыбы могла означать исчезновение предыдущей угрозы. С другой – то, что она была мертва и ухмылялась, глядя на них остановившимися глазами, значило...

Она встряхнула головой и постаралась вернуть чувство самообладания и душевное равновесие.

Усталость опускалась ей на голову, как рука в мягкой перчатке, и заставляла думать о том, чтобы прекратить метаться без толку (а заодно и думать о хороших и плохих знамениях), но Соня не могла позволить себе поддаться этому ощущению.

В этот раз бассейн оказался не слишком глубоким, и они без труда перешли его в тридцати или сорока футах от мертвой акулы в том месте, где из-под слоя воды поднимались камни и образовывали довольно удобный переход.

Она перенесла на ту сторону обоих детей. Руки болели, как гнилые зубы, так что ей хотелось вынуть их из плеч, чтобы стало хоть чуточку легче.

Одно дело сделано, впереди еще один холм.

Ей не хотелось на него взбираться, но выбора не было.

Осторожно, потому что склон оказался скользким и был усеян плоскими камнями, абсолютно не подходящими для того, чтобы за них цепляться, но очень опасными для того, кто упал бы на них и ударился головой, она поползла по-крабьи наверх, взяв с собой Тину и по временам бросая беспокойные взгляды назад, на Алекса, который уже начал понемногу терять силы, хотя продолжал упрямо карабкаться следом. Один раз она потеряла равновесие и, стараясь удержать девочку, не дать ей пораниться, сама сильно ударилась головой о плоский камень, который старалась обойти.

Голова закружилась...

Ей показалось, что она вот-вот упадет в обморок или заснет.

Соня стиснула зубы, прикусив губу, рванулась вперед, отчаянно хватая ртом воздух, выдыхая с громкими стонами, которые, к счастью, не были слышны из-за грохота бури. Она не вынесла бы этого звука, полного отчаяния. Только не сейчас, когда требовалась каждая капля оптимизма.

На вершине холма ей показалось, что силы оставляют ее, захотелось отдохнуть, поспать.

Но Соня знала, что поддаваться этому желанию нельзя.

Ей хотелось просто лечь, растянуться на мягкой земле и на пару минут закрыть глаза.

Нет, она не будет спать, потому что не смеет, но почему нельзя просто лечь и отдохнуть?..

Нет, даже этого не стоит делать.

Самое большее, что можно себе позволить, – это на секунду остановиться и перевести дух.

Она положила Тину на землю. Девочка вздрогнула, что-то пробормотала и на секунду открыла глаза, чтобы тут же снова погрузиться в сон.

Этому примеру хотелось последовать.

Она оглядела себя.

Потерла заднюю часть шеи, затем глаза, место, где к нежной плоти прижималось острое лезвие ножа. Кровь уже перестала течь, но края раны вспухли и побагровели.

Соня посмотрела на небо.

Чернота, но не ночь...

Она была похожа на жадный рот, быстро спускающийся вниз, чтобы поглотить всю землю. Девушка все еще не могла себе представить, что из этих туч может вылиться такое количество дождя. Она уже наполовину оглохла от его шума и сильно вымокла. Даже тогда, когда она смотрела вниз, дождь заливал запрокинутое лицо, заставлял закрыть глаза, чтобы не ослепнуть.

Девушка опустила голову.

Она прислонилась к пальмовому стволу и жадно хватала сырой воздух, в котором, казалось, можно было просто утонуть.

Хотя ураган Грета и путешествие из "Морского стража" были очень реальными и болезненными, она не могла заставить себя поверить в то, что все это происходит на самом деле. Как могла девушка вроде нее, старавшаяся всегда получать удовольствие от жизни, не слишком сильная и не интересующаяся героическими поступками любого вида, попасть в такую переделку? Она повернулась, чтобы посмотреть назад, туда, откуда они пришли, и не смогла найти ответа. Пожалуй, легче всего можно было бы поверить, что все это просто игра фантазии.

С грохотом, который заставил ее вскрикнуть и отпрыгнуть с того места, где только что стояла, три больших кокоса упали на землю с ветки примерно в пяти ярдах от девушки и разбудили Тину, которая начала плакать, правда, голоса все равно не было слышно.

Она могла спать под звуки бури, потому что они не прекращались ни на минуту и походили на успокаивающую колыбельную, хотя и слишком громкую. Однако внезапный гром упавших орехов ворвался в нее фальшивой нотой, звучным аккордом, прогнавшим сон.

Хотя Соня надеялась отдохнуть еще минуту-другую, прежде чем снова взять девочку на руки, ноющие от боли, она без промедления подняла ее, крепко прижала к себе и стала что-то нежно мурлыкать, хотя это и было совершенно бесполезно в окружающем грохоте.

Тина постепенно успокоилась и перестала плакать.

Соня вытерла капли дождя у нее с лица только для того, чтобы увидеть, как его заливают очередные капли, и задумалась, смогут ли они пережить это чудовищное путешествие, даже если все-таки доберутся до "Дома ястреба". Оказавшись в теплом, сухом доме, нужно будет немедленно принять все возможные меры против пневмонии и вызвать с Гваделупы врача, как только море успокоится настолько, что он сможет сюда добраться.

Сквозь завесу воды Тина взглянула на молодую женщину, которая держала ее на руках, темные глаза встретились с голубыми и за короткие секунды передали все богатство обуревавших девочку эмоций, несмотря на то что она не смогла бы выразить то же самое словами в разговоре со взрослым: страхи и надежды, которые Соня могла сразу же понять и разделить.

Она крепче прижала к себе Тину. "Я помогу вам выбраться отсюда", – подумала Соня.

Приблизительно в тот же самый момент она вдруг поняла, что Алекс стоит рядом и пытается привлечь ее внимание. Соня наклонилась, пытаясь разобрать, что он говорит, потом увидела, что он отчаянно машет рукой в сторону залитой водой впадины, из которой они только что вылезли.

Еще прежде, чем увидеть, она поняла, что их ждет. Соня повернулась и встретилась глазами с Петерсоном.

Глава 31

Кеннет Блендуэлл сидел перед окном, не закрытым ставнями, и смотрел на залитую дождем лужайку перед домом, на деревья, которые под ветром качались и гнулись, напоминая танцоров на дискотеке. Каждую минуту он ждал, что что-нибудь: лист, маленькая веточка, кусок бумаги, принесенный бог знает откуда, облака пыли или мелкая галька – мощно ударят в стекло со всей силой урагана Грета. Он знал, что любой предмет может ударить в окно под нужным углом и с большой вероятностью разбить его, осыпав сидящего смертоносным дождем осколков, но старался следить за подобными вещами, оставаясь, несмотря ни на что, на своем посту.

Один раз он отошел, чтобы сделать чашечку кофе, мысленно назвав себя полным дураком, который думает, что что-то может случиться за те три минуты, пока его не будет на месте.

Тем не менее к окну Блендуэлл возвращался бегом, с трудом переводя дыхание и проливая кофе на руки, уверенный, что выбрал для этого перерыва самый критический момент и пропустил именно то, чего ждал все время.

Лужайка была пуста.

Он сел.

Выпил кофе.

Ждал.

Время тянулось для него так же медленно, как и для Сони тем же утром, но несколько раньше, когда она ждала на кухне Рудольфа Сэйна и Билла Петерсона, ушедших наверх вместе с детьми. Он продолжал смотреть на часы и хмурился, прижимая их к уху, стараясь понять, не сломались ли они.

С часами все было в порядке.

Он поднялся и принес себе еще чашку кофе, не слишком торопясь к окну, чтобы не выглядеть полным идиотом, выглянув из окна и увидев, что снаружи по-прежнему ничего нет и буря является единственным актером на этой сцене.

Через пятьдесят минут Кеннет снова встал со своего места и отправился посмотреть, как себя чувствуют в укрытии Линда и Уолтер. Подвал был уютно обставлен и ничем не отличался от обычной жилой комнаты, хотя от бетонных стен веяло холодком, который трудно было не заметить. Старики для защиты от холода надели пальто и завернули ноги шалями, которые Линда связала собственными руками. Они прихлебывали вино и читали, явно расстраиваясь из-за того, что на некоторое время лишены возможности смотреть любимые телевизионные программы; в остальном они вели себя так же, как всегда.

– Ты тоже должен спуститься сюда, – предупредила Кеннета бабушка.

– Скоро приду.

– Что тебя там так задержало? – поинтересовался Уолтер.

– Закрепляю ставни.

– Раньше это никогда не занимало столько времени.

– Старею, – ответил он с улыбкой.

Служанка Хетти тоже была здесь – она читала и вместо вина попивала колу. Она улыбнулась Кену, что в последние дни было большой редкостью. Хотя он часто сердился на бабушку и дедушку за то, что они не увольняют пожилую женщину только из-за того, что ей некуда идти и она всю жизнь работала в этом доме, сейчас он был рад, что старики его не послушались. Хетти стала раздражительной, старея гораздо быстрее, чем Уолтер и Линда, хотя годами они и были старше, и не слишком хорошо справлялась с обязанностями домоправительницы и кухарки. Однако ее присутствие давало хозяевам возможность проявить щедрость и заботу об окружающих. Она напоминала Кеннету о тех временах, когда его родные были моложе и живее, вызывала в памяти тысячи других случаев, когда они проявляли доброту к нему или к другим людям. По этой причине приятно было видеть, что Хетти здесь, со всей ее ворчливостью.

– Даю тебе еще пятнадцать минут, – сказала Линда, взглянув на часы.

– И отшлепаешь меня, если запоздаю?

– Нет, но дедушка вполне может.

– Это она говорит, не я, – покачал головой Уолтер.

– Почему бы и нет? – спросила жена. – Раньше ты всегда так делал.

Старик бросил на Кеннета значительный взгляд:

– Эта женщина всю жизнь была моим тяжким бременем.

– А ты – ее, – ответил Кен.

Старики рассмеялись.

– Я вернусь, – сказал он, убедившись, что они прекрасно устроились и ни в чем не нуждаются.

– Пятнадцать минут! – крикнула вдогонку Линда.

Уходя, он услышал за спиной голос деда:

– Не ворчи на мальчика, моя дорогая. Для нас он все еще ребенок, но для всего остального мира – взрослый человек, более чем взрослый.

Ответа ему не удалось расслышать.

Поднявшись наверх, Блендуэлл снова сел в кресло, придвинулся к окну и стал внимательно смотреть на окраину пальмовых зарослей, продолжая свое дежурство.

Он думал о Сэйне, о Доггерти, о Соне... Но новых данных, новых событий не было, и в голове прокручивалось только то, что Кен уже неоднократно обдумывал. В случае с Соней это были мысли, которые обуревали его уже тысячи раз за последнюю пару недель...

Еще до того, как истекли обещанные пятнадцать минут, он начал чувствовать себя деревенским идиотом, сидящим на сторожевой вышке и ждущим, когда произойдет событие, которого не может быть по всем законам логики. Не было никаких причин беспокоить родных. Хотя он не думал, что ураган сможет разрушить дом, вполне возможно, что лицо ему серьезно изуродует разбитое стекло, если окно разобьется, и этого будет вполне достаточно, чтобы со стариками случилась истерика.

Возможно, стоит принести еще кофе.

Но не хочется.

Он снова подумал о Соне, смеющейся...

Плывущей на катере, ухватившись руками за поручни, с развевающимися светлыми волосами.

Она была вся белизна, он – мрак. Что будет, если они вместе станут глядеть на мир? Циник внутри его ответил, что вопрос пустяковый: вместе получится серый цвет, безжизненный, мрачный, серый. Кеннет горько рассмеялся над собственными способностями возвращаться обратно в реальность, к текущему моменту.

Соня еще не была и, скорее всего, никогда не будет его подопечной, в то время как за двоих стариков в подвале он отвечает, и это совершенно точно. Когда-то его доверили заботам этих людей, и они защищали его от бед, следили за тем, чтобы ему было хорошо, но теперь роли незаметно поменялись – теперь от него зависело, чтобы бабушка и дед ни в чем не нуждались. Нужно забыть о том, что могло бы быть, и думать о том, что есть, об Уолтере и Линде и, конечно, о Хетти тоже.

Он встал, внезапно решив, что ничего не добьется, сидя здесь и дожидаясь прихода маньяка из объятий бури. Кеннет был немного зол на себя за то, что хотя бы некоторое время серьезно рассматривал возможность такого безобразно мелодраматического развития событий. В конце концов, он же реалист. Он циник. Он не верил в то, во что верит большинство людей: в жизнь, похожую на кино, где в самый нужный момент разыгрывается драма...

Кеннет оттолкнул кресло и захлопнул одну из ставень.

Бросил последний беглый взгляд на лужайку.

Ветер, дождь, танцующие пальмы и больше ничего.

Он поднял вторую ставню для того, чтобы крепко прикрутить ее к окну, на котором уже стояла одна.

Глава 32

Джереми добрался до кромки холма и, вонзая каблуки в податливую землю, для того чтобы не потерять равновесия и не упасть вниз, начал спускаться к затопленной впадине, к еще одному водному препятствию, которые знал и ненавидел. Пройдя около трети дороги по склону, он внезапно краем глаза заметил, что на вершине следующей возвышенности за бассейном есть что-то еще, кроме зеленой растительности и серого дождя. Он поднял голову и задохнулся, увидев женщину, Соню, стоящую спиной к нему, с одним из детей на руках.

Другого нигде не было видно.

Секунду он не мог шевельнуться.

Разглядев эту сцену, он понял, что на самом деле никогда не думал догнать их, вне зависимости от того, с какой страстью пытался себя уверить в обратном. И вот так неожиданно ухитрившись набрести на нее, Джереми почувствовал такое смешение в мыслях, что не сразу вспомнил, зачем, собственно, гнался... Он не мог припомнить имени женщины и своих отношений с ней и, если честно, не мог даже как следует припомнить, кто он сам такой. Он стоял на одном месте под дождем, обливаясь потом, нахмурив брови, отчаянно пытаясь припомнить, для чего все это.

Потом в поле зрения появился еще один ребенок, мальчик. Он взглянул вниз, в выемку, и неожиданно обнаружил преследователя. Тогда малыш повернулся к женщине, чтобы привлечь ее внимание.

В этот самый момент Джереми припомнил, что он – судья, что он вершил суд и вынес приговор, а теперь должен присмотреть за тем, чтобы этот приговор был исполнен. Доггерти должны страдать, должны понимать, какова на самом деле жизнь. Это честно.

Он взял нож.

Три человека на вершине отвернулись и исчезли среди деревьев, но он не волновался, он был уверен, что быстро их нагонит.

Мужчина бросился в воду, снова держа перед собой нож с лезвием, сверкающим в пелене дождя.

Глава 33

Соня не была жестокой. Сама мысль о жестокости всегда отталкивала, потому что слишком близко ассоциировалась со смертью и несчастьями. Несмотря на это, увидев, что нужно сделать для того, чтобы спасти свою жизнь и жизнь детей, она не колебалась ни одной секунды, она знала, что может убить человека, которого когда-то звали Биллом Петерсоном.

Возможно, что именно эта мысль позволила ей решиться совершить акт насилия над живым существом – осознание того факта, что нет больше мужчины, которого она знала и любила, что он зашел так далеко по тропе безумия, что уже никогда не станет прежним. Либо с этого времени и до конца жизни телом будет управлять Джереми, темная сторона личности шизофреника, либо он впадет в кататоническое состояние и навсегда окажется в психиатрической лечебнице в виде живого овоща, беспомощного, лишенного малейших признаков собственной личности, неизлечимого никакими средствами современной медицины.

Таким образом, она не убивала друга – это был совершенно незнакомый человек. Более того, если уж говорить совсем грубо, она собиралась уничтожить не человека, а вещь, живую и движущуюся, но стоящую ниже дикого животного.

Но придется действовать быстро.

Может быть, в запасе есть еще три-четыре минуты.

Не больше.

Соня снова опустила Тину на землю, поставила на ноги, постаралась дать девочке понять, что больше не будет ее нести.

Тина сонно моргала, глядя на девушку, вот-вот собираясь снова расплакаться.

Если Тина не до конца понимала весь ужас ситуации теперь, когда Петерсон чуть было не поймал их всех, то ее брат Алекс среагировал быстрее: он взял сестру за руку и крепко сжал ее.

Успокоившись на этот счет, Соня встала и указала на пальмовые заросли, примерно в том направлении, где находился "Дом ястреба". Знаками она показала, что присоединится к детям через одну-две минуты.

Алекс повернулся и пошел туда, куда она показывала, таща за собой сестренку, двигаясь не слишком быстро, но все же двигаясь, а значит, шанс на спасение еще был, маленький, совсем крошечный, но был. Если ей удастся остановить Петерсона и при этом остаться в живых, то все будет в порядке, но, если ее ранят и это помешает догнать детей, тогда они умрут, умрут даже в том случае, если она сможет убить безумца и он их не поймает. Они наверняка просто-напросто потеряются во время бури и умрут от истощения в течение следующей ночи...

Соня отвернулась от детей.

Петерсон еще не успел взобраться на холм: он был все еще внизу, во впадине.

Она быстро подошла к упавшим кокосам, оборвала пальмовые ветки, за которые они еще цеплялись. Каждый орех был величиной с пушечное ядро и каждый выглядел почти что смертоносным.

Она попробовала поднять два кокоса одновременно – и не смогла.

Для этого они были слишком большими и тяжелыми. Для каждого требовались обе руки, и Соня потеряла несколько драгоценных секунд, пытаясь поднять снаряды, пока не поняла, что не сможет этого сделать.

Она уронила один орех.

Так быстро, как могла на своих негнущихся ногах, девушка подтащила другой кокос к краю холма, стараясь, чтобы Петерсон этого не увидел. Должно быть, в это время он перебирался через бассейн.

Она пошла за другим орехом.

Положила его рядом с первым.

Вернулась за третьим, выложила все в ряд.

Глядя на свою добычу, Соня поняла, что в ее распоряжении очень небольшой арсенал и вряд ли можно позволить себе истратить хоть один орех даром. Но больше делать было нечего, оставалось только продолжать начатое. У Сони не было времени бегать по холму и искать другие лохматые снаряды.

Она подняла первый шар.

Отступив от края холма, девушка встала так, чтобы Петерсон не смог ее увидеть, и стала приглядываться. Мужчина уже наполовину взобрался вверх, стараясь идти, а не ползти на коленях.

Она подняла в воздух первый орех.

Петерсон почувствовал чужое присутствие, поднял голову, вытянул руки перед собой, чтобы защититься от удара, потерял равновесие и упал на спину.

Соня поняла, что теперь преимущество внезапности потеряно, но не стала немедленно бросать следующий орех. Она хотела ударить мужчину в тот момент, когда он будет взбираться на холм, так, чтобы, если удача хотя бы частично будет на ее стороне, он потерял равновесие и покатился вниз, на пути ударяясь о камни, может быть, даже сломав себе ногу.

Казалось, что противники на секунду окаменели.

Он стоял в бассейне, подняв голову вверх. Она была наверху и смотрела себе под ноги. У него в руке был нож.

У нее – кокос.

Потом он снова полез вверх.

Джереми двигался очень быстро, петляя из стороны в сторону, чтобы помешать ей целиться, – так его учили в армии, во время войны.

Соня ждала.

Он уже преодолел половину расстояния, мускулы вздулись на шее двумя толстыми веревками, сердце бешено колотилось. Джереми пригнулся, чтобы легче было сохранять равновесие.

Девушка бросила в него очередной орех.

Он попытался проскочить под ним.

Кокос ударился в середину груди и отскочил – удар был достаточно сильным, чтобы оглушенный мужчина упал на живот.

Соня взяла еще один снаряд.

Ее неудержимо трясло, как в приступе сильнейшей лихорадки, в глазах все еще стояли последствия первого попадания в цель, он проигрывался снова и снова, как пленка в видеофильме. Она видела, как летит коричневый мячик... Как ударяется в грудь, отскакивает... Он сбит с ног и лежит в грязи, низко опустив голову... Казалось, она чувствовала даже невыносимую боль, которую причинила своему противнику. Сделав это, поранив другого человека, даже если сейчас он был не более чем диким зверем, Соня ощущала себя совершенно больной и знала, что, если выживет, то на всю оставшуюся жизнь получит новый материал для ночных кошмаров.

Несмотря на это, она была полна решимости продолжать эту почти комическую битву кокосовыми орехами и смиренно принять на себя всю ответственность за этот аморальный поступок. В конце концов, не она начала эту маленькую локальную войну – она просто отвечала на удар.

Медленно текли секунды, но он все еще лежал неподвижно.

Соня размышляла над тем, умер ли Петерсон или просто находится без сознания, и понимала, что, не узнав этого, оставлять его одного нельзя: возможно, мужчина просто пытался ее обмануть и чуть позже поймать в таком месте, где у нее уже не будет преимуществ в сражении.

Наконец он пошевелился, приподнялся, опираясь на руки, встряхнул головой, огляделся вокруг, потом поднял глаза вверх и посмотрел на нее.

Соня погрозила орехом, который держала в руках.

Он пристально огляделся вокруг, обращая особое внимание на траву и грязь под ногами, как будто пытался понять, где находится, – и в следующую секунду поднялся с ножом в руках, который выпал у него в тот момент, когда орех ударил в грудь.

Джереми осмотрел его.

Он был в отличном состоянии.

Держа оружие перед собой, но больше не пытаясь встать во весь рост, он снова пополз по холму под дождем и ветром, которых, по-видимому, не замечал. Все внимание убийцы было сосредоточено на Соне.

Она подождала еще секунду, прикидывая дистанцию, и, наконец, поняла, что нужное время настало. Тогда девушка бросила орех со всей силой, на которую была способна.

Он полетел...

Ветер был очень силен, но не настолько, чтобы нести такой тяжелый предмет, его вполне хватало, чтобы сбить траекторию. Благодаря этому снаряд пролетел мимо цели.

Мужчина улыбнулся.

Теперь их разделяло всего сорок футов.

Нож на вид был длиннее меча.

Она повернулась и взяла последний кокос.

При виде этого мужчина перестал улыбаться и постарался как можно быстрее миновать скользкий склон.

Соня вдруг поняла, что он не знает о том, что это ее последний снаряд. Должно быть, он считал, что их здесь целый склад, вполне достаточный для того, чтобы долго держать его на безопасном расстоянии или часто ранить.

Правда, это психологическое преимущество не могло существовать бесконечно: скоро он узнает, что Соне больше нечем его задержать.

Большую часть времени лицо мужчины было опущено к земле, и он двигался навстречу девушке, как большое насекомое, не обращающее внимания на мир вокруг. Однако то и дело, через довольно регулярные промежутки времени, он поднимал голову, чтобы взглянуть на нее и прикинуть, туда ли движется. Соня определила промежуток между этими короткими взглядами и со всей силы бросила кокос в тот момент, когда, по ее расчетам, мужчина должен был посмотреть вверх.

Он поднял голову, вскрикнул, орех ударил его по лицу.

Мужчина кувырком покатился с холма, упал в воду и не поднялся, даже не пошевелился.

Соня ждала, вся дрожа. Ее чуть было не стошнило, но на это не было времени.

Мужчина лежал неподвижно.

Вокруг него плескалась вода.

Девушка подумала о том, чтобы спуститься вниз и перевернуть его на спину, посмотреть, умер ли он, но воспоминание о том, как эти сильные руки чуть было не задушили ее в аркаде бугенвиллей, сдержало порыв.

Она увидела нож в том самом месте, где Петерсон его уронил, почти на середине холма; острие было направлено в ее сторону, красная ручка выделялась на грязной, источенной бурей земле, как сигнальный маяк. Соня задумалась, не рискнуть ли подойти поближе и забрать нож, лишив таким образом маньяка его самого опасного оружия. Потом вспомнила, как быстро он взбирался на склон, прыгая из стороны в сторону, взрывая землю башмаками, словно солдат во время боевых действий на неприятельской территории, и подумала о том, что придется во время спуска повернуться спиной к человеку, который, возможно, очнется и попытается ее схватить... И все же, как бывшая сиделка, она понимала, что даже если мужчина придет в себя за то время, когда она пойдет за ножом, то не сможет сразу сориентироваться в обстановке и что-либо предпринять, а у нее тем временем окажется неплохое оружие... Тогда...

Она начала спускаться вниз и уже успела сделать пять или шесть шагов, когда преследователь вздрогнул, резко дернулся и попытался встать, опираясь на руки.

Перепуганная девушка быстро взбежала обратно, вскарабкалась на верхушку холма и бросилась следом за детьми.

Они не успели уйти слишком далеко; за это время ребятам удалось пройти всего треть плоской вершины.

Соня взяла Тину на руки и велела Алексу постараться идти быстрее.

Неизвестно, каким образом, но она ощутила прилив новой энергии. Возможно, это был результат жуткого страха, какого девушке до сих пор не доводилось испытывать. Ноги одеревенели, но несли ее вперед с удивительной скоростью, спина и руки болели до такой степени, что казалось, впоследствии понадобится массированное хирургическое вмешательство, чтобы заставить их выпрямиться. И все же в них влилась свежая сила, которая сделала Тину не такой тяжелой, как раньше.

Теперь звук бури усилился, и Соне казалось, что она бушует прямо у нее в голове, а не вокруг. Казалось, она вот-вот потеряет сознание от невыносимого грохота.

На следующем склоне Соня оглянулась назад в надежде увидеть, что за ними никто не гонится.

В первую пару секунд подумалось, что так оно и есть, что они в безопасности. Потом она заметила преследователя, который двигался между деревьями пошатываясь, как пьяный, но постепенно сокращая дистанцию.

Глава 34

Благодаря тому что глубина выемки между этими двумя склонами была не так велика, как в остальных случаях, залитый соленой водой бассейн нельзя было даже сравнивать с остальными препятствиями, которые им приходилось преодолевать в этот кошмарный день. Соне он оказался всего лишь по колено, Алексу – до пояса. Они смогли перейти водную преграду все вместе, поскольку она несла на руках девочку и незачем было тратить время на то, чтобы переправить детей одного за другим.

В любом случае казалось, что природа наконец встала на сторону беглецов. Деревья вокруг стали еще толще и более эффективно защищали от ветра – он стал наполовину слабее, а значит, идти стало легче. Склон холма оказался более пологим, без камней, но и без травы, скользкой и промокшей, – это был сплошной песок с мелкими вкраплениями растительности. Хотя он и сыпался из-под ног, но все же был лучше травы.

Добравшись до верха, они побежали дальше, еще больше петляя для того, чтобы пробраться между плотно стоящими пальмами, видя, что темнота леса как будто уступает место просвету, они не были в этом уверены до тех самых пор, пока совершенно измученные, без сил, не выскочили на открытую лужайку перед домом Блендуэллов.

Соня приостановилась, не в силах до конца осмыслить тот факт, что они наконец добрались до этого красивого старого дома. Ей было проще поверить в то, что это фантазия, игра воображения, а не настоящий особняк. Она так долго надеялась добраться сюда и так отчаянно молилась об этом, что, когда это оказалось возможным, утомленное сознание не воспринимало действительности.

Фантазия или нет, но она не могла позволить себе просто стоять здесь и любоваться видом жилья. Лужайка была в добрых сто пятьдесят ярдов шириной, и, даже добравшись до двери дома, они еще не были в полной безопасности. Раньше она отказывалась рассматривать возможность того, что Блендуэллы могут накрепко закрыть все входы и выходы и отсиживаться в собственном убежище, где до них не докричаться, хотя и понимала, что это вполне возможно. Если так, то Петерсон сможет схватить их прямо у дверей и закончить свое отвратительное дело самым ироничным образом.

Она со всей возможной скоростью бросилась вперед, быстрым шагом, потому что уже не в силах была бежать, стараясь, чтобы Алекс хотя бы не отставал, на ходу прижимая его к себе.

Здесь, на открытом месте, ветер был таким сильным, что сбил их с ног точно так же, как и на лужайке перед "Морским стражем", казалось, тысячу лет назад. Каждый раз они поднимались и шли дальше.

Тина больше не хотела спать. Она изо всех сил цеплялась за Соню, точно колючка, положив голову на плечо девушки и спрятав лицо у нее на шее.

Именно она благодаря своему положению первая заметила Петерсона и, вскрикнув прямо в ухо, предупредила Соню в тот самый момент, когда он бросился на нее и сбил с ног, как мяч для боулинга сбивает последнюю из еще стоящих на стенде кеглей. Она упала, болезненно подвернув ноги, тихо всхлипывая от отчаяния.

Соня поползла по земле, стараясь уйти от него, чувствуя, что мужчина взял с собой нож и, должно быть, уже направил ей в спину. В панике, пытаясь уйти от воображаемой опасности, она разжала руки и отпустила Тину.

Девочка выплюнула изо рта траву и грязь, огляделась по сторонам.

Петерсон пробежал мимо и теперь гнался за Алексом, бежавшим к дому; он почти что схватил его.

Соня невольно вскрикнула.

Петерсон вцепился в воротник свитера мальчика и развернул его к себе так резко, как будто это был всего лишь мешок картошки. Он бросил свою жертву на землю и, когда Алекс попытался встать, резко ударил его по голове, заставив потерять сознание.

Соня вскочила.

Она боялась, но ярость была сильнее.

Его необходимо остановить, но у него было оружие.

Она оглянулась, чтобы посмотреть на Тину, но не смогла сразу ее найти. Потом увидела, что Петерсон бежит по лужайке, как будто сам не зная куда, и следила за ним глазами, в то время как Тина, совершенно обессиленная, видела, что маньяк постепенно приближается к ней, но не делала никаких попыток спастись. Хотя Петерсон еще не покончил с мальчиком, казалось, что его обуяло маниакальное желание как можно скорее ударить каждого из них, как бы ни был велик риск того, что первая жертва очнется и сбежит прежде, чем он доберется до остальных.

Соня сделала несколько шагов в сторону Тины и тут же поняла, что ей ни за что не успеть подойти раньше безумца.

Глава 35

Закрывая последнюю створку ставень на том окне, возле которого нес вахту, Кен Блендуэлл краем глаза отметил какое-то быстрое движение на краю пальмовых зарослей и резко открыл ставни, хотя мысленно отнес это на счет своего воображения или очередных проявлений бури. Тем не менее нужно было выглянуть наружу.

Из-под деревьев вышла женщина с двоими маленькими детьми. Теперь она стояла на краю лужайки, пригибаясь от ветра, промокшая, усталая и явно раненая. Хотя они были слишком далеко, чтобы их можно было узнать, у него не было сомнений, что это Соня Картер с Алексом и Тиной Доггерти.

Они с трудом двигались к дому, измученные и потерянные, как заключенные, сбежавшие из тюрьмы.

Потом сзади появилась еще одна фигура. На этот раз это был мужчина, который остановился там же, где только что стояла женщина, и следил за ними взглядом.

Сэйн?

Недостаточно крупен.

Генри или Миллз?

Слишком высок.

Доггерти не было дома, значит, это был Петерсон.

Пока Блендуэлл смотрел, понимая, что надвигается угроза и что его место снаружи, рядом с женщиной и детьми, а не возле окна, Петерсон бросился вперед и схватил Соню за плечо.

Соня и малышка упали, перекатились по земле в разные стороны.

Петерсон пробежал мимо в погоне за мальчиком, который, увидев нападавшего, помчался к дому, с трудом перебирая уставшими ногами и то и дело поскальзываясь.

Блендуэлл отскочил от окна, схватил винтовку, стоявшую возле кресла, и побежал вниз.

Когда он добежал до кухни, грохоча ногами по полу, то услышал голос Линды, которая звала его, но не понял, что именно она говорит.

– Оставайтесь там! – крикнул он.

Кен отчаянно пытался открыть входную дверь.

Линда все еще выкрикивала его имя.

– Все в порядке! Не выходите из подвала!

Он рывком открыл дверь.

Ударил ветер.

Дождь немедленно промочил Блендуэлла насквозь и полился в кухню.

Борясь с резкими порывами ветра, Кеннет захлопнул дверь, прижимая к себе винтовку и надеясь, что дождь ее не повредит, потом выскочил на лужайку и заторопился в ту сторону, где происходило действие.

Несмотря на то что бежать против ветра было почти невозможно, он успел добежать до пальм прежде, чем Петерсон успел кого-либо убить. Алекс лежал на земле, то ли слишком измученный, чтобы подняться, то ли оглушенный ударом сумасшедшего, который в эту минуту неуклюже несся к маленькой девочке. Соня стояла и беспомощно наблюдала за этим, вытянув руки вперед, как будто защищала кого-то, но рядом никого не было.

Блендуэлл припал на одно колено и поднял к плечу винтовку. Он часто практиковался с ружьем и иногда – в те моменты, когда был особенно угнетен и забывал, что не они виноваты в его проблемах, – серьезно рассматривал возможность перестрелять попугаев Доггерти. Однако он первый раз в жизни целился в человека.

Кеннет навел винтовку, прикинул скорость ветра и, сделав соответствующую поправку, плавно спустил курок.

Отдачей ему ушибло плечо, но звук поглотил очередной всплеск бури.

Он снова выстрелил.

Сумасшедший завертелся волчком, как сбитый с ног футболист, и тяжело упал на землю.

Все было кончено.

Заключение

Ветер по-прежнему отдавал морем и песком, хотя по дороге пропитывался запахом бугенвиллеи, которая оплетала вход в дом Доггерти. Конечно, немногие цветы пережили ярость урагана Грета и немного бутонов успело заново открыться, но все же освежающий аромат оказался приятным сюрпризом для Сони и Кеннета, сидевших рядом в двух ротанговых креслах-качалках. Он напоминал о тихом море, о радостях, которые могут быть, – об этом им уже несколько дней не было времени подумать.

Глядя на мирную зеленую лужайку, стройные пальмы, отблеск моря вдалеке и кусочек белого пляжа, Соня удивлялась, как такое спокойное место могло на два ужасных дня превратиться в ночной кошмар из ярости и разрушения, творимых силами природы и человеком.

Буря уже три дня как закончилась, и почти столько же времени Доггерти провели в доме. Билла Петерсона, застреленного Кеннетом наповал выстрелом в шею, отвезли на Гваделупу для похорон, к семье, ошеломленной произошедшим. Полиция приехала и уехала, так же как и доктор. Суета закончилась.

Слава богу.

Целый день, а то и больше, она провела в "Доме ястреба" до окончания бури, лежа в гостевой спальне. Блендуэллы ухаживали за детьми и молодой женщиной как могли. Большую часть времени все трое спали, восстанавливая силы, почти не обращая внимания на постоянную заботу всех обитателей дома, включая старую Хетти.

Только после того, как небо слегка очистилось, они смогли вернуться в "Морской страж", где их приветствовали как современных Лазарей, восставших из могилы. Бесс, Генри, Лерой и Хельга были уверены, что с ними все кончено, потому что Сэйна нашли мертвым, а ведь он был куда сильнее и выносливее троих оставшихся.

С тех самых пор Соня отдыхала и не могла насытиться отдыхом и приготовленной Хельгой едой, которая на вкус казалась лучше, чем когда-либо.

Кен приходил каждый день с самого раннего утра и гулял с ней, сидел в беседке, играл в карты и с каждым днем становился все более и более романтичным, – к этому у него всегда была склонность, но прежде не возникало желания ее демонстрировать.

Пока они наслаждались внезапной свежестью, которую принес морской бриз, из дому вышел Джой Доггерти и занял кресло рядом, так что в результате все благополучно устроились вокруг выкрашенного в белый цвет металлического столика для коктейлей.

– Два дня назад вы сказали, что хотите отказаться от должности учителя и гувернантки детей, – сказал Джой.

– Ну... – начала она.

Джой поднял руку, останавливая девушку.

– Я первый готов согласиться, что у вас есть самые веские причины желать навсегда оставить семью Доггерти. И я заметил, как вы побледнели, когда я сказал, что, несмотря ни на что, собираюсь остаться на острове. – Он откашлялся. – Я никогда раньше не позволял себе бежать от боли и плохих воспоминаний и не собираюсь начинать сейчас. Кроме того, после всего, что случилось, мне становится вся тяжелее всерьез думать о том, чтобы вернуться к переполненным окраинам и загрязненному воздуху Нью-Джерси. Я останусь... ну, если, конечно, Кеннет, наконец, решит согласиться с тем, чтобы я был его соседом.

Кен вспыхнул:

– Я всегда был уверен, что такой практичный человек, как вы, может хотеть только одного: превратить этот остров в приманку для туристов.

– Вы верите, что у меня нет такого намерения?

– Теперь – да. Но я всегда боялся, что вы уничтожите Дистингью.

– Я не так хорошо знаю это место, чтобы любить его так, как любите вы. Но это придет. – Он взглянул на Соню. – Я готов принять вашу отставку и подписать заявление об уходе, но очень хочу, чтобы вы передумали уезжать.

– Ну... – снова начала она.

Он остановил ее:

– Дайте мне закончить. Я считаю вас одним из самых ценных служащих, которые у меня когда-либо были. Вы умны, веселы и удивительно храбры. Когда профессиональный телохранитель оказался не в состоянии защитить моих детей, вы взяли на себя заботу о них. Оказавшись в экстремальной ситуации, вы приняли невозможное решение и спасли себя и моих детей. Вам я обязан всем, что имею.

– Если бы вы позволили мне вставить хоть слово, – сказала она с улыбкой, – можно было бы обойтись без того, чтобы еще раз меня не смущать. В конце концов я решила не покидать вас, детей и остров.

Секунду он не мог ничего понять, а затем расплылся в широченной улыбке настоящего ирландца.

– Что заставило вас передумать?

– Кен, – ответила она.

Он взглянул на обоих, снова улыбнулся и заметил:

– А, вот оно как!

– Может быть, – ответил Кен, – со временем. Сейчас мы просто хотим познакомиться поближе. За последние три дня я хорошо узнал Соню, гораздо больше, чем ожидал узнать. Она показала мне самую светлую сторону жизни, дала возможность взглянуть на мир с такой теплотой, какой я не знал раньше. Я получил... думаю, вы это назовете радужными перспективами.

– А вы? – спросил Доггерти, взглянув на Соню. – Я все еще не услышал от вас, почему вы решили изменить свое решение?

– Я всегда избегала людей, казавшихся серьезными или угрюмыми, выбирала друзей, любящих веселье и смех, даже если они были глуповатыми. Мне хотелось бежать от плохих воспоминаний, связанных с островом, но, кроме того, я хотела уйти от таинственности Лероя Миллза, которую раньше считала угрюмостью. Теперь мне кажется, что он просто такой, какой есть, вот и все. Мне хотелось избавиться от привычки Генри раз в неделю становиться невыносимо ворчливым. Теперь я вижу, что это не так уж много за возможность работать вместе с ним в остальное время, когда он становится самим собой. Я была полной противоположностью Кену и слишком хотела видеть только прелести жизни, но мне тоже необходимо обрести равновесие. Думаю, благодаря ему это получится.

Доггерти поднялся на ноги, улыбаясь во весь рот, и сказал:

– Ну что ж, значит, я могу сказать Хелен и детям, что вы передумали и в конце концов решили остаться?

– Да, пожалуйста, – ответила она.

Когда Джой ушел, они остались сидеть в ротанговых качалках, держась за руки и глядя на пальмы.

– Хм, пахнет морем, – задумчиво сказал Кен.

Соня потянула воздух носом и ответила:

– Разве этот день не прекрасен? У меня все еще болит шея и ломит все кости, но все равно это замечательный день. Возможно, бывало и лучше, но сию минуту я не могу об этом думать, да не очень-то и хочу.

– Правильно, – ответил он, – посмотри-ка, как чайки вьются над морем!

Примечания

1

Мать-кормилица (лат.). Термин, который обычно употребляют выпускники определенного высшего учебного заведения.