Иэн Бэнкс — Шаги по стеклу

Часть первая

ТЕОБАЛЬДС-РОУД

Он шел белыми коридорами, мимо щитов с прикнопленными объявлениями о сдаче внаем скромного жилья и о продаже старых автомобилей, мимо столиков, за которыми сидели любители кофе, мимо отверстия в белом полу, над которым застыл колченогий стул, охраняя открытый люк, где возился некто с фонариком; у выхода он взглянул на часы:

вт

28

3:33

Спускаясь по ступеням, он помедлил и с улыбкой задержал взгляд на этих цифрах. Три-три-три. Хорошая примета. Сегодня все сойдется, сегодня все сложится.

Дневной свет казался ослепительно ярким, даже в сравнении с побеленными стенами и прессованной мраморной крошкой коридоров. Воздух был теплым, слегка влажным, но без духоты. В такую погоду приятно прогуляться пешком. Это тоже радовало, потому что ему вовсе не улыбалось прийти к ней вспотевшим и растрепанным, особенно в такой день, особенно в преддверии этой встречи, сулившей вполне определенную удачу, которая забрезжила в конце пути.

Грэм Парк ступил на широкий серый тротуар перед зданием колледжа и, пропустив поток машин, перебежал на северную сторону Теобальдс-роуд. Поравнявшись с пабом «Белый олень», он пошел дальше прогулочным шагом, помахивая большой черной папкой, которую приходилось нести за единственную уцелевшую ручку. В папке лежали ее портреты.

Он посмотрел на небо, простиравшееся над жилыми домами, над громоздкими башнями офисных зданий, и с улыбкой отметил, как причудливо разграфили синеву закопченные городские крыши.

Сегодня все выглядело свежее, ярче, реальнее, будто его обычные, ничем не примечательные жизненные обстоятельства уподобились спектаклю, где актеры сначала запутались в тонком занавесе и не могли предстать перед публикой, но вот теперь с торжествующим видом вышли на авансцену и, разведя руки в стороны, запели: «Та-ра-рааа!» Он почти смутился от такого юношеского прилива чувств; это ощущение восторга нужно было лелеять, прятать от посторонних глаз, а если анализировать, то с осторожностью. Достаточно было просто знать о том, что оно есть; сама тривиальность такого блаженства как-то ободряла. Пусть даже многим другим довелось испытать нечто подобное; пусть многие другие испытывают нечто подобное прямо в эту минуту — все равно их переживания будут совсем не такими, никогда не совпадут полностью. Отдайся чувствам, сказал он себе. Что в этом плохого?

У ближайшей многоэтажки застыл, прислоняясь спиной к серо-красной кирпичной стене, оборванный, грязный бродяга.

Невзирая на жару, он был одет в зимнее пальто болотного цвета; из одного башмака торчал босой палец. В руках старик держал две большие коробки свежих шампиньонов. От вида бедности в сочетании со странностями Грэму всякий раз делалось не по себе

Да, много в Лондоне странных личностей. На каждом шагу попадаются нищие и убогие, этакие разлетающиеся осколки гранаты, ходячие язвы общества. При встрече с такими субъектами он содрогался от неприязни и страха, хотя от них не исходило никакой угрозы — им самим впору было бояться каждого встречного. Однако сегодня все виделось по-иному; сегодня старик в зимнем пальто, часто моргающий, с землистым лицом, обхвативший потными руками две килограммовые упаковки грибов, выглядел занятно, и не более того — готовый сюжет для будущего рисунка. Дальше по улице, возле почты, стоял высокий, прилично одетый чернокожий парень, который вполголоса разговаривал сам с собой.

Он тоже оказался совсем не страшным. Грэм подумал, что, наверно, так и остался провинциалом, хотя упорно с этим боролся. Он всегда напускал на себя столичный скепсис, да, видно, перестарался; потому и шарахался в ужасе от всего, что приоткрывал ему большой город. Только теперь, предчувствуя новые силы, которые она могла бы ему дать, он позволил себе роскошь внимательно вглядеться в себя (а ведь в городе требовалось все время носить защитную броню, просчитывать каждый шаг).

Раз и навсегда выбрав для себя маску осторожного циника, он теперь понял, что при всей непробиваемости такой защиты — а результаты ее были налицо: как-никак он уже студент второго курса и учится неплохо, вопреки опасениям матушки; деньги не промотаны; на нож не нарывался; сердце свободно, — при всей неоспоримой надежности такой обороны, за все приходит расплата, и расплатой стало отчуждение, непонимание. С чего он взял, что тот чернокожий парень — псих? Мало ли у кого бывает привычка разговаривать с самим собой. С чего он взял, что старик в рваных башмаках — без пенса за душой, и грибы у него ворованные? Может, просто не повезло бедняге: вышел в обеденный перерыв купить грибов, а башмаки возьми да и лопни. Грэм смотрел на ревущий поток машин и поверх него — на ограду густо увитой плющом Грейз-Инн, видневшейся справа. Этот день, этот путь запомнятся ему навсегда. Даже если она не... даже если его мечты, его надежды не... Нет, все сбудется. У него было твердое предчувствие.

— Ну-ка брось эти мысли, Парк, — они наверняка грязные.

Он резко обернулся и увидел Слейтера, который вприпрыжку спускался по ступеням библиотеки Холборна: на нем были джинсы в полторы штанины, блестящая черная туфля на одной ноге и высокий ботинок на другой; джинсы он подогнал соответствующим образом, чтобы одна штанина, как положено, опускалась простроченным краем на черную туфлю, а вторая заканчивалась бахромой на уровне колена. Вдобавок Слейтер облачился в потертый жокейский камзол с черной сорочкой и нацепил галстук-бабочку, тоже черный, но при этом густо усеянный мелкими пурпурными стекляшками. Маскарад довершала кепка из красной шотландки. Грэм в голос расхохотался. Слейтер смерил его взглядом, полным напускного презрения:

— Не вижу причин для такого бурного веселья.

— Что за вид? Выглядишь, как... — Грэм жестом обвел джинсы и обувь Слейтера, а глазами указал на кепку.

— Выгляжу как баловень судьбы, — перебил Слейтер, взяв Грэма под локоть и увлекая его вперед, — который на барахолке в Кэмдене сумел откопать настоящие летчицкие ботинки.

— И чикнул их ножиком, — подхватил Грэм, разглядывая ноги Слейтера и одновременно высвобождая локоть.

Слейтер ухмыльнулся и сунул руки в карманы обезображенных джинсов.

— Вы обнаружили постыдное невежество, молодой человек. Если бы вы пригляделись повнимательнее или пораскинули мозгами, то могли бы сообразить, что на мне авиаторские ботинки особого фасона, которые с помощью пары молний превращаются в шикарные туфли, коим в сороковые годы не было цены. Смысл-то вот в чем: если отважного аса сбивали в тылу врага, ему достаточно было расстегнуть молнии на щиколотках, чтобы остаться в цивильных туфлях, сойти за местного и сбить с толку злобных эсэсовцев в узких черных мундирах. А я всего лишь приспособил...

— Совершенно идиотский вид, — не дал ему договорить Грэм.

— Слышу брюзжание сексуального большинства, — парировал Слейтер.

Теперь они шли еле-еле; Слейтер не выносил суеты. Грэм почти притерпелся к этой привычке и знал, что поторапливать Слейтера бессмысленно. Поскольку времени у него было с запасом, оставалось только получать удовольствие от неспешной прогулки.

— Даже не понимаю, чем ты так меня возбуждаешь, — сказал Слейтер, но, вглядевшись в лицо приятеля, с обидой спросил: — Парк, ты меня слушаешь или нет?

Грэм сокрушенно покачал головой, едва заметно улыбнулся, но вслух ответил:

— Конечно слушаю. И кончай паясничать.

— Ах, боже мой, прошу прощения, — театрально расшаркался Слейтер, прижимая руку к груди. — Наш чувствительный гетеросексуал обиделся. Он, наверно, еще и малолетка. О, я этого не перенесу!

— Может, хватит придуриваться, Ричард? — сказал Грэм и остановился, чтобы посмотреть приятелю в глаза. — Мне иногда кажется, что ты никакой не гей. Ну, ладно. — Он снова двинулся вперед, делая попытку хоть немного ускорить шаг.

— Рассказывай, чем занимался. Что-то тебя в последние дни не видно.

— Ага, решил сменить тему, — усмехнулся Слейтер, глядя прямо перед собой. Он скривился и почесал голову там, где из-под клетчатой кепки выбились короткие завитки черных волос. На тонком бледном лице дрогнули мускулы.

— Как тебе сказать... Не хотелось бы заострять внимание на сомнительных подробностях... на изнанке жизни, но если перейти к делам более целомудренным, хотя и более печальным, — я целую неделю занимался тем, что пытался соблазнить милашку Диксона. Да ты его знаешь: у него божественные плечи.

— Что? — брезгливо поморщился Грэм. — Этот, с первого курса? Дылда с крашеными волосами? У него же мозгов нет.

— Ты так считаешь? — протянул Слейтер, описывая головой дугу, что могло быть истолковано и как согласие, и как отрицание. — Ну, не в мозгах счастье. Но эти плечи, боже мой! А талия, бедра! Его мозги меня нисколько не интересуют, зато от шеи и ниже ему нет равных.

— Совсем спятил, — отрезал Грэм.

— Беда вот в чем, — как ни в чем не бывало, — продолжал Слейтер, — то ли он не понимает, к чему я клоню, то ли не хочет понимать. К тому же возле него постоянно крутится этот противный Клод, его дружок... Сколько раз я этому типу говорил открытым текстом, что он урод, но до него не доходит. Вот у кого на самом деле мозгов нет. Я тут поинтересовался, как ему нравится Магритт, так он решил, что я спрашиваю про какую-то девицу с первого курса. Никак не удается отлучить его от Роджера. Я не переживу, если он гей. В том смысле, что он у Роджера был первым. Роджер сам по себе не так уж и глуп — это от его дружка распространяется зараза.

— Ха-ха, — сказал Грэм. Ему всегда было неловко выслушивать гомосексуалистские излияния Слейтера, хотя тот редко называл вещи своими именами, да и Грэма эти пристрастия никак не касались. Насколько он мог судить, за все время ему на глаза попался лишь один (как предполагалось — из многих) возлюбленный его приятеля.

— Сейчас я тебе кое-что расскажу, — внезапно оживился Слейтер, когда они переходили Джон-стрит. — У меня есть блестящая идея.

Грэм едва не заскрипел зубами:

— Какая же на этот раз? Создать очередную религию? Или огрести кучу денег? Или и то и другое?

— Идея литературная.

— «Пески любви». Знаю, слышал.

— А что, это был классный сюжет. Нет, теперь никакой романтики. — Они остановились на углу Грейз-Инн-роуд в ожидании зеленого света. На другой стороне точно так же остановились у светофора двое панков; они показывали пальцами на невозмутимого Слейтера и покатывались со смеху. Грэм воздел глаза к небу и тяжело вздохнул.

— Так вот, представь, насколько позволит твое воображение, — заговорил Слейтер, драматическим жестом разводя руки в стороны, — что перед нами некое...

— Короче, — обрезал Грэм.

Слейтер сделал обиженное лицо.

— Так вот: загнивающая технократическая империя, этакая Византия будущего, и там, в столице...

— Может, хватит научной фантастики?

— Ты ничего не понял, дурень, — не сдавался Слейтер. — Это... такая притча. А захочу — сделаю из нее детскую сказку. Ну, слушай дальше. В столице этой империи некий важный сановник закручивает интригу с дочерью императора.

И принцесса, и сам император требуют от него слишком многого, и в результате он отдает тайный приказ изготовить андроида, который мог бы подменять его на бесконечных церемониях и скучных приемах. Окружающие ни о чем не догадываются. Через какое-то время сей государственный муж добавляет андроиду мозгов, чтобы можно было отправлять его на охоту, на конфиденциальные встречи, а также на заседания кабинета министров с участием самого императора, — и все это ради того, чтобы еще дольше нежиться в объятиях принцессы. В один прекрасный день, не выдержав накала любовной страсти, сановник умирает. Все его обязанности переходят к андроиду; император приближает его к себе, а принцесса обнаруживает, что в альковном искусстве он намного превосходит покойного хозяина. Андроид всюду поспевает, потому что не тратит времени на сон. Но у него начинает зарождаться совесть, и он во всем признается императору. Император с улыбкой выслушивает его исповедь, а потом открывает у себя на груди смотровую панель и произносит: «По странному стечению обстоятельств...» Конец цитаты. Неплохо, да? Как ты считаешь?

Грэм глубоко вздохнул и после некоторого раздумья изрек с самым серьезным видом:

— Значит, этим летчикам ничего не стоило обкорнать свои ботинки. А как же военная форма?

Слейтер остановился в гневной растерянности и с досадой переспросил:

— Ты о чем?

Тут Грэм заметил — и от этого сразу засосало под ложечкой, — что они стоят прямо напротив места, которое всегда внушало ему тревогу.

Это была просто-напросто багетная мастерская, где также продавались офорты, постеры и абажуры качеством несколько выше среднего, но ее название — «Стокс» — вызывало у Грэма неприятные ассоциации. От этого названия его пробирал озноб.

Сток — такую фамилию носил его соперник, чья фигура грозной тучей нависала, словно Немезида, над ним и Сэрой. Сток был байкером; этого мачо, затянутого в черную кожу, никогда не удавалось рассмотреть с близкого расстояния. (Грэм как-то заглянул в лондонский телефонный справочник, но там Стоков оказалось целых полтора столбца; даже в городе с населением в шесть с половиной миллионов можно было предвидеть любые совпадения.) Между тем Слейтер продолжал:

— ...с какого боку?

— Да просто к слову пришлось, — ответил Грэм. Он уже пожалел, что подколол Слейтера.

— Я перед ним распинаюсь, а он все пропускает мимо ушей, — задохнулся от возмущения Слейтер.

Грэм кивком показал, что надо двигаться дальше:

— Ничего я не пропускаю мимо ушей.

Теперь у них на пути был фруктовый киоск Терри, откуда повеяло запахом свежей клубники, а дальше — аптека. Они дошли до развилки Кларкенуэлл-роуд и Роузбери-авеню. У корпусов Грейз-Инн-Билдингс, которые тянулись вдоль авеню, местами выдавались на тротуар зеленые фанерные щиты, за которыми велись ремонтные работы. Грэм и Слейтер едва протискивались по узкому коридору, оставленному между зеленой фанерой и щербатой кирпичной кладкой. Грэм смотрел на закопченные, битые оконные стекла; легкий ветерок шелестел выцветшими политическими плакатами.

— По-твоему, это бред? — спросил Слейтер, пытаясь на шаг опередить Грэма, чтобы заглянуть ему в глаза.

Грэм избегал встречаться с ним взглядом. Он размышлял, увяжется ли Слейтер за ним или дойдет только до Эйр-Гэллери, куда частенько захаживал в послеобеденные часы. Грэм не собирался скрывать от Слейтера свои чувства к Сэре — в конце концов, именно Слейтер в свое время их познакомил, но сегодня ему не хотелось видеть рядом никого из посторонних. Кроме того, он сгорал со стыда: на Слейтера глазели все прохожие, а тот и в ус не дул. Хоть бы снял эту идиотскую кепку, подумал Грэм.

— Да нет... все нормально, — примирительно ответил он, выбираясь из узкого прохода между обшарпанной стеной и зеленой фанерой. — Но, вообще говоря, — его губы тронула улыбка, — керамика тебе удается лучше всего.

— А тебе только и удается, что моими фразами шпарить, безусый юнец!

— Ладно. — Грэм в упор посмотрел на Слейтера. — Вернемся к нашим бананам.

— Я тебе что, обезьяна?

— Да ведь это твоя фраза!

— Ну и ну, — протянул Слейтер. — Поразительно. Вернее, паразительно.

Он остановился у пешеходного перехода через Ро-узбери-авеню, прямо напротив квадратного кирпичного здания Эйр-Гэллери, и повернулся к Грэму:

— Короче, что скажешь насчет моего сюжета?

— Что я могу сказать? — медленно начал Грэм, твердо решив сказать хоть что-нибудь ободряющее. — Замысел неплохой, только надо его слегка подработать.

— Вот как? — Слейтер отступил на шаг назад и выкатил глаза, а потом сделал шаг вперед, сощурился и приблизился почти вплотную к своему младшему приятелю, да так, что тот слегка отпрянул. — «Подработать»? Когда я стану знаменитым, Национальная портретная галерея закажет мой портрет, но тебе этого заказа не видать как своих ушей.

— Тебе туда? — Грэм указал на противоположную сторону улицы.

После мгновенного замешательства Слейтер все же кивнул, глядя на Эйр-Гэллери:

— Допустим. А ты, я вижу, спешишь от меня избавиться?

— Вовсе нет.

— Так я и поверил! Ты всю дорогу меня подгонял.

— Ничего подобного! — запротестовал Грэм. — Просто ты ходишь нога за ногу.

— Мы же с тобой беседовали.

— Ну и что? Я могу беседовать и на ходу.

— Скажи на милость! Один такой ловкий уже был — Джерри Форд! Да ты не тушуйся; поспорим, я знаю, куда ты направляешься?

— Неужели? — Грэм постарался напустить на себя беспечный вид.

— Точно, — подтвердил Слейтер. — Не притворяйся, будто тебя это не колышет. — По его лицу расплывалась улыбка, словно нефтяное пятно на поверхности воды. — Ты запал на нашу Сэру, правильно я говорю?

— Не то слово, — ответил Грэм, стараясь обратить все в шутку, однако понял, что Слейтер так просто не отстанет.

Но ведь его чувства не сводились к примитивной похоти — а если даже и сводились, то об этом не следовало говорить вслух; во всяком случае, Слейтер выбрал совершенно неподходящее время и место.

— Они того не стоят, мой мальчик, — с грустью в голосе произнес Слейтер и умудрено покачал головой. — Она тебя предаст. Не сейчас, так потом. Все они одинаковы.

Когда осуждение было выражено в открытую, Грэму стало легче; оно прозвучало как обыкновенный женоненавистнический выпад гея, возможно даже не вполне искренний, просто очередная маска Слейтера. Грэм не удержался от смеха. Слейтер пожал плечами и сказал:

— Ну, если у вас не сладится, знай, что ты всегда можешь прийти ко мне. — Он потрепал Грэма по плечу. — Поплачешь у меня на груди — она для этого дела вполне подходит.

— Только с одним условием, старик. — Грэм снова рассмеялся. — Если ты снимешь головной убор.

Слейтер прищурился и поглубже натянул свою клетчатую кепку.

— Ладно, мне пора, — заторопился Грэм.

— Иди-иди, — вздохнул Слейтер и задумчиво добавил ему вдогонку: — Поступай как хочешь, я тебе не указ, но дядюшка Ричард знает, что говорит.

Он ухмыльнулся, послал Грэму воздушный поцелуй, помахал рукой и, пропустив транспорт, ступил на мостовую.

Грэм помахал ему в ответ и пошел своей дорогой.

— Грэм! — услышал он вопль Слейтера с другой стороны улицы и с тяжелым вздохом обернулся.

Слейтер стоял у входа в галерею, перед большой витриной. Он засунул одну руку в карман куртки, и его галстук-бабочка вспыхнул яркими огнями: красные стекляшки оказались лампочками. Слейтер разразился хохотом, а Грэм покачал головой и двинулся дальше по Роузбери-авеню.

— Вспышка страсти! — заорал издалека Слейтер.

Грэм про себя посмеялся, но тут ему пришлось замедлить шаг, потому что прямо перед ним патлатый байкер в засаленных джинсах закатывал свой здоровенный «мото-газзи» с мостовой на тротуар, к въезду в квартал Роузбери-Сквер. При виде парня, толкающего мотоцикл, Грэм сделался мрачнее тучи, однако тут же устыдился собственной глупости и покачал головой. Байкер ничем не напоминал Стока, к тому же мотоцикл был совершенно другой марки: Сток ездил на большом черном «БМВ», да и вообще, дурные предчувствия — это полная ерунда. Сток былуже в прошлом; утренний телефонный разговор с Сэрой окончательно укрепил Грэма в этом мнении.

Вздохнув полной грудью, он расправил плечи и перехватил черную папку другой рукой. Какое синее небо! Какой изумительный день! Все вокруг переполняло его радостным волнением, абсолютно все: солнечная июньская погода, запахи дешевой закусочной и выхлопных газов, щебет птиц, голоса прохожих. Да, сегодня его явно ждала удача, в такой день ничто не могло сорваться; прямо хоть иди к букмекеру и делай ставку на любую лошадь, раз так все складывается, так все здорово, все одно к одному.

МИСТЕР СМИТ

Уволен!

Губы сжаты, кулаки стиснуты, глаза прищурены, спина прямая, живот втянут, грудь вперед — Стивен Граут шагал прочь из дорожного управления, где только что получил расчет; он уходил все дальше от этих мерзких людей и бессмысленной работы. Поравнявшись с легковым автомобилем, стоящим у тротуара, он остановился, набрал побольше воздуха — и продолжил путь. Не важно, какое название носит эта улица, — они только и ждут случая, чтобы ее переименовать. Мимо проносились пикапы и автобусы, фургоны и самосвалы, а он прикидывал, сколько еще идти до следующего припаркованного автомобиля, за которым можно переждать атаку.

Тротуар мостили не раз и не два, поэтому совсем не просто было передвигаться таким образом, чтобы при каждом шаге середина стопы попадала точно на стык между плитами, но стоило ему сосредоточиться и приноровиться, как дело пошло гладко, а вскоре на пути, там, где недавно меняли трубу, возникла длинная сизовато-серая полоса асфальта, и он направился прямо по ней, благо там не требовалось следить ни за какими плитами и стыками.

Он все еще был в липком поту после обстрела из Микроволновой Пушки. Но мыслями снова и снова возвращался к мучениям, которые претерпел в кабинете мистера Смита.

Конечно, он знал, что они будут использовать против него Микроволновую Пушку; это происходило всякий раз, когда он пытался постоять за себя, когда особенно нуждался в поддержке, когда шел устраиваться на работу или слышал простейшие вопросы социальных работников, а то и почтальонов. В такие минуты на него и наводили прицел. Случалось, его обстреливали даже в баре или у светофора, но чаще всего это происходило в присутственных местах. В кабинете мистера Смита он почувствовал знакомые симптомы.

Ладони вспотели, лоб покрылся испариной и нещадно зудел, все тело бил озноб, голос дрожал, сердце учащенно билось: его поджаривали Микроволновой Пушкой, обрушивали смертоносные потоки радиации, перегрели тело до такой степени, что пот уже стекал ручьями по спине; он стал похож на перепуганного школяра.

Негодяи! Конечно, ему ни разу не удалось засечь эту Пушку; они были умны, столь же умны, сколь и изворотливы.

Раньше он кидался в соседние комнаты, бегал на лестничные площадки верхних и нижних этажей, высовывался из окна, чтобы увидеть зависший вертолет, — и все безрезультатно, однако ему было доподлинно известно, что они где-то поблизости, он прекрасно знал, что они затевают.

Так вот, его привели к начальнику Управления дорожно-ремонтной службы муниципального округа Айлингтон, на Севен-Систерс-роуд; он стоял посреди кабинета на втором этаже, едва не упираясь головой в потолок, обливался потом и не понимал, почему они не могут просто взять и уволить его без лишних слов, почему он должен выслушивать, как его распекают, и от этого у него защипало в глазах, а в ноздри ударил запах собственного пота.

— ...все надеялись, что такое больше не повторится, Стив, — бубнил мистер Смит, не выходя из-за узкого письменного стола, — и вы сумеете упрочить свое положение в коллективе, установив рабочие отношения позитивного свойства с остальными членами дорожно-ремонтной бригады, которые, надо отдать им должное, и вы, я полагаю, не станете с этим спорить, сделали все от них зависящее, с тем чтобы... э-э-э...

Мистер Смит, мужчина лет сорока, с пухлыми мешками под глазами, навис над завалами бумаг и разглядывал ручку-маркер, которую крутил в пальцах. Стивен, наблюдавший за траекторией ручки, на мгновение застыл как околдованный.

— Я искренне считаю... э-э... Стив — да, кстати, смело можете меня перебить, если захотите что-нибудь сказать, — у нас тут не Звездная палата. Я хочу, чтобы вы участвовали в этой беседе на равных, если у вас есть ощущение, что ваше активное участие поможет нам... э-э... найти...

Что-что? Он не ослышался? Какая еще Звездная Палата? К чему бы это? Как это понимать? Название совершенно из другого времени, из других обстоятельств, из другой цивилизации, если угодно. Неужели мистер Смит — Воин из Ордена

Мучителей? Или кто-нибудь еще выше рангом?

Боже! Эти злодеи со своей Пушкой снова тут как тут! Пот выступил на лбу и пропитал брови. Скоро струйка потечет по носу, и что тогда? Они решат, что он плачет! Невыносимо! Почему бы им попросту не вышвырнуть его за дверь? Вне сомнения, именно это они и задумали, все спланировали заранее, так зачем тянуть?

— ...найти выход из сложившегося тупикового положения, причем самым оптимальным путем, с тем, чтобы способствовать повышению эффективности трудовой деятельности в подразделениях нашего управления. Думаю, вы согласитесь, что я не требую ничего сверхъестественного, Стив; мы привыкли считать, что рабочие с пониманием относятся...

Стивен стоял строго по стойке «смирно» в самом центре кабинета, правой рукой крепко прижимая к себе каску.

Боковым зрением он видел Дэна Эштона — бригадира дорожников и профсоюзного деятеля. Эштон стоял у входа, привалившись к дверному косяку и сложив на груди мощные бронзовые ручищи. В свои пятьдесят или около того он был самым старшим в их бригаде, но мог дать сто очков вперед любому из подчиненных; на его лице блуждала неприязненная ухмылка, кепка была сдвинута на затылок, а с нижней губы свисала замусоленная притушенная самокрутка. Граут чувствовал ее тошнотворный запах даже сквозь аромат одеколона «Арамис», распространяемый мистером Смитом.

Эштон не отличался дружелюбием. Как и все остальные, даже те немногие, кто не позволял себе прямого злопыхательства, насмешек и дурацких приколов.

— ...с тем, чтобы создать вам благоприятные условия, но ситуация, к сожалению, такова, что случившийся у канала инцидент с кошкой переполнил чашу терпения... э-э... Стив. Как сообщил мне присутствующий здесь мистер Эштон, — Смит кивком указал на бригадира, который поджал губы и кивнул в ответ, — мистер... э-э... — Смит порылся в бумагах, — да, вот, мистер Партридж попал в больницу, где врачи вынуждены были ввести ему противостолбнячную сыворотку и наложить швы вследствие того, что вы нанесли ему травму лопатой. Мы надеемся, он не станет требовать судебного разбирательства, однако вы должны отдавать себе отчет в том, что в противном случае вам будет предъявлено обвинение в нанесении телесных повреждений, а поскольку вы уже не раз получали выговор, как в устной, так и в письменной форме, причем, должен подчеркнуть, Стив, — мистер Смит откинулся на спинку стула и, тяжело вздыхая, еще раз порылся в бумагах, — все это произошло за весьма короткий промежуток времени, в течение которого вы работаете в нашем управлении, поэтому, учитывая ваши предыдущие проступки...

Партридж! Надо было сразу снести ему голову лопатой. Ведь какими словами он обзывался! «Паразит» — подумать только! «Псих» — надо же! «Болван» — каково? Этот жирный, наглый кокни, грубиян, весь изрисованный вульгарными татуировками; вот кого нужно было сбросить в канал!

Капля Пота уже приготовилась скатиться со лба, чтобы повиснуть на кончике носа. Там она будет дрожать у всех на виду, пока он не расчихается; или же придется ее смахнуть, и этот жест также привлечет всеобщее внимание. Но вытереть лоб тоже нельзя — это признак малодушия. Не дождутся! Пусть видят его гордое презрение! Им его не сломить, никакими силами! Он не доставит им такого удовольствия.

— ...уверяли, что сделали это не нарочно; однако ваша версия происшествия, Стив, существенно отличается от показаний других членов бригады, которые утверждают, что вы, как это ни прискорбно, всерьез вознамерились засыпать канал асфальтом, который был доставлен для ремонта дорожного покрытия Коулбрук... э-э-э... Коулбрук-Роу. Что же касается кошки, принадлежавшей миссис Морган, нам остается лишь...

Подумать только, они толкуют ему о кошках! Он, один из самых выдающихся стратегов за всю историю мироздания, вынужден слушать про каких-то паршивых кошек! О, правильно говорится: «Как пали сильные»!

Сквозь левую бровь просочилась капля пота. Но не повисла на кончике носа, а затекла прямо в глаз. Лавиной нахлынула страшная, гневная, бессильная ярость, желание драться, рычать и орать. Но он не мог себе этого позволить; необходимо было сохранять выдержку, невзирая на залпы Микроволновой Пушки; в запасе оставалась только дерзость, да и та под вопросом. Самообладание — вот что самое важное.

— ...значит, вы больше ничего не хотите добавить? — спросил мистер Смит и умолк. Граут затаил дыхание: как это понимать — от него ждут каких-то слов? Почему люди не могут выражаться ясно? И вообще, кому это нужно? Скорей бы конец.

— Я пошутил, — услышал он свой голос.

Само вырвалось! Но это была чистая правда. Вот они и выдали свою глупость — или трусость? Восприняли ту историю всерьез. Больно нужно ему засыпать этот чертов канал! Горбатиться пришлось бы целый день, да к тому же асфальта завезли с гулькин нос. Это была просто горькая шутка, потому что остальные рабочие, и Эштон в том числе, не желали слушать, когда он пытался растолковать, как нужно заделывать выбоины. Но они еще об этом пожалеют; на Апперстрит, где они работали в утреннюю смену, выбоины очень скоро появятся вновь, и тогда станет ясно, кто был прав!

Конечно, он понимал, что поучать их бесполезно, но временами просто не мог удержаться. Волей-неволей приходилось указывать людям, где они не правы. Невмоготу видеть вокруг себя глупость и молча это терпеть. Так недолго и рассудок потерять, оказаться там, куда его хотят упрятать и где будет еще труднее отыскать Ключ — то бишь в дурдоме, в психушке, где человека накачивают всякой дрянью, от которой тупеешь и становишься таким же, как и все остальные. В том-то и состоит их замысел: предоставить ему искать выход, но в одиночку. Пустись он на розыски себе подобных, других Воинов, — и это сразу будет использовано как предлог, чтобы упечь его куда следует. Дьявольский расчет.

— ...оправдания вашим действиям, Стив. Давайте говорить начистоту: и миссис Морган, и ее кошке по большому счету все равно, — сказал мистер Смит и с едва заметной ухмылкой посмотрел на Дэна Эштона, который только фыркнул и уставился в пол; но Смит, оказывается, еще не закончил, — ...говорили вы в шутку или всерьез.

Вот и другая бровь пропустила каплю пота, которая точно так же затекла Грауту под ресницы. Он почти ослеп и отчаянно заморгал, страдая от рези в глазах. Невыносимо!

— ...отпечатать последний выговор в приказе, но, честно говоря, Стив, никак не желая вас оскорбить, я, тем не менее, настоятельно рекомендую вам пересмотреть свое поведение, с тем чтобы...

— Хватит! — хрипло выкрикнул Стивен; он затряс головой, зашмыгал носом и при этом беспрестанно моргал. — Я презираю все... всех... вот! Увольняюсь! Не доставлю вам такого удовольствия! Я ухожу; увольняюсь; беру расчет! Это не вы так решили, а я! Не надейтесь, что дам слабину; я сильнее, чем вы думаете! — У него задрожали губы; потребовалось немалое усилие, чтобы с этим совладать. Мистер Смит со вздохом облокотился на стол.

— Право, Стив... — устало начал он.

— Я вам не «Правостив»! — заорал Граут, весь дрожа. — Потрудитесь говорить мне «мистер Граут»! Больше я вам не подчиняюсь; отдайте мои документы! Требую документы! Где мои документы? — Он сделал шаг к столу мистера Смита. Смит отпрянул назад в крайнем изумлении. Граут перехватил его взгляд, адресованный Дэну Эштону, и ему показа лось, что тот кивком подал какой-то сигнал или условный знак мистеру Смиту. Разумеется, бригадир уже отлепился от дверного косяка; он выпрямился и опустил руки. Видно, решил, что Граут собирается применить силу к мистеру Смиту; очень хорошо, пусть трепещут! Он им еще покажет! Они ему не страшны.

— Мне представляется, вы поступаете необдуманно, — сделал еще одну попытку мистер Смит, но Стивен снова его перебил:

— Кажется, я потребовал свои документы. Будьте любезны! Без документов не уйду. И деньги. Где мои деньги? Я свои права знаю!

— Стив, ваши чувства вполне понятны, однако... — заговорил мистер Смит, слегка отодвигаясь от стола. У него на лацкане блеснул скромный значок социал-демократической партии.

— Довольно! — вскричал Стивен.

Он сделал еще один шаг и притворился, будто собирается стукнуть кулаком по столу мистера Смита. Каска, которую он прижимал правым локтем, грохнулась об пол и покатилась вперед. Стивен нагнулся за ней, но, выпрямляясь, больно стукнулся затылком о край стола. Он быстро потер голову и залился краской. Будь проклята эта Пушка!

Мистер Смит вскочил со стула. Дэн Эштон рванулся к столу и зашептал что-то на ухо начальнику. Граут в бессильной ярости наблюдал за обоими, потирая ушибленную голову. Он видел их насквозь!

— Что ж поделаешь, — с видом мученика произнес мистер Смит, глядя на Граута, — если вы так решили, Стив...

Дэн Эштон расплылся в ехидной усмешке.

И все-таки им не удалось одержать верх. Он лишил их удовольствия огласить приказ об увольнении; он облил их презрением... Он их помучил!

Его переполняла неистовая радость; он даже не слышал, что ему говорили Эштон и Смит. Ему сунули какие-то документы, кто-то отправился к кассиру за деньгами (сейчас они приятно оттопыривали задний карман; Стивен то и дело поглаживал его на ходу, желая убедиться, что заветная пачка на месте), и, наконец, он расписался в каких-то бумажках.

Сперва он отказывался подписывать что бы то ни было, но ему пригрозили, что иначе не выдадут деньги; прежде чем поставить свою подпись, пришлось притвориться, что он внимательно изучает каждую строчку.

Потом Эштон порывался его проводить и даже хотел пожать ему руку, но Стивен смачно сплюнул на пол и сделал оскорбительный жест.

— Ах ты гад какой, — бросил Эштон в своей обычной манере. Стивен не остался в долгу: обозвал его грубияном и невеждой, торопливо рассовал бумаги по карманам брюк и удалился.

— Эй, ты! — донесся издали голос Эштона, когда Стивен уже вышагивал по Севен-Систерс-роуд с гордо поднятой головой. — Форму «пэ-сорок пять» обронил!

Во всяком случае, Стивену так послышалось. Возможно, номер был не совсем такой, но что-то в этом духе. Оглянувшись, он увидел, как Эштон, стоя у проходной, размахивает какой-то бумажкой. Граут отвернулся, расправил плечи, вздернул подбородок и как ни в чем не бывало продолжил путь.

Эштон припустил за ним; Стивен, заслышав сзади топот, перешел на бег, не оборачиваясь на вопли бригадира, и очень скоро сумел уйти от погони. Напоследок Эштон выкрикнул очередное оскорбление, однако Стивен был уже далеко; он тяжело дышал, но его переполняло ликование. Он от них сбежал. Это был еще не настоящий побег, а просто своего рода репетиция, но для начала неплохо.

Итак, он шагал по улице, все еще взвинченный, но довольный тем, что вырвался, не дал себя перемолоть, унизить, довести до отчаяния.

Его голыми руками не возьмешь! Они опутали его страхом и глупостью, коих в избытке у так называемого рода человеческого, думали поставить на колени, растоптать самолюбие, но он не дался! Они пытались его извести, но не тут-то было; он все равно отыщет Ключ, он найдет Выход и сбежит из этой... нелепости, из этой кошмарной одиночной камеры для Героев; он опередит их всех и снова займет свое достойное место за пределами этой убогой реальности.

Он Пал, но он Восстанет.

Где-то шла война. Он точно не знал, где именно. Не то чтобы в конкретном месте, куда можно добраться из двадцатого века, из Лондона, с планеты Земля, а просто в некоем месте, в некое время. Это была последняя война, решающая схватка между Добром и Злом, и в этой войне он играл первостепенную роль. Но произошел сбой, его предали, он проиграл битву с силами хаоса и был катапультирован с настоящего поля боя, чтобы прозябать здесь, в этой выгребной яме, которая у них звалась словом «жизнь».

Отчасти это было карой, отчасти — испытанием. Если бы его поражение было окончательным и бесповоротным, его бы заслали еще дальше. Они бы дорого заплатили, чтобы лишить его надежды на спасение, — истинные заправилы этого жалкого балагана, Мучители.

Казалось, они сами напрашиваются на разоблачение, сами добиваются, чтоб он встал и в полный голос заявил: «Хватит, я вас рассекретил, бросьте притворяться. Выходите из своих укрытий, давайте покончим с этим раз и навсегда». Но он не так-то прост. Ему преподали урок еще в школьные годы, когда над ним измывались все кому не лень, — и его же направили к детскому психиатру. Больше такое не повторится.

Ему пришло в голову, что в психушках страны — а то и всего мира — наверняка томится немало падших Воинов, которые не смогли существовать в этой душегубке или же просчитались, решив, что назначенное им испытание в том и состоит, чтобы разгадать грязную игру и бесстрашно заявить о ней в полный голос.

Нет, ему не по пути с этими бедолагами. Он тоже разгадает грязную игру, но при этом найдет Выход. Скорее всего, дело не ограничится простым побегом: скорее всего, он попутно разнесет в клочья всю их презренную машину подавления, весь репрессивно-испытательный аппарат, всю так называемую «жизнь».

Тут силы начали его покидать. А ведь нужно было сделать, по меньшей мере, с десяток шагов до ближайшего припаркованного автомобиля, чтобы укрыться за ним от лазерных лучей, направленных с проезжей части.

У всех до единого видов транспорта, у любой несущейся мимо машины в осях колес работали лазеры; от их лучей можно было уберечься несколькими способами: залезть куда-нибудь повыше, спрятаться за стеной, укрыться за неподвижным автомобилем, встав между передними и задними колесами, или задержать дыхание. Он прекрасно понимал, что луч лазера не причиняет боли, невидим и сам по себе безвреден, но они — Мучители — использовали даже это средство, чтобы изменить счет в свою пользу. Во-первых, ему это открылось во сне; во-вторых, он все просчитал. В детстве он занимался тем же самым, но понарошку — просто для интереса, чтобы иметь какую-то цель... потом несколько раз увидел то же самое во сне и понял, что это взаправду, что на него снизошло озарение — потому, собственно, он и начал играть в эту игру. Теперь он не мог иначе; его охватывал неизбывный ужас при любой попытке прервать игру — хотя бы для того, чтобы посмотреть, что получится, если дышать «обыкновенно». Похожее чувство он испытывал и от другой игры, тоже запомнившейся из раннего детства: закрываешь глаза и делаешь определенное количество шагов, скажем, по широкой аллее парка. Перед тем как зажмуриться, можно было сколько угодно внушать себе, что впереди полно места, что с этой аллеи никуда не деться, что под ногами асфальт, а не трава, — все равно с закрытыми глазами ему никогда не удавалось сделать более двадцати шагов. Он твердо знал, ни минуты не сомневался, что наткнется на дерево, на фонарный столб или рекламную тумбу, которых почему-то раньше не замечал; а та еще бывало явственное ощущение, что за деревом кто-то прячется и только ждет удобного момента, чтобы выскочить и расквасить ему нос.

Нет уж, лучше смотреть во все глаза; надо доверять своей интуиции и набирать полные легкие воздуха под прикрытием неподвижных автомобилей. Лучше перестраховаться.

Под прикрытием автомобиля можно было дать себе отдых. Сняв с головы каску, он вытер лоб, но сперва удостоверился, что над ним нет строительных лесов. Защитная каска тоже была его личным открытием, причем весьма удачным. Не секрет, что у человека голова — самое слабое место, а его собственная голова к тому же представляла особую ценность. Он знал: они только и ждут повода, чтобы подстроить «несчастный случай», уронить ему на голову с крыши — а для пущей достоверности со строительных лесов — кирпич или гаечный ключ. Перед выходом из дому он обязательно надевал каску. Где бы он ни работал, чем бы ни занимался, на голове у него всегда была каска. В бригаде над ним потешались — спрашивали, кем он себя вообразил. Мол, только инженеры для форсу ходят в касках, а работяге это без надобности. Или, мол, он опасается, что ему на темечко голубь нагадит? Или, мол, чердак поехал, а? Ха-ха-ха. Ну и пусть себе насмешничают. Никто не заставит его снять каску. У него в комнате хранилось еще две запасные на случай потери или кражи. В жизни всякое бывает.

Теперь можно было идти дальше, осторожно ступая по стыкам между плитами. Да, осторожные, размеренные шаги — вот что самое главное. Кстати, полезно и для дыхания, и для сердечного ритма. Иногда на него начинали глазеть прохожие, особенно если приходилось перепрыгивать с одного стыка на другой, а потом семенить крошечными шажками, багровея от недостатка воздуха и обливаясь потом под каской, хотя вблизи не было ни одной стройки. Ну и пусть, ему-то что? А вот они еще горько пожалеют.

По дороге он планировал, как проведет этот день, как распорядится вновь обретенной свободой. У него образовалась куча денег; можно пойти напиться... близилось время открытия пабов. Потом пришла мысль отправиться в Центр занятости населения; пусть инспектор знает, что он снова оказался не у дел. Он никак не мог запомнить, что нужно сделать, чтобы тебя поставили на учет как безработного. Совершенно очевидно, что вся система трудоустройства и социального обеспечения была задумана таким образом, чтобы сбить его с толку, вывести из равновесия и полностью деморализовать. Он все порывался составить план необходимых действий: заполнить такие-то бланки, зайти в такие-то кабинеты, побеседовать с такими-то специалистами — но каждый раз забывал. Впрочем, ему всегда казалось, что больше это не повторится, что теперь-то он найдет приличную работу, добьется успехов, будет оценен по достоинству, что окружающие его полюбят, а Мучители отстанут, и не нужно будет вновь проходить через опасную, изнурительную процедуру регистрации в Центре занятости. Он прикинул, что надо бы вернуться в пансион миссис Шорт — взять бумагу и ручку.

Решено: он зайдет к себе в комнату. Там спокойнее. Тем более ему необходимо было принять душ, смыть с себя пот и липкую грязь, оттереть руки и лицо от пыли и гари. У миссис Шорт он это и проделает. Зарядится энергией от книг, от своей постели и разных милых сердцу безделушек. Кстати, можно будет еще разок взглянуть на Вещественные Доказательства, это тоже не повредит. Можно также выбрать одну из книжек и начать перечитывать.

Книг у него было великое множество. В основном научная фантастика и фэнтези. Он уже давно догадался, что произведения этих жанров могут вполне реально помочь в поисках Выхода, а также подсказать, где находится Ключ и как он выглядит. Сомневаться в этом не было никаких оснований: неведомая сила влекла его именно к такой литературе.

Подсказка может оказаться совсем пустяковой, наверняка они сочтут, что ничем она для них не чревата; но ему тем не менее, она пригодится. Очевидно, их расчет состоял в следующем: выдав такую малость, они дождутся, чтобы он их рассекретил, и тем самым получат повод упрятать его в дурдом. «Ха! — воскликнут они. — Сумасшедший. Начитался фантастики. Спятил! Давайте-ка упечем его в лечебницу, накачаем успокоительными пилюлями и изолируем навсегда». Вот ведь как работает их мысль.

Это открытие, по их замыслу, должно было бы его обескуражить, но они просчитались. Он запасся самыми «неправдоподобными» произведениями научной фантастики, которые только мог откопать в магазинах и приобрести на свою зарплату; согласно правилам игры, в одной из этих книг они скорее всего и зашифровали подсказку. Настанет день, когда он откроет книгу — какую-нибудь новую трилогию о колдунах и рыцарях — и прочтет там нечто такое, что высвободит знания, хранящиеся у него в мозгу. Этим может оказаться что угодно: имя персонажа (одно подходящее, со смутно знакомым звучанием, уже удалось найти; он отвел ему место среди Вещественных Доказательств), описание местности, цепь событий... Единственное, что требовалось, — это Ключ.

Эскапизм — вот как они это называют. Да, в изощренности им не откажешь!

У него в комнате все свободное пространство занимали книги: толстые, с обтрепанными уголками страниц, с переломанным корешком и аляповатыми рисунками на бумажной обложке. Из-за отсутствия полок они копились стопками прямо на полу. В результате комната превратилась в настоящий лабиринт; на лысом ковре и дырявом линолеуме выросли целые книжные стены с башнями, меж которых оставались лишь узкие проходы. Ему не составляло труда проделать путь от кровати до окна и стола, подойти к комоду, добраться до камина и раковины, но к каждому из этих объектов вел особый маршрут. Сложнее всего было застилать постель. Ящики комода в принципе выдвигались, но с великими предосторожностями. Однако настоящие мучения начинались тогда, когда он возвращался домой в подпитии и не сразу мог нащупать выключатель; наутро, продрав глаза, он видел перед собой пейзаж, напоминающий Манхэттен после разрушительного землетрясения. В мягкой обложке.

Но игра стоила свеч. Он не мог обходиться без этих двух путей к спасению — без алкоголя, ибо он давал мимолетное ощущение сродни побегу от этой зловонной жизни... и без книг, потому что они успокаивали и вселяли надежду. В книгах можно затеряться, но в них же можно найти Ключ.

Машина, к которой он направлялся, чтобы отдышаться, внезапно отъехала от тротуара. Стивен молча выругался и поневоле взобрался на невысокий парапет, расположенный выше уровня лазерных осей; там он провентилировал легкие, потом слез с парапета и побрел дальше.

Они еще его попомнят. Все изверги, обидчики, насмешники и гонители. Некоторые имена уже выветрились у него из памяти. Дайте срок — как только он найдет Ключ, он им всем покажет. В первую очередь всяким там мистеру Смиту, Дэну Эштону и Партрид-жу. Обнаружив Выход, он не будет спешить им воспользоваться; сперва он разыщет всех и каждого и со всеми разберется. Они за все заплатят.

Даже шуток не понимают. Зачерпнешь лопату асфальта, бросишь в канал — а они в крик. Разве он виноват, что наступил на кошку? Понятно, что животных бить нельзя, но ведь он был страшно зол. А тут еще этот Партридж полез к нему с кулаками, а потом заявил, что хотел только его «скрутить». Партридж тоже был страшно зол, а потом и вовсе взбесился, когда у него из кармана во время потасовки со Стивеном выпал какой-то журнальчик; рабочие его подобрали — оказалось, порнография, сплошные шлепки по голым задницам; тут даже молчуны и тихони стали над Партриджем насмехаться; Партридж хотел было повалить Стивена на землю, но Стивен вырвался и огрел его лопатой, которая была вся в крови, потому как он только что изрубил на куски кошку; тогда рабочие начали выхватывать друг у друга журнал и, конечно, порвали, а Партридж корчился в полуобморочном состоянии, весь извозился в кошачьей крови и чуть было не рухнул в канал; тут Дэн Эштон и рассудил, что, дескать, хорошенького понемножку, пошли-ка к начальству, сколько ж можно, работа стоит.

Мрачная вышла история, но чем больше он о ней размышлял, тем сильнее укреплялся в мысли, что увольнение из дорожной службы обернулось не трагедией, а, совсем наоборот, удачей: это был реальный шаг вперед. Работа оказалась незавидной. Он-то сперва возомнил — исключительно по названию — будто эта служба связана с разъездами, а оказалось — ничего подобного.

Непременно нужно будет зайти в паб, только попозже, решил он. Такое дело надо отметить. Тем более что есть еще одна причина, напомнил он себе. Конечно, не такая серьезная, тут и отмечать-то особо нечего, но как-никак сегодня, 28 июня, у него день рождения.

Он остановился — разумеется, под прикрытием автомобиля — и посмотрел на свое отражение в какой-то витрине.

Высокий, худой. Голова давно не мыта, темные, жидкие волосы не стрижены. Из-под красной каски выбиваются неопрятные патлы. Брюки малость коротковаты, из-под них выглядывают фиолетовые безразмерные носки и заляпанные варом ботинки. Пестрая рубашка с узорами и линялый пуловер фирмы «Маркс-энд-Спенсер» вместо пиджака. Свои руки Стивен не видел, но знал, что под ногтями скопился чернозем. Неплохая маскировка, с удовлетворением отметил он. Пока идет последняя война, Великие Воины, оказавшиеся в изгнании, предпочитают оставаться незаметными. Они ищут Выход.

За стеклом витрины молоденькая продавщица натягивала на манекены нарядное белье. Она нахмурилась и подозрительно скосила глаза на Стивена. К счастью, он ее вовремя заметил. Ему в глаза бросились полуголые фигуры, и он заторопился покинуть спасительное укрытие, едва успев набрать в легкие побольше воздуха.

— С днем рождения, — сказал он себе, но сразу спохватился и, опасливо прикрыв рот ладонью, огляделся вокруг.

Разве можно такое произносить вслух?

ОДНОМЕРНЫЕ ШАХМАТЫ

Квисс сделал остановку у последнего поворота винтовой лестницы. Притом что он был широк в плечах, крепко сложен и с виду мускулист, его мучили старческие недуги и постоянный озноб. Ему требовалось отдышаться; в промозглом воздухе замка изо рта поднимался пар. На лестнице, ведущей в башню, было темно; только сверху, из маленького открытого окошка за поворотом, проникал слабый свет. Выдыхаемые Квиссом облачка пара сначала вырисовывались в сумеречном пространстве, а затем, увлекаемые сквозняком, медленно исчезали в вышине. Хотелось бы знать, подумал он, успела ли Аджайи завершить игру.

Вряд ли. Наверняка до сих пор копается. С тяжелым вздохом он снова двинулся вверх, перехватывая руками толстый промерзший канат, закрепленный с внешней стороны лестницы. Замок пошел на уступку, когда они попросили установить хоть какое-то подобие перил — ступеньки то и дело обрастали льдом.

Аджайи — огромная, с ног до головы закутанная в шкуры, словно старая медведица, — все еще сидела в игровом зале; примостившись на убогом табурете, который полностью скрывали ее меховые и полотняные покровы, она сгорбилась над маленьким столиком о четырех ножках. Квисс, запыхавшись, добрался до верха лестницы, потом прошел через весь полутемный зал, но Аджайи даже не шелохнулась. Можно было подумать, она заметила его лишь тогда, когда он приблизился к своему месту и остановился напротив нее у того же столика, в центре которого лучился красный кристалл. Аджайи улыбнулась и кивнула — то ли приветствуя вошедшего старика, то ли разглядывая извилистую дорожку черно-белых клеток, которая, казалось, висела в воздухе над столешницей.

Эта узкая лента перемежающихся черных и белых полей, похожих на отдельные квадратики тени и тумана, тянулась над столом, плыла дальше, над разбитыми сланцевыми плитами, мимо ржавых чугунных столбов и, в конце концов, исчезала в противоположных стенах игрового зала. Клетчатая полоска слегка мерцала и, совершенно очевидно, не представляла собой ничего материального; но притом, что это была всего-навсего проекция, на ее поверхности удерживались вполне осязаемые, с виду настоящие шахматные фигуры из черного и белого дерева, подобные сторожевым башенкам, стоящим поодиночке на размеченной пограничной полосе.

Аджайи медленно подняла глаза на своего партнера, и ее старческое морщинистое лицо постепенно исказилось кривой улыбкой. Квисс смотрел на нее сверху вниз. Что-то есть в ней от рептилии, подумал он. Не иначе как на холоде у нее замедляются движения. Да ладно, мне своих забот хватает.

— Ну? — произнесла старуха.

— Что «ну»? — После подъема по лестнице на самый верхний уровень замка Квисс еще не справился с одышкой.

Неужто она ему задает вопросы? Это ее нужно кое о чем спросить! Почему она до сих пор не закончила партию? Почему сидит без толку, уставившись на шахматную полосу?

— Что они сказали? — терпеливо пояснила Аджайи со слабой улыбкой.

— А, вот ты о чем. — Квисс досадливо тряхнул бородой, словно такие пустяки и обсуждать не стоило. — Обещали подумать. Тогда я пригрозил, что растерзаю еще кого-нибудь из челяди, если нам наверху не обеспечат тепло и свет; тут они, обычным манером, начали нести околесицу; да что там говорить, они об этом уже забыли — как всегда.

— Выходит, самого сенешаля ты не видел? — разочарованно спросила Аджайи и погрустнела.

— Нет. Он будто бы занят. Видел только этих уродцев.

Квисс не без труда опустился на узкий стул, зябко кутаясь в шкуры. Он обреченно глядел на яркую полоску, которая парила в холодном воздухе над игровым столом. В центре изящной резной столешницы теплым сиянием светился драгоценный кристалл цвета крови.

Указав на одну из деревянных фигур, на черного ферзя, Аджайи произнесла:

— Больно ты суров. Угрозами ничего не добьешься. Между прочим, здесь шах и мат.

— Много ты понимаешь... — начал было Квисс, но вздрогнул, когда до него дошел смысл ее слов.

Он впился тяжелым взглядом в клетчатую черно-белую ленту, висящую в воздухе прямо перед ним:

— Как это?

— Шах и мат, — подтвердила Аджайи надтреснутым старческим голосом. — Если не ошибаюсь.

— Где? — негодующе вопросил Квисс и заерзал на стуле, изобразив на лице досаду, смешанную с облегчением. — Здесь только шах; еще можно уйти из-под удара. Вот так. — Он резко вытянул руку и сделал ход белым слоном, поставив его на одну черную клетку дальше, перед своим королем. Аджайи улыбнулась и покачала головой; она приложила пальцы к самому краю поблескивающей эфемерной полосы, будто нащупывала в воздухе невидимый предмет. На поверхности призрачной ленточной доски, словно явившись из темной бездны, возник черный конь. Квисс набрал полную грудь воздуха, собираясь запротестовать, но смолчал.

— Прости, так уж вышло, — сказала Аджайи. — Вот теперь действительно мат. Она произнесла эти слова совсем тихо, но тут же пожалела, что вообще заговорила. Ей стало совестно, однако Квисс был так поглощен гневным созерцанием доски, что ничего не слышал, в напрасной надежде он крутил головой то вправо, то влево, но не находил ни одной нужной фигуры.

Слегка отодвинувшись назад, Аджайи смогла размяться. Она сделала несколько круговых движений руками, прогнула спину, а сама между тем думала, так ли уж было необходимо — вернее, уместно — наделять их с Квиссом столь дряхлыми телами. Вероятно, смысл заключался в том, чтобы все время напоминать им о быстротечности времени, о смертности всего живого. Если так, то подобная мера выглядела излишне жестокой — даже притом, что они находились в этом странном, ни на что не похожем месте, даже притом, что они пребывали в странном оцепенении (коль скоро замок был насквозь проморожен, то промерзли и они; коль скоро замок постепенно разрушался, а они оставались все в том же состоянии, то их будущность и надежды тоже неотвратимо рушились). С трудом поднявшись из-за стола на негнущихся ногах и бросив последний взгляд на скорбную фигуру старика, который все еще искал выход из этого безнадежного положения, Аджайи прихрамывая, прошлась по исцарапанному стеклянному полу и оказалась на светлой, продуваемой ветром галерее.

Она бессильно оперлась на квадратную в сечении колонну посредине аркады, отделяющей зал от галереи, и вгляделась в заснеженную даль.

Ничем не нарушаемая белизна простиралась до самого горизонта, и только едва уловимые тени придавали хоть какое-то разнообразие мертвенно-голой равнине. С правой стороны — Аджайи это доподлинно знала — можно было перегнуться через перила (впрочем, она этого не делала, так как побаивалась высоты), чтобы увидеть каменоломни, а за ними — покрытую снегами гряду невысоких безлесных холмов. Но она не стала себя утруждать... У нее не было особого желания смотреть на холмы и каменоломни.

— Э-э-эх! — взревел позади нее Квисс, и она обернулась как раз в тот миг, когда он в яростном бессилии махнул рукой над поверхностью узкой призрачной доски.

Шахматные фигуры так и разлетелись во все стороны, но они исчезали из виду, как только падали ниже уровня, на котором прежде стояли, словно их уничтожал какой-то невидимый луч. Исключение составила только пара королей, которые улетучились, даже не успев свалиться с доски. Сама доска померцала секунду-другую, затем начала медленно угасать, пока не пропала совсем, а Квисс так и остался сидеть, с тоской уставившись на деревянный столик. Слабое свечение кристалла в середине затейливой резной столешницы постепенно тускнело и, наконец, тоже погасло.

Аджайи подняла брови, ожидая, что он посмотрит в ее сторону, но этого не произошло. Он так и сидел — сгорбив спину, опершись локтем о колено и подпирая ладонью заросший подбородок.

— Все эти проклятые кони, будь они неладны, — прошипел он через несколько минут, сверля глазами пустой стол.

— Что ж поделаешь, — сказала Аджайи и ушла с открытой галереи, потому что налетевший ветер закружил маленькие снежные вихри вокруг ее ног, обутых в тяжелые башмаки, — зато игра окончена.

— Я надеялся, будет пат. — Можно было подумать, Квисс обращается не к противнице, а к столу. — Мы же договорились.

— Так быстрее.

Аджайи присела на табурет. Проникший сверху луч робко заиграл на резной столешнице, над которой все с тем же горестным видом сидел Квисс. В полумраке Аджайи не спускала глаз со своего компаньона. У него было широкоскулое лицо, заросшее густой бородой, в которой перепутались черные и белые пряди. От маленьких желтых глазок расходилась сетка глубоких морщин, будто рябь на поверхности стоячей воды. Он так и не посмотрел в ее сторону; она с этим смирилась и обвела глазами просторное помещение.

Зал, погруженный во тьму, был почти квадратным; его украшало множество колонн. Если сюда и проникал какой-то свет, то в основном через аркаду галереи. По замыслу освещение должно было поступать и сверху, и снизу, но на самом деле его, можно сказать, не было и в помине; именно это обстоятельство — а также то, что здесь было гораздо холоднее, чем положено, — и заставило Квисса примерно час назад отправиться на поиски хоть кого-нибудь из челяди. Заранее было условлено, что он вежливо попросит добавить тепла на их этаже, однако с его слов Аджайи поняла, что он не сумел воздержаться от своих обычных грубостей и угроз. Спустись туда она сама — было бы намного больше проку, но у нее опять не гнулось больное колено, и она боялась ходить по лестнице.

Она подняла глаза к потолку, где причудливая колонна — как и все остальное множество таких же опор — раструбом перетекала в гладкое, толстое, бледно-зеленое стекло. Вверху, в холодной мутноватой воде, извивался один-единственный продолговатый контур, источающий молочно-белое свечение.

Такова была одна из бесчисленных диковин замка: источниками света служили различные рыбы-люминофоры.

— Где звонок? — неожиданно встрепенулся Квисс, оглядев зал.

Он оторвался от стула со всей быстротой, которую позволяли тяжелые шкуры и больные суставы, пинками отшвырнул несколько книг и сланцевых плиток, расчищая себе путь на стеклянном полу, и принялся изучать ближайший столб, метрах в двух-трех от игрового столика.

— Опять куда-то перенесли, — бормотал он, переходя к следующим столбам и колоннам; подошвы его башмаков царапали стеклянные плиты пола. — Ага! — Он уже почти затерялся в глубине зала, возле узкой винтовой лестницы, по которой совсем недавно поднялся наверх.

До слуха Аджайи донеслось отдаленное звяканье — это Квисс дергал цепочку звонка.

Аджайи наклонилась за обломком, отвалившимся от стоящей сзади колонны. Она покрутила его так и этак, надеясь разобрать витиеватые письмена, выцарапанные на черной с прозеленью поверхности; без видимой причины она задалась вопросом, от какой именно части колонны отвалилась такая табличка. Размышляя об этих материях, Аджайи потирала поясницу: наклон не прошел бесследно.

Между тем Квисс вернулся к игровому столику от другого стола, тоже небольшого, только повыше; на нем в мелком жестяном тазу под протекающим краном громоздились немытые чашки и надтреснутые стаканы. Кран был присоединен к изогнутой трубе, которая торчала из стены, возведенной — так могло показаться — из плотно спрессованной бумаги. Набрав стакан воды, Квисс осушил его залпом.

Потом он вернулся, сел на свой стул с высокой спинкой и встретился взглядом с Аджайи, которая опустила на игровой стол заинтересовавшую ее табличку.

— Не иначе как эта дурацкая безделка снова испорчена, — проворчал он.

Аджайи только пожала плечами и поплотнее закуталась в шкуры. В балконный проем с жалобным стоном врывался ветер.

Замок, находившийся в их распоряжении, имел два имени. В стане Квисса он звался «Замок Дверей», а в стане Аджайи — «Замок Наследия». Едва ли в одном или в другом названии содержался какой-то смысл. Насколько им было известно, кроме замка здесь ничего не существовало — а «здесь» могло означать что угодно. Все остальное приходилось на долю бескрайней снежной белизны.

Они провели в нем... сами не ведали, какой срок. Квисс оказался здесь первым и очень скоро понял, что в замке не бывает ни дня, ни ночи, а за окнами навсегда застыл унылый нескончаемый свет; тогда он начал вести собственный счет времени, отмечая, сколько раз отходил ко сну. Эти метки он процарапывал на полу крошечной кельи, которая располагалась от игрового зала и служила ему спальней. Теперь на стеклянном полу насчитывалось почти пять сотен таких насечек.

Когда прибыла Аджайи, которую, по всей видимости, высадили на одной из плоских крыш, среди обломков камня, на счету Квисса было уже восемьдесят семь насечек. В тот же «день» они столкнулись лицом к лицу и безмерно обрадовались встрече. До этого Квисс пребывал в одиночестве — робкие коротышки из местной челяди были не в счет; что же касается Аджайи, она возликовала, найдя хоть кого-то в этой холодной и мрачной громаде из камня, железа, стекла, сланца и бумаги.

Прошло совсем немного времени, и им стало ясно: в Терапевтических Войнах они сражались на разных сторонах, однако особых трений между ними из-за этого не возникло. Оба они слышали об этом месте и отдавали себе отчет, почему оказались здесь. Оба знали, что именно предстоит делать и как трудно отсюда вырваться; они понимали, что друг без друга им не обойтись.

Они — каждый на своей стороне — были Провозвестниками в ходе этих Войн (которые, вопреки обывательскому мнению всех времен, велись отнюдь не между Добром и Злом, а между Серостью и Яркостью); пройдя полный курс подготовки, они могли бы рассчитывать на большое будущее; но каждый из них совершил какой-то глупый просчет, который поставил под сомнение их пригодность к службе в высоком ранге — поэтому они и очутились здесь, в замке, где им была предоставлена последняя возможность, рискованная попытка, призрачная надежда на помилование: от них требовалось найти ответ на головоломку и разыграть несколько партий в различные игры.

Да еще в таких уму непостижимых обстоятельствах. Только безумец мог решиться на строительство этой громады, часто думала про себя Аджайи. Замок высился на одиноком скалистом утесе посреди равнины и был почти целиком сложен из книг. Для облицовки стен использовался главным образом сланец, на вид совершенно обычный кристаллический материал, результат естественного процесса отложения осадочных пород. Но стоило отковырнуть от стены одну такую плитку (что не составляло труда, ибо замок медленно, но верно разрушался), как под ней обнаруживались начертанные или выгравированные значки, расположенные строками или столбцами, с интервалами и пробелами, даже с каким-то подобием знаков препинания. Когда Квисс впервые столкнулся с этой странной особенностью, он принялся крушить стены, не в силах поверить, что скрытые облицовкой камни, десятки тысяч кубометров и килотонн, образованы не чем иным, как бесчисленными тайными письменами. Цеховые коротышки мастера — каменотесы и строители — до сих пор трудились не покладая рук, чтобы ликвидировать ущерб, который причинил замку этот старик, когда ломал стены в напрасной попытке доказать самому себе, что тайнопись — это лишь отдельные вкрапления, а не всепроникающая сущность. Реставрация велась под неумолчный хор жалоб и сетований: коротышки и так не справлялись с восстановлением стен, а тут еще постояльцы добавили им хлопот.

— Вызывали? — послышался тихий надтреснутый голос.

Аджайи посмотрела в сторону винтовой лестницы, ожидая увидеть кого-нибудь из служек, но оказалось, что голос прозвучал сзади. Она заметила, что Квисс побагровел, вытаращил глаза, а его морщины прорезались еще глубже.

— Кыш! Вон отсюда! — заорал он из-за плеча Аджайи в сторону балкона.

Обернувшись, старуха увидела на перилах красную ворону, которая хлопала крыльями, будто хотела согреться, и внимательно смотрела на них, склонив голову набок. Черный глаз был похож на маленькую круглую пуговицу.

— Ну что, сдаетесь? — каркнула красная ворона. — Спросили бы меня, я б вам сказала: силезская защита в одномерных шахматах не срабатывает. И чему вас только учили?..

Квисс сорвался со стула, едва не упав, схватил с пола обломок сланца и швырнул им в красную ворону; птица с криком отпрыгнула в сторону и, расправив крылья, спорхнула с перил в холодную светлую бездну; карканье отозвалось прощальным эхом, как зловещий хохот. Кусок сланца исчез в балконном проеме, неуклюже повторяя птичий полет.

— Вот тварь! — буркнул Квисс и снова сел. Грачи и вороны, гнездившиеся в обветшалых башнях замка, обладали даром речи; они были наделены теми голосами, которыми прежде говорили непримиримые соперники, неверные возлюбленные и ненавистные начальники, встречавшиеся в жизни обоих — и Квисса, и Аджайи. Птицы являлись только для того, чтобы помучить стариков напоминаниями о прошлом, о неудачах и ошибках, которые привели их сюда (при этом не упоминалось никаких подробностей, и каждый пребывал в неведении, за какие провинности другой был отправлен в замок. Аджайи как-то предложила обменяться своими историями, но Квисс не согласился). Однако самой ехидной и злонамеренной была красная ворона, которая с одинаковой изощренностью терзала обоих. Квисс быстрее выходил из себя, поэтому на его долю приходилось куда больше вороньих нападок. Иногда он дрожал от ярости сильнее, чем от холода.

Из-за плохой работы котельной в замке действительно было холодно. Отопительная система давно требовала ремонта. По идее, над всеми потолками и под всеми полами должна была циркулировать горячая вода. Помещение для игр, укрепленное сланцевыми и железными опорами, венчал низкий стеклянный потолок с прихотливым орнаментом железных балок. В толще стекла, достигавшей не менее полуметра, плескалась вода, мутноватая и соленая, — назначение котлов как раз и состояло в том, чтобы ее подогревать. То же самое было предусмотрено и внизу: под исцарапанными прозрачными плитами булькало полметра воды, которая обтекала сланцевые цоколи колонн. Под стеклом, точно под фальшивым льдом, бесцветными амебами вязко перетекали удлиненные пузырьки воздуха.В соленой воде обитали светоносные рыбы. Они извивались в слабом течении, как ожившие неоновые трубки, наполняя залы, коридоры и башни мягким сиянием, из-за которого все расстояния становились обманчивыми, а воздух казался загустевшим. Во время прибытия Аджайи игровой зал был еще хоть куда: его в меру освещали рыбы-люминофоры и приятно обогревали циркулирующие сверху и снизу водные токи. Этот диковинный порядок поддерживался вполне исправно.

Но теперь что-то нарушилось, и рыбы косяками поплыли на нижние этажи, которые еще хранили тепло. Сенешаль замка, закутанный в черный плащ, мрачно нахмурился, когда Квиссу удалось разыскать его на кухне и спросить, что, собственно, происходит и каковы виды на ремонт отопления; сенешаль отделался дежурными извинениями и начал разглагольствовать о том, как соленая вода способствует коррозии, как она разъедает трубы, каково нынче добывать строительные материалы, как нелегко в наши дни... «Какие еще дни?» — взорвался однажды Квисс. День здесь всегда один и тот же, добавил он, и предположил: может, дни и существуют, только очень длинные? Заслышав эти слова, сенешаль умолк и спрятал изможденное серое лицо под капюшоном плаща, а человек — огромный старик — дрожал в бессильной ярости и безрезультатно сверлил его взглядом.

Замок Дверей отличала еще одна особенность. Вблизи от любых часов время текло быстрее. И наоборот: по мере удаления от часов оно начинало тянуться медленнее, причем эффект был не кажущимся, а самым что ни на есть реальным. Все часы в замке крепились на строго определенных местах и показывали разное время — одни спешили, другие отставали. Где-то в подземельях, еще хранивших тепло, работал исполинский часовой механизм — невообразимое скопище зубчатых колес и скрипучих осей. Валики, скрытые в полуобвалившихся стенах, передавали движение от центрального механизма к стрелкам отдельных циферблатов; внутри стен что-то стучало и скрипело, отовсюду подтекало масло.

Масло смешивалось с тепловатой соленой водой, которая капала с прохудившихся потолков; это было одной из причин, почему они попросили установить на узкой винтовой лестнице хоть какие-то перила. В замке витал неистребимый запах масла и морской соли, отчего Аджайи нередко вспоминались корабли и старые гавани.

Было совершенно непонятно, с какой стати время должно ускоряться вблизи часов, и никто из челяди не мог предложить вразумительного объяснения. Квисс и Аджайи проделали такой опыт: одновременно зажгли две одинаковые свечи, одну прямо у циферблата, а другую — в центре зала; свеча у циферблата догорела чуть ли не вдвое быстрее. Тогда они между собой осторожно предположили, что этот эффект можно использовать для сокращения времени, отведенного на предписанную им игру, однако часы в замке — а может, и сам замок — этому воспротивились. Если игровой столик ставили рядом с часами, он переставал работать: красный кристалл в середине столешницы затухал, а висящее в воздухе изображение доски с фигурами исчезало. К тому же и сами часы были крайне ненадежными: они то и дело отставали, и получалось, что вблизи от них время, наоборот, замедляется.

Наверно, та неведомая сила, которая управляла ходом времени, подчинялась закону обратных квадратов и исходила от каждого циферблата; но при этом определенно существовало и другое, более общее воздействие, которое оказывал центральный часовой механизм, запрятанный на одном из самых нижних уровней замка: недаром внизу все скорости были гораздо выше.

Наиболее отчетливо это воздействие проявлялось в кухнях, где среди невероятного жара, грохота и мельтешения безостановочно готовились немыслимые количества съестного; здесь же, в этом постоянном хаосе, располагался кабинет сенешаля. Аджайи не удивилась, что Квисс, кутающийся в рваные меховые одежды, принес с собой запах кухни.

— Вызывали? — послышался робкий голос.

Аджайи подняла глаза, Квисс обернулся: на верхнюю ступеньку винтовой лестницы вскарабкалось проворное существо, росточком примерно по пояс человеку. Оно было одето в грязный серый балахон, перехваченный на животе красным шнурком. Матерчатый капюшон балахона удерживался в требуемом положении — над головой и лицом существа — с помощью ободка, напоминающего поля от засаленной красной шляпы, натянутой глубоко на уши; тулью шляпы заменяла верхушка капюшона. Лицо посыльного скрывалось под маской из папье-маше; такие маски носили все комнатные и кухонные служки. Маске было придано выражение грустной покорности.

— Лучше поздно, чем никогда, — сердито бросил Квисс.

— Нижайше прошу простить, — пискнуло существо, шаркая по полу начищенными красными башмачками. У стола оно с поклоном остановилось и для согрева засунуло кулачки в рукава балахона, не снимая перчаток. — Стало быть, игра закончена, вот и славно. Кто же одержал верх?

— Не твое дело, — рявкнул Квисс. — Будто не знаешь, зачем тебя позвали!

— Ах, да-да, смею сказать, знаю. — Существо закивало, однако в его голосе было меньше уверенности, чем в словах. — Ответ-то готов или как? — Оно втянуло голову в плечи, словно ожидая удара за ошибочное предположение.

— Ответ готов, как же иначе, — язвительно произнес Квисс и посмотрел на Аджайи; та ответила ему улыбкой и жестом указала на серую фигурку. Квисс прочистил горло и подался вперед; служка отшатнулся, но не сошел с места. — Так вот, — продолжил Квисс, — ответ на вопрос звучит следующим образом: в одной вселенной того и другого вместе быть не может. Ясно?

— Ясно, — снова закивал коротышка, — кажется, ясно: «В одной вселенной того и другого вместе быть не может». Очень хорошо. Логично. Вроде бы правильно. У меня тоже были такие мысли. Похоже, что...

— Свои мысли оставь при себе, — перебил Квисс, оскалив рот в ухмылке и наклоняясь еще ниже к бедному созданию, которое совсем сжалось и готово было упасть навзничь. — Делай свое дело; может, мы наконец уберемся из этой гнусной дыры.

— Как скажете, воля ваша, слушаю и повинуюсь, — зачастило посыльное существо, с мелкими поклонами пятясь назад к винтовой лестнице

В какой-то момент оно споткнулось о книгу и чуть не упало, но все же удержалось на ногах, повернулось спиной и кануло в темноту. Очень скоро торопливые шажки стихли где-то внизу.

— Хм-м-м, — нарушила молчание Аджайи. — Интересно знать, что это создание теперь будет делать, куда побежит?

— Да какая разница? Лишь бы ответ оказался правильным, — отрезал Квисс, потом тряхнул головой, почесал подбородок и посмотрел туда, где скрылось прыткое существо. — Готов поспорить, это безмозглое чучело все перепутает.

— Ну, мне кажется, такого не может быть, — возразила Аджайи.

— А мне кажется, так оно и будет. Надо было за ним проследить — посмотреть, куда пойдет. Могли бы сократить эту дурацкую цепочку.

Он вопрошающе посмотрел на Аджайи, но та не уступала:

— Это лишнее.

— Наверняка ответ окажется совершенно примитивным.

— Хочешь, заключим пари? — предложила Аджайи.

Квисс собрался было ответить, но передумал. Он только кашлянул и молча провел загрубелым, желто-серым пальцем по резному узору на деревянной столешнице. Не дождавшись его согласия, Аджайи сказала:

— Надо спросить ответ у кого-нибудь из коротышек. Да хоть у этого, когда вернется. Может, подскажет?

— Если ответ правильный, то не придется и разговаривать с этими недомерками. — Квисс в упор посмотрел на старуху. — Это ты придумала такой ответ, помни.

— Помню, — подтвердила Аджайи. — Если он окажется неверным, следующая попытка твоя, но ведь мы с тобою обо всем договорились; да, первый ответ был моим, но так вышло по воле случая. Ты не забыл?

— Это тоже ты придумала. — Квисс избегал встречаться с ней глазами, он водил пальцем по резьбе игрового столика.

— Давай не будем опускаться до взаимных упреков, — сказала Аджайи.

— Ладно. — Квисс широко раскрыл глаза и развел руками; в его голосе вдруг зазвенела почти детская обида. — Да только когда она представится, следующая попытка? Ну, скажи, когда?

— Так уж здесь повелось, — вздохнула Аджайи. — Я не виновата.

— Никто тебя не винит, — бросил Квисс. Такое заверение, похоже, не слишком убедило Аджайи; она села поудобнее и натянула перчатки:

— Вот и ладно.

Им понадобилось почти двести пятьдесят дней по «календарю» Квисса, чтобы узнать, каким образом можно найти выход. Для этого требовалось ответить на один вопрос-загадку. Но прежде их ожидала череда диковинных игр; всякий раз требовалось заново разбираться в правилах и доводить все партии до конца, без плутовства и сговора. После каждой игры им давалась одна и только одна возможность высказать отгадку. Они завершили первую игру и заработали первую попытку. Одномерные шахматы оказались не такими уж мудреными, нужно было только разгадать правила, и теперь их первый ответ уносило с собой, или уже передавало по назначению, или обрабатывало — кто его знает — услужливое существо в красных башмачках.

Поставленный перед ними вопрос был весьма простым, и, как сразу предупредил сенешаль, ему самому сказали, что вопрос скорее эмпирический, нежели чисто теоретический; хотя, добавил он, это маловероятно, ибо даже таинственные и могущественные силы, управляющие Войнами, не властны над подобными абсолютами... Вопрос звучал так: что будет, если на пути неостановимой силы окажется несдвигаемый объект?

Вот так, все просто. Ничего сверхсложного или заумного, именно так. Аджайи поначалу решила, что это шутка, но до сих пор вся мелюзга, обитавшая в замке, все служки, и поварята, и один-два подручных, как-то попавшихся ей на глаза, да и сам сенешаль, и даже насмешливые грачи и вороны, облюбовавшие руины верхних ярусов замка, относились к этому вопросу с полной серьезностью. Он и был той роковой загадкой; найди они правильный ответ, им бы открылся путь из замка, они смогли бы вернуться из этого чистилища к своим обязанностям и званиям в армиях Терапевтических Войн, сполна расплатившись за все ошибки.

У них была и другая возможность — покончить с собой. К этому сводился понимаемый по умолчанию выбор (одна лишь красная ворона не признавала умолчания — она беспечно называла все своими именами через каждые три-четыре встречи), легкий путь к свободе. Прыжок с балкона игрового зала — и долгое падение. Или смертельные яды и зелья от аптекаря замка. Или шаг из боковой двери, а потом извилистая тропинка среди камней и руин в снежное безмолвие...

Аджайи не раз вспоминала об этой возможности, обдумывая ее на будущее, на тот случай, когда — если — ей покажется, что надежды иссякли. Но она с трудом представляла, как можно дойти до такого предела отчаяния. Наверно, нужно, чтобы время потекло еще ленивее, чтобы ей совсем уж невмоготу стало терпеть это окоченевшее дряхлое тело — только тогда можно всерьез задуматься о самоубийстве. К тому же нельзя было забывать, что, уйдя из жизни, она оставит Квисса в полном одиночестве. Самоуничтожение одного из партнеров означало, что игры прекращаются. Оставшийся игрок не имел права продолжить партию или подыскать замену, а если игра прерывалась и не доводилась до конца, то вопрос-загадка оставался без ответа.

— Э-э... прощу прощения... — Квисс и Аджайи как по команде обернулись к винтовой лестнице, откуда выглядывало маленькое печальное создание.

— Ну, что? — в нетерпении выкрикнул Квисс изменившимся голосом. Аджайи с глубоким вздохом опустилась на табурет. Она все услышала. Ей показалось, Квисс тоже услышал, только не желал в этом признаваться даже самому себе. — Выкладывай, чучело! — заорал Квисс.

— Не то, — едва слышно пролепетал служка, Аджайи вся обратилась в слух. — Ответ неправильный. Позвольте выразить вам...

— Вранье! — Он затрясся от ярости. Перепуганный коротышка с воплем исчез. Аджайи опять тяжело вздохнула и подняла глаза на Квисса, который, сжав кулаки, уставился неподвижным взглядом в опустевший дверной проем. Под ее взглядом он развернулся так резко, что полуоторванные клочья на полах его шкур взметнулись вверх.

— Это твой ответ, любезнейшая! — вскричал он. — Твой ответ, не отпирайся!

— Квисс, — приглушенно укорила Аджайи.

Он затряс головой, в бешенстве поддал ногой узкий стул и, вколачивая каблуки в жалобно заскрипевший стеклянный пол, устремился к себе в каморку. У выхода в короткий коридор, ведущий в его жалкую обитель, он остановился возле боковой стены, где каменщики в тщетной надежде сохранить тепло выложили — ярус за ярусом, ряд за рядом — обыкновенные книжки в бумажных и картонных переплетах. Квисс вцепился в стену и выдрал из неё одну за другой несколько выцветших, пожелтевших книг, отбрасывая их назад, как собака, роющая ямку в песке; он выкрикивал что-то нечленораздельное, молотил кулаками по стене и отдирал книжный щит, так что обнажалась черная с прозеленью сланцевая облицовка, а вырванные страницы с трепетом опускались на грязный стеклянный пол, словно гигантские, потемневшие хлопья снега.

Квисс опрометью вылетел из зала; было слышно, как где-то грохнула дверь, и Аджайи осталась одна. Подойдя к растерзанным книгам, она пошевелила их носком башмака. Некоторые издания были напечатаны на незнакомых языках — во всяком случае, так ей показалось (хотя в потемках трудно было в этом удостовериться, да к тому же она слишком окоченела, чтобы заставить себя наклониться).

Страницы — тончайшие хлопья — так и остались лежать на мутном полу, а она отошла к балконному проему.

На фоне нескончаемой, неизменной, ровной белизны пролетела стая темных птиц. Сверху глядело все то же небо, пустое, серое, неприметное.

— Что же будет дальше? — тихо спросила Аджайи.

От холода у нее по телу пробежали мурашки; она обхватила себя руками за плечи. Ее короткие волосы никак не отрастали, а капюшона на меховых одеждах не было. Из-за этого у нее мерзли уши. Что будет дальше, им уже сообщил сенешаль: будет игра под названием «бесконечное го». Неведомо, сколько времени могло потребоваться, чтобы выяснить правила и разыграть партию; а для начала Квиссу еще предстояло смирить свою гордыню. Сенешаль обмолвился, что бесконечное го — чрезвычайно близкая аналогия Терапевтических Войн, и это не на шутку встревожило Аджайи. Неужели эта игра сравнима с Войнами по сложности и продолжительности?

Она как-то спросила сенешаля, откуда исходят замыслы этих странных игр. Он отвечал, что существует некое место, которое замок избрал своей Предметной областью; как ей показалось, он намекнул, что туда можно попасть разными путями, но отказался выразиться яснее. Аджайи всячески обхаживала сенешаля (когда ее больная нога и негнущаяся поясница позволяли ей спускаться на нижние уровни, где он обретался), а Квисс, напротив, хотел нагнать на него страху. Едва прибыв в замок, старик надумал под пытками вырвать у кого-то из здешних служек все сведения, необходимые для побега. Как и следовало ожидать, он ничего не добился и только застращал остальных.

У Аджайи заурчало в животе. Видно, близилось время еды. Вот-вот должны были появиться служки, если только Квисс всех не распугал. Будь он проклят, этот старик.

Бесконечное го, повторила она про себя и задрожала еще сильнее.

— Еще пожалеешь! — раздался хриплый окрик пролетающего грача, которому достался голос ее давнего, недоброй памяти возлюбленного.

— Только тебя тут не хватало, — отмахнулась она и поспешила обратно в игровой зал.

Часть вторая

РОУЗБЕРИ-АВЕНЮ

На виадуке, который поднимал Роузбери-авеню над Уорнер-стрит, пахло краской. Черная пыль покрывала весь тротуар и скапливалась между столбиками только что загрунтованной балюстрады. Грэму хотелось надеяться, что краска будет подобрана со вкусом. Он заглянул в строительную люльку, висевшую с наружной стороны ограждения, и ему в глаза бросился старый транзисторный приемник, до такой степени заляпанный краской, что впору было его показывать на выставке современного искусства. Находившийся в люльке маляр насвистывал какой-то мотив и сматывал длинный канат.

Грэм испытывал необъяснимое удовлетворение от мерного течения жизни; он почти самодовольно отмечал, что мимо спешат люди, которые даже не смотрят в его сторону — благо, он отделался от Слейтера. Ему казалось, он превратился в незаменимый кровяной шарик в артериях города, пусть микроскопический, но жизненно важный; носитель информации, залог развития и перемен.

По всей видимости, она уже его поджидает, готовится, только что начала одеваться, а может, еще принимает ванну или душ. Наконец-то все налаживается, черная полоса закончилась, Стоку дана отставка. Теперь настал его черед, пробил его час.

Интересно было бы узнать, что она теперь о нем думает. Вначале, когда они только познакомились, она, наверно, считала его не более чем забавным и в то же время добрым. Потом у нее появилась возможность узнать его поближе, открыть для себя другие грани его характера. Возможно, она его полюбила. Он вроде бы тоже ее полюбил. Нетрудно было представить, как они станут жить вместе, а там и поженятся. Он будет зарабатывать на жизнь своим искусством — на первых порах, по-видимому, сугубо коммерческим, но потом сделает себе имя, а она будет заниматься... чем пожелает.

По левую руку возвышались городские корпуса: индустриальные и административные здания с жилыми квартирами на верхних этажах. Перед открытой дверью какой-то «Мастерской Уэллса», у самого тротуара, стоял большой спортивный автомобиль американского производства марки «транс-ам». Грэм нахмурился: во-первых, ему не понравились вызывающие белые буквы на шинах и вульгарный дизайн, а во-вторых, в памяти всплыло нечто неясное, нечто касающееся Слейтера, а может даже и Сэры.

Потом он вспомнил; как и следовало ожидать, это было связано с тусовкой, на которой Слейтер их познакомил. Любопытное совпадение, подумалось Грэму.

Следующая мастерская обдала его запахом новой, обуви, когда он остановился, чтобы рассмотреть старинные, давно остановившиеся уличные часы с двусторонним циферблатом; стрелки замерли на двадцати минутах третьего (он сверился со своими наручными часами: на самом деле было 3:49). Грэм мысленно посмеялся, вспоминая тот вечер и очередной ненаписанный сюжет Слейтера.

— Ну; слушай. Это научная фантастика. Существует некая...

— Я тебя умоляю, — простонал Грэм.

Они стояли у камина в гостиной просторного дома на Госпел-Оук, принадлежавшего Мартину Хантеру (студенты запросто называли его Мартином) — преподавателю Художественного колледжа. Тот устраивал рождественскую вечеринку, но, по своей традиции, делал это с запозданием, в январе. Слейтер, оказавшийся в числе приглашенных, позвал с собой Грэма, убедив его, что можно заявиться и просто так. Они скинулись и купили вино в бумажной коробке, красное столовое, которое и пили сейчас из больших пластиковых стаканов. После ланча ни тот, ни другой ничего не ели, кроме каких-то соленых чесночных хлебцев; еще не все гости были в сборе, а вино уже начинало действовать.

Из столовой доносился грохот музыки. Ковры были свернуты, чтобы не мешали танцевать. Но пока еще все собравшиеся просто сидели в гостиной на диванах и пуфах. По стенам красовались работы самого Мартина Хантера — огромные аляповатые полотна, похожие на поверхность солянки, какой она видится под воздействием мощного галлюциногена.

— Да ты послушай. Существует некая цивилизация инопланетян под названием спроати; они готовят вторжение на Землю...

— Если не ошибаюсь, такое уже сто раз описано, — сказал Грэм, прихлебывая вино. Слейтер рассердился:

— Ты не даешь договорить.

Он пришел в серых полуботинках, в мешковатых белых штанах и красном пиджаке, похожем на смокинг. Сделав глоток, он продолжил:

— Стало быть, они десантируются на Землю, причем для того, чтобы не платить налоги, потому как...

— Чтобы не платить налоги? — не поверил свом ушам Грэм; он подался вперед, вопрошающе глядя на Слейтера. Слейтер хохотнул:

— Ну да, им приходится проводить большую часть галактического года вне пределов Млечного Пути, иначе галактическая налоговая служба требует от них непомерных выплат, но они, вместо того чтобы оплачивать дорогостоящие межгалактические перелеты, решают обосноваться на какой-нибудь заштатной планете, находящейся в пределах галактики, и просто отсидеться, понимаешь? Но случилось непредвиденное. Они замаскировали свой космический корабль под «Боинг-747», чтобы земляне до поры до времени ни о чем не догадывались, однако по прибытии в Хитроу у них потерялся багаж. Весь их арсенал отправляют в Майами, где эти ящики по ошибке выдаются неким психиатрам, при бывшим на международный симпозиум по анальной фиксации после смерти. И что произошло: фрейдисты, получившие доступ к самому современному оружию, захватили весь мир. Тем временем британская иммиграционная служба интернирует всех спроати из-за ошибки спектрографа при подготовке операции они приняли слишком много танина и сделались почти черными. Хотя вообще они синие. Одному из них...

— А как они выглядят? — перебил Грэм. После секундного замешательства Слейтер отмахнулся:

— Пока не знаю. Какие-нибудь гуманоиды, скорее всего. Так вот, одному из них удалось сбежать. Он поселился в заброшенной, но работающей мойке для автомобилей в Хейсе, графство Миддлсекс, а тем временем все остальные интернированные спроати умирали от голода.

— Сколько же их было? Вроде, маловато для целой цивилизации... — пробурчал Грэм себе в стакан.

— Они исключительно застенчивы, — раздраженно прошипел Слейтер. — Ты можешь помолчать? Тот спроати, один-единственный, назовем его Глоппо...

Из прихожей в гостиную, болтая и смеясь, вошли две девушки. Грэм видел их в Художественном колледже. Он ждал, что эти девушки обратят внимание на них со Слейтером. В тот вечер он впервые надел черные вельветовые брюки, полученные от матушки на Рождество (он сам заказал ей такой подарок, иначе она бы купила расклешенные джинсы!), и выглядел очень даже неплохо: белоснежная рубашка, черный пиджак, белые кроссовки и чуть подсветленные темные волосы.

— Эй, перестань глазеть на телок и слушай внимательно. Ты уловил суть? — Слейтер оперся о каминную полку и приблизил лицо к Грэму.

Грэм пожал плечами, поболтал в стакане красное вино и ответил:

— Я уловил, что ты меня заловил.

— О, как тонко, — притворно улыбнулся Слейтер. — Итак, Глоппо вживляет в мойку мозг, чтобы заниматься с ней сексом — ну, сам понимаешь, всякие там щеточки, валики, пенки и прочее. Тем временем во Флориде фрейдисты насаждают свои порядки: они уничтожают все фаллические символы, включая биты для гольфа, авиалайнеры, субмарины, ракеты и снаряды. На мотоциклах разрешается сидеть только боком; дальше больше: запрещаются сложенные зонты, джинсы-стрейч, чулки в сеточку. Кто не подчиняется, тому к черепу намертво приделывают плеер «Сони», который крутит закольцованную кассету с хитами Бэрри Мэнилоу... а любители Бэрри Мэнилоу в наказание слушают Джона Кейджа.

— А как поступают с теми, — спросил Грэм, тыча пальцем в Слейтера, — кто западает и на Бэрри Мэнилоу, и на Джона Кейджа? Слейтер закатил глаза:

— Грэм, это же научная фантастика, а не цирк Монти Пайтона. Слушай дальше. Глоппо уличает мойку в неверности: она ему изменяет с автомобилем «транс-ам» цвета синий металлик.

— Я думал, «Транс-Ам» — это авиакомпания.

— Это автомобиль. Помолчи. Глоппо узнает, что в его отсутствие «транс-ам» посещает мойку...

— ...и мойка его заездила, — хохотнул Грэм.

— Замолчишь ты или нет? Глоппо отключает эту неверную мойку. И тогда...

В гостиной прибавилось народу: в основном это была молодежь примерно его возраста. Гости тусовались группками, трепались и пили вино. Две девушки, которых он приметил раньше, разговорились с подружками. Грэм надеялся, что, глядя на них со Слейтером, люди все-таки разберутся, кто из них «голубой», а кто нет. Он оглянулся, одобрительно кивая, а Слейтер раззадорился, засверкал глазами, начал усиленно жестикулировать и, похоже, подбирался к концу своего сюжета.

— ...до смерти перепуган, потому что его должны вот-вот расщепить на частицы, мелкие и радиоактивные, как мозг Рональда Рейгана, и со страху бежит в уборную; его дерьмо застывает в холоде открытого космоса и по чистой случайности оказывается на пути корабля преследователей, который мчится на скорости в половину световой; корабль налетает на дерьмо — и полный финиш. Потом Глоппо и его дружок познали радости орального секса, фрейдисты взорвали Землю, но этого так и так было не миновать, и с тех пор наши герои жили долго и более или менее счастливо. — Слейтер перевел дух, широко улыбнулся — и отхлебнул вина. — Что скажешь? Классно, да?

— Ну... — протянул Грэм, глядя в потолок.

— Не томи, негодяй. Это круто! Так и скажи.

— Ты это вычитал в книжке, — сказал Грэм. — У этого — ну, ты знаешь... как его...

— Как всегда, полная ясность мысли, Грэм. Какой проницательный ум — прямо в точку. Снимаю шляпу.

— Да ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. — Грэм уставился на бездействующий камин и щелкнул пальцами. — Его еще по телику показывали...

— О, круг поисков сужается, — задумчиво кивнул Слейтер и сделал еще глоток.

— У него тоже Землю взорвали... ну, как же его... — Грэм не переставая, щелкал пальцами.

Слейтер с молчаливым презрением поглядел на пальцы Грэма и утомленно произнес:

— Грэм, сосредоточься на чем-нибудь одном. Ты вспоминаешь название книги или учишься подзывать официанта? У тебя, видно, объем оперативной памяти маловат.

— «Автостопом по Вселенной»! — воскликнул Грэм.

— «...по Галактике», — кисло поправил Слейтер.

— Да, похоже.

— Совершенно не похоже. Просто тебе не дано распознать настоящий талант.

— Ну, не знаю... — ухмыльнулся — Грэм, не спуская глаз с двух девушек из Художественного колледжа, которые теперь разговаривали о чем-то своем, сидя на полу в противоположном конце комнаты. Слейтер постучал себя по лбу:

— Головой надо думать, Грэм, а не гениталиями! Жалкая личность. Ведь я тут как тут: талантлив, хорош собой, готов отвечать любовью на любовь, а тебя интересуют только безмозглые телки.

— Тише ты, болван, — одернул его изрядно захмелевший Грэм. — Вдруг услышат? — Глотнув из стакана, он с укором посмотрел на Слейтера. — И брось расхваливать свои прелести. Ты иногда меня просто достаешь. Сколько раз тебе повторять: я не «голубой».

— Боже мой, — сокрушенно выдохнул Слейтер, — честолюбия — ни на грош.

Сейчас, в погожий июньский день, Грэма позабавили эти воспоминания. Та вечеринка удалась на славу, даже если не считать, что там он познакомился с Сэрой; закусок выставили, хоть отбавляй, народ подобрался веселый, и незанятых девушек, как он заметил, было предостаточно. Не поддаваясь на самовосхваления Ричарда Слейтера, Грэм размышлял, как бы пригласить на танец одну из тех двоих — более привлекательную.

Вот интересно, подумалось ему, тот вечер остался далеко в прошлом, а воспоминания о нем сохранились свежими и яркими, словно все это случилось на прошлой неделе. Он дышал полной грудью. На пути ему попались почтовые служащие в униформе сортировочного участка Маунт-Плезант, которые остановились перекинуться парой слов возле небольшого кафе. У тротуара стояла большая итальянская машина ярко-красного цвета. Такая бы понравилась Слейтеру. Грэм улыбнулся своим мыслям и перешел через дорогу к сортировочному участку, от которого тоже пахло свежей краской.

Слейтер заметил Сэру, как только та появилась в дверях гостиной. Просияв, он поставил пластиковый стакан на каминную полку.

— Сэра, дорогуша! — окликнул он, пробился сквозь два кружка гостей и обнял ее за плечи. Она никак не отреагировала, но когда Слейтер отстранился, ее губы изогнулись в легкой улыбке. Грэм смотрел не отрываясь; он заметил, что девушка стрельнула глазами в его сторону. Слейтер повел ее к камину тем же путем, сквозь группки беседующих. Грэм остолбенел. Гости болтали напропалую, как ни в чем не бывало. Неужели ни один человек не обратил на нее внимания?-

Она была стройна, довольно высока. Густые черные волосы казались слегка спутанными, словно она не причесалась, встав утром с постели. Лицо, все открытые участки кожи пленяли белизной. Черное платье, отделанное чуть поизносившимся старинным кружевом, окутывало ее нежной пеленой, словно легкая черная пена. Поверх тонкого платья был надет стеганый китайский жакет в ярко-красных тонах; в гостиной сразу стало светлее. Черные чулки, черные туфельки на низком каблуке.

На ходу она стягивала перчатки. В скромном, глубиной в ладонь, вырезе ее платья виднелась причудливая белая полоска, похожая на широкое колье с необработанными краями, кое-как наброшенное на шею. Когда она приблизилась, он понял, что это шрам, который выделялся белизной даже на фоне ее бледной кожи. У нее были широко раскрытые, как от удивления, черные глаза, будто слегка оттянутые к вискам. Маленький рот обрамляли бледные губы, которые выглядели чуть крупноватыми, словно они были разбиты в кровь, а потом припухли. Никогда в жизни он не видел никого и ничего прекраснее; не успела она дойти от дверей до камина, а он уже понял, что влюбился.

— Познакомься, Сэра: это и есть милашка инженю, которого я пытаюсь соблазнить. — Слейтер светским жестом указал на Грэма. — Мистер Грэм Парк, прошу любить и жаловать; миссис Сэра ффитч. Самое блистательное и элегантное создание, появившееся на свет в Шропшире... не считая меня, разумеется.

Она остановилась, чуть склонив голову. У него заколотилось сердце. Наверно, по телу пробежала дрожь. Она смотрела на Слейтера сквозь черную паутинку волос, потом слегка наклонила голову в другую сторону и, оказавшись лицом к лицу с Грэмом, протянула ему свою изящную руку. Миссис! Значит, она замужем! Как же так? На какую-то долю секунды, на конечную, неразложимую единицу желания в нем вспыхнуло чувство — какое-то ранее неизведанное внутреннее устремление, но теперь это ничтожно малое, совершенно стандартное сообщение, всего из нескольких букв, внезапно погасило все его надежды, как грошовую лампочку. (Два года назад он со школьным приятелем, которого с тех пор не встречал, поехал на лето в Грецию, и как-то раз они сели в маленький битком набитый допотопный поезд, который в адскую жару тащился из Афин по выжженной солнцем равнине. За окном проплывала иссушенная охристая почва с однообразными колючими; кустарниками. Грохочущий вагон заполонили туристы с рюкзаками и одетые в черное греческие крестьянки с курами! Вдруг его приятель Дэйв закричал: «Гляди!» — и он, обернувшись, успел заметить Коринфский канал; будто лезвие рассекло пейзаж, сверкнуло синевой и на мгновение приоткрыло далекий кораблик среди бездны воздуха и света. А дальше опять потянулась бесплодная равнина.

— Здравствуйте, — произнесла она и стрельнула глазами на свою протянутую руку.

От него не укрылось, что Слейтер сделал глубокий вдох, запрокинул голову и, по своему обыкновению, должен был закатить глаза, но Грэм не стал, этого дожидаться: он быстро кивнул, перехватил стакан другой рукой и чопорно пожал холодную женскую ладонь:

— А... здравствуйте.

Сколько ей было лет? Двадцать с лишним? Он не стал задерживать рукопожатие. Она все еще смотрела ему в глаза. Ее фигура, как и все остальное, была прелестна; ему захотелось выть, а может, даже перебросить ее через плечо и кинуться наутек. Кто она такая? Зачем его терзает? Она не отводила взгляда. Спокойные, внимательные глаза, зрачок и радужка почти одного цвета. Математически безупречные скобки черных бровей. Он вдыхал ее благоухание: прохладное, резковатое, с ноткой мускуса, как изморозь на оконном стекле, за которым открывается хвойный лес.

— Не волнуйтесь, — произнесла она, улыбаясь, — Ричард о вас почти ничего не рассказывал. — Она перевела взгляд на Слейтера, который, взяв с каминной полки свой стакан, смотрел на них с усмешкой, если не сказать — с ухмылкой. Грэм пожал плечами:

— А о вас... — он запнулся, пытаясь проглотить комок в горле, чтобы скрыть свое восхищение, — о вас он вообще никогда не упоминал.

Улыбаясь, она перевела взгляд на Слейтера и засунула черные перчатки в карман стеганого жакета.

— Итак, молодые люди, — заговорила она, все так же переводя взгляд с одного на другого, — у меня к вам есть дерзкое предложение: а не выпить ли нам по стаканчику? Я, между прочим, тоже купила бутылку, но сунула не в тот карман, она выскользнула через дырку в подкладке и разлетелась вдребезги. — Ее брови выгнулись дугой, и Слейтер захохотал.

— Прекрасный рассказ, Сэра! Будь уверена, мы бы тебя простили, даже если бы ты с самого начала шла сюда с пустыми руками. — Он обернулся к Грэму. — Заметь, как Сэра одевается: ранний стиль благотворительного секондхэнда «Оксфам». Вполне возможно, она говорит правду. — Он погладил девушку по плечу и снова поставил стакан на каминную полку. — Прошу прощения, мэм.

Он начал протискиваться сквозь толпу гостей, которая почти заблокировала выход. Грэм и не заметил, в какой момент в гостиной сделалось жарко и многолюдно. Однако сейчас, когда Слейтер отошел, они словно оказались наедине. Девушка нагнулась, стоя на одной ноге, и занялась пряжкой на туфельке, но стала терять равновесие и шатнулась к нему! Он протянул руку; Сэра ухватила его за локоть, пробормотала нечто, что при желании можно было истолковать как «спасибо», а сама продолжала теребить пряжку.

Это не укладывалось в голове. У него даже начался зуд в том месте, которого коснулись ее пальцы. Вокруг бешено бьющегося сердца образовалась бескрайняя сухая пустота, гулкая пропасть. В горле запершило. Она отпустила его локоть и со смехом подняла снятую с ноги туфельку:

— Можете удостовериться. Видите? Вино. Грэм выдавил скрипучий смешок — на большее недостало сил — и взглянул на миниатюрную черную лодочку. Вся внутренняя поверхность, напоминавшая по форме песочные часы, только из белой кожи, была покрыта бледно-красными пятнами и до сих пор не просохла. Сэра, смеясь, поднесла туфельку к его лицу, но тут же опустила голову, словно смутившись:

— Понюхайте, если не брезгуете. — У нее был чуть хрипловатый грудной голос.

Изо всех сил изображая веселье, то кивая, то покачивая головой, Грэм выговорил:

— Да, похоже, и вправду вино, — и мучительно осознал, что выглядит законченным идиотом.

Его охватил ужас. Он не мог придумать, что бы еще сказать. Беспомощно озираясь, он выискивал глазами Слейтера, пока Сэра, держась одной рукой за каминную полку, надевала туфельку и застегивала пряжку. В дверях, над головами гостей, возникла винная коробка, которая, к его облегчению, поплыла в их сторону.

— А... вот и вино, — выдавил Грэм, следя глазами, как Слейтер пробивается сквозь толпу и опускает коробку вместе с чистым стаканом.

— Пока тебя не было, я представила Грэму доказательство, что честно несла сюда вино и что оно разлилось, — сообщила Сэра, когда Слейтер, коротко кивнув кому-то из знакомых, приблизился к ним. Он водрузил коробку на белую каминную полку и, подставив под маленький краник чистый стакан, наполнил его почти до краев.

— Вот как? Надеюсь, это произвело должное впечатление.

— Обалденное, — нервно подтвердил Грэм и тут же обругал себя за косноязычие. Впрочем, никто, кроме него, не придал этому слову никакого значения. Но он действительно обалдел — и не сомневался, что это бросается в глаза всем и каждому. Поднеся к губам стакан, он исподволь наблюдал за Сэрой.

— Что скажешь, Сэра? — Слейтер облокотился на камин, с улыбкой глядя на бледноликую девушку. — Как поживаешь? Как там наш родной городок?

Если Грэму не изменяла память, речь велась о Шрусбери. Слейтер повернулся к нему:

— Мы с Сэрой одно время жили по соседству. Сдается мне, предки даже рассчитывали нас поженить, но, конечно, вслух об этом не говорили. — Он вздохнул и смерил ее взглядом.

У Грэма екнуло в груди, а может, в животе; Слейтер между тем продолжал:

— Однако это не для меня. Хотя, конечно, рядом с Сэрой мне иногда хочется стать лесбиянкой.

Грэм зашелся смехом и тут же себя оборвал, чтобы не перегнуть палку. Он снова укрылся за спасительным стаканом, но пересохшие губы не сделали ни единого глотка. Напиться было бы непростительно; он просто не мог позволить себе осрамиться перед такой женщиной. Насколько верно он определил ее возраст? Не привирает ли Слейтер, что они почти ровесники, что в детстве были настолько влюблены друг в друга, что их родители...? Он потряс головой, прогоняя хмель. В комнате вдруг стало невыносимо душно. Нахлынула клаустрофобия. Откуда-то из другого помещения донесся отдаленный вопль; гул голосов на мгновение умолк, и все головы повернулись к дверям.

— Это, я полагаю, забавы Хантера, — беспечно сказал Слейтер, махнув рукой. — Ему праздник не праздник без любимого развлечения: защекотать жену, чтобы та напрудила в трусы. Извини, Сэра, я тебя перебил...

— Ничего страшного, — ответила она. — Я просто хотела сказать, что там тоска и убожество. Особенно зимой.

— Поэтому ты перебралась сюда, — подхватил Слейтер.

Девушка кивнула:

— Я... поживу у Вероники, пока она в Штатах. — В ее голосе Грэму почудилось что-то странное.

— О боже, в Айлингтоне, в этой ночлежке, — посочувствовал Слейтер. — Бедная ты, бедная.

— Все лучше, чем мое прежнее жилье, — негромко отозвалась Сэра.

Теперь она отвернулась, и ему были видны только очертания ее щеки и линия носа; она слегка потупила голову, и голос снова дрогнул. Слейтер сочувственно поцокал языком, уставясь к себе в стакан.

— Все-таки ушла от него? — спросил Слейтер, и Грэм почувствовал, как у него удлиняются глаза, будто кто-то оттягивает кожу к вискам — точно та кое же выражение он с самого начала уловил на лице Сэры.

— Все-таки ушла. — Она как-то вызывающе тряхнула головой, и по спутанным черным волосам пробежала волна.

— А как тот, другой? — нарочито холодно полюбопытствовал Слейтер, сохраняя безразличный вид. У него в глазах вдруг появилась какая-то поволока, почти как у нее. Грэм всем телом подался вперед, чтобы не пропустить ответ. Она успела что-то сказать? Оба теперь говорили совсем тихо, им не требовался лишний собеседник, а в комнате было шумно: гости смеялись и галдели, за стеной гремела музыка.

— Не будем об этом, Ричард, — попросила она, и в ее тоне Грэму почудилось страдание.

Сэра немного отвернула лицо от Слейтера и сделала большой глоток из своего стакана. Теперь она хмуро смотрела на Грэма, но в конце концов уголки ее губ слегка изогнулись кверху.

Парк, ты идиот, обругал себя Грэм, таращишься на эту женщину как на инопланетянку. Возьми себя в руки. Он ответил ей улыбкой, а Слейтер с коротким смешком объяснил:

— Бедняжке Сэре не повезло — вышла замуж за подонка, который к тому же имел глупость работать по части канализации. Вот я и говорю: раз жена от него ушла, ему остается только одно — броситься с головой в работу!

Грэм хотел было улыбнуться, хотя шутка показалась ему довольно бестактной, но в этот миг Сэра резко поставила свой стакан на полку, снова обернулась к нему и подошла ближе. На ее лице обозначились странные резкие линии, глаза блестели; она взяла его под руку и, демонстративно обратившись к нему, а не к Слейтеру, предложила:

— Потанцуем?

— Ай-ай-ай, мой длинный язык! — пробормотал Слейтер себе под нос, а Сэра забрала у Грэма стакан и, поставив рядом со своим, решительно повела его, бессловесно-покорного, в другую комнату, где грохотала музыка.

Потом они танцевали. Он не мог вспомнить, под какую пластинку, пленку или хотя бы мелодию. Во время медленных танцев он сквозь одежду ощущал тепло ее тела. О чем у Них шел разговор, он тоже не вспомнил. Они танцевали и танцевали. Грэм вспотел и натер ноги, а вскоре у него вдобавок заныли все мышцы, словно это был не танец, а марш-бросок через незнакомый, шумный, труднопроходимый лес, где ожившие деревья мягко толкали его в темноте; вокруг не существовало ни души, кроме них двоих.

Она неотрывно смотрела на него, а он пытался скрыть свои чувства, но во время танца ему постоянно хотелось остановиться, не разнимая рук, и просто постоять в молчаливом удивлении, чтобы через неподвижность выразить то, что он не способен был передать в движении. Хотелось обнимать ее, прижимать к себе, вдыхать ее запах.

Прошло немало времени, прежде чем они вернулись в гостиную. Слейтера там уже не было. Кто-то унес с каминной полки вино и стакан Сэры. Они по очереди допивали то, что осталось в стакане Грэма. Он избегал встречаться с нею взглядом. На ее щеках по-прежнему не было румянца, но теперь от нее исходил какой-то физически ощутимый жар, который передавался ему. В гостиной, как ему показалось, стало совсем темно и тесно. Люди передвигались, толкались, смеялись и галдели, но для него их как бы не существовало. В призрачном полумраке белый шрам, прорезавший белую кожу вокруг ее шеи, словно излучал какое-то свечение.

— А ты неплохо танцуешь, — сказала она.

— Я совсем... — начал было он, но запнулся. — Очень редко... Я только... — Он вконец оробел. Сэра улыбнулась:

— Ты сказал, что занимаешься живописью. Учишься в колледже?

— Да, на втором курсе, — ответил он и тут же прикусил язык. Получилось, будто он стремится доказать, что вышел из школьного возраста. Ему не раз говорили, что у него детское лицо. Когда он заходил в паб, его частенько спрашивали, сколько ему лет. А ей сколько лет? И сколько она дала бы ему на вид?

— И что ты рисуешь? — спросила она.

Он пожал плечами, немного успокоившись; такой вопрос был для него не внове:

— Что задают. Этюды. Но на самом деле...

— Грэм, кто это прелестное создание?

Грэм затравленно оглянулся на голос мистера Хантера. Хозяин дома, исполин со скорбным лицом, был похож на Демиса Руссоса, облаченного в какой-то длинный коричневый халат. Грэм даже закрыл глаза. Мистер Хантер и внешне, и, по сути, оставался человеком шестидесятых. Его толстая рука сжала плечо Грэма.

— А вы темная лошадка, молодой человек! — Он шагнул к Сэре и почти загородил ее от Грэма. — Грэм настолько вами очарован, что потерял дар речи, а то бы он нас познакомил. Меня зовут Марти Хантер {Марти} — изумился Грэм); я хотел спросить, вы не пробовали позиро...

Тут кто-то вырубил электричество, музыка застонала прощальными томными басами, и воздух огласился одобрительным животным ревом.

— Ах, мать вашу... — явственно услышал Грэм голос мистера Хантера; темная громада протиснулась мимо него, бормоча: — Не иначе как это Вудолл, каждый раз одно и то же...

В кромешной тьме чиркали спички, щелкали зажигалки; Сэра, ахнув, прильнула к Грэму. Кругом уже вовсю плясали язычки пламени, а он только и успел что обнять ее за плечи. Когда зажегся свет, она тут же отстранилась и тряхнула головой; между ними все еще парило облачко ее духов. Вновь заиграла музыка, и гости разочарованно загудели: «Ну-у-у...».

— Извини, — услышал он ее голос. — Это глупость. Я и грозы боюсь... тоже. — Она рассеянно огляделась в поисках стакана, но Грэм уже протягивал ей остатки вина. — Вот спасибо, — сказала она и выпила все до капли.

— Не нужно извиняться, — сказал он. — Мне было приятно.

Она быстро подняла к нему лицо и робко улыбнулась, словно не доверяя его словам. Грэм облизнул губы, подался вперед и коснулся ее руки, сжимавшей пустой стакан. Сэра избегала встречаться с ним глазами.

— Сэра, я...

— Не возражаешь, если мы?.. — перебила она, бросив на него мимолетный взгляд, и поставила ненужный стакан на полку. — Мне как-то не по себе...

— Что случилось? — встревожился Грэм, придерживая ее за руку и за плечо.

— Прости, мне нужно... — Она уже шла к дверям, а он работал локтями, чтобы проложить ей дорогу.

В прихожей они снова столкнулись с мистером Хантером, который нес на руках апатично свесившую лапы черную кошку. Завидев их, он нахмурился.

— Что-то вы бледная, а? — обратился он к Сэре, а потом повернулся к Грэму. — Кажется, вашу подругу сейчас вырвет.

— Ничего подобного, — запротестовала Сэра, обратив к нему лицо. — Не обращайте на меня внимания. Мне просто надо полежать на снегу — и все.

Она устремилась вперед, к выходу, но мистер Хантер преградил ей путь:

— Нет уж, позвольте. Я найду вам более подходящее... идите-ка сюда. — Он опустил кошку на старый диван, придвинутый к стене, и повел Грэма с Сэрой вверх по лестнице.

Дойдя до конца Фэррингдон-роуд, Грэм миновал Истон-стрит и снова увидел строительную люльку, в какой работают маляры или стекломои. Почему-то она лежала на тротуаре, перевернутая вверх дном, в аккуратном кольце свернутого каната. Лето, сезон покрасочных и ремонтных работ. Пора генеральной уборки после снятия зимних чехлов. Он невольно улыбнулся, возвращаясь мыслями к той первой встрече, к тому странному, если — не сказать галлюциногенному вечеру. У него на пути, посреди тротуара, оказалась старушка, которая напряженно разглядывала противоположную сторону улицы, где стоял мужчина на костылях и ждал, когда можно будет перейти через дорогу. Грэм почти машинально набросал в уме зарисовку этой уличной сценки.

— Слейтер на моих глазах ушел с каким-то гориллоподобным Ромео, — сообщил мистер Хантер, когда они остановились на лестничной площадке второго этажа в его просторном доме. — Надеюсь, вы не рассчитывали, что он вас подвезет? — спросил он Грэма.

Грэм отрицательно покачал головой. Насколько он знал, Слейтер в жизни не садился за руль.

Мистер Хантер отпер ключом какую-то дверь и включил свет:

— Это комната нашей дочки; ну-ка ложитесь, милая девушка. А вы побудьте с нею, Грэм; на всякий случай скажу жене, чтобы к вам заглянула. — Перед тем как прикрыть за собой дверь, он поочередно улыбнулся Сэре и Грэму.

— Ну вот, — смущенно выговорил Грэм, когда Сэра присела на краешек подростковой кровати, — пришли. — Он закусил губу, не зная, что делать дальше.

Сэра опустила голову на руки. Глядя на иссиня-черный хаос ее волос, Грэм обмирал от желания и нерешительности. Когда она посмотрела ему в глаза, он только и спросил:

— Как ты? Что с тобой такое? Ну, в общем... что-то болит?

— Сейчас все пройдет, — сказала она. — Не сердись, Грэм. Если хочешь, возвращайся к ребятам. Мне ничего не нужно.

Он весь напружинился, шагнул вперед и присел у нее в ногах.

— Как скажешь, могу и уйти. Но лучше я тут побуду. Не хочу... оставлять тебя одну. Но если тебе надо посидеть в одиночестве... Там мне все равно будет неспокойно, буду все время думать, как ты тут...

Он соображал, как бы половчее ее обнять, но она сама прислонилась к нему и положила голову ему на плечо; от запаха ее духов у него поплыло перед глазами. Судя по всему, она задремала. Нельзя сказать, что они сидели обнявшись: руки Сэры тяжело и безжизненно, словно у марионетки, лежали на коленях. Придерживая ее за плечи, Грэм чувствовал, как ее знобит. Он проглотил застрявший в горле комок и принялся разглядывать комнату, от пола до потолка оклеенную постерами. Снупи, кони на солнечном лугу, Адам Ант, «Дюран-Дюран». Белый, будто игрушечный туалетный столик в углу, сверкающий аккуратными рядами флаконов и баночек. Сэра вздрогнула, и Грэм подумал, что она плачет. Он непроизвольно зарылся лицом в облако ее волос.

Сэра подняла голову, слез не было. Она положила руки на покрывало и стала пытливо вглядываться в его лицо: ее пристальный взгляд исследовал его правый глаз, потом левый, затем скользнул к губам. У него возникло такое ощущение, будто его изучают, чтобы навесить бирку; он чувствовал себя мотыльком, попавшим в темную полосу антимаяка, и не знал, как вырваться из плена этих внимательных черных глаз.

— Прости, Грэм, я не собираюсь с тобой заигрывать, — сказала она, снова опуская голову на руки. — Мне просто нужно кого-нибудь обнять, и ничего больше. У меня сейчас... ох... — Она тяжело покачала головой, прервав свои объяснения.

Он накрыл ладонью ее руку.

— Вот меня и обними, — предложил он. — Я не против. Тут все ясно.

Не поднимая лица, она привалилась к его плечу, потом ее руки осторожно обхватили его за пояс, и так они просидели еще очень долго; Грэм слушал отдаленный шум вечеринки и при этом чувствовал — и телом, и полукругом своей руки, лежащей на ее плечах, — каждый вдох и выдох Сэры, нежный прилив и отлив ее дыхания. «Умоляю, — заклинал он, — умоляю, не входите сюда, миссис Хантер. Не разрушайте это хрупкое неземное блаженство».

На лестнице послышались шаги, и Грэму показалось, что его сердце старается попасть им в такт, но шаги и смех удалились. Он обнимал Сэру, вдыхая ее аромат, и таял от ее близости. Его пьянили ее духи, само ее присутствие; он испытывал такое чувство... какого прежде не ведал.

Этого не может быть, твердил он себе. Что тут происходит? Что со мной делается? Это такое счастье, такое умиротворение, какого не приносила даже любовная близость. Ночные похождения в Сомерсете, в чужих домах или машинах, а то и прямо на траве, в лунном свете; тщательно подсчитанные и сопоставленные победы; они превратились в ничто. Сейчас существовало только это. Господи, надо же быть таким идиотом.

В январе, среди этого сумбура, в старом лондонском доме на Госпел-Оук, я теряю свое сердце. Где уверенность, что она когда-нибудь ответит мне взаимностью? Силы небесные, если бы можно было продлить этот миг, просто жить, быть вместе, прижимать ее к себе, чтобы не боялась грозы, лежать в ее объятиях.

Сэра снова шевельнулась, и Грэм невольно сравнил ее с ребенком, который вздрагивает во сне; он с улыбкой растворялся в плавном течении ее духов, струившемся от непослушных черных волос, но она проснулась и подняла голову, слегка отстранилась и посмотрела на него искоса, да так, что ему пришлось поспешно спрятать улыбку, которая не предназначалась никому.

— О чем задумался? — спросила она. У Грэма вырвался глубокий вздох.

— Я задумался о том... — с расстановкой ответил он, ощущая ее руки у себя на поясе (но нет; одна рука взметнулась вверх, чтобы убрать со лба волосы; правда, она тут же вернулась на прежнее место и сомкнулась с другой!), — о том... есть ли возможность определить, что это было за вино. Ну, вино у тебя в туфельке. Можно ли определить, какого года урожая... из каких виноградников... м-м-м... с южного или северного склона, с кислых или известковых почв.

Беззащитное бледное лицо в обрамлении черного ореола озарилось широкой улыбкой и вмиг оттаяло. Он задохнулся от этой красоты — и от того, что такая перемена произошла не без его участия. У Грэма даже раскрылся рот, но он вовремя это заметил.

— Тебе надо организовать конкурс по дегустации шампанского из женских туфелек, — засмеялась она.

Он довольно кивнул. Сэра вздохнула; выражение ее лица снова переменилось, она убрала руки и согнулась пополам, обхватив себя за плечи.

— Мне нужно в туалет, — сказала она. — Ты не уйдешь?

— Не уйду, — пообещал он и упрекнул себя за излишнюю серьезность, потом дотронулся до ее руки и спросил: — Как ты себя чувствуешь?

— Это нервы. — Сэра покачала головой и взглянула на его руку. — Спасибо тебе за... просто спасибо, и все. Я сейчас вернусь.

Она быстро поднялась и вышла из комнаты. Грэм повалился на кровать и широко раскрытыми глазами уставился в белый потолок.

Никогда в жизни он бы не поверил, что такое возможно. Со временем перестаешь верить в Деда Мороза, в волшебников, во всезнание родителей... и в такую вот бьющую через край, самозабвенную, безумную, сказочную любовь, которая считается идеалом. На деле все заканчивается сексом, изменой, разводом. Да, случаются увлечения, но чтобы любовь вспыхнула с первого взгляда, благоухания и прикосновения? У него? Куда улетучился его тщательно культивируемый цинизм?

Сначала Грэм лежал без движения и просто ждал. Через некоторое время он поднялся и начал мерить шагами комнату под высоким потолком, разглядывая ряды постеров и мягкие игрушки, два старых платяных шкафа, миниатюрную стойку-елочку для колец, увешанную дешевыми яркими побрякушками. Он пощупал плотные темно-зеленые гардины, выглянул в сад и рассмотрел соседний дом, высокий и неосвещенный. По небу разливался желтоватый свет; в саду пигментными пятнами белели плашки снега. Наконец дверь отворилась. Грэм радостно обернулся.

На пороге, покачиваясь и держась за косяк, стояла высокая, нетрезвая на вид женщина с острым лицом и соломенными волосами, одетая в красный спортивный костюм.

— Как ты тут, голубчик? — спросила она Грэма, оглядывая комнату.

Грэм попытался изобразить улыбку:

— Все в порядке, миссис Хантер. Миссис ффитч вышла... м-м-м... в туалет.

— Понятно, — сказала женщина. Грэм встречался с ней на торжественном вечере в честь окончания семестра, но она, похоже, его не узнала. — Ну, тогда ладно. Смотрите только... простыни не замарайте. — Она удалилась, прикрыв за собой дверь.

Грэм нахмурился, размышляя над ее словами. Тут дверь распахнулась снова, и перед ним еще раз возникла миссис Хантер.

— А мужа моего не видали? Я миссис Хантер, Марти — мой муж.

Грэм отрицательно покачал головой. Излишняя учтивость была бы ни к чему; он почти презирал эту пьяную особу.

— Нет, миссис Хантер, — сухо сказал он, — вашего мужа я не видел.

— М-м-м, — промычала она и ушла.

Теперь Грэм все время смотрел на дверь, но ее больше не открывали. Кутерьма вечеринки не утихала. В воздухе запахло чем-то подозрительным: то ли травкой, то ли смолистыми парами. Грэм вернулся к окну и стал рассматривать отражение комнаты в оконном стекле. Он посмотрел на часы и прикинул, сколько времени отсутствовала Сэра. Целую вечность. Может, пойти и проверить, не случилось ли чего-нибудь дурного? А вдруг ей это будет неприятно? А вдруг все же что-то случилось? Вдруг она лежит без сознания?

Грэм даже не знал, где находится туалет. Когда-то он пользовался удобствами на первом этаже. Спуститься и поискать? Но это может показаться назойливым; не исключено, что он ненароком откроет не ту дверь, вгонит кого-нибудь в краску. Он еще немного походил по комнате, затем полежал на кровати, сцепив руки за головой. Встал, опять подошел к окну, ожидая, что отражение двери вот-вот дрогнет.

Так и случилось. Грэм обернулся, но дверь уже закрывалась, а за ней мелькнуло мужское лицо.

— Ой, пардон, — произнес незнакомый голос.

Снаружи захихикала женщина, по ступеням застучали каблуки. Грэм в который раз повернулся лицом к окну.

В конце концов, у него засосало под ложечкой, в животе что-то сжалось и запульсировало болью, и тогда он решился выйти. Ему удалось найти только один туалет — все тот же, на нижнем этаже. В голове свербело: подергаю ручку, дверь откроется — а там никого. Она ушла. Я для нее пустое место. Он подергал ручку. Дверь была заперта изнутри.

Сейчас из-за двери ответит мужской голос, убеждал он себя. Но из-за двери ответил женский голос:

— Минутку, я сейчас. Прошу прощения.

— Сэра? — несмело спросил он дрогнувшим голосом.

Ответом было молчание. У него защипало в глазах: это не она. Откуда ей здесь взяться. Это на сто процентов не она.

— Грэм? Извини, пожалуйста. Я сейчас выйду. Ох, как я перед тобой виновата.

— Ничего, ничего. — Он осознал, что почти кричит, и заставил себя понизить голос. — Все в порядке. Все хорошо. Я подожду... там... в комнате, ладно?

— Да, подожди, пожалуйста. Пять минут.

Она не ушла! Грэм огромными прыжками помчался вверх по лестнице, перескакивая через три-четыре ступеньки; он молил бога, чтобы в его отсутствие комнату не заняла какая-нибудь озабоченная парочка, и проклинал себя за то, что посмел усомниться в Сэре. Теперь она будет думать, что он ей не доверяет.

Комнату никто не занял. С тяжело бухающим сердцем Грэм сел на кровать, сложил руки на коленях и уставился на нижнюю филенку двери. Я схожу с ума из-за того, что женщина задержалась в туалете, думал он. Одно это говорит, что я на седьмом небе. С кем можно этим поделиться? Со Слейтером? С мамой? Неужели у них с отцом было то же самое?

Сэра вернулась. Еще бледнее, чем прежде. Ее дыхание, стало прерывистым и неровным. Без единого слова она легла на кровать. Грэм за нее испугался, но когда она с закрытыми глазами повернулась на бок, лицом к нему, он заметил в ней нечто хрупкое, первозданно-манящее, и задрожал от страсти. Да что же это такое, я как насильник. Ведь ей плохо.

— Тебе... — Пересохший язык отказывался выговаривать слова, и Грэм начал снова. — Тебе нездоровится? Может, вызвать «скорую»?

— «Нездоровится», — эхом повторила она и улыбнулась. — Какое точное слово. — Теперь она открыла глаза и смотрела прямо на него. — Нет, я в полном порядке. Уверяю тебя. Это нервы. Я плакса, может, надо принимать валиум; только это все фигня. Мне сейчас нелегко, ты веришь? Надо еще многое утрясти. Извини, что доставила тебе столько беспокойства.

— Никакого беспокойства, — отозвался он и впервые остался доволен собой: ответ прозвучал сердечно, по-доброму и в то же время уверенно, но без высокомерия.

Расслышала ли она эти нюансы? Сэра лишь молча кивнула и прикрыла глаза. Потом она прижала подбородок к самому вырезу платья, над грудью, и втянула носом воздух.

— Какой стыд, — призналась она, широко раскрыв глаза. — От меня несет этим отвратительным лосьоном. — Когда она вернулась, Грэму и вправду ударил в нос резкий запах одеколона. Сэра робко улыбнулась и смущенно повела плечами. — Меня стошнило. Нужно было как-то отбить запах, вот я и схватила первое, что попалось под руку. Потом почистила зубы, но привкус все равно остался... Какая гадость... Грэм, ты так обо мне заботишься — как настоящий медбрат. Мне даже неудобно.

— Это... это пустяки, — неубедительно ответил он. Сэра опять смежила веки:

— Не подумай ничего плохого, но у меня к тебе просьба: погаси, пожалуйста, свет. В глазах режет.

— Сейчас сделаю, — негромко ответил он и направился к выключателю у двери.

От окна через всю комнату пролегли холодные желтоватые полосы. Сэра теперь выглядела какой-то бесформенной черной тенью, средоточием темноты. Он присел рядом с ней; она отвела руку, чтобы он мог придвинуться поближе. У него дрожала каждая жилка. Рука Сэры мягко притянула его голову к подушке. Теперь ее лицо было прямо перед ним, совсем рядом, но черты оставались неразличимыми.

— Как все ужасно, Грэм, — едва слышно прошептала она. — Ты просто чудо; я тебя завела, а сама сейчас ни на что не способна. Тебе будет противно.

— Мне... — начал он, но тут же осекся, чтобы не наговорить банальностей, которые уже были готовы слететь с языка. Еще не время. — Нет, — ответил он, — ничего подобного. — Он взял ее руки, которые теперь стали теплыми, в свои ладони. — Просто мне... — он не знал, видит ли она его лицо, чувствует ли, как дрогнула кровать, — ... мне очень приятно. — Он даже сам над собой посмеялся, осознавая неуместность этих слов. Сжимая его ладони, она шепнула:

— Спасибо тебе.

Они долго лежали без движения. Его мысли беспорядочно роились где-то далеко, словно стали чужими — как гомон разгулявшихся гостей, которые больше не имели к нему никакого отношения. В конце концов, он бросил попытку осмыслить свои ощущения, хоть как-то в них разобраться, и просто расслабился, дожидаясь, пока ее прерывистое дыхание не станет ровным, покорившись сну. Он так и не уловил, когда именно это произошло. В какой-то момент дверь приоткрылась и мужской голос чертыхнулся: «Вот дьявольщина, не сюда», но Грэм даже не повернул головы — он знал, что такое вторжение уже не сможет нарушить их покой.

Он обнимал ее в темноте, неподвижную и теплую, и через некоторое время ему стало казаться, что у него в объятиях ничего нет; так бывает, когда затекшая рука или нога теряет всякую связь с телом, на какие-то мгновения перестает слушаться и не дает о себе знать. Сэра была рядом, он ее обнимал, но не чувствовал; умом он понимал, что она существует отдельно от него, сама по себе, но в то же время она стала расслабленной частью его самого, утратившей все отличительные признаки, такие как бледная кожа, белый шрам, темный наряд, черные волосы — все это сравнялось, слилось воедино и в результате превратилось в прозрачное, невидимое... ничто.

Наконец Сэра зашевелилась, быстро поцеловала его в лоб и села, спустив ноги на пол:

— Мне полегчало. — Она принялась разглядывать его в потемках, а он и до этого не спускал с нее глаз. — Пора домой, — продолжала она. — Можешь вызвать такси? Вставай, надо спускаться вниз.

— Надо, — улыбнулся он.

Когда он щелкнул выключателем, свет показался невыносимо ярким. Сэра зевнула и почесала голову, еще сильнее растрепав прическу.

По телефону, стоявшему в коридоре, он вызвал такси, сказав диспетчеру, что ехать нужно в Айлингтон.

— А тебе в каком направлении? — спросила она. — Могу подвезти до Айлингтона, а ты потом на той же машине поедешь дальше, идет?

Гости слегка утихомирились, но большинство не спешило расходиться. На диване в прихожей спала в обнимку парочка панков — парень с девушкой. Грэм пожал плечами:

— Мне от Айлингтона недалеко.

Мог ли он надеяться на приглашение? Наверно, нет. Сэра, похоже, огорчилась:

— Прости, но я даже не смогу тебя пригласить в дом.

Грэм ни на что не рассчитывал, но по телу пробежала ломота.

— Ничего страшного, — бодро ответил он, — от Айлингтона мне совсем близко; заплатим по счетчику пополам.

Она не позволила ему заплатить половину, да он и не настаивал. Они свернули в тихий тупичок, где стоял ее дом, и отпустили машину. Разъезжать на такси было ему не по карману. Сэра посмотрела на огромный мотоцикл «БМВ», стоявший у тротуара, а потом вверх, на темный ряд высоких домов. В желтоватом свете она стала похожа на привидение.

— Сегодня я только и делаю, что прошу у тебя прощения, — сказала она, подходя к нему совсем близко. Грэм лишь пожал плечами. Прощальный поцелуй? На это не осталось ни малейшей надежды. — Жаль, что я не могу тебя пригласить.

— Что ж поделаешь, — улыбнулся он, выдохнув облачко пара.

— Спасибо тебе, Грэм. Ты меня не покинул. Я такая зануда. Ты меня прощаешь? Ведь я не всегда такая.

— За что мне тебя прощать? Все было здорово.

В ответ она негромко посмеялась. Он снова пожал плечами и обреченно улыбнулся. Ее рука в перчатке легла ему на шею.

— Ты — замечательный, — сказала Сэра, приблизила к нему лицо и коснулась его губ своими — мягкими, теплыми и влажными; это было прекраснее любого поцелуя, прекраснее первого в жизни настоящего поцелуя; у него поплыло перед глазами.

Грэм растерялся. Он чуть приоткрыл рот, и ее язык на мгновение коснулся его верхней губы; она быстро поцеловала его в щеку, повернулась и пошла к подъезду, нащупывая ключ в маленьком кошельке, извлеченном из кармана потертой шубки.

— Мы еще увидимся? — хрипло выговорил он.

— Непременно, — подтвердила она как само собой разумеющееся. Ключ скользнул в скважину; дверь отворилась.

— Я даже не помню, какой тут номер телефона.

— Спроси у Слейтера. Чао.

Последнюю фразу она произнесла шепотом, задержавшись у распахнутой двери. Дверь бесшумно закрылась. Где-то наверху вспыхнул свет — и тут же погас.

Потом он пять часов добирался пешком до Лейтона, где снимал комнату. Его пробирал холод; к тому же начался мелкий дождь, вскоре сменившийся мокрым снегом, но ему все было нипочем. Этот поцелуй! Это ее «непременно»!

Тот незабываемый ночной поход можно было воспевать в стихах. Такое не забывается. В один прекрасный день, точнее, в одну прекрасную ночь он собирался повторить этот путь, чтобы отдать дань воспоминаниям. В один прекрасный день, когда они уже станут жить вместе, когда у него будет завидная работа, собственный дом и машина, когда такси перестанет казаться недоступной роскошью и больше не будет нужды стаптывать ноги, он все-таки пройдет той же дорогой в благодарность судьбе за этот вечер и попытается восстановить в памяти ощущение восторженной неопределенности этого предрассветного марша.

По прошествии без малого шести месяцев, в жаркий летний день он явственно помнил, как зимний воздух пощипывал его за щеки, как деревенели на холодном ветру уши, как он ни с того ни с сего начинал хохотать, как руки сами собой тянулись к сумрачно-оранжевому небу.

Теперь об этом вспоминалось с улыбкой. У него было достаточно времени, чтобы обо всем поразмыслить, чтобы привыкнуть к этому странному восторженному состоянию. Оно устоялось. Он до сих пор не до конца верил в происходящее, точнее, не до конца верил, что такое происходит именно с ним, что он не устоял против такого, в сущности, обычного, почти банального чувства. Но так оно и было — этого он никоим образом не мог отрицать.

Грэм миновал какую-то заброшенную мастерскую на Роузбери-авеню; ее витрины были заклеены афишами с рекламой музыкальных групп, их синглов и альбомов. Мимо с ревом проносились машины, жарило солнце, а он мысленно переносился в январь и вспоминал свой долгий ночной маршрут.

Хаф-Мун-Кресент, повторял он вновь и вновь той зимней ночью. Она жила на Хаф-Мун-Кресент (перед тем как уйти, он проверил название улицы и номер дома, чтобы не зависеть от Слейтера, который мог потерять ее адрес). Это звучало как заклинание, как мантра: Хаф-Мун-Кресент, Хафмункресент, По-лу-Месяц, Полумесяц-Заклинание. Молитва.

КЛЕРК СТАРК

Уволен!

Он сидел на пластмассовом стуле в Центре занятости. Во всех таких местах стояли совершенно одинаковые стулья: в каждом отделе социального обеспечения, в каждом бюро по трудоустройству, где ему доводилось бывать. Не то чтобы точь-в-точь, могли быть и незначительные различия, но все равно — одного типа. Он задался вопросом: обеспечивают ли хоть какие-то из этих стульев защиту от микроволн?

Сначала за него взялась инспекторша-женщина, однако она вскоре сбежала. Он ей оказался не по зубам. Видно, они не успели подготовиться. Были застигнуты врасплох.

Утром он принял решение не ходить ни домой, ни в паб. В пику им. Его только что уволили, вернее, он сам взял расчет и сполна получил свои денежки; естественно было предположить, что он отправится прямиком домой или зайдет выпить. Они не могли предвидеть, что он пойдет в Центр занятости, чтобы зарегистрироваться. Прочтя вывеску, он решительно толкнул дверь, сел на стул и потребовал, чтобы ему уделили внимание.

— Мистер?.. — обратился к нему инспектор.

Светлый костюм, короткая стрижка, прыщавая кожа, но вид самый что ни на есть начальственный. Сидя напротив Граута, он сложил руки на раскрытом регистрационном журнале, который закрывал почти всю поверхность скромного канцелярского стола.

— Что? — подозрительно переспросил Граут, он прослушал.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил молодой инспектор.

— Стивен, — ответил Граут.

— А... это имя или фамилия?

Граут подался вперед, опустил на стол сжатый кулак и, сощурившись, посмотрел инспектору прямо в глаза:

— По-вашему, у меня что имя — что фамилия?

Молодой человек пришел в замешательство. Стивен, сложив руки на груди, торжествующе откинулся на спинку стула. Вот срезал так срезал! Он даже сдвинул каску подальше на затылок. Удачно вышло. Впервые в жизни расклад был в его пользу: они еще не успели настроить Микроволновую Пушку; он сохранял непринужденность и хладнокровие. Молодой клерк, наоборот, вспотел и заерзал.

— Давайте начнем с начала, — сказал инспектор, вынув из кармана авторучку и с нервной улыбкой постукивая себя по нижним зубам.

— Почему бы и нет? — с хитрецой отозвался Стивен. — Я большой мастер начинать с начала.

— Вот и хорошо, — сказал инспектор, запасаясь терпением.

— А ну-ка, вы сами представьтесь, будьте любезны! — внезапно потребовал Граут, снова подавшись к столу.

Молодой человек непонимающе уставился на него, а потом ответил:

— Старк.

— А что вы на меня так уставились?

— Минутку, сэр, — строго произнес инспектор Старк, опуская ручку. — Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей; итак... мы можем серьезно подойти к этому вопросу или нет? Если нет, то в очереди ожидают другие посетители...

— Смотрите у меня, клерк Старк, — пригрозил Граут и постучал пальцем по скромному столу. Старк вытаращился на этот палец, и Стивену пришлось отдернуть руку, потому что он вспомнил про свои грязные ногти. — Я ведь, знаете ли, безработный. Мне, в отличие от некоторых, не удалось заполучить теплое местечко на государственной службе, с гарантированной пенсией и прочими благами. Я — жертва экономического кризиса. Вам-то все шуточки...

— Уверяю вас...

— ...но я вижу, что происходит вокруг, и прекрасно знаю, почему я оказался на этом месте и почему вы оказались на этом месте. Да-да. Я не слепой. Вы мне зубы не заговаривайте. Как говорится, не первый день на свете живу.

Допустим, мне уже тридцать се... тридцать восемь лет, однако я постоянно держу руку на пульсе, так и знайте, и отдаю себе отчет, что далеко не все у нас тип-топ, как полагают обыватели. Вы, небось, думаете, что таким, как вы, все само свалится с неба, и возможно, так оно и будет, но меня вам не околпачить, так и знайте. — Он снова вжался в пластмассовую спинку и яростно потряс головой. Пусть он не слишком красноречив и первый готов это признать, но ведь самое главное не что говорить, а как говорить. Это кто-то из великих сказал.

— Погодите, сэр. Я не смогу вам ничем помочь, если вы не ответите на ряд вопросов;

— Что ж, — сказал Граут, разводя руками и широко раскрыв глаза, — приступайте. Начнем. Я готов. Задавайте свои вопросы.

— Хорошо, — вздохнул Старк. — Назовите свое имя.

— Граут, — сказал Стивен.

— Это имя или фамилия? — спросил Старк.

Граут призадумался. Такой вопрос вечно ставил его в тупик. Что есть имя и что есть фамилия? Это как вес нетто и вес брутто. Он их всегда путал. Что называть в первую очередь, что во вторую? Сомненья нет: все придумано с единственной целью — сбить его с толку. Если к тебе обращаются «сэр», тогда следом должно идти имя, а то, другое, стало быть, фамилия... а то еще придумали какое-то «полное имя» и «христианское имя»... «Христианское имя» — это легко запомнить, потому что Христа звали Иисус Христос, стало быть, «христианское имя» — это фамилия... вот только так и можно разобраться.

Казалось бы, все логично, но если глубоко вдуматься, то выходило, что его размышления не подсказали, как можно разобраться, а подсказали, как разобраться нельзя. Граут решил идти напролом.

— Меня зовут мистер Стивен Граут.

— Прекрасно, — начал записывать Старк. — «Граут», на конце «-аут», правильно? — Он поднял глаза от бумаг. Стивен прищурился:

— Что за намек?

— Какой же это... это вовсе не...

— Намеков не допущу! — заявил Стивен и постучал пальцем по краю стола. — Кто дал вам право делать намеки, а? Отвечайте!

— Я могу...

— Нет, не можете! И вот почему. Потому что я пришел сюда не ради удовольствия. Вот так-то. Я не побираться пришел. На легкий хлеб рассчитывать не привык. Так и знайте. Мне приходилось трудно, но я никогда не ронял свою гордость, ее у меня никому не отнять. Я сам себе хозяин, а в наше время это самое главное, хоть вы и не прошли через то, что я прошел, а вы не прошли, потому что это ясно как божий день, вы тут сидите и задаете вопросы. Зарубите себе на носу, клерк Старк...

— Я не...

— ...что мы, фигурально выражаясь, находимся по разные стороны этого стола. — Для пущей убедительности он еще раз стукнул по столу. — Это символ, вот что это такое.

Он сделал паузу, чтобы собеседник осмыслил его слова. Старк уставился на стол.

— Это обыкновенный стол, мистер Граут.

— Это символический стол, — возразил Граут, тыча пальцем в деревянную поверхность. — Это символический стол, потому что мы находимся от него по разные стороны, и так будет всегда. Именно так, а не иначе. Вам меня не переубедить. Как говорится, расклад известен.

— Мистер Граут, — вздохнул Старк, в очередной раз опуская на стол авторучку, — так мы с вами далеко не уедем.

Вначале вами занималась моя коллега инспектор Филлипс...

— Она мне не представилась, — отмахнулся Граут.

— Вы и с ней далеко не продвинулись, так ведь? А теперь вот...

— Это я далеко не продвинулся? — возмутился Граут. — Я далеко не продвинулся? А почему, собственно, я должен куда-то продвинуться? Мне за это деньги не платят, а вам — платят. Это вы должны со мной далеко продвинуться. Вы этому специально обучены, а я — нет. — Для острастки он еще раз постучал по столу. — По-вашему, мне больше делать нечего? Вы на что намекаете?

— Ни на что я не намекаю, мистер Граут, — в изнеможении произнес Старк и покачал головой. — Я лишь должен... с вами побеседовать, а в данный момент пытаюсь вам объяснить, что вы крайне затрудняете мою работу. Сперва чуть не довели до слез мою коллегу...

— Я сразу понял: она настроена против меня. Позволила себе заносчивый тон. Со мной такие номера не проходят, — отчеканил Граут.

Старк только пожал плечами:

— Так или иначе. Теперь вы всячески препятствуете нашей с вами беседе, хоть я и проявил максимум терпения.

— Беседуйте, я вам не мешаю, — дернул головой Граут. — Нисколько не мешаю. Задавайте свои вопросы. Я готов к сотрудничеству. Только не надо заноситься и намекать — этого не потерплю.

Молодой инспектор некоторое время молча смотрел на Стивена, затем его брови поползли вверх, он придвинулся к столу и опять взялся за авторучку.

— Так. Попробуем еще раз. Ваше имя — мистер Стивен Граут.

— Правильно, — кивнул Стивен.

— Вы только что уволились с последнего места работы, верно?

— Допустим.

— И вы хотели...

— Нет, — отрезал Стивен и забарабанил по столу; инспектор обреченно втянул голову в плечи и скривился в подобии улыбки. — Я этого не хотел. Они с самого начала были настроены против меня. Только и ждали случая, чтобы избавиться. Меня затравили. Выжили. Но я уволился по собственному желанию. Я не доставил им такого удовольствия. Сам написал заявление. Представьте себе, у меня есть гордость. Я не допущу, чтобы мною помыкали.

— Вот как, — встрепенулся Старк, подаваясь вперед. — Вы уволились по собственному желанию?

— Ну, разумеется. Не мог же я допустить, чтобы они...

— Надеюсь, вы понимаете, мистер Граут, что увольнение по собственному желанию лишает вас права на пособие по безработице на период...

— Что? — Стивен подвинулся вперед вместе со стулом. — Что вы такое говорите? Я не мог поступить иначе. Если вы думаете, что я стал бы терпеть...

— Искренне сожалею, мистер Граут, но обязан вас уведомить. Вам в любом случае надлежит встать на учет, однако, в течение первых...

— Ну уж нет, — сказал Стивен. — Извиняюсь, но так не пойдет. Я в профсоюз платил. Налоги платил с каждой получки. Я вам не попрошайка и не дармоед. Я — трудовой человек. В данное время, может, и нет, но в принципе — да. Нельзя было допускать, чтобы они меня вышвырнули. Я не доставил им, — он постучал по столу, — такого удовольствия, понимаете?

— Уважая ваше право на увольнение по собственному желанию, мистер Граут, должен все же сказать, что в таком случае вы по закону...

— Нет, так не пойдет, — стоял на своем Граут. Они его настигли. Он начал покрываться потом. Под воротником зачесалось, из подмышек пахнуло тяжелым, густым запахом. Мистер Старк покачал головой:

— Мы так...

— Я вам не «мытак», молодой человек! — Граут повысил голос.

На него стали оглядываться. В светлом помещении Центра занятости было многолюдно, он только сейчас это заметил. Косые лучи солнца, свободно проникавшие в окна, заливали все помещение и нагнетали жару. Но есть жара простая и есть жара микроволновая. Уж кто-кто, а он хорошо знал разницу. От простой жары не бывает такого зуда. Простая жара, в отличие от микроволновой, идет снаружи, а не изнутри, и действует не сразу. Он попытался не думать о жаре и повторил:

— Я вам не «мытак», я этого не потерплю, так и знайте. У Старка вырвался сдавленный смешок. Надо же! Ему смешно!

— Очень жалко, мистер Граут, но вы потеряли право на пособие по безработице. В течение первых шести недель вы можете претендовать только на материальную помощь...

— Жалко? — переспросил Граут. — Знаете, как говорится: жалко у пчелки! Я желаю знать, почему меня подвергают дискриминации!

— Никто вас не подвергает дискриминации, мистер Граут, — ответил инспектор. — Согласно закону, увольнение по собственному желанию лишает вас права на получение пособия по безработице в течение первых шести недель после расторжения трудового договора. Если у вас имеются основания — а я полагаю, они у вас имеются, — вы можете подать заявление на материальную помощь.

— А гордость? — зычно возгласил Граут. — Разве она ничего не стоит, а? Что вы себе думаете? Материальная помощь! Как такое в голову могло прийти? Я в профсоюз платил. Налоги платил. Так не пойдет.

— Ценю вашу принципиальность, мистер Граут, но тут ничего не поделаешь, закон есть закон. Возможно, у вас имеются основания для получения материальной помощи; тогда вам необходимо, прежде всего, встать на учет...

— Нет, так не пойдет, — уперся Граут, расправил плечи и принялся сверлить Старка одним глазом, дабы вернуть утраченное преимущество и заставить инспектора уйти в оборону. — Меня опять подвергают дискриминации, вот и все. Мало того, что я пережил не один кризис. Это меня не сломит. Им так легко от меня не избавиться. Я не собираюсь...

— Если вы считаете, что с вами обошлись несправедливо, — перебил его Старк, — то можете обратиться...

— Ха! — воскликнул Граут. — А когда это со мной обходились справедливо? То рабочий, то безработный, жилье есть, а житья нет, и так везде. Но вы не дождетесь, чтоб я побежал жаловаться. Я теперь ученый. Знаю: справедливости не добьешься. Мне гордость не позволяет унижаться.

Он хотел объяснить свою точку зрения, но почувствовал, что счет не в его пользу. Клерк Старк шел в наступление. Какая несправедливость. Вот негодяи! В Управлении его ни о чем не предупредили, не сказали, что он лишается пособия по безработице. Специально подначили его написать заявление, а ведь сперва хотели уволить по приказу. Еще бы совсем немного, и они бы уволили его сами, тогда бы он не оказался в таком положении. Вот гады!

— Для этого необходимо следующее, — заговорил Старк и принялся объяснять, что требуется от Стивена для регистрации в Центре занятости.

Граут не вслушивался в наставления инспектора. Вместо этого он следил за его лицом, которое теперь приняло отчужденное, заученное, профессиональное выражение, какое Граут видел уже сто раз.

Вдруг Старк произнес «форма П-45», и у Стивена екнуло сердце. Именно эту бумаженцию он и обронил. Или нет? Что-то в этом роде Эштон кричал ему вдогонку. Ох-хо-хо. На него обрушился очередной залп микроволн; все тело охватил беспощадный жар, к щекам прилила кровь. Кожа чесалась и зудела. Черт побери! На радостях, что уволился из дорожного управления, он совершенно не подумал об этой справке. Ну конечно — вот почему Эштон пустился за ним вдогонку.

Внезапно его осенило: ан нет, это подстроено. Уж он бы запомнил, если бы ему на руки выдали такую справку. Наверняка ее и не выдали. Если это настолько важная справка, они, конечно же, ее не выдали. Вот и в прошлый раз, когда он остался без работы, служба занятости не прислала ему талоны; это делалось с единственной целью — выбить его из колеи. Чем бы они ни отговаривались: неправильно заполнены анкеты, с ошибками написан адрес, то да се, — он прекрасно знал, что происходит за его спиной. Его пытались погубить — медленно, но верно.

Они — эти неведомые Контролеры, в человеческом или в ином обличье, — могли даже не обращаться за приказом к командованию; у них уже были разработаны планы на все случаи жизни. Даже если удача будет на его стороне, они все равно не оставят попыток его заморочить. Хитрые бестии!

Положа руку на сердце, иногда он мечтал о том, чтобы его оставили в покое и дали спокойно прожить эту жалкую, никчемную, бессмысленную жизнь. Как бы то ни было, существование могло бы стать более или менее сносным, если бы они прекратили его мучить. Он понимал: это позорные, недостойные желания, но ведь он — по крайней мере, на данном этапе — всего лишь человек, с присущими ему человеческими слабостями, хотя во время Войны был сверхчеловеком. Раз ему такое лезло в голову, одно это уже показывало, насколько они преуспели в своих происках. Они до такой степени подавили его возвышенный образ мыслей, его веру в себя, что он уже был почти готов променять возможность возвращения к своему блистательному прошлому на тихую и спокойную рутину. Но он не отступит! Им его не одолеть!

И все же нельзя было расслабляться при увольнении из дорожного управления; он. Даже не заметил, в какой момент они провернули этот трюк с якобы оброненной справкой. Он заподозрил, что они изобрели какие-то новые лучи, делающие его забывчивым и рассеянным. Беда в том, размышлял он, не слушая разглагольствований Старка, что действие столь изощренного дьявольского оружия очень трудно уловить. Тут надо будет еще многое проанализировать. Но сейчас-то как быть?

В запасе всегда оставалось Возмездие. Он мог с ними поквитаться не хуже каких-нибудь коммандос.

Со школьной скамьи он находил удовольствие и облегчение в том, что вершил Возмездие самым неожиданным для них образом. Он швырял камнями в окна контор и цехов, откуда его увольняли, разрисовывал стены, оставлял царапины на машинах начальства и отламывал эмблемы с капотов (впрочем, это он делал в целях собственной безопасности), звонил по телефону и сообщал, что в здании заложена бомба. Для них эти мелочи были, конечно, как булавочный укол; но суть дела заключалась даже не в том, что своими поступками он все-таки досаждал Мучителям, мешал им жить, хоть бы и самую малость, и затруднял их козни; суть дела заключалась в том, что на него самого все это оказывало поразительно благотворное воздействие. Карательные вылазки помогали снять напряжение, разрядить злость, излить ненависть. Попробуй он закупорить эти чувства в себе, его бы давным-давно разорвало. Они бы объявили его сумасшедшим; а если бы он совершил что-нибудь совсем уж страшное и криминальное, его бы упрятали в тюрьму, где людей калечат и «опускают», где человека ничего не стоит убрать — и все будет шито-крыто, потому что за решеткой свои законы. На свободе они, по крайней мере, вынуждены были играть по определенным правилам, хоть эти правила сами же изменяли, когда им это было выгодно (к примеру, только он нашел работу в пригороде, как они удвоили плату за проезд в автобусе), а в психушке, и тем более в тюрьме, они могли сделать с ним все, что заблагорассудится.

Старк не умолкал; он доставал из ящиков стола многочисленные бланки и демонстрировал их Стивену, но Граут не смотрел и не слушал. С горящими глазами он придумывал возмездие для этих людишек в Айлингтоне. Можно пробраться туда ночью и разворотить новое дорожное покрытие. Можно развести немного цементного раствора и наглухо заделать дырки, за которые поднимают крышки люков. Пусть-ка попробуют открыть хоть один люк! Можно расковырять покрытие, которое они ремонтировали на Ап-пер-стрит не далее как сегодня утром. За исключением тех выбоин, что заделывал он сам. То-то они прикусят языки: сразу станет ясно, чей способ лучше. Вот это будет здорово!

Он встал со стула и поглубже натянул каску. Старк глядел на него снизу вверх:

— Куда же вы, мистер Граут?

— Что? — переспросил Стивен, глядя сверху вниз и возвращаясь к реальности. — Не волнуйтесь. Там разберемся. Сейчас у меня дела.

Развернувшись, он зашагал к выходу. Старк бубнил что-то ему в спину.

Он им еще покажет. Он до них доберется. Расталкивая очередь, ожидавшую, когда освободится кто-нибудь из инспекторов (ха-ха! он-то успел без очереди!), Граут вышел на улицу, залитую ярким солнцем.

Бумажки подождут. Все равно ему нужно было идти не сюда, а в свое районное бюро, где его уже знали. Ну ничего. Зато он наметил карательные операции. Надо вернуться домой, помыться, переодеться, а потом... потом выпить и продумать дополнительные действия. Не исключено, что сегодня же, покровом ночи, он и совершит Акт Возмездия. Куй железо, пока горячо, так ведь говорится? Дело предстояло рискованное, тем более что прошлую вылазку он предпринял не далее как накануне — подсыпал сахару в бензобаки нескольких машин и мотоциклов; но откладывать не стоило. Только нужно было все продумать.

Он задержал дыхание и направился к ближайшему припаркованному автомобилю.

БЕСКОНЕЧНОЕ ГО

Чтобы добраться до кухонь замка, Квиссу понадобилось больше времени, чем он рассчитывал: конфигурацию некоторых коридоров и лестниц изменили, и он, полагая, что следует хорошо известным маршрутом, свернул влево, хотя раньше там поворота не было, и неожиданно попал в пустынный, гулкий, продуваемый ветром зал с видом на белую равнину и деревянные вышки сланцевых шахт. Квисс поскреб в затылке и тем же путем направился обратно, а затем доверился собственному обонянию, которое и привело его в кухни Замка Дверей, где царила невообразимая сумятица.

— Эй, ты! — Из множества снующих в кухне существ он выхватил одно, пробегавшее мимо с тяжелым дымящимся ведром.

Кухонное существо пискнуло и разжало руку. Днище грохнуло об пол, но ведро устояло, и только небольшая часть содержимого — какого-то клейкого месива — выплеснулась через край. Квисс поднял своего тщедушного пленника за шкирку, так что их лица оказались на одном уровне. Маска уставилась на Квисса пустыми глазницами. Зеленый ободок, охватывающий голову поверх нестиранного, просаленного капюшона, с виду напоминал большую гайку — или кольцо вокруг порядком загаженной планеты.

— Пусти!.. — Существо визжало и пыталось высвободиться; зеленый шнур, заменяющий пояс, болтался туда-сюда. — На помощь! На помощь!

Квисс как следует тряхнул его крошечное туловище.

— Заткнись, ты... спирохета, — прикрикнул он. — Отвечай: как в этой кутерьме отыскать сенешаля? — Он снова тряхнул поваренка и выразительным движением головы обвел все кухонное пространство.

Квисс стоял у основания лестницы, а дальше царил настоящий хаос. Кухни находились в средней части замка, далеко от наружных стен. Эти помещения отличались огромными размерами: высокий сводчатый потолок из резного сланца опирался на железные столбы, и с того места, где находился Квисс, все стены — кроме той, у которой он остановился, — были попросту не видны, ибо их скрывали густые облака дыма и пара, поднимавшиеся от сотен печей, котлов, жаровен, кастрюль, противней, чайников, горшков, тазов и лоханей.

Свет исходил из призм, подвешенных в толще перекрытия: большие хрустальные блоки отражали наружный свет за пределами замка, направляя его в длинные, пустые световые коридоры и далее вниз, в сумятицу кухонь. Заслоняя причудливые своды, в вышине змеились металлические вытяжные устройства с гигантскими квадратными раструбами. Их устрашающие закопченные пасти всасывали кухонные запахи, которые затем выводились наружу — на верхних уровнях, через специально переделанную башню. Однажды сенешаль поведал Квиссу, что вентиляционную систему приводят в действие существа самых низших рангов: они ходят по кругу внутри особого колеса, соединенного посредством специального механизма с большими, как у мельницы, лопастями, которые при вращении создают ветер. У Квисса защипало в глазах от едкой смеси запахов, и, с напряжением вглядываясь сквозь серые, желтые и коричневые облака испарений, он решил порекомендовать сенешалю (если удастся его отыскать) следующее: пусть распорядится, чтобы крутильщики этого колеса не семенили шажком, а перешли на бег. В кухне было жарко. У Квисса градом катился пот, хотя большая часть его мехов осталась лежать на верхних ступенях лестницы, по которой он сюда спустился.

— Почем я знаю, где его искать? Впервые про такого слышу! — заскулило существо, извиваясь и суча ногами в зеленых сапожках; до сланцевых плит пола было не менее метра.

— Что-о-о? — взревел Квисс, брызгая слюной в лицо-маску, и грубо встряхнул кухонное существо. — Обмануть меня хочешь, вонючка?

— Откуда мне знать, как пройти в контору к сенешалю? Да я про такого и слыхом не слыхивал!

— А коли так, — процедил Квисс, поднося бессмысленно-печальное лицо ближе к своему, — откуда ты знаешь, что у него есть контора?

— Ничего я не знаю! — последовал визгливый ответ. — Ты сам сказал!

— Нет, я такого не говорил!

— А вот и говорил, говорил!

— Нет, — упрямо возразил Квисс, пару раз безжалостно тряхнув жалкое существо с такой силой, что поля без тульи свалились с дернувшейся головы, а под отлетевшим капюшоном обнаружилось сделанное из мягкой ткани продолжение маски, закрывающее череп. И пока нелепое существо размахивало в воздухе ручонками, пытаясь водрузить капюшон на место, Квисс грозно закончил: — Я такого не говорил!

— Не ошибаешься? — дрожащим голоском спросило кухонное существо;

— Конечно нет.

— Вот незадача!

— Так где сенешаль?

— Не могу сказать, нам не разрешается. Я ведь... ой! Не надо меня трясти, умоляю!

— Тогда говори, где найти сенешаля.

— У-у-а-а! — взвыл коротышка.

— Ах ты, червяк помойный! — гневно вскричал Квисс.

Он перевернул свою жертву вниз головой и окунул в ее же ведро, стоявшее рядом.

Коричневатая жижа, которая еще не успела остыть и до сих пор дымилась, опять потекла по полу. Выждав несколько секунд, пока несчастный тщетно дергался и барахтался, Квисс поднял его за ноги, встряхнул и вернул в прежнее положение, а потом вытер испачканные руки о маленький серый балахон.

— Ну как? — спросил Квисс.

— Ой, плохо! — заголосило кухонное существо.

— А будет еще хуже: не скажешь, где сенешаль, — так и останешься торчать вверх ногами, головой в ведре.

— Кто-кто? Какой такой сенешаль?.. Нет! Не надо! Я...

— Ах так! — С этими словами Квисс опять окунул служку головой в ведро, где заметно поубавилось варева, но вскоре вытащил обратно.

Голова несчастного клонилась набок, словно уже не держалась на шее, а руки бессильно болтались вдоль туловища.

— Вот что я предлагаю, — сказало оно, отдуваясь. — Давай вместе поищем кого-нибудь знающего и спросим...

— Ну нет! — разъярился Квисс.

Теперь он держал слабо сопротивляющееся тельце за одну ногу и прикидывал в уме: уж конечно, эти твари кишат здесь не сами по себе — могут ли они не знать, кто ими командует и где искать начальство? Или тут и впрямь творится неизвестно что? Чистейшей воды балаган, думал Квисс, покачивая головой. Между тем кухонное существо прекратило всякое сопротивление. Квисс опомнился, вздохнул и рывком поднял обмякшего карлика, с которого капало жидкое варево. Он опять стал трясти полумертвое существо, которое наконец-то издало булькающий звук и слабо дернуло головой; тогда Квисс возобновил допрос:

— Может, теперь потолкуем?

— Вот напасть! Ну, делать нечего, — еле слышно пролепетала жертва.

— Так-то лучше.

Квисс перешел туда, где выстроились в длинный ряд разделочные столы, плиты, мойки и сушилки; он посадил ослабевшее создание на первую попавшуюся ровную поверхность, но оно истошно завопило и подпрыгнуло, выпустив из-под себя струю пара. Квисс не заметил, что это была горячая плита; он быстро пересадил коротышку на сушильный лоток, повинился и плеснул пригоршню воды на лицо-маску.

— Значит, так. — Утирая маску, жалкое существо приступило к объяснениям. — Мы придумали новый порядок, чтобы разнообразить здешнюю жизнь. Когда люди задают нам какой-нибудь вопрос, одни из нас всегда говорят правду, а другие — ложь. Одни дают правдивые ответы, а другие — ложные. Но уж этого правила каждый придерживается неукоснительно, ты меня понимаешь?

— Нет, не понимаю, — признался Квисс, буравя взглядом лицо-маску.

Маленькое существо так и сидело, перекинув ножки через блестящее латунное ограждение, которое одновременно служило вешалкой для грязных кухонных полотенец; печальная маска оказалась вровень с лицом Квисса. Тот ждал, пока служка переведет дух, а сам окидывал взглядом кухню.

В пределах видимости почти никого не было. Когда он только пришел, тут сновало гораздо больше этих недомерков: они суетливо перетаскивали утварь, помешивали, стоя на табуретках, дымящееся варево, стучали разделочными ножами и что-то засыпали в котлы. Кто подтирал полы, кто мыл тарелки и чашки, а иные просто шныряли вокруг с пустыми руками, но так же целеустремленно и торопливо.

Теперь же в мареве кухонных испарений виднелось лишь несколько зыбких фигурок. Поморщившись от тяжелых запахов, Квисс предположил, что эта трусливая мелюзга умышленно старается не попадаться ему на глаза. Чтоб им сгореть вместе с этой стряпней, подумал он. Служка, посаженный на сушильный лоток, снова заговорил:

— Ну, это означает, что нужен логический подход, понимаешь? Это тоже своего рода игра. Дабы выяснить то, что хочешь узнать, приходится думать, как правильно поставить вопрос, понимаешь?

— Ах вот оно что, — умильно протянул Квисс и осклабился. — Да-да, понимаю.

— В самом деле? — обрадовалось существо. — Вот и замечательно.

Квисс схватил кухаренка за ворот балахона и подтащил нос к носу; зеленые сапожки застучали по желобкам сушильного лотка.

— Либо ты мне покажешь дорогу в контору сенешаля, — бесстрастно выговорил Квисс, — либо я тебя сварю живьем, понятно?

— Строго говоря, это нельзя считать правильно поставленным вопросом, — проскрипело существо и едва не задохнулось, когда пальцы Квисса еще сильнее стянули ткань балахона вокруг хилой шеи.

— Строго говоря, ты у меня сейчас подохнешь, если не укажешь дорогу!

Квисс схватил его под мышку и зашагал к середине кухни.

Шум вокруг него не утихал, а, скорее, растворялся в клубах кухонных испарений; на фоне общего гула можно было различить резкие окрики, команды и ругань, перезвон половников и ковшей, шипение и потрескивание кипящего масла на раскаленных сковородах, звук льющихся струй воды или отвара, скрежет передвигаемых противней, пулеметную дробь ножей на разделочных досках. Сверху, помимо знакомого шепота вентиляционных труб, до Квисса доносился скрип, к которому примешивалось звяканье и негромкое бренчанье. Посмотрев наверх, он увидел странное приспособление, которое, насколько можно было определить, состояло из нескольких рядов цепочек и узловатых бечевок, пропущенных через металлические блоки, закрепленные в потолке; при помощи крючков туда подвешивались чашки, кружки и тарелки (так вот зачем у края каждой тарелки имелось отверстие), а в звенья цепей вставлялись вилки, ложки и ножи всех мыслимых форм. Эти предметы безостановочно проплывали над головой, но когда плавное движение транспортера перебивалось судорожными рывками, они сталкивались друг с другом, издавая звон, едва уловимый среди общего грохота.

Квисс заслышал торопливые шажки и увидел перед собой двух коротышек, выбежавших навстречу ему из кухонного чада. Тот, что бежал сзади, вооружился каким-то увесистым предметом, похожим на буханку хлеба, и колошматил бежавшего впереди, а тот улепетывал, согнувшись почти пополам и прикрывая голову ручками в перчатках.

Не добежав трех метров до человека, они заметили его высокую фигуру и остановились как вкопанные, оба одновременно. Они пристально посмотрели на Квисса, переглянулись, а затем по-военному выполнили поворот «кругом»; служка с буханкой швырнул ее другому, тот поймал и начал лупить ею первого по голове; так они и умчались обратно тем же путем. Кухонный туман быстро поглотил их очертания — одного, согнутого почти вдвое, и другого, сыплющего удары.

Покачав головой, Квисс двинулся вперед с притихшей жертвой под мышкой. Он успел мельком заметить несколько других существ, но те при виде человека бросались врассыпную и словно не слышали его окликов. Квисс заключил, что внутри замка и за его стенами кишит неисчислимое множество этих коротышек: комнатная челядь, подавальщики, посудомои, каменотесы, рудокопы, мастеровые, подмастерья, чернорабочие; он неплохо разбирался в организации интендантской службы — кухни замка могли бы ежедневно поставлять разносолы хоть для многотысячной армии. Чтобы прокормить его самого, Аджайи и этих недомерков-служек — пусть даже ему на глаза попадались далеко не все, — отнюдь не требовалось таких гигантских кухонных площадей и объемов провизии (к слову сказать, он постоянно слышал сетования на нехватку рабочих рук).

Размеры окружающих предметов наводили на мысль о вопиющем несоответствии. Судя по высоте рабочих мест, даже по величине ковшей, котлов, противней и всей остальной утвари, кухня планировалась в расчете на людей, тогда как маленькие кухонные служки были вынуждены влезать на табурет, чтобы мыть посуду, размешивать супы или регулировать жар. Похоже, у каждого имелся собственный табурет. Квисс заметил: они носили эти табуреты у себя за спиной, переходя от одного рабочего участка к другому; к тому же у него на глазах не раз вспыхивали ожесточенные ссоры и потасовки из-за обладания той или другой трехногой подставкой.

Он достиг какого-то кухонного перекрестка и был уже далеко от подножия широкой лестницы, приведшей его сюда. Сейчас ему предстояло сделать выбор: либо идти вперед, в том же направлении, сквозь чадную мглу, либо свернуть — хоть налево, хоть направо — мимо огромных раскаленных печей, где в необъятных котлах пенилось и клокотало какое-то варево. На закопченном металле печей были вырезаны гротескные физиономии, от которых в сторону Квисса веяло невыносимым жаром. Из пустых глазниц вырывался желто-красный свет, подобно ослепительному лучу, пробивающемуся сквозь замочную скважину. Сквозь щели в печных заслонках змеились струйки дыма, добавляя едкий запах горящего угля к мешанине испарений, что поднимались от котлов высотой в человеческий рост, под тяжестью которых стонали пузатые печи.

Квисс оглянулся вокруг. Поблизости были видны лишь немногочисленные кухонные служки, стоящие на табуретах; они помешивали содержимое котлов, драили плиты, счищали сажу. Все старательно избегали его взгляда, хотя ему казалось, что каждый недомерок наблюдает за ним краешком глаза. Он вытащил из-под мышки поникшее существо и поднял повыше, чтобы в упор посмотреть на неподвижную маску.

— Куда? — спросил он.

Существо огляделось вокруг и указало пальцем:

— Туда.

Запихнув его обратно под мышку, Квисс двинулся налево, мимо массивных черных печей, сквозь источаемый ими жар. Служки, оказавшиеся на его пути, соскочили со своих табуретов и бросились врассыпную, исчезая в туманном кухонном мареве.

— Нет ли у тебя желания перейти к более усложненным вопросам? — раздался сбоку приглушенный лепет маленького существа, но Квисс не снизошел до ответа. — Дело в том, что «Куда?» — вопрос совсем уж немудрящий, ты согласен?

— Куда теперь? — Квисс поднял служку, чтобы тот осмотрелся по сторонам у другого пересечения путей; котлы остались позади, и теперь по обе стороны прохода громоздились укрепленные в полу чаны с зеленоватой накипью. Существо пожало плечами:

— Налево.

Квисс свернул в указанную сторону. Служка, зажатый у него под мышкой, подал голос:

— Это не совсем то, что имелось в виду. В сущности, простое добавление слова «теперь» мало что меняет. Со всем уважением надо сказать, что ты, мне кажется, не вполне осознал, какие вопросы следует задавать. Это совсем не трудно, надо только вникнуть в суть. По правде говоря, меня удивляет, что раньше ты не встречался с подобными задачами. Подумай как следует.

— А здесь куда?

— Туда. — Вздохнув, существо махнуло рукой, указывая путь, после чего вернулось к разъяснениям: — Возможно, я говорю больше, чем положено, но я сообщаю тебе информацию без всяких просьб с твоей стороны, а в правилах, по моему разумению, об этом ничего не говорится. В общем, от тебя требуется задавать вопросы, которые — пусть даже они на первый взгляд касаются твоих действий... твоих перемещений... — на самом деле должны сообщать тебе о той персоне, которую ты...

— Куда теперь?

— Опять налево. Понимаешь, что имеется в виду? На самом деле ты, таким образом, уясняешь для себя статус собеседника: предписано ли ему всегда говорить правду или ложь, так что... — Квисс пропускал все это мимо ушей; с нарастающим подозрением он приглядывался к уже виденному канатному транспортеру для посуды, издающему скрип и бренчание. — Ты можешь установить два пункта... нет, минуточку, если подумать, что именно ты хочешь установить... хм. Надо поразмыслить.

Квисс увидел черные печи, уродливые физиономии на раскаленном металле, необъятные котлы с варевом. С яростным ревом выдернув прислужника из-под мышки, он снова впился взглядом в маску-лицо.

— Мы вернулись туда, откуда вышли, ты, вошь безмозглая!

— Ты же ничего не желаешь слушать.

— Гаденыш! — заорал Квисс.

Сбоку от себя он заметил котел с поднятой крышкой и, рывком подняв прислужника, швырнул его в кипящее густое месиво. Завывания и вопли жертвы потерялись в плеске и клокотании. Квисс отряхнул руки и отвернулся. Почти тотчас же его окружили сотни маленьких созданий. Они вытекали из каждого закоулка кухни приливной волной в половину человеческого роста — грязные балахоны, яркие сапожки, опояски и обручи капюшонов выныривали из тумана. На долю секунды Квисс испугался, а потом пришел в неистовство и уже готовился погибнуть в схватке, прикончив столько этой мелюзги, сколько сумеет. Но тут До него дошло, что они всего лишь кланяются и простирают руки, издавая мольбы о прощении, а не злобные угрозы. Он перевел дух.

— Я говорю правду! Правду говорю, честное слово! — восклицало одно из этих созданий.

Они цеплялись за полы тех немногочисленных меховых покровов, которые он не стал снимать, спускаясь по лестнице, и дергали его за матерчатые штанины, заправленные в башмаки. Он не сопротивлялся, когда они повели его прочь между рядами котлов, никуда не сворачивая. Другие существа, прибежавшие с веревками и приставными лестницами, стали карабкаться к верху громадной печи; они тянулись к жирному краю котла, в котором, судя по всплескам и слабому писку, их незадачливый соплеменник еще подавал признаки жизни.

Коротышки провели Квисса мимо загроможденных лотков, массивных дымящихся чанов, кипящих котлов, открытых горелок и жаровен, мимо завинченных крыльчатыми гайками скороварок, обнесенных заслонками, под толстыми гнутыми трубами, сквозь шипение пара, над аккуратно утопленными в пол рельсами узкоколейки — и, наконец, он увидел впереди стену; затем его направили по ветхим деревянным ступеням к шатким мосткам, упиравшимся в маленькую деревянную дверцу. Одно из провожавших его созданий тихонько постучало, потом все они отпрянули и бросились наутек, сверкая разноцветными сапожками и топоча по деревянным мосткам; еще немного — и они растворились в тумане.

Дверца широко распахнулась. На Квисса в упор смотрел сенешаль замка.

Это была высокая худая особь неопределенного возраста, с безволосой серой кожей, закутанная в длинный черный плащ без всяких украшений, если не считать подвешенной на шнурке маленькой серебряной вилки с перекрученными зубцами, которая покоилась на черной груди. У сенешаля были удлиненные глаза с сероватыми белками, как будто растянутые в обе стороны; создавалось впечатление, что глазные яблоки, прикрытые веками, были размером с кулак.

В правом глазу умещались два зрачка, расположенных в ряд.

— Что надо? — неприветливо бросил он, завидев Квисса.

— Будто сам не знаешь, — сказал Квисс, подбоченясь и подавшись вперед; он дерзко смотрел прямо в лицо сенешалю, который загораживал собою вход в контору. — Наверх до сих пор не подается тепло; мы замерзаем и не можем продолжать эту дурацкую игру. Если невозможно прогреть верхние помещения, надо оборудовать игровой зал несколькими этажами ниже.

— Нельзя. Котельная на ремонте. Скоро заработает на полную мощность. Потерпите.

— Да сколько же можно терпеть?

— Механики трудятся изо всех сил.

— Собираются отогревать наши трупы?

— Прикажу дать вам побольше шкур.

— Мы и так от тяжести еле ноги таскаем. Неужели тут не найдется теплого белья или хотя бы обогревателя? Неужели нельзя сложить камин? Мы могли бы топить его книгами. Их там без счета.

— Этого делать не следует, — возразил сенешаль, покачивая головой. — Среди них не найдется двух одинаковых. Каждая уникальна. Все только в одном экземпляре.

— Какая разница — они хорошо горят... то есть хорошо бы проверить, как они горят. — Квисс тщательно подбирал выражения, чтобы не сказать лишнего.

Он уже полностью сжег содержимое нескольких стен и крайне неохотно шел к сенешалю с этим разговором — главным образом, чтобы уважить Аджайи. Она не могла смириться с таким использованием книг; все время твердила, что нельзя пускать их на обогрев — это оскорбляло ее в лучших чувствах. Кроме того, она опасалась, что ремонт отопления затянется сверх всякой меры, если станет известно, что они могут обходиться своими силами. Ей не хотелось давать им такой козырь. Квисс тогда поворчал, но согласился. Сенешаль изрек:

— Ждать осталось недолго. А пока вам будут доставлять горячие кирпичи.

— Что?

— Большие горячие кирпичи, докрасна раскаленные в печке; прикажу поднимать их наверх перед каждой трапезой — тепла будет хватать до следующего раза; над ними сможете греть руки. Они выделяют большое количество теплоты. Когда слегка остынут, можете класть их себе в постели, для уюта. Будете лежать как в гнездышке.

— На горячих кирпичах? Это все, что ты можешь предложить? Скажи точно, сколько нам еще ждать, пока восстановят отопление?

Сенешаль пожал плечами, изучая резной орнамент на краю дверцы, которую до сих пор придерживал рукой, а потом сказал:

— Недолго. А сейчас пора возвращаться к игре. — Он вышел в коридор, прикрыл за собой низкую дверцу, взял Квисса под локоть и повел по деревянным мосткам к шатким ступеням лестницы. — Я тебя провожу.

— Благодарю, — сказал Квисс. — Но у меня была еще пара вопросов. Прежде всего, куда идет эта стряпня? Здесь же варят в сотни раз больше того, что съедается. Что делают с остатками?

— Перерабатывают, — ответил сенешаль; они поднялись по ступеням и теперь спускались вниз.

— А зачем столько готовить?

— Мало ли кого сюда занесет, — ответил сенешаль. Квисс покосился на него, подозревая, что это шутка. Его глаза встретились с одним из двух зрачков в правом глазу сенешаля. — К тому же все при деле, — продолжил он и вдруг усмехнулся в лицо высокому старику.

Они пробирались меж многоярусных печей, жаровен и горелок. Вокруг шныряли кухонные служки — одни махали метлами, другие тащили ведра, третьи волокли короба со скрытой от постороннего глаза провизией. Все спешили по своим делам, однако соблюдали величайшую осторожность, чтобы не попасться под ноги Квиссу или сенешалю.

— Да-да, — подтвердил серолицый сенешаль. — Все заняты. Им не до глупостей.

Квисс только хмыкнул себе под нос. Ну ладно, такие доводы еще можно понять, но его не оставляло ощущение, что такой способ поддерживать занятость рядового состава слишком расточителен; кроме того, это никак не увязывалось с постоянными сетованиями сенешаля и его приспешников на нехватку рабочих рук. Однако сейчас Квисс решил оставить это без внимания.

— Откуда что здесь берется? В замке-то ничего, кроме сорняков, не растет. Сенешаль пожал плечами.

— А вы сами откуда взялись? — туманно ответил он вопросом на вопрос.

Квисс прищурился. Профиль с двумя зрачками наблюдал за ним в полном смысле слова, краем глаза. Тогда он счел за лучшее не доводить до конца и эту тему.

Они приближались к тому месту, где Квисс еще раньше заметил "проложенные в желобках пола рельсы узкоколейной дороги. Сейчас маленький паровоз тащил за собой двойные вагонетки, на каждой из которых умещалось по три закупоренных шипящих котла. Сенешаль с Квиссом остановились, провожая глазами поезд, который с лязгом, скрипом и стуком, издав протяжный гудок, скрылся в клубах кухонного дыма и пара. Потом они двинулись дальше. Квисс так и не спросил, куда едет этот состав, хотя вопрос вертелся на языке.

Где-то с правой стороны раздался приглушенный расстоянием взрыв, и среди кухонного чада разлилось оранжевое сияние, похожее на солнечный закат. Оно сопровождалось металлическим лязгом и жалобными стонами. Сияние померкло, но не исчезло. Сенешаль кинул быстрый взгляд в ту сторону, но не проявил особого беспокойства, даже когда — через несколько мгновений — мимо побежали толпы служек с ведрами воды и песка, с пожарными топориками, с носилками и одеялами.

— Теперь о другом, — сказал Квисс, когда впереди показалось место, где был брошен в котел лживый коротышка. — Притом что у вас тут столько подвижного оборудования, — он обвел рукой плывущие сверху канаты и цепи с кухонной утварью, — притом, что есть даже часовой механизм со сложными передачами, притом, что в стеклянных полах проложена сложнейшая система водоснабжения...

— Ну-ну? — перебил сенешаль. Квисс стиснул зубы:

— Почему нельзя подавать нам еду, пока она не остыла?

Они как раз проходили мимо котла, в который Квисс зашвырнул вероломного служку. Как ни странно, существо оказалось весьма живучим: оно сидело поблизости с самым жалким видом, дрожа мелкой дрожью, а толпившиеся вокруг собратья обсушивали его тряпками. Подручный повара руководил чисткой плиты вокруг котла и подготовкой новых порций провизии взамен расплескавшейся похлебки. Сенешаль остановился, придирчиво следя за ходом работ. Служки зашевелились еще проворнее. Искупавшееся в котле создание вконец обезумело от страха при виде великана-мучителя: оно затряслось так, что во все стороны полетели капли варева, как вода с отряхнувшейся собачонки.

— Путь наверх не близок, — объяснил сенешаль.

— Так соорудите простейший подъемник — то, что называется «немой официант».

— Это бы... — Сенешаль замолчал, наблюдая за подручным повара: тот опустил в котел черпак на длинной ручке и поднес ко рту, одобрительно кивнул и начал спускаться с приставной лестницы, а сенешаль продолжил: — ...противоречило традициям. Для наших официантов большая честь — подавать гостям еду. Не могу же я лишить их этой привилегии. «Немой официант» был бы... — Подручный отдал какие-то распоряжения и протянул все тот же черпак с варевом на пробу младшему повару; тогда сенешаль договорил: — ...слишком безличным.

— Какая разница! Уж без этих-то личностей я бы преспокойно обошелся, — сказал Квисс, кивая на кухонных служек всевозможных рангов и мастей.

Тем временем подручный повара, почтительно кланяясь, приблизился к сенешалю. Сенешаль ответил легким кивком, а подручный взобрался на кем-то подставленный табурет и что-то шепнул на ухо начальнику. Сенешаль быстро оглядел выловленного из котла служку, вокруг которого продолжались хлопоты, пожал плечами и что-то ответил; тогда подручный повара спрыгнул со стула и повернулся к остальным.

— Сожалею, — повернулся сенешаль к Квиссу, — но мы должны считаться не только с твоими желаниями. Я обязан заботиться о благополучии моих подчиненных. Такова жизнь. А теперь мне пора.

Он повернулся и ушел, невзирая на крики и мольбы вымокшего служки; тем временем поваренок, собрав вокруг себя остальных, жестом указал на котел, потом на черпак и на собственный живот, а под конец кивнул на промокшее существо. Брыкающийся и громко завывающий служка был схвачен теми же соплеменниками, которые только что оказывали ему помощь; они поволокли его по лесенке, приставленной к котлу, и бросили туда, откуда совсем недавно извлекли. С лязгом и скрежетом крышка котла захлопнулась.

В полном расстройстве чувств Квисс топнул ногой и потащился к лестнице, чтобы вернуться в верхние пределы, подобрав по пути разбросанные меховые одежды.

Как оказалось, игра в бесконечное го заключалась в том, чтобы выкладывать на пересечениях линий черные и белые камешки и тем самым занимать как можно больше территории на бескрайней доске. На то, чтобы разобраться в правилах и довести партию до конца, ушло — по их собственному исчислению — двести дней. Сейчас они, уже в который раз, были близки к завершению, а ему опять пришлось сделать вынужденный перерыв, чтобы объясниться с сенешалем насчет отопления. Со времени окончания предыдущей партии и освещение, и обогрев заметно ухудшились.

— Чего доброго я еще буду виноват, что нам сию же минуту не дали тепла, — бормотал он себе под нос, протискиваясь по узкому переходу.

Конечно, она будет упрекать только его; ну и пускай, ему все равно. Лишь бы закончить эту идиотскую игру и получить право на следующий ответ — теперь уже его ответ. Может, она и сильна своими рассуждениями, но смысла в них не больше, чем в этих играх (бесконечные последовательности камешков, которые были бесконечными только в одном направлении, от определенной точки; один конец можно было прижать пальцем, а все равно последовательность считалась бесконечной! Сущий бред!), но он был уверен, что правильный ответ за ним — более внятный и очевидный, чем ее догадка. Напрасно он согласился, чтобы она отвечала первой, когда они договаривались об очередности. Ох уж эти сладкоречивые «логические» доводы! Как он мог так сглупить!

— На этот-то раз мы не оплошаем, — рассуждал он сам с собой, минуя причудливые коридоры, переходы и лестницы и замечая, как вокруг становится все темнее и холоднее. Он поплотнее кутался в шкуры. — Да, мы... то есть я не оплошаю. Это уж точно.

Еле передвигая ноги и бубня себе под нос, грузный седеющий старик пробирался впотьмах к верхним уровням замка, влача бремя тяжелых шкур, надежд и страхов.

Решение, предложенное Квиссом в ответ на загадку «Что будет, если на пути неостановимой силы окажется несдвигаемый объект?», звучало так: «Несдвигаемый объект проиграет; сила всегда победит!»

(Красная ворона, пристроившаяся на перилах балкона, разразилась хохотом. Аджайи только вздохнула.)

Посыльное существо вернулось через пару минут, цепляя красными сапожками за край балахона.

— Как ни прискорбно... — начало оно.

Часть третья

ЭМВЕЛЛ-СТРИТ

Когда Грэм свернул с Роузбери-авеню на Эмвелл-стрит, мимо прогрохотала колонна тяжелых грузовиков; это были огромные серые самосвалы с высокими бортами из рифленого железа, перевозившие камень или щебенку; в почти полном безветрии они оставляли за собой шлейф пыли. Улица шла в горку, поэтому Грэм немного замедлил шаг. Он прислушался к реву двигателей, ощутил поток горячего воздуха, переложил папку для эскизов в другую руку и погрузился в мысли о ней. После той вечеринки Слейтер пару дней не попадался ему на глаза, и это время осталось как в тумане. Впрочем, в ближайший понедельник он появился на Ред-Лайон-стрит, в маленьком душноватом кафе с сэндвич-баром, куда постоянно захаживал во время семестра, и раскрутил Грэма на чай и несколько дорогих бутербродов с копченой лососиной на зерновом хлебе; Слейтер нарочито медленно рассказывал про Сэру.

Да, в Шрусбери они жили по соседству, но виделись, конечно, только на каникулах; и уж, конечно, познакомились не через дырку в заборе — он заметил ее из своего шалаша на дереве в родительском палисаднике, когда она училась верховой езде в семейных угодьях: на десяти акрах дикого леса и ухоженного пастбища.

— Шалаш на дереве? Думается мне, это только для настоящих мужчин, — подколол его Грэм. Слейтер не полез за словом в карман:

— Я там играл не в Тарзана, а в Джейн, голубчик мой.

Золотое времечко, продолжал он, наступило для Сэры сразу после окончания школы. Она, сокрушенно вздохнул Слейтер, стала отъявленной хулиганкой. Пила «Гиннесс», курила «голуаз», молотила все подряд — лишь бы с чесноком. Разило от нее за милю. Не расставалась с большой сумкой, в которой таскала картофелины: как завидит дорогой автомобиль — затыкала выхлопную трубу; при себе всегда имела острый кухонный нож, чтобы проделывать дырки в откидном верхе машин. Если удавалось подгадать, то в эти же дырки еще и блевала.

Она частенько напивалась, а как-то раз устроила стриптиз на рояле в местном пабе. (Во время одной из прогулок вдоль канала Грэм спросил у Сэры, правда ли это. Она с улыбкой потупилась, но, в конце концов, кивнула, хотя и не без смущения. «У меня была бурная юность», — негромко призналась она. Тут Грэма кольнуло нечто похожее на ревность, как и в то время, когда он слушал рассказ Слейтера. Как жаль, что он не знал ее в те годы, что не вошел в ее жизнь еще в ту пору. Он понял: это ревность к прошлому.)

Оказалось, она на три года старше Слейтера, сейчас ей было двадцать три. Последние два года она состояла в браке с человеком, который действительно работал инженером по канализационным системам (Слейтер не на шутку обиделся, когда Грэм признался, что заподозрил, будто это было придумано на вечеринке ради красного словца). Замуж вышла вопреки воле родителей, после свадьбы с ними не общалась. Вообще говоря, они и прежде не ладили; возможно, она придумала обвенчаться главным образом для того, чтобы им досадить. Это зря, родители, в сущности, ей ничего плохого не сделали; просто они, как и родители Слейтера, верили всему, что печатает «Дейли Телеграф».

Природа наделила Сэру только одной настоящей склонностью, или, вернее сказать, способностью. В школе она училась весьма средне (ее даже не допустили к экзаменам в Оксбридж), зато усердно посещала уроки музыки и очень прилично играла на фортепьяно. Злобный муж не поощрял этого увлечения и в один прекрасный день, когда она гостила у знакомых, продал ее пианино. Однако даже не это переполнило Чашу Терпения, отнюдь не это. Пианино было продано через пару месяцев после свадьбы. Вот тогда бы ей и уйти, но она, исключительно из упрямства, решила остаться.

Муженек досадовал, что у них нет детей, всю вину сваливал на нее. Сэра пыталась стать ему хорошей женой, но ничего не вышло; другие женушки, с которыми ей полагалось водить дружбу, чтобы содействовать карьере мужа, оказались стервами и занудами. Сперва ее просто недолюбливали, потом подвергли полному остракизму; муж запил, до рукоприкладства дело доходило редко, но скандалы следовали один за другим; он повадился ездить на рыбалку — уезжал на выходные с какими-то приятелями, о которых она слыхом не слыхивала. Ей говорил, что просиживает с удочкой на реке, а сам по воскресеньям привозил домой филе морской рыбы и тщательно проверял карманы, прежде чем отдать ей в стирку штаны и рубашку. У нее зародились подозрения.

Чтобы не сидеть дома в одиночестве, Сэра приезжала на выходные сюда, в Лондон, к Веронике — той самой, которая сейчас уехала по обмену в Калифорнийский университет и разрешила ей пожить у себя в квартире. В один из таких приездов на ее жизненном пути встретился Сток, фотограф, работающий в каком-то иллюстрированном издании — то под одним псевдонимом, то под другим, чтобы не связываться с налогами. Слейтер сам видел, как тот подкатывает на мотоцикле «БМВ». На голове у него всегда был мотоциклетный шлем, а что под ним — одному богу ведомо: то ли косички — дрейды, то ли патлы альбиноса. Чем-то напоминает Дарта Вейдера, только без мантии. Судя по всему, ревнив, — мрачен; тоже семейный, но с женой не живет. Непонятно, чем он так зацепил прелестную Сэру.

Как бы то ни было, сейчас они, похоже, двигались к разрыву, хотя и в несколько извращенной манере: встречаться стали чаще, не только по выходным, но и в будни, и Сток нередко оставался на ночь в ее айлингтонском прибежище, но Слейтер считал, что Сэра уже начала уставать от этого мачо, затянутого в черную кожу.

Белый след у нее на шее? Да, это действительно шрам; у Сэры было родимое пятно, но ей еще в юности его удалили, чтобы оно не переросло в злокачественное образование. Да, ему тоже виделась в этом некая пикантность. Раньше он в шутку звал ее «госпожа Цикатриса».

Под конец Слейтер все-таки раскололся и назвал номер телефона; каллиграфически выводя каждую из семи цифр, Грэм пропускал мимо ушей ехидные замечания Слейтера о причудах Сэры, которую отличает очень странный вкус в выборе мужчин, и о вероломстве женской натуры в целом. Слейтер предложил обсудить, что произошло с каждым из них в тот вечер, после того как они расстались, однако Грэм не склонен был откровенничать, о чем и заявил без утайки, выписывая сбоку от цифр ее имя: «Сэрра Фитч». Такое написание вызвало у Слейтера приступ хохота. «У нее не одно большое „ф", а два маленьких. Наша подруга — как британская промышленность; претерпевает разукрупнение. И вычеркни лишнее „р" — не Сэрра, а Сэра», — поправил он.

В тот же день Грэм позвонил ей из колледжа. Она была дома и сказала, что рада его слышать; при звуках ее голоса он обомлел от восторга. Да, она свободна в четверг вечером. Можно пойти в паб «Кэмден-Хед», в девять часов. До встречи.

При выходе из телефонной будки у него вырвался торжествующий клич.

Она, по своему обыкновению, опоздала; на все про все у них осталось только полтора часа, а потом она заторопилась домой; он нервничал; у нее был усталый вид, хотя, несмотря ни на что, она выглядела прелестно: красные вельветовые брюки, шотландский свитер и вытертая, но изумительно красивая шубка.

— Кажется, я из-за тебя теряю голову, — признался Грэм, когда они допивали пиво перед самым закрытием паба, в одиннадцать вечера.

Она улыбнулась, покачала головой и переменила тему, как-то отвлеклась, огляделась по сторонам, словно кого-то высматривая. Он тут же пожалел о сказанном — кто, спрашивается, тянул за язык?

Ему было позволено проводить ее только до автобуса, хотя он предлагал прогуляться пешком до ее дома; Сэра простилась с ним на остановке, сказала, что рассердится, если он последует за ней. Как и в прошлый раз, она. его поцеловала — быстро, изящно. «Прости, я сегодня не в ударе. Звони, постараюсь больше не опаздывать».

Грэм мысленно улыбнулся, вспоминая тот разговор. Ее отличало довольно своеобразное ощущение времени. Она вела свой собственный отсчет часов и минут, жила по какому-то прихотливому внутреннему хронометру. Словно иллюстрируя избитую шутку о женской пунктуальности, она вечно опаздывала. Но все-таки приходила. Почти всегда. Сперва они встречались только в будние дни, причем всегда в пабах, неподалеку от ее дома. Болтали о том о сем, делая открытие за открытием. Ему не терпелось побольше узнать о ее прежней жизни, о поступках и мыслях, но она проявляла сдержанность. Ей больше нравилось обсуждать фильмы, книги, пластинки, и, хотя она проявляла к нему интерес, расспрашивала о его жизни, ему это было в каком-то смысле досадно, пусть и лестно. Он любил ее, но его любовь, любовь, которую он хотел разделить с ней, как бы остановилась на ранней стадии, зашла в тупик, впала в зимнюю спячку. Говорить про Стока она отказалась раз и навсегда.

Грэм шел дальше по Эмвелл-стрит. Как дела? — спросил он сам себя. Ничего, все нормально. Он проверил ногти на руках. Ему потребовалось битых полчаса, чтобы привести их в порядок с помощью уайт-спирита, щетки, мыла и воды. Удалось также вывести брызги краски с одежды. Он одолжил у кого-то из приятелей крем «Нивея», чтобы немного смягчить пересушенную, загрубевшую кожу рук. Однако с пальцев никак не оттирались пятна черной туши — накануне он рисовал портрет Сэры. Грэм даже улыбнулся: она вошла в его плоть.

Его путь лежал мимо городского сквера. Над воротами бессильно поник транспарант, зазывающий на какой-то праздник. Грэм пригляделся повнимательнее, чтобы запечатлеть в памяти его изгибы и контуры — на будущее. С этим можно поиграть, можно добиться дополнительного эффекта, изображая слабо натянутое полотнище, на котором многие буквы причудливо деформированы, а то и вовсе неразличимы из-за складок на ткани. Он вспомнил, что однажды проходил мимо этого самого места, еще в мае, когда они начали встречаться еще засветло и подолгу прохаживались вдоль канала. В тот раз лил жуткий дождь, а над городом недовольно урчали раскаты грома. Он промок до нитки и надеялся зайти к ней домой, чтобы обсушиться; до сих пор она ни разу не приглашала его к себе в квартиру. Добравшись до ее дома, он нажал на кнопку переговорного устройства, ожидая услышать ее потрескивающий, искаженный голос, но ответа не последовало. Он звонил и звонил. Потом сделал шаг назад; от дождя щипало в глазах; струи затекали в рот и за шиворот; теплые, крупные, тяжелые капли молотили по всему телу; от этого возникло какое-то эротическое чувство, сердце забилось от нежданного порыва сексуальной фантазии; вот сейчас она его позовет к себе... нет, она сама появится откуда ни возьмись, такая же промокшая, и поймает его взгляд... они войдут в подъезд... Но нет.

Ему пришлось тащиться до самой Аппер-стрит, до остановки автобуса — ближе не нашлось ни единой телефонной будки. От его одежды поднимался пар; в будке воняло мочой. Грэм набрал номер, послушал гудки и сделал вторую попытку, проговаривая цифры вслух, словно заклинание, причем внимательно следил за тем, чтобы палец попал в нужное отверстие на диске. Телефон отзывался двойными гудками. Трр-тпрр, трр-трр, трр-трр. Усилием воли он пытался заставить ее снять трубку, воображал, как она возвращается домой, как слышит телефонные звонки еще с улицы... отпирает дверь подъезда... бежит по лестнице... бросается, вся промокшая и задыхающаяся, к телефону, хватает трубку... ну... ну же...Tpp-трр, трр — трр, трр — трр. Ну пожалуйста.

У него заболела рука; рот свело гримасой невероятного огорчения; с волос по лицу и по спине стекали струйки воды.

Ответь, ответь, ответь; трр-трр, трр-трр, трр-трр.

За дверью будки собралась очередь. Дождь не прекращался, хотя лил уже не так сильно. Какая-то девушка постучала ногтем по стеклу, но он отвернулся, сделав вид, что ничего не слышит. Умоляю, ответь... трр-трр, трр-трр, трр-тр...

Вскоре дверь будки распахнули снаружи. Совершенно мокрая блондинка в потемневшем от дождевой воды пальто яростно напустилась на Грэма:

— Ты что себе позволяешь, а? Я тут двадцать минут мокну, не видишь, что ли? Да он еще и монету не опустил!

Грэм молча повесил трубку и пошел на автобус. В отверстии телефона-автомата остался его десятипенсовик, а на телефонном справочнике — приготовленная стопка монет. Ему стало дурно.

Когда он позвонил на следующий день, Сэра извинилась; оказывается, она спряталась под одеяло, прихватив плеер, и на полную громкость включила свою любимую кассету Дэвида Боуи, чтобы заглушить гром. Он засмеялся, переполняемый нежностью.

Грэм миновал небольшое строение; во дворе с лотка продавали свежую выпечку. Пока он раздумывал, не купить ли себе чего-нибудь пожевать, лоток уже остался позади, а возвращаться было не с руки, хотя от запаха сдобы заурчало в животе. Прошло уже четыре часа с момента, как он перекусил все в том же кафе, где зимой расспрашивал Слейтера про Сэру.

Он перешел на другую сторону. Оставалось подняться в горку, а там уже будет Клермонт-Сквер, где за высокими деревьями прячутся высокие дома, некогда респектабельные, потом пришедшие в упадок, а ныне реставрируемые, взирающие сверху вниз на суматоху Пентоивилл-роуд. Грэм в очередной раз переложил пластиковую папку в другую руку. В папке лежали фафические портреты Сэры ффитч — его гордость. Рисунки были выполнены в экспериментальной, новой для него манере, которая, как он чувствовал, наконец-то стала ему по-настоящему удаваться. Возможно, говорить с уверенностью было бы преждевременно, но он считал, что в папке лежат его лучшие работы. Это согревало душу. Тоже, кстати, доброе предзнаменование— все одно к одному...

Как-то у них произошел разговор на двух уровнях — они переговаривались между мостовой и окном второго этажа; это было еще в апреле, когда он всего лишь во второй раз зашел за ней, чтобы отправиться на послеобеденную прогулку вдоль канала.

Стоило ему нажать на кнопку домофона, как Сэра подошла к окну, подняла раму и выглянула из-за темно-коричневой шторы:

— Привет!

Грэм остановился посреди проезжей части.

— Выйдешь гулять? — шутливо спросил он, подняв лицо к солнцу.

В этот миг рама скользнула вниз и прижала ее к наружному подоконнику. Сэра со смехом покрутила головой:

— Ай!

— Больно? — спросил он. Она попробовала высвободиться.

— Нет, нисколечко. — Сэра заерзала. Грэм приложил к глазам ладонь козырьком, чтобы не слепило солнце. — Сейчас попробую выбраться. Не хотелось бы тут застрять.

Грэм коротко посмеялся, но в глубине души встревожился. Вдруг он представил себе, как она выглядит сзади, облокотившаяся на кухонный подоконник; в голову полезли недостойные эротические мысли, и он огляделся по сторонам, опасаясь увидеть черный мотоцикл «БМВ», однако в пределах видимости его не обнаружил. Когда она приглашала его к себе, мотоцикла под окнами не оказывалось; ей было предпочтительнее, чтобы Грэм со Стоком держали дистанцию. Сэра захихикала.

— Вечно мне не везет, — сказала она, ставя локти на подоконник. На ней была просторная клетчатая рубашка, словно от маскарадного костюма лесоруба.

— Ты как, — повторил он, — гулять-то выйдешь?

— А куда пойдем? Ты меня уговори.

— Ну, не знаю. Вдоль канала больше неохота?

— Да как-то так... — Она поежилась, глядя мимо него и обводя взглядом горизонт. — Ага, придумала: к Почтовой башне.

Обернувшись, Грэм поглядел сперва на юг, потом на запад, хотя прекрасно знал, что с мостовой ничего не увидит.

— Не шутишь?

— Там есть вращающийся ресторан — могли бы зайти.

— Вроде, его закрыли, — вспомнил Грэм.

Она передернула плечами, вытянула вперед руки и прогнула спину.

— Неужели? Какая жалость.

— Так или иначе, это превосходит мои финансовые возможности, — засмеялся Грэм. — Если проголодаешься, куплю тебе гамбургер и чипсы. Годится?

— Пойдем сегодня в зоопарк, — потребовала Сэра, глядя на него сверху вниз.

— Там шимпанзе и аардварк. — Ему было приятно, что удалось ее рассмешить.

— Да, решено — в зоопарк, — подтвердила она из оконного проема.

— Серьезно? — Он слышал, что за билеты дерут несусветные деньги, но если ей хочется, он согласен.

— Не знаю. — Она снова повела плечами. — А почему бы и нет?

— По каналу как раз можно дойти до зоопарка. Хоть и далековато, но дорога хорошая. Через Кэмденский шлюз. — Он уже устал задирать голову.

Сэра ухватилась за край подоконника и попыталась поднять раму спиной. Застряла, а признаться не хочет, подумал Грэм. Самолюбие не позволяет. Гордая. Совсем как я. Может, раздобыть где-нибудь лестницу и заделаться спасателем? Ему самому стало смешно от этой мысли.

— А ты в курсе, что канал проходит точно под этим домом? — спросила Сэра.

— Впервые слышу. Это правда?

— Конечно. Прямо под нами, — кивнула она. — Я проверяла по карте. Поразительно, да?

— Должен быть и потайной ход.

— Можем прокопать. Туннель.

В ее голосе зазвучали хрипловатые нотки; Грэм хотел было посмеяться, но передумал: она и так раздражалась и переживала оттого, что застряла в окне и отвлекает его разговорами, пытаясь незаметно поднять застрявшую раму.

— У тебя какие-то трудности? — Он собрал в кулак все свое самообладание, чтобы сохранять серьезный вид.

— Что? — переспросила Сэра, но тут же ответила: — Нет-нет, с чего ты взял? — Она прокашлялась. — Что поделывал на досуге?

— Да ничего особенного, — с улыбкой ответил Грэм. — Ждал встречи с тобой.

Сэра состроила гримасу и издала подобие смешка. Он продолжал:

— Опять рисовал твои портреты.

— Получилось?

— Пока не так, как хотелось бы. Я их порву.

— Зачем?

— Тебя трудно рисовать. — Он посмотрел, нет ли кого-нибудь поблизости. — Если согласишься мне позировать, можно будет сделать хотя бы один приличный портрет.

— Ты хотел сказать «неприличный».

Грэм засмеялся:

— Это было бы совсем здорово! Но меня устроит, если ты просто посидишь неподвижно.

— Посмотрим. Может, когда-нибудь потом. Ну ладно. Хорошо. Обещаю.

— Ловлю на слове.

— Правильно делаешь.

— Так ты спускаешься или нет? — спросил он. Сэра застряла всерьез. Когда она отвернулась, Грэм заметил, как напряжены ее плечи и выгнута спина. До него донеслось что-то похожее на ругательство.

— Да, да, минутку. — Она снова смотрела на него. Грэм заметил, как Сэра отжалась от подоконника, не поднимая головы. Черные волосы прятали ее, словно чадра. Он решил перейти с мостовой на тротуар. Сэра закряхтела, рама скрипнула. Теперь на Грэма смотрело ее торжествующее лицо с широкой улыбкой. Оттолкнувшись от подоконника, она помахала и выпалила:

— Так-то лучше. Сейчас спущусь.

На дальнюю прогулку ее не хватило — дойти удалось только до Кэмденского шлюза. Большую часть времени они провели в магазине изопродукции, разглядывая постеры, а потом посидели в кафе. Возвращаться домой пешком Сэра отказалась, и от Кэмден-Тауна до Эйнджела они проехались на метро.

В подземке Грэм, собравшись с духом, задал ей те вопросы, которые давно вертелись у него на языке. Стук колес придавал разговору какую-то анонимность, отчего Грэм почувствовал себя более уверенно. Он спросил: она перебралась в Лондон ради Стока?

Сэра долгое время сидела неподвижно, потом покачала головой.

Она перебралась сюда в поисках убежища, спасения. В большом городе легче спрятаться, затеряться, а вдобавок здесь у нее были знакомые — взять хотя бы Слейтера. Сток тоже обретался здесь, но она никогда не питала иллюзий по поводу прочности их отношений. Переезд в Лондон, сказала Сэра, позволил ей стать собой, вновь обрести почву под ногами. Но Сток... был ей необходим, как своего рода якорь; он неотвязно преследовал ее, словно бес — но бес давно знакомый и не менявшийся во всех пертурбациях ее жизни.

На самом деле она понимала, что они не созданы друг для друга; она его не любила, но и уйти оказалась пока не готова. К тому же от него так просто не уйдешь.

Тут она замолчала, будто и без того наговорила лишнего. Через некоторое время она повернулась к Грэму и погладила его по щеке:

— Извини, Грэм. Я от тебя вижу только хорошее, мне с тобой легко. Это немало. Ты даже не догадываешься, как это много.

Он накрыл ладонью ее руку. Храбрясь, она изобразила улыбку.

— Приятно, что ты видишь от меня только хорошее, — сказал он (понижая голос: как-никак вокруг были люди),_ Но я не хочу, чтобы мы и дальше оставались как брат с сестрой

Ее лицо застыло; у Грэма упало сердце, когда он понял, что едва не прикоснулся к запретной теме. Но Сэра без грусти произнесла:

— Если ты больше не захочешь со мной встречаться, я не обижусь, — и, отведя глаза, высвободила руку. Поколебавшись, он обнял ее за плечи.

— Я вовсе не то имел в виду, — сказал он. — Мне нравится с тобой встречаться. Я бы ужасно скучал, если бы... ну... если бы ты куда-нибудь уехала. — Он запнулся и на миг закусил губу. — Но ведь я о тебе ничего не знаю. Чем ты занимаешься; какие у тебя планы; где собираешься жить — здесь или еще где-нибудь. Мне от этого все время не по себе.

— Мне тоже, — сказала она и дотронулась до его руки, лежащей у нее на плече. — Думаю остаться здесь. Попробую поступить в КМК. Я уже была зачислена... года три-четыре назад, но учиться не стала. Может, в этот раз получится. Если примут.

Он закусил губу. Как себя вести: признаться, что ему ничего не говорят буквы КМК, или кивнуть, или одобрительно хмыкнуть?

— А на какое отделение?

Она повела плечами, сжала и разжала свои длинные пальцы.

— На фортепианное. Кажется, я еще не утратила навыков. Хотя, конечно, занимаюсь гораздо меньше, чем нужно. Вероника оставила мне свою электропианолу — ну, не свою, а кого-то из бывших приятелей... техника игры примерно одна и та же, но, конечно, это не рояль. — Сэра снова пожала плечами, разглядывая свои пальцы. — Посмотрим, что получится.

Грэм облегченно вздохнул. Королевский музыкальный колледж — вот что это такое. Ну, разумеется: Слейтер упоминал, что она неплохо играет на рояле.

— Надо тебе как-нибудь поиграть на пианино в пабе, — предложил он. Сэра улыбнулась:

— Там видно будет. — Она глубоко вздохнула, и Грэм почувствовал, как ее хрупкое плечо шевельнулось под толстой клетчатой рубашкой. — Не исключено, что именно этим и займусь. Мне еще надо как-то определиться в этой жизни. Хорошо, что рядом есть ты. С тобой мне легче думается. — Она заглянула ему в глаза, словно ожидая найти в них ответ; на бледном лице ее собственные карие глаза под густыми бровями казались растерянными и пустыми; он не выдержал этого взгляда и смущенно улыбнулся.

Внезапно его охватило отчаяние, он почувствовал себя одиноким, брошенным и обманутым, почему-то ему захотелось оказаться как можно дальше от этой стройной черноволосой женщины с напряженным лицом и тонкими пальцами. Впрочем, это ощущение так же внезапно развеялось, и он попробовал представить, чем она сейчас дышит, как настроена.

Поезд метро дернулся и замедлил ход. У Грэма возникло странное видение: будто их вагон ни с того ни с сего пробил кирпичную кладку и глиняную стену туннеля, а потом вломился в канал, проходящий под домом Сэры; просто случайно свернул в какой-то старый заброшенный тупик, промчался мимо станции и врезался в черные воды древнего русла под холмом. Он попытался представить, как изобразил бы эту сцену на рисунке, — но ничего не вышло. Грэм тряхнул головой, отгоняя эти мысли, и снова устремил взгляд на Сэру, которая с принужденной улыбкой подалась вперед; между тем поезд прибыл на станцию.

— Всю жизнь люди слишком быстро проникались ко мне добрыми чувствами, Грэм, и все по каким-то надуманным причинам. Когда узнаешь меня получше, ты, скорее всего, изменишь свое мнение.

Двери открылись; она встала со своего места; выходя на платформу, Грэм широко улыбнулся и покачал головой:

Ни за что.

Уже наступил июнь, но узнал ли он ее получше? Если да, то ненамного: разве что увидел еще несколько проявлений ее настроения — и плохого, и хорошего. От этого она стала только желаннее; он ловил себя на том, что пытается вдохнуть запах ее волос, когда заходит с ней в паб, что косит глаза на ее груди, обтянутые джемпером или трикотажной майкой, что руки так и тянутся к ним — дотронуться и не отпускать.

Но каждый раз возникала какая-то преграда; на прощание Сэра всегда целовала его легким поцелуем, и у него появлялась возможность ее обнять, сомкнуть руки на узкой спине; на миг прижаться к ней всем телом; но от него не могло укрыться, как она напрягалась, если только его руки скользили ниже талии, а когда он пытался поцеловать ее более страстно или прижать покрепче, она вырывалась и отрицательно качала головой. Он, по сути, отказался от всяких попыток установить, где предел дозволенного.

Что же дальше? Из ее разговоров можно было заключить, что Сток уже исчез с горизонта, что она наконец-то свободна, избавлена от его влияния и от этой привязанности, что Грэм становится ей все более и более близким... другом.

Размечтался, сказал он себе. Возомнил невесть что. Сейчас он стоял на Пентонвилл-роуд, у телефонного узла, оклеенного афишами спектакля «Воза Альберт», и убеждал себя не строить напрасных иллюзий. Надежды и мечты имеют свойство испаряться.

Но в ушах до сих пор звучал ее голос, услышанный утром в телефонной трубке.

— Может, зайдешь ко мне? — предложила она. — Попробую соорудить какой-нибудь салат.

— К тебе? Домой? — рассмеялся он. — Я не понималь, ты сказаль «антрэ, мон шер»? Ничего, что я по-французски? — У него было прекрасное настроение, но он тут же пожалел, что начал дурачиться.

— А что тут удивительного, Грэм?

У него пересохло в горле; он что-то ответил, но теперь уже не мог вспомнить.

МИССИС ШОРТ

Социально не защищен!

Он вспомнил, что через пару дней миссис Шорт потребует ежемесячную плату за комнату. Сейчас-то деньги у него были, но сколько придется ждать этого социального пособия? Да на него особенно и не разгуляешься.

Граут остановился перед домом миссис Шорт на Пэкингтон-стрит, в Айлингтоне. Он не мог решить, что лучше — войти или не входить; может, сперва отправиться в паб? Если предварительно пропустить стаканчик-другой, то разговаривать с миссис Шорт будет куда легче. Впрочем, подумал он, нечего забивать себе голову глупостями: ведь разговор о квартплате зайдет только по истечении месяца, а сегодня всего лишь двадцать восьмое. Да в конце-то концов у него сегодня день рождения, может он сделать себе поблажку или нет? Граут открыл дверь.

В узком коридоре было темно — хоть глаз выколи; маленькое полукруглое оконце над входной дверью заросло бурой грязью, обои на стенах тоже побурели, а у миссис Шорт в очередной раз иссяк запас сорокасвечовых лампочек. Грэм почти ничего не видел. Он ощупью нашел лестничные перила и стал подниматься вверх по ступенькам; его комнатушка располагалась на самом верхнем, четвертом этаже. На площадке третьего из засады выскочила миссис Шорт.

— А, мистер Граут, что-то вы сегодня в неурочный час, — заговорила она, появившись из телевизионной гостиной (жесткие стулья, черно-белый телевизор, просмотр только до двенадцати, плата за лицензию и за дополнительный расход электроэнергии — с жильцов). Миссис Шорт, грузная, лысеющая матрона лет пятидесяти, вытерла руки — сначала о пыльную тряпку, а потом, для верности, о свое кримпленовое платье. Остатки ее волос были так туго стянуты в задней части черепа, что Граут мог бы поклясться: пряди, росшие надо лбом, того и гляди, вырвутся с корнем, оставив после себя гладкие залысины. Из-за этого натяжения с ее лица не сходила злорадно-изумленная мина. Когда она моргала, у него создавалось впечатление, что ее верхние веки не достают до нижних. Наверно, поэтому моргала она часто, а глаза вечно были красными.

— Неужто вас опять с работы попросили, мистер Граут? — полюбопытствовала миссис Шорт и зашлась хохотом, согнувшись пополам и размахивая тряпкой, словно бичом.

Проклятье! Как же он этого не предусмотрел! Что ей ответить? Приступ хохота, сотрясающий туловище миссис Шорт, позволил ему выгадать несколько драгоценных мгновений. Все той же тряпкой она промокнула глаза, а потом вытерла нос и зачихала. Еще несколько драгоценных мгновений! Граут не шевелился. Секунды тикали.

— Эээ... нет, — сказал он. Получилось лаконично. Может, и не вполне убедительно, однако недвусмысленно. Граут плотно сжал губы.

— А что ж вы в такую рань, мистер Граут? — осклабилась хозяйка, и взгляду Стивена открылись вставные зубы, каждый из которых отличался своим особым оттенком; из года в год их становилось все больше, по мере того как собственные зубы миссис Шорт погибали в неравной борьбе с мятными пастилками — ее излюбленным лакомством.

— К зубному, — коротко ответил он и мысленно себя похвалил: блестяще!

— Ходили уже или только пойдете? — Она выставила вперед голову, будто собиралась заглянуть ему в рот. Стивен поспешно сжал челюсти и прошамкал:

— Шшас пойду.

— Чего вам делать-то будут? Выдирать? Или пломбы ставить? У меня племянница есть, Пэм зовут, так ей давеча доктор стал зуб сверлить — и нерв задел! А она его как укусит! Да нет, она не нарочно, просто рот с перепугу захлопнула, вот ведь как! Сверло во рту и сломалось. А кончик прямо в зубе застрял! — Миссис Шорт снова согнулась от хохота.

Стивен пристально следил за каждым ее жестом, выискивая хоть малейшую возможность проскользнуть вверх по лестнице, но безуспешно. Миссис Шорт распрямилась и стала шарить в кармане в поисках носового платка, однако такового не нашла и трубно высморкалась в тряпку. После осмотра вмятины, недолго хранившей отпечаток ее носа, она опять вперилась глазами в Граута.

— Вот дурища-то! Неделю на работу ходить не могла. А кушала только жидкое, через соломинку!

Видя застывшее лицо Стивена, она решила, что он испугался, и продолжила, обмахиваясь тряпкой:

— Ой, совсем я вас застращала, мистер Граут. Вы, мужчины, все такие: чуть где кольнет — караул. Заставить бы вас рожать! — Миссис Шорт расхохоталась до слез, вспомнив о своем. — Поверите, мистер Граут, я думала, разорвусь пополам. Уж как я орала! Ну, думаю, помру! — Миссис Шорт захлебывалась от смеха, ей даже пришлось ухватиться за перила, чтобы не осесть на пол. Она бессильно обмахнулась тряпкой, а потом вытерла ею слезы.

Граут прикинул расстояние от стены до привалившейся к перилам хозяйки, но путь к спасению был по-прежнему заблокирован.

— Что ж, — выговорил он, продвигаясь вперед и тем самым показывая, что ему нужно наверх. — Пойду собираться к зубному. — Он повернулся боком, чтобы протиснуться между миссис Шорт и стеной.

— Ой, заболталась я, вам ведь недосуг, — сообразила миссис Шорт, но не сдвинулась с места. — Ну ладно, буду дальше прибираться. А у вас-то в комнате не пора ли пыль вытереть, мистер Граут? Я вам мешать не стану.

— Нет, еще не пора, благодарю вас, — сказал Стивен, вжимаясь в стену, чтобы не задеть крутое бедро миссис Шорт, и сдирая спиной облупившийся лак со старой деревянной обшивки.

— Зря вы отказываетесь, ей-богу. Вот приберусь — сразу в комнате светлей станет, уж вы поверьте, мистер Граут. Может, попробуем, а? — Миссис Шорт игриво ткнула его под ребра.

— Нет, честное слово, в этом нет нужды, — ответил Стивен, потирая то место, куда ткнула его миссис Шорт. Какое ощущение бывает при разрыве селезенки? Миссис Шорт и не думала освобождать ему дорогу. Она нахмурилась, глядя на его плечо, и принялась что-то смахивать с него тряпкой.

— Нет, в самом деле... — начал Стивен и громко чихнул.

— Вас сенная лихорадка замучила, мистер Граут, а как я пыль-то обмахну, вам враз полегчает. — Она встряхнула тряпку. Вокруг лица Стивена заплясало пыльное облако.

— Мне необходимо... — заговорил он, однако миссис Шорт не дала ему закончить.

— Полегчает, как пить дать полегчает.

— В комнату! — выдохнул Граут.

Он указал пальцем на лестницу и, сделав нечеловеческое усилие, протиснулся в узкий промежуток. Миссис Шорт, словно башня танка, повернулась ему вслед.

— В комнату, мистер Граут? Значит, все ж таки дадите мне пыль обмахнуть?

— Нет, — отрезал Стивен, пятясь к последнему лестничному пролету; он не сводил взгляда с миссис Шорт и пытался улыбаться, но при этом не показывать зубы. — Нет, уверяю вас, это ни к чему. Я сам наведу порядок. Благодарю, но мне ничего не нужно.

Миссис Шорт все так же качала головой и встряхивала истерзанную тряпку, HP Стивен уже пятился за спасительный угол; он вытер взмокший лоб, повернулся лицом вперед и молниеносно взлетел к себе наверх; при мысли о хозяйке его передергивало.

В комнате можно было перевести дух. Стивен вымыл руки и ополоснулся до пояса над маленькой раковиной в углу. Чтобы добраться от раковины до окна и сесть на стул, требовалось пройти четыре прямых отрезка и трижды повернуть на девяносто градусов, поскольку путь лежал сквозь лабиринты книг, выросшие на полу.

Он любил сидеть у окна и смотреть на Пэкинг-тон-стрит (сегодня окно было широко распахнуто по случаю хорошей погоды); в выходные ему случалось проводить в такой позе целые дни — он просто глазел на прохожих и на транспорт, и его постепенно обволакивало необъяснимое умиротворение, похожее на транс или гипнотический сон; он ни о чем не думал, не тревожился, не убивался, а просто сидел и смотрел в окно, не мучимый ни мыслями, ни заботами, в то время как внизу мелькали люди и машины; в такие минуты у него — отрешенного от собственной личности и без единой мысли в голове — ненадолго возникало чувство единения с этим местом, с городом, с людьми, с родом человеческим и с обществом; иными словами, он чувствовал себя так, как, по его разумению, чувствовали себя другие, самые обыкновенные люди, отличные от него, но не ставящие своей целью его извести.

Стивен обтерся огрызком полотенца, от которого слегка попахивало, но не тошнотворно. Точно так же пахло и от постели — это даже успокаивало.

Он оглядел стены книжного лабиринта, заполнившего пространство комнаты. Книжные бастионы, которые он старался поддерживать на одном уровне, сейчас доходили ему до середины бедра, и он беспокоился, как бы они не потеряли устойчивость. Конечно, оставшись без денег, он на некоторое время приостановит покупку литературы, пока не устроится на работу. Но даже при имеющемся количестве книг страшно было подумать, что произойдет, если книжные стены когда-нибудь рухнут; хотя у него в запасе была одна мера предосторожности (его собственное изобретение, которым он гордился) — укладывать книги не простыми стопками, а вроде как кирпичной кладкой, — но это новшество существенно затруднило бы извлечение книги, которую хотелось перечитать.

От таких размышлений ему стало тревожно: он пробрался к двери, запер ее изнутри и снял с перегруженного крючка самую лучшую, выходную каску. Надев ее на голову, он сразу испытал облегчение. Назад, к окну, он пошел уже другим путем и снова присел на стул. Чем теперь заняться? Надо пойти выпить. Куда еще себя девать, если остался без работы или разжился деньгами? Стивен вытащил из кармана банкноты! Сумма была немалая и в основном десятифунтовыми бумажками. Он рассмотрел большие коричневые прямоугольники; королева выглядела на них очень по-домашнему; наверно, точно так же выглядела и его мать. А вот Флоренс Найтингейл, изображенная на обороте, напомнила санитарок из психушки, где ему довелось побывать.

Он запихнул деньги обратно в задний карман и обвел взглядом комнату: стены книжного лабиринта, ворох одежды у кровати, горб из плаща, курток, рубашек и галстуков на двери, большой платяной шкаф, где вначале умещались все его книги, да и сейчас хранилась в обувных коробках немалая их часть; прикроватная тумбочка с пластиковым стаканом воды и книгой — его последним приобретением. В комнате имелся древний, с заделанным дымоходом камин, в который Стивен поставил электрообогреватель. На каминной полке красовалась коллекция автомобильных эмблем.

Она насчитывала пять «ягуаров», восемь серебряных дамочек от «роллс-ройсов», два старых знака от «остинов» и множество скаковых лошадей, породистых собак, выпрыгивающих из воды лососей и даже одного игрока в крикет, замахнувшегося битой. К своему великому огорчению, Граут до сих пор не разжился эмблемой «бентли». Кругляшки от «Мерседесов» хранились в большой жестяной банке, на самом краю полки. Они, по правде говоря, не представляли особого интереса, просто в нем говорил азарт коллекционера, подогретый соображениями собственной безопасности, ради которой он и начал в свое время спиливать эмблемы с капотов машин.

Началось все с «ягуаров»: прыгающая кошка, которую теперь крепили далеко не на все модели, словно хотела прогрызть ему живот. Да и серебряная дамочка была не лучше, а некоторые штучные эмблемы, сделанные по индивидуальному заказу, — и того хуже. Вообще говоря, Стивен полагал, что их установка незаконна, но когда он пришел в полицейский участок на Аппер-стрит с жалобой на водителей, которые разъезжают по городу со смертельным оружием на капоте, сержант посмотрел на него с тоской и произнес, что едва ли сможет чем-то посодействовать, поэтому, сэр, будьте внимательны на проезжей части (с одной стороны, Стивен был разочарован; но с другой — весьма польщен, что полицейский сказал ему «сэр»). От полицейских помощи не дождешься, да к тому же многие из них причастны к заговору Мучителей Граута, но как-никак они пользуются уважением, а один вот даже назвал его «сэр», и это было чрезвычайно приятно. Через пару недель Граут снова наведался в тот же участок, чтобы заявить о пропаже велосипеда, которого у него отродясь не было, — только для того, чтобы ему еще раз сказали «сэр».

Коллекционирование автоэмблем было рискованным занятием. Несколько раз Стивена едва не поймали разъяренные владельцы машин, которые услышали подозрительный шум под окном в ночной темноте или шаги по гравию на подъездной дорожке.

Вначале Стивен ограничивался ближайшими окрестностями: Айлингтон, и в первую очередь Кэнон-бери, а также тихие улочки вокруг Хайбери-Филдс. Потом добыча оскудела, потому что люди стали осторожнее и прекратили оставлять машины в неосвещенных закоулках — ставили их только у фонарей или же не ленились загонять в гараж и запирать ворота.

Поэтому Стивен, вооружившись ножовкой для металла, расширил зону операций и теперь мог появиться где угодно, от Сити до Хайгета, чтобы отловить ягуара, похитить серебряную дамочку или прикарманить звезду. Теперь на улицах он чувствовал себя несколько спокойнее; конечно, по-прежнему надо было задерживать дыхание между стоящими автомобилями и не упускать из виду низкие парапеты и ступеньки, которые обещали спасение от лазеров движущегося транспорта, — но утешало то, что некоторые из этих ревущих разносчиков смерти уже стали чуть менее опасными благодаря его стараниям.

Потом он начал задумываться о мотоциклах, ведь мотоциклы тоже могли быть смертоносными. На них ездили только воображалы, кандидаты в самоубийцы; уже от одного тарахтения Стивена раньше бросало в дрожь, и он навсегда возненавидел мотоциклистов.

Итак, он начал подсыпать им в бензобаки сахарный песок, как, например, накануне вечером, в Клар-кенуэлле. Это занятие растянулось до двух часов ночи, и Стивен едва унес ноги от охранника автостоянки, который заметил, как он возится с бензобаком мотоцикла. Добравшись до дому, он долго не мог заснуть от волнения и пережитых потрясений. Надо думать, поэтому он и был на взводе сегодня утром.

Ему-то что, пусть это будет головной болью субъектов из дорожного управления. Они еще попомнят, когда асфальт в тех местах, где трудился лично он, останется целым и невредимым, а выбоины, которые залатали другие, будут зиять дырами, как прежде. Это их проблемы. Он ничуть не раскаивался, что увечил мотоциклы и уродовал капоты. Да и то сказать, он ведь не для одного себя старался. Оставаясь, конечно же, самым заинтересованным лицом, он оказывал добрую услугу и всем остальным — да вот хоть этим прохожим с Пэкингтон-стрит.

Стивен перекинул ветхое полотенце через спинку стула. Потом он перебрал кипу одежды, висевшей на двери, отыскал рубашку посвежее и набросил на плечи. Под кроватью стоял баллон от дезодоранта «Райт гард», которым он прыскал под мышками, если не забывал, но на прошлой неделе аэрозоль иссяк, а новый купить было недосуг. Стивен заправил рубашку в штаны.

Из прикроватной тумбочки он извлек Вещественные Доказательства и вернулся с ними к окну. Вещественные Доказательства хранились в старом картонном ящике от виски «Блэк энд Уайт», который Стивен подобрал уже не помнил где. В их число входили: маленькая магнитола, брошюра агентства по недвижимости, школьный атлас и десятки пожелтевших газетных вырезок.

Подборка вырезок включала колонки типа «Невероятно, но факт», редакционные вставки для заполнения лишнего места на полосе, комиксы, какие-то «Правдивые истории», в которых, по убеждению Стивена, не было ни крупицы правды, — изощренные орудия пытки, провоцирующие его на то, чтобы встать и в полный голос заявить об их происках. Но не на того напали: он будет молча собирать Вещественные Доказательства. В один прекрасный день он найдет им реальное применение, а покамест будет просто находить в них утешение и поддержку.

Стивен достал магнитолу и включил пленку. Он записал так называемые «помехи» в коротковолновом диапазоне. Но ему-то было хорошо известно, что это такое; прислушиваясь к беспрерывному треску и реву, он узнавал вечный гул тяжелых бомбардировщиков на Войне. Трудно поверить, что больше никто об этом не догадывался. Так могут реветь только двигатели, но не радиопомехи. Он знал наверняка. Это была Утечка Информации, крошечная оплошность с их стороны, благодаря которой фрагмент реальности проник в эту фальшивую тюрьму — жизнь.

Он глубоко вздохнул и выглянул на Пэкингтон-стрит, пытаясь вспомнить или хотя бы представить, что же стоит за этими завывающими, оглушительными шумами; через какие безграничные эфиры и атмосферы прорываются эти гигантские летательные аппараты, в чем заключается их нескончаемая миссия, что за жуткий груз у них на борту, как заклятый враг будет корчиться в муках, когда они накроют свою цель. Он остановил и перемотал кассету.

Следующая улика была куда хитрее. Казалось бы, просто-напросто листок бумаги с описанием дома, выставленного на продажу; утечка информации заключалась в названии агентства — «Хотблэк Дезиато», и Граут ни минуты не сомневался, что это именно Утечка. Он был уверен, что сумеет вспомнить, каким образом это название соотносится с его прошлой жизнью, с настоящей жизнью до Войны. Что это значит, что за этим кроется — не то имя (а если так — друга или врага, города или предмета?), не то просто сочетание слов, не то приказ, инструкция или что-то еще. На этот вопрос Стивен так и не смог ответить, как ни старался напрячься, чтобы вспомнить, или же расслабиться, чтобы ответ сам всплыл из глубин подсознания. Но в этом, несомненно, заключался какой-то смысл. С ним уже происходило нечто такое, что было связано с этим названием.

О, они были в своем репертуаре: как все умно просчитано, как тонко. Если это название не Утечка, значит, оно было нарочно подброшено Мучителями. Они нарочно расположили контору по недвижимости в его районе, чтобы он постоянно видел ее вывески и места себе не находил, ломая голову, где и когда в последний раз слышал это название. Так или иначе, это дополнительная улика, даже если речь шла только об Утечке Информации. Он сложил брошюру и засунул ее обратно в ящик.

Потом он извлек атлас и раскрыл карту мира. Такие места, как Суэц и Панама, Гибралтар и Дарданеллы, были предусмотрительно обведены красными кружками.

Он презирал их нелепые потуги создать планету хоть сколько-нибудь убедительного вида. Кого они хотели обмануть? Ха-ха, стало быть, континенты случайно соединились друг с другом, так? Очень удобно. Любой дурак поймет, что в природе такого не бывает. Это сделано нарочно. Стивен точно не знал, проживает ли он на планете именно с такими материками; подозревал, что нет, но это не имело значения. Даже если мир, как он подозревал, заканчивался за пределами Большого Лондона, это было совершенно не существенно. Существенно было лишь то, что они пытались заставить людей — и его в том числе — верить этой жалкой пародии на карту. До какой же степени они его презирали, если думали, что его так легко провести. Но они ошибались, они его недооценили, и им его не сломить, тем более что он располагает такими доказательствами. Он полистал атлас и остановился на Юго-Восточной Азии... да, остров Сулавеси похож на букву какого-то чужого алфавита (но чем больше он над этим размышлял, тем более знакомой казалась ему эта буква, а иногда он даже подходил к мысли о ее тайном значении и произношении, если, конечно, допустить, что гортань и мозг человека приспособлены для такого чужеродного звука). Закрыв атлас, Стивен улыбнулся сам себе; ему стало легче, он приободрился и утвердился в своей правоте. Теперь можно было сложить Вещественные Доказательства обратно в ящик и отнести в тумбочку, где всему было отведено свое место. После этого Стивен осторожно пробрался к окну, закрыл его и так же осторожно вернулся обратно по книжному лабиринту, на ходу нащупывая в кармане деньги и ключи.

Он остановился у двери, потому что сейчас требовалось сделать выбор: идти на улицу в выходной каске или все-таки сменить ее на повседневную, рабочую. Вопрос был решен в пользу выходной. Она подкупала изумительным синим цветом, почти не имела сколов и царапин, а надо лбом заканчивалась мягкой полоской из настоящей кожи. Почему бы не остаться в выходной каске? Как-никак он сегодня празднует свой день рождения. Стивен подумал, не поставить ли в известность миссис Шорт. Не дело, что никто об этом не догадывается. Если сказать миссис Шорт, то она хотя бы его поздравит и пожелает всех благ. Это было бы неплохо. Не приняв никакого решения, он вышел из комнаты, предварительно убедившись, что обогреватель выключен, вилка выдернута из розетки, а свет погашен.

На лестнице миссис Шорт не было, и Стивен испытал некоторое облегчение. Он шел на цыпочках по темному коридору, когда вдруг миссис Шорт выскочила из своей комнаты и остановилась прямо перед ним, сложив на груди могучие руки. На туго натянутой коже лба играли блики от тусклой лампочки.

— А, вы еще тут, мистер Граут? К зубному, значит, идете?

— Что? — с самым глупым видом переспросил Стивен, но сразу опомнился. — Да-да, совершенно верно. М-м-м... — Он закрыл рот, чтобы миссис Шорт не могла туда заглянуть; не то чтобы она многое сумела там разглядеть, но просто на всякий случай. Миссис Шорт сказала:

— Не желаете ли сейчас рассчитаться, мистер Граут, а то когда еще мы с вами увидимся?

Стивен призадумался. Несколько дней не видеть миссис Шорт. Какая приятная перспектива. Но маловероятная. Он покачал головой и ответил:

— Сейчас, пожалуй, нет, миссис Шорт; у меня сейчас не хватит денег. Получка будет... в пятницу, — соврал он, снова покрываясь потом. Даже здесь, даже в этот момент они используют против него микроволны! Он завел одну руку за спину и скрестил пальцы, когда готовился соврать.

— Ну, дело ваше, мистер Граут, — сказала миссис Шорт и посмотрела на его брюки. — Да только сдается мне, у вас задний карман оттопыривается. Вот я и подумала, что денежки-то при вас.

У Стивена расширились глаза. Он не знал, что ответить. Миссис Шорт догадалась! Она наверняка знала заранее. Ну конечно же, они ей сообщили. Не иначе как ей позвонили из дорожного управления, как только за ним закрылась дверь. Это секретарша мистера Смита подсуетилась. Идиот! Как же он раньше не понял?

Что ж, придется действовать решительно, сказал он себе. Сейчас не имело смысла идти на компромисс. Либо все, либо ничего. Возможно, миссис Шорт была в курсе дела, но по правилам ей не дозволялось напрямую говорить ему, что она все знает, — она могла только намекать.

— В пятницу, — повторил Стивен и коротко кивнул. — Расплачусь в пятницу, непременно.

Устремившись к заветной двери, Стивен прошел мимо хозяйки. Она часто замигала. Стивен подозревал, что это некий код. Прочистив горло, он выговорил:

— Все в порядке, благодарю вас.

Похлопав себя по заднему карману, он добавил:

— Номерок к зубному.

Миссис Шорт сочувственно покивала. Вырвался! Он стоял на пороге, можно сказать, уже на улице — он от нее ушел.

— Вы там на переходе-то поосторожнее, мистер Граут, слышите?

— Слышу, — ответил он, сделал глубокий вдох и пошел по тротуару.

— Может, все ж таки обмахнуть пыль, пока вас не будет, мистер Граут? — закричала ему вслед миссис Шорт, хотя Стивен уже отошел метров на десять. На него будто бы накинули аркан: ноги отказывались идти, а плечи подались вперед, словно он вот-вот должен был упасть. Он обернулся, посмотрел на воинственно улыбающуюся физиономию миссис Шорт и яростно замотал головой. В пределах метров тридцати не было ни одного припаркованного автомобиля; между тем мимо него с рычанием проносился неровный поток машин. Он снова замотал головой.

— Что это с вами, мистер Граут? — заорала миссис Шорт и приложила пухлую руку к правому уху.

Он выдержал ее взгляд, широко раскрыл глаза и что было мочи затряс головой.

— Не слышу вас, мистер Граут, — не унималась миссис Шорт, а у него уже кончался кислород.

Опустив голову, он побрел назад, к дверям, поднялся на ступеньку, чтобы находиться выше лазерных осей, и сказал в лицо миссис Шорт:

— Нет, благодарю вас, миссис Шорт. Уборку делать не надо. Я предпочитаю заниматься этим самостоятельно.

— Ну, дело хозяйское, — ухмыльнулась миссис Шорт.

— Уверяю вас, в этом нет никакой необходимости, — заверил ее Граут.

Он постоял, выжидая, чтобы она закрыла дверь, но не дождался. Тогда, набрав побольше воздуха, он проговорил: «Всего хорошего» — и, отвернувшись, торопливо зашагал по Аппер-стрит; но не прошел он и пятидесяти метров, как издалека вновь донесся вопль миссис Шорт. Он не оглядывался, но разобрал «счаст-ли-и-и-во» и испытал тошнотворное отвращение, смешанное с облегчением.

ПУСТОЕ ДОМИНО

Они сидели на балконе ярко освещенного игрового зала в Замке Дверей. Снег растаял, и теперь здесь гулял теплый влажный соленый ветер из верхних покоев, который вихрился вокруг двух игроков и улетал дальше, в открытое пространство. Квисс и Аджайи, одетые в легкие накидки, склонились над игровым столиком, украшенным филигранью, и перемешивали гладкие пластинки из слоновой кости.

Находиться в игровом зале было невмоготу — там стояла страшная жара. Примерно месяц назад, по их собственному исчислению времени, в Замке Наследия закончился ремонт котельной; по словам сенешаля, оставалось лишь «кое-что подрегулировать».

Со своего места Аджайи видела каменоломни. По заснеженным тропинкам и подъездным дорогам вдоль шахт и карьеров сновали черные фигурки, взад-вперед ездили тележки: те, что степенно везли тяжелый груз, скрывались из виду за каменным выступом — она напряженно прищурилась, но так и не смогла определить, что это такое: скала или замок.

А в остальном ландшафт оставался почти плоским и однообразным. Из раскаленного игрового зала налетел порыв теплого ветра, закружился вокруг Аджайи и тут же унесся прочь. У нее по коже пробежали мурашки. Вне всякого сомнения, такая, жара вкупе с солью еще сильнее разъедала трубы; это означало, что по завершении ремонта, как только в замке установится приемлемый уровень освещенности и тепла, все коммуникации снова выйдут из строя — неизвестно на какой срок.

Но пока их главной заботой была игра под названием «пустое домино» — она заключалась в том, что гладкие прямоугольные пластинки из слоновой кости выкладывались на стол в определенной последовательности.

Ни Квисс, ни она сама даже не догадывались, когда закончится партия; не могли они судить и о том, какие успехи достигнуты на каждом из этапов: в первоначальной версии этой игры на небольших пластинках из слоновой кости ставились жирные точки или кружки, тогда как в замке приходилось играть совершенно чистыми, пустыми костяшками. В каждой партии их нужно было выкладывать в линию, уповая лишь на то, что игровой столик с лучистым кристаллом в центре распознает самолично назначенное каждой костяшке количество очков (разумеется, произвольное) и согласится, что данная последовательность подчиняется логической закономерности; иными словами, если бы на костяшках вдруг прорезались точки-кружки, то к единице должна была бы примыкать единица или дубль-один, к двойке — два или дубль-два и так далее. Эта игра уже стоила им больше нервов, чем все остальные, а ведь продолжалась она еще только сто десять дней.

Аджайи старалась не думать, сколько времени они провели в замке. Это не имело никакого значения. Изгнание есть изгнание. Ей трудно было представить, сумеет ли она вспомнить хоть какие-нибудь подробности этого существования, если... нет, когда вернется на свой пост в Терапевтических Войнах. Меру наказания ей присудили достаточно редкую; кто это испытал, тот, видимо, старался держать язык за зубами, и хотя для нее — как, впрочем, и для Квисса — существование замка никогда не было секретом, ей ни разу не попадались на глаза сведения о тех, кто с честью прошел бы через это испытание.

Да, срок пребывания в замке не имел никакого значения — лишь бы не впасть в отчаяние и не сойти с ума. Надо было просто вести обязательные игры и перебирать всевозможные ответы, чтобы, в конце концов, выйти на свободу.

Аджайи незаметно посмотрела на своего компаньона. Квисс тщательно, с самым суровым видом перемешивал домино, словно думал усилием воли заставить куски мертвечины лечь в нужном порядке. По ее наблюдениям, Квисс вполне оправился. Тем не менее, его грозные, властные замашки внушали ей серьезную тревогу, поскольку они противоречили укладу замка; этот уклад хоть и казался подчас упрямо-бессмысленным, но вполне мог за себя постоять. По ее убеждению, защитная броня, которую создал для себя Квисс, обладала опасным сходством с глубинной сущностью замка. Любая броня со временем неизбежно дает трещину — ни одна крепость не может вечно противостоять осаде (перед тем как дать свой первый ответ на загадку, им уже доводилось обсуждать уязвимость статики, застывшей субстанции); что же до нее самой — Аджайи старалась не прятаться за броню, а подстраиваться под изменчивые настроения замка, приспосабливаться, принимать их как данность.

— Ну, сколько можно копаться? — раздался голос красной вороны, которая устроилась прямо над ними на трехметровом флагштоке. — Да за это время одна улитка другую догонит и трахнет.

— Лучше бы — тебя. — Квисс даже не оторвался от игры: он набрал семь костяшек, и они свободно уместились на одной огромной ладони.

— Эй ты, пегая борода, — возмутилась красная ворона, — я, между прочим, нахожусь при исполнении: мое дело — вас раздражать, старые калоши; чем я и собираюсь заниматься, пока вы не наложите на себя руки. Давно могли бы сообразить, что житья вам все равно не будет; к тому же загостились вы тут, пора и честь знать. — Дальше ворона заговорила голосом вредной классной наставницы, которую как огня боялась Аджайи в школьные годы. — Аджайи, мочалка штопаная, не зевай — тебе ходить. Или ты тут до темноты торчать собираешься? — Красная ворона захихикала, довольная своей шуткой.

— Аджайи молча закусила губу и набрала семь гладких пластинок. Оскорбительные выпады красной вороны задели ее за живое, однако эта птица, надо отдать ей должное, мастерски копировала самые ненавистные голоса прошлого.

— Первый ход был за Аджайи; костяшка легла на середину столешницы. Аджайи знала, что Квисс начинал злиться, когда она внимательно изучала пустышки, прежде чем выпустить их из рук; сам он делал ходы без разбора. Но она почему-то ни разу не обошлась без этого притворства; такие невинные уловки ее приободряли. Она просто не могла набирать кости домино и шлепать их одну за другой, потом смешивать и повторять все сначала. Конечно, таким манером игра пошла бы живее, но подобные действия выглядели, с ее точки зрения, слишком механическими, слишком бездушными, а ей каждый раз хотелось верить, что именно эта партия будет решающей, что весь набор домино ляжет должным образом, очки на стыках совпадут — и появится новый шанс на спасение.

— Вот и на этот раз она поступила осторожно и рассудительно. Квисс тут же с размаху шлепнул пустой костяшкой. Аджайи задумалась. Квисс нетерпеливо цокал языком и пристукивал ногой. Красная ворона прохрипела:

— Чтоб мне сдохнуть, опять все сначала. Неужели не надоело? Скорей бы от вас избавиться — посадим на ваше место кого-нибудь повеселее.

— Хозяйке не к лицу вести такие речи, — заметила Аджайи, делая ход.

— Вот тупица! Какая ж я хозяйка? — ухмыльнулась ворона. — Неужто до тебя еще не дошло? На голове солома и в голове, видать, солома. Мозги-то повылетели.

Квисс со стуком сделал следующий ход, и Аджайи бросила на него подозрительный взгляд — он кашлянул, но ей показалось, это был сдавленный смешок. Аджайи подняла лицо к вороне:

— Думаю, ты все же хозяйка нравится тебе это или нет. Скажу больше: образцовая хозяйка, ибо для нас ты стала символом здешних владений. — Она вернулась к игре, услышав, как Квисс в очередной раз принялся постукивать ногой о балконный пол. — И роль свою ты играешь на совесть.

(Красная ворона, кивая, уставилась в заснеженную даль.)

— Обаяние, прямо скажем, невелико, — заключила Аджайи, — зато стараешься.

— Ну и выдала! — поразилась красная ворона, глядя сверху вниз. — Старая кляча. Навоза кучу выдала! — Она снова отвернула клюв в сторону белой равнины. — Думаешь, только вам здесь невмоготу? А мне-то за что такое наказание — сидеть у вас над душой да еще выслушивать всякий бред? Сама не знаю, что меня тут держит. На жизнь я себе всегда заработаю.

Аджайи задумалась, глядя на птицу. Она размышляла, как бы смастерить хоть какую-нибудь пращу, чтобы прикончить красную ворону. Или это опасно? Не добавят ли за это новый срок? Даже нетерпеливые притопывания Квисса не возымели привычного действия. Когда красная ворона осыпала ее оскорблениями, Квисс исподтишка посмеивался; с какой же стати она будет торопиться, чтобы только ему угодить? Между тем красная ворона совсем извелась: она отряхнула перья, расправила крылья и вытянула в сторону одну лапку, будто хотела размяться.

— Ты что там, уснула, старуха? — заорала она. Нарочно» копаешься? Или мозги отшибло? Впрочем, одно другому не мешает. Ну-ка, пошевеливайся!

Аджайи опустила глаза, не спеша выбрала гладкий прямоугольник и с особой тщательностью присоединила к общей линии. У нее слегка горели щеки.

— Не хочешь ли ты сказать, — вполголоса произнес Квисс, наклоняясь вперед и опуская на стол следующую пустую костяшку, — что наша пернатая подруга сумела тебя задеть?

Он поймал ее взгляд и выпрямил спину. Аджайи, отведя глаза, отрицательно покачала головой; у нее на руках оставалось всего две пластинки из слоновой кости.

— Ничуть, — отчеканила она, приготовилась сделать ход, но в последний момент передумала, потерла подбородок и, наконец, выложила совсем другую пустышку.

Сверху раздалось возмущенное карканье:

— Сил моих больше нет. Полечу-ка я да посмотрю, как застывают сосульки, — все веселее. — С этими— словами она замахала крыльями и вспорхнула с флагштока, бормоча проклятия.

Аджайи проводила ее взглядом. Завидев красную ворону, к ней слетелось воронье попроще, а потом и несколько грачей, гнездившихся в руинах верхних башен, и вся стая устремилась к сланцевым шахтам.

— Ну и тварь, — бросил Квисс ей вслед.

Он забарабанил массивными пальцами по столу и выразительно поглядел на Аджайи. Она кивнула и выложила пустую кость домино.

— Да я не к тому. — Квисс тоже сделал ход. — Мне показалось или тебе стало не по себе? Она ведь намекала на те обстоятельства, которые привели тебя в изгнание. — Он исподтишка метнул взгляд на свою компаньонку и тут же отвел глаза; она это заметила и мысленно улыбнулась.

— Возможно, — произнесла Аджайи, изучая домино. — Не пора ли все-таки рассказать друг другу, почему мы оказались в замке. За какие провинности нас отправили в ссылку

— Ну... — Квисс не проявил особой радости. — Пожалуй. Не исключено, что мы даже найдем в этих историях какую-нибудь подсказку... приблизимся к правильному ответу: понимаешь, если у нас окажется что-то общее... похожие причины... вдруг это поможет нам отсюда выбраться? — Он вопросительно поднял брови, ожидая подтверждения.

— Аджайи, из соображений тактичности, решила не напоминать, что в свое время, по прибытии в замок, приводила именно такие доводы. Однако Квисс решительно воспротивился ее предложению поделиться своими несчастьями. Тогда она решила, что ей остается только одно — запастись терпением.

— У меня нет возражений, Квисс. Если, конечно, ты не против.

— Я? Нет, я совсем не против, — быстро заговорил Квисс и, помолчав, добавил: — Только... ты первая.

— Тогда слушай. — Аджайи для храбрости набрала побольше воздуха. — Со мной приключилось вот что... Я служила адъютанткой Офицера Философии; в нашей эскадре он носил звание маршала...

— Ты была адъютанткой самого Офицера Философии? — с уважением переспросил Квисс.

— Именно так, — подтвердила Аджайи. — Он был страстным охотником и, хотя это занятие давно ушло в прошлое, любил возвращаться к открытой природе и к старым добрым обычаям — никогда не упускал такой возможности. Мне было понятно его желание приобщиться к истокам, испытать единение с природой — пусть даже с чужой природой, — в этом нет ничего предосудительного, но я не скрывала, что он, по-моему мнению, не знал меры. Например, он принципиально не брал с собой никакие средства связи или перемещения, не говоря уже о современном оружии. У нас были только допотопные ружья да собственные ноги.

— Стало быть, ты его сопровождала в этих вылазках, — отметил Квисс.

— Приходилось, — пожала плечами Аджайи. — Он брал меня с собой потому, что ему было интересно со мной спорить — так он говорил. На охоту мы отправлялись вместе. Со временем я вполне преуспела в искусстве риторики и приноровилась к старинному оружию, до которого он был сам не свой. Кроме того, я научилась уклоняться от его ухаживаний, да он и не проявлял особой настойчивости. Как-то раз, уже под вечер, на одной такой... территории... мы пробирались через болото за огромным зверем, которого он подстрелил; нас замучила мошкара, мы выбивались из сил, оказались без всякой связи с эскадрой, не считая заранее назначенной контрольной встречи, промокли и оголодали... впрочем, буду говорить только за себя — он-то был совершенно счастлив... и вдруг он споткнулся о полузатонувший ствол дерева или о какую-то корягу и в падении, видимо, зацепил пальцем за курок; а на его ружье — на этой старинной игрушке — даже не было предохранителя; выстрел пришелся ему в грудь. Ранение оказалось очень тяжелым; он оставался в сознании, но страдал от невыносимой боли (брать с собой нормальные медикаменты он тоже отказывался). Нужно было первым делом вынести его из болотной жижи и хотя бы дотащить до каменистой гряды, которая виднелась из тумана; но стоило мне до него дотронуться, как он начал страшно кричать; тут я вспомнила, что читала в каком-то историческом романе, как у солдат, раненных из древнего огнестрельного оружия, без всякой анестезии извлекали пули и как при этом облегчали боль; почему-то мне показалось, что в тех обстоятельствах следовало проделать то, о чем я читала, даже если практическая польза была бы невелика, и тогда я вынула пулю из своего собственного ружья и вложила ему в рот, чтобы он сжимал ее зубами, пока я буду тащить его на берег.

— А дальше? — спросил Квисс, когда Аджайи замолчала.

Она со вздохом продолжала:

— Это была разрывная пуля. Как только он ее прикусил, ему снесло голову.

Квисс хлопнул себя по колену и зашелся смехом:

— Да что ты говоришь? Разрывная? Ха-ха-ха!

Он раскачивался на стуле, все так же хлопал себя по колену и давился от хохота. На глаза навернулись слезы, и ему даже пришлось опустить домино — три последние кости — на стол лицевой стороной вниз, чтобы придержать руками колышущийся живот.

— Я так и знала, что найду у тебя сочувствие, — сухо сказала Аджайи и выложила очередную пластинку из слоновой кисти.

— Потрясающая история, — изрек Квисс, изнемогая от смеха, утер дряблые щеки и взялся за домино. — Полагаю, ему пришел конец. — Он сделал ход.

— Ты очень догадлив, — в раздражении бросила Аджайи. Впервые за все время общения с Квиссом она повысила голос, не сдержав досады. Он даже удивился. Старательно пряча неприязнь, она закончила: — Его мозги разлетелись по всему болоту. И меня облепили с головы до ног.

— Ай-я-яй, — сокрушенно протянул Квисс, но так и не смог побороть смех. — Ха-ха-ха!

— Очередь за тобой, — произнесла Аджайи. — В чем заключалась твоя провинность?

Квисс сразу помрачнел. Он сосредоточенно изучал две последние пустышки, оставшиеся у него на руках:

— Да как сказать...

— Я ничего не утаила, — сказала Аджайи. — Говори теперь ты.

— Думаю, тебе будет неинтересно, — замялся Квисс, по-прежнему разглядывая домино. — Моя история — сущий пустяк по сравнению с твоей.

С виноватым видом он поднял голову и поразился: в глазах Аджайи сверкала такая злость, такая ярость, на какую он считал ее просто неспособной. Квисс даже поперхнулся.

— Ну, раз так... Пусть будет по справедливости. — Он положил домино на стол, опустил руки на колени и уставился в пространство. — Как ни странно, в ней прослеживается некоторое сходство с твоей... может, это и есть связующее звено... У меня тоже не обошлось без оружия... так вот.

Он прокашлялся, прикрывая рот сжатым кулаком и глядя поверх головы Аджайи; со стороны можно было подумать, будто на сломанном флагштоке все еще сидела красная ворона, которой и предназначался его рассказ.

— Так вот... если без лишних подробностей... после длительной и... трудной боевой операции... сказать по правде, мы и не чаяли вернуться живыми... наш гвардейский корпус стоял в одном... городе... и несколько наших — в том числе и я — были направлены в охранение, на крышу некоего... дворца. В городе шли празднества, и этот... сановник... ну, точнее, царек — дело было в какой-то отсталой дыре, так что по уставу нам полагалось только древнее оружие, примитивная техника и так далее... в общем, тот царек должен был выйти на...

Квисс оглядел балкон, где они сидели за игрой.

— ...выйти на балкон, почти такой же, как этот, —неуверенно договорил он и снова прочистил горло. —Надо сказать, под балконом собрались огромные толпы, чуть не миллион тамошних подданных, до клешней вооруженных вилами, аркебузами и прочей дребеденью... они, в общем и целом, были на нашей стороне, все ликовали по поводу окончания боевых действий... а мы скрытно установили на крыше дворца несколько зенитных ракет, просто на случай последнего отчаянного налета, хотя ничто не предвещало опасности. Все мы были... ммм... в приятном возбуждении, если можно так выразиться, — вернулись с победой, целы и невредимы, на радостях выпили вина... и двое из нас... я и еще один капитан... стали друг друга подзадоривать пройти с закрытыми глазами по балюстраде вдоль края крыши — она нависала над толпой собравшихся и над тем самым балконом, где должен быть появиться правитель; так вот, мы забрались на парапет, и, стоя на одной ноге, пили вино... а потом взяли вместо балансиров тяжелые пулеметы... понимаю, это не по уставу, но, как я уже сказал... Квисс закашлялся.

— Идя по парапету с закрытыми глазами, мы с тем капитаном столкнулись... гвардейцы так и покатились со смеху, но капитан-то повалился обратно на крышу, где его подхватили пьяные дружки, а меня качнуло в другую сторону. До балкона и то было метров десять вниз, а от него до земли — еще вдвое больше. Это означало верную смерть. Мои минуты были сочтены.

Квисс бросил на Аджайи мимолетный взгляд, исполненный пронзительной искренности, и продолжал:

— Но... как я уже сказал, у меня в руках был пулемет; чисто инстинктивно я... сжал его покрепче и дал очередь вниз. — Квисс прочистил горло и сощурился. — Это был тяжелый зенитный пулемет; сам не знаю, как я его удержал, но отдача была такой силы, что меня распрямило и отбросило от пропасти — я даже не успел расстрелять весь магазин. Так я спас себе жизнь. Но весь ужас в том, что именно в эту минуту на балконе появился царек со свитой — они угодили прямо под пулеметную очередь. Сам правитель и несколько приближенных погибли на месте, да к тому же на площади оказались десятки убитых и раненых. Толпа обезумела. Началась сумятица, давка, паника. Дворец разгромили подчистую. В конце концов, волнения были подавлены, но это стоило нам сорока дней и половины личного состава бригады. Вот так было дело. — Квисс обреченно пожал плечами, не поднимая взгляда.

— Твоя история куда драматичнее, — сказала Аджайи, старательно пряча улыбку. — Ты заглянул в лицо смерти. — Еще одна пустая пластинка домино легла на стол.

— О да, — согласился Квисс, и его глаза затуманились. — Я был на седьмом небе от счастья целых полсекунды.

— В обеих наших историях, — подвела итог Аджайи, — видна безответственность и роковая роль огнестрельного оружия. — Она обвела взглядом ветхие башни замка. — Связующие звенья налицо, хотя и не очень явные. Как ты думаешь, что это нам дает?

— Ничего. — Квисс покачал крупной седой головой. — Думаю, ничего.

— И все же, — произнесла Аджайи, — хорошо, что мы друг другу открылись.

— Согласен. — Квисс выложил предпоследнюю костяшку домино. У него опять запершило в горле. — Извини, что я тогда... посмеялся. Глупо получилось. Мне самому неприятно. Забудем это.

Он повесил голову и не мог видеть, что Аджайи смотрит на него не просто с улыбкой, но с выражением искренней теплоты на морщинистом старческом лице.

— Как скажешь, Квисс.

У нее заурчало в животе. Наверно, близилось время еды. Вскоре можно было ожидать появления служки. Порой маленькие существа в облачении официантов брали заказ и приносили то, что требовалось, иной раз подавали нечто совершенно другое, а случалось, вообще ни о чем не спрашивали, но каким-то образом угадывали правильно. Если снеди оказывалось слишком много, они с растерянным видом переминались с ноги на ногу, будто смотрели, кому бы еще предложить подкрепиться. Хорошо, что хоть еда подавалась через более или менее предсказуемые промежутки времени и, как правило, оказывалась вполне сносной.

Аджайи, так или иначе, собиралась передохнуть. В какой-то момент ей становилось невмоготу бесцельно перекладывать с места на место гладкие костяные прямоугольники. На нее накатывала грусть и тревога, жажда перемены занятий.

Прежде, если ее не особо мучили боли в ноге и негнущаяся поясница, она подолгу бродила по замку — на первых порах вместе с Квиссом, который лучше ориентировался в примерном расположении залов, а потом все больше в одиночестве. У нее ныли кости и суставы, но она мужественно преодолевала лестницу за лестницей, только все чаще присаживалась отдохнуть; так, прихрамывая, она обошла огромные пространства, исследовала залы, коридоры, башни, парапеты, вертикальные и горизонтальные переходы. Ее больше привлекали верхние уровни — там не было такой суеты, как внизу, а сам замок производил впечатление хоть какого-то... здравомыслия — так, наверно, она могла бы определить это свойство.

По словам Квисса, внизу царил настоящий хаос. В первую очередь это касалось кухонь, но попадались и куда более странные закоулки — о них он не распространялся (как она подозревала, его скрытность объяснялась тем, что исключительное знание дает ощущение власти, но приходилось допускать и другое: что он, пусть неуклюже, старался от чего-то ее оградить. Следовало отдать ему должное: он был не чужд сострадания.)

Однако со временем прихотливая внутренняя география замка стала ей надоедать, и теперь она совершала лишь редкие вылазки в соседние помещения на том же самом этаже — просто чтобы размять ноги. Теперь ее угнетали постоянные изменения внутренней планировки, при всей их неисчерпаемой изобретательности; это увлекало лишь поначалу: место, которое недоступно доскональному изучению, которое не перестает удивлять, которое никогда не остается прежним — ветшает, обновляется, растет, перестраивается и меняет облик. Ей виделась какая-то несправедливость в том, что сама она помещена в неизменную человеческую оболочку, в неволю вечной старости, в путы живых клеток, а замок, наоборот, являет собой пример органической изменчивости, роста и угасания; все это беспощадно напоминало о несбыточном.

Все ее свободное время заполнялось чтением. Она извлекала книги из внутренних стен замка. Это были произведения на разных языках, по большей части на языках безымянной планеты, которую замок избрал своей Предметной областью; там, похоже, они и были написаны. Те языки оставались для Аджайи недоступными.

Однако среди книг встречались и переводы на другие — чужие — языки, выполненные, судя по всему, именно в этом одиноком мире. Некоторые из них Аджайи понимала, хотя и в разной степени. Иногда при чтении она задумывалась, не может ли имя Предметной области послужить им подсказкой; оно было изъято — просто вырезано — из всех без исключения книг, содержащихся в замке.

Аджайи читала все, что могла одолеть. Она подбирала книги с захламленного пола в игровом зале, вытаскивала из обветшалых стен и колонн, бегло просматривала и, если не понимала языка, бросала на пол или возвращала на место; потом она пролистывала оставшиеся и отбирала те, которые казались наиболее интересными. На два-три десятка книг приходилась лишь одна увлекательная и вдобавок написанная понятным языком. Квисс не одобрял ее нового увлечения и ворчал, что она попусту тратит не только свое, но и чужое время. Аджайи объясняла, что это помогает ей сохранить рассудок. Квисс не унимался, хотя и сам был не без греха. Он подолгу бродил закоулками замка и, бывало, пропадал на несколько дней кряду. Она пыталась расспросить, чем он там занимался, но сталкивалась только с непониманием или враждебностью.

Итак, она погружалась в чтение и мало-помалу, с помощью книжек с картинками, найденных на близлежащей галерее, учила язык, который весьма часто обнаруживался в книгах, написанных, скорее всего, непосредственно в Предметной области. Язык оказался трудным, словно нарочно усложненным, но она не отступала, да и спешить было некуда.

«Вот кот». Что ж, лиха беда начало.

Аджайи выложила последнюю костяшку, а Квисс вдруг растерялся: он не мог решить, к какому концу пристроить оставшуюся пластинку домино.

Он понимал, что старуха устала и проголодалась. Так или этак положить дурацкую кость — наверняка окажется, что сыгранная партия так же напрасна и бессмысленна, как и все предыдущие. Давно пора было бы найти решение, придумать верную конфигурацию, логическую последовательность, которая удовлетворит чувствительный механизм, помещенный внутри столика. Но увы. Где же они ошиблись? Что могло ускользнуть от их внимания, пока они примерялись, как ускользнуть из замка? Они долго ломали голову, но ответ был один — ничего.

Наверно, просто не повезло.

Они уже израсходовали три комплекта игры; трижды Квисс выходил из себя и сбрасывал проклятое домино вниз с балкона: один раз швырнул через перила вместе с коробкой из слоновой кости, в другой раз ссыпал кости в пропасть прямо с игрового стола, подняв его над парапетом (Аджайи тогда обмерла со страху, вспомнил он с мрачной улыбкой, — испугалась, что он собирается отправить туда же и незаменимый столик, ибо другого такого в замке не было. В случае его порчи или уничтожения им бы никто не разрешил продолжать игры, а, следовательно — давать ответы), а в третий раз взял да и смахнул костяшки ладонью, так что они дождем посыпались между пузатыми сланцевыми балясинами. (Правда, теперь сенешаль грозил привинтить столик к полу.)

А чего они ожидали? Он всегда был человеком действия. Это загнивающее, обшарпанное узилище с идиотскими головоломками было ему ненавистно. Вот Аджайи — из другого теста: временами создавалось впечатление, что ей здесь даже нравится; он молча изводился, пока она разглагольствовала на какие-то математические или философские темы, полагая, что так можно будет найти выход из тупика. У него не возникало желания вступать с ней в споры о тех материях, в которых она заведомо разбиралась лучше, но, все же, обладая какими ни на есть начатками философских знаний, он считал ее самодовольный позитивизм слишком бездушным и рассудочным для реальной жизни. Ну какой, скажите на милость, смысл в попытках рационального анализа того, что по сути своей иррационально (или а-рационально, как иногда настаивала она с присущим ей буквоедством)? Так можно вконец сбрендить или отчаяться, но никак не достигнуть универсального понимания. Однако начни он излагать ей эти мысли, она бы снисходительно улыбнулась и стерла его в порошок. Знай свои сильные стороны, не нападай на превосходящую силу. Таков был его философский принцип, военная философия. К этому, пожалуй, можно было бы добавить признание того обстоятельства, что жизнь абсурдна, несправедлива и — в конечном счете — бессмысленна.

Старуха все время читала. Она катилась по наклонной плоскости, даже взялась учить язык, на котором были написаны кое-какие здешние книги. Квисс отчетливо понимал, что это плохой признак. Она начала сдавать, перестала всерьез относиться к играм. Или, наоборот, стала относиться к ним слишком серьезно; неизвестно, что хуже. Внешние проявления заслоняли ей глубинную суть. Она увлекалась внешней стороной игр, а не их реальным значением, поэтому, вместо того чтобы как можно скорее завершать партию за партией и приближаться к реальной цели, к очередной попытке разгадать головоломку, она начинала вести себя так, будто сами игры, ходы, очевидные решения что-то значили.

Он не собирался сдаваться, но хотел любой ценой стряхнуть чувство обреченности, которое внушали ему обязательные игры, а вместе с ними и эта женщина. Раньше он водил ее по замку, показал ей множество диковинных закоулков и одного-двух чудаков из здешних обитателей (особенно забавлял его парикмахер-неврастеник), но она все чаще уходила бродить в одиночку, потом ей и это надоело (возможно, чего-то испугалась), и она вовсе прекратила свои прогулки.

Сам-то он частенько посещал нижние ярусы и этажи, спускался в кухни и даже ниже, чуть ли не до уровня самой равнины, углублялся внутрь скалистого утеса, на котором стоял замок. Там он тоже видел много непонятного, а ниже определенного уровня замечал подозрительное количество запертых дверей, тяжелых, окованных металлом.

Он сумел сблизиться с несколькими служками, которых посулами и угрозами заставил стать ему провожатыми. Пообещал замолвить за них словечко сенешалю, если будут его слушаться, а если не будут, пригрозил добиться их перевода в каменоломни или на ледорубные промыслы. Кроме посулов и угроз (в равной мере пустых, поскольку на сенешаля он не имел абсолютно никакого влияния), Квисс мог полагаться только на собственное обаяние.

Боязливые существа открыли ему неизвестные уголки Замка Наследия; более того, служки порассказали ему кое-что о себе: они тоже участвовали в Терапевтических Войнах и тоже были изгнанниками, но рангом гораздо ниже, чем он и Аджайи. Под большим секретом они доверили ему тайны своей физиологии; Квисс терпеливо выслушал, хотя никакого секрета для себя не открыл: вскоре после прибытия в замок он растерзал одного их соплеменника, думая выпытать у него правду. У этих горе-вояк вовсе не было тела из плоти и крови; во время экзекуции Квисс обдирал с упрямца бесчисленные слои каких-то одежек, балахон за балахоном, хламиду за хламидой, сорочку за сорочкой, пару за парой толстые, затем тонкие перчатки и крошечные носочки, срывал маску за маской, обнаруживая между всеми слоями клейкую массу, кое-где похожую на силикатный раствор, текучий, но — при резких ударах — хрупкий. Эта жутковатая процедура сопровождалась постепенно затихающими криками несчастного существа. Оторванные клочья сами собой шевелились на полу, будто хотели снова собраться в единое целое, или же с тщетным упорством извивались в пальцах у Квисса.

В конце концов, у него в руке остался только бесформенный тряпичный мешок, похожий на липкий проколотый мячик, из которого сочилась жидкость без цвета и запаха, а все одежки и лоскуты корчились и содрогались на стеклянном полу; их конвульсии приманили стайки светящихся рыб. Тогда Квисс развесил это тряпье на просушку. Оно все еще шевелилось — то ли колыхалось на ветру, то ли было еще живо. Пара ворон нехотя поклевала эти останки. Когда он внес с балкона просушенные лоскуты, чтобы сложить заново, они начали источать тошнотворный запах — пришлось их выбросить.

Однажды он спросил у этих коротышек, готовят ли в кухнях — или в каких-нибудь других местах замка — веселящий напиток. Как он только ни пытался им втолковать: ну, пьяный, хмельной, шибающий в голову? Неужели непонятно?

Служки глазели на него в полном недоумении.

Выпивка, повторял он, сброженная жидкость. Может, в кухнях хоть что-то настаивают, или перегоняют, или выпаривают, чтоб остался спирт, или замораживают, чтоб отделить воду... можно делать из плодов, овощей, зерна... нет? А есть какие-нибудь листья, которые в сушеном виде?..

Коротышки слыхом не слыхивали о таких чудесах. Тогда он подговорил их раздобыть подходящую утварь, чтобы попытаться сварить бражку. Время от времени он встречал их в коридорах и даже был почти уверен, что безошибочно узнает своих подручных. Впрочем, не все служки выглядели одинаково; их можно было различить по разводам пятен на капюшонах, по прожженным дырам на хламидах и, конечно, по сапожкам, цвет которых сразу выдавал род занятий владельца. Те доверчивые существа, которых он приручил, начали выполнять его указания. Они воровали с кухни продукты и выносили под балахонами всякую всячину. Но их попытка соорудить перегонный куб или бродильный агрегат не увенчалась успехом. Служки нацедили Квиссу какой-то жидкости, но его стошнило от одного только запаха; заподозрив дефекты конструкции, он потребовал, чтобы ему дали ее осмотреть, и тут они объяснили, что аппарат установлен в единственном месте, которое скрыто от недреманного ока сенешаля — в крошечном, тесном чулане, куда они уходят на ночлег и куда Квиссу, увы, никак не протиснуться. Перенести аппарат в другое место они наотрез отказались. Сенешаль мог покарать их гораздо страшнее, чем Квисс. Ведь это преступное деяние, вопреки всем правилам, разве не ясно?

Квисс приуныл. Он-то рассчитывал найти здесь хоть какой-нибудь способ одурманить мозги. Но, по-видимому, считалось, что в Замке Дверей реальность настолько причудлива, что нет нужды искусственно ее усугублять. Так сказала бы Аджайи — логично, но не жизненно, можно даже сказать, наивно.

Позднее, по чистой случайности, именно такая возможность ему и представилась — изменять реальность. Но не таким способом, к которому он стремился.

В тот раз он бродил глубоко внизу, намного ниже уровня кухонь и огромного часового механизма. Коридор с голыми сланцевыми стенами был вырублен прямо в утесе, на котором стоял замок. От прозрачных труб на потолке исходило свечение, но кругом все равно было темновато, да вдобавок холодно. Он приблизился к одной из тяжелых, окованных металлом дверей, какие ему доводилось видеть уже не раз, и заметил, что, в отличие от остальных, она слегка приоткрыта. Внутри блеснул свет. Квисс замедлил шаги, убедился, что рядом никого нет, и потянул дверь на себя.

Перед ним открылась тесная комнатушка с низким потолком. Потолок, как и на верхних уровнях замка, был сделан из стекла, в толще которого медленно двигались рыбы-люминофоры самых тусклых видов. Зато пол оказался каменным. Из комнаты вела другая дверь, вырезанная в противоположной стене, тоже деревянная и укрепленная металлическими стяжками. В самой середине комнаты стоял небольшой табурет. Над ним в стеклянном потолке зияла круглая дыра.

Квисс огляделся. Ни в том, ни в другом конце коридора не было ни души. Он проскользнул внутрь и заметил, что на самом-то деле дверь запирали, но неудачно: выдвинутый язычок замка не вошел в прорезь. Придержав за собой створки, он прикрыл их как можно плотнее. Теперь можно было оглядеться вокруг.

Дальняя дверь оказалась надежно запертой. Если не считать табурета под дырой в потолке, комната была пуста. Точно такие же табуреты использовались на кухнях, чтобы низкорослые кухонные служки могли дотянуться до плит, столов и лотков. Отверстие — такого размера, что в него только-только можно было просунуть голову — казалось совершенно черным, словно незримая преграда заслоняла свет, излучаемый рыбами. Дыру, выстланную не то мехом, не то перьями, окружало размытое кольцо диаметром около метра. Квисс осторожно приблизился и залез на табурет.

К нижней поверхности железных потолочных балок крепились две подковообразные скобы из металлических полос, обитых кожей. Эти поручни, разнесенные на полметра с небольшим, крепились по обе стороны отверстия, опускаясь на четверть метра вниз. Приглядевшись повнимательнее, Квисс обнаружил, что они регулируются: их можно было слегка опускать или поднимать, раздвигать или сближать. От их вида ему стало не по себе. Они напоминали смутно знакомые орудия пытки.

Приглядевшись к черной дыре в стеклянном потолке, он осторожно тронул меховую опушку. Ничего особенного, мех как мех. Квисс собрал в складку широкий обшлаг рукава своей шубы, засунул в дырку и быстро вытащил. Тщательный осмотр не выявил никаких повреждений. Вслед за тем он, опасливо морщась, сунул в дырку мизинец. Ничего. Просунул всю кисть. Тут он ощутил едва заметное покалывание, будто после зимней прогулки вернулся в теплое помещение.

Он отдернул руку и внимательно ее осмотрел. На ней тоже не оказалось ни малейшей царапины, да и покалывание сразу прекратилось. Тогда он осторожно приблизил к отверстию седую голову и почувствовал, как меховой ободок щекочет кожу. От дыры исходил запах... наверно, меха. Квисс просунул туда голову, но, конечно, не целиком и только на одно мгновение. У него возникло смутное ощущение покалывания и еще более смутное видение рассеянных в черноте огоньков.

Снова запустив руку в отверстие, он почувствовал покалывание, легкую щекотку и слез на пол, чтобы проверить дверь. После этого он опять забрался на табурет и просунул в отверстие голову — на сей раз целиком.

Покалывание тут же прошло. Осталось впечатление множества огоньков, напоминающих неестественно упорядоченное звездное небо; он зажмурился, но видение не исчезало. Ему послышались голоса, но это, наверно, показалось. Огни вызывали тревогу. Он чувствовал, что мог бы различить каждый из них в отдельности, и в то же время сознавал, что их бессчетное множество — слишком много, чтобы выделить взглядом какой-то один. Тревожное ощущение усиливалось от того, что он явно видел перед собой поверхность шара — причем всю сразу, всю целиком. У него закружилась голова. Огоньки будто манили к себе, и он заскользил куда-то вниз, но усилием воли вернулся в устойчивое положение.

Выбравшись из дыры, он потер подбородок. Странно это все. Он опять протиснул голову в отверстие. Стараясь не обращать внимания на зов огней, он щелкнул пальцами там, снаружи. Негромкий звук щелчка был вполне различим. Тогда он подтянулся, просунув руки в металлические поручни — которые, очевидно, для этого и предназначались.

На него опять подействовало притяжение огней, и он позволил себе устремиться к ним, причем к намеченному месту. Он обнаружил, что способен мысленно выбирать направление, будто подтягивая стропы в прыжке с парашютом.

По мере приближения к огонькам у него создалось впечатление, что они тоже имеют округлую форму, и при этом со всех сторон обозримую. Они по-прежнему казались чересчур многочисленными и в то же время чересчур обособленными, но он уже свыкся с этим и спешил приблизиться к тверди, на которой они удерживались. Он пытался себя убедить, что находится внутри сферы, что движется от центра к краю, но почему-то чувствовал, что падает на выпуклую поверхность.

Вблизи светился один-единственный источник света: радужный, переливчатый шар, клеточная мембрана, под покровом которой шло непрерывное деление, но переливы складывались в искаженные картины, словно кто-то беспорядочно проецировал изображения на подвижный экран. Квисс осознал, что плывет вокруг этого причудливого объекта, а другие огни остаются так же далеко, как и раньше; непонятная сила влекла его к этому световому шару и внушала, что можно смело проникнуть внутрь.

Он пришел в замешательство, ведь он понимал, что стоит все в той же комнате. Щелкнув пальцами, он нащупал обшлаг рукава — и решился войти в светящуюся, медленно пульсирующую сферу.

Ему показалось, будто он попал в комнату, где стоит неумолчный гомон и беспорядочно мелькают изменчивые образы. Сначала в них виделся только хаос, но вскоре на общем фоне стали возникать отчетливые фигуры и реальные очертания.

Квисс слегка расслабился и приготовился смотреть, что же будет дальше, но в этот миг все образы и шумы слились воедино, вобрали в себя и осязание, и вкус, и запах. Квисс воспротивился такому превращению — и на него снова обрушились невнятные голоса и цветовые блики. Он опять немного расслабился, но решил быть осмотрительнее и не терять бдительность. Его сознание отметило какое-то постороннее течение мысли, совокупность ощущений, которые представлялись глубоко личными и в то же время странным образом отчужденными.

Когда ему открылась истина происходящего, Квисс оцепенел. Он находился внутри чьей-то головы.

Квисс был до такой степени поражен, что не испытал ни брезгливости, ни враждебности — его захватила, увлекла неизведанность и новизна ощущений. Он слегка пошевелился, но собственное тело ощущалось как во сне — переступил раз-другой по табурету и повел плечами, чтобы металлические петли с кожаной подкладкой не врезались под мышками.

Когда звука и света резко прибавилось, он почувствовал головокружение, потом внезапный прилив тревоги, страх и волнение. В ноздри ударил запах гари, в уши — громкий рев двигателей; в опасной близости он увидел примитивный колесный транспорт

(от этого стало еще тревожнее, голова закружилась сильнее, ему' показалось, что контакт нарушается), тогда он поднял глаза — а может, это сделал человек, в чью голову он проник, — и увидел синее-синее небо, похожее на отшлифованную синюю сферу из необъятного, безупречно гладкого драгоценного камня.

От головокружения Квисс споткнулся (только тут ему стало ясно, что он — или его «носитель» — идет пешком); подхваченный волной ужаса, он отпрянул и, тяжело дыша, с неистово бьющимся сердцем, вернулся в темное, испещренное огоньками пространство.

Взяв себя в руки, он пару раз щелкнул пальцами — там, в тесной комнате Замка Дверей.

У него мелькнула смутная мысль, не прервать ли эксперимент — уж больно пугающим было ощущение, чуждым опыту всей его жизни; все же он решил сделать новую попытку. Его мучило жгучее любопытство; ведь могло так случиться, что он никогда больше не попадет в эту комнату, да и не к лицу ему было малодушничать.

Его мягко повлекло к другому переливчатому шару, чтобы проникнуть внутрь, как и в первый раз. Снова закружилась голова, но страха не было.

Он смотрел на пару рук, одна из которых держала пучок стебельков; точными, размеренными движениями стебельки по очереди извлекались из большого пучка и аккуратно высаживались в подготовленные лунки. У него болела спина. Руки были коричневыми, цвета земли. Это были его собственные руки, руки человека, в голове которого он находился; тот был одет во что-то просторное и совсем легкое. Запястья казались невероятно хрупкими. Он — вернее, тот, другой — распрямил ноющую спину и потянулся. Вокруг было множество женщин, занятых тем же, чем и он: согнувшись в три погибели, они высаживали ростки. Нещадно пекло солнце. Вдали виднелись хижины — кажется, крытые соломой. За ними застыли зеленые холмы, прорезанные уступами, как на контурной карте. У деревьев были голые стволы и собранные пучком на макушке кроны. На фоне синего неба тонкой полоской протянулся инверсионный след. Поодаль плыла пара белоснежных облаков. Забурчало в животе, и он подумал... нет, такого просто не могло быть: он подумал, что во чреве у него шевельнулся плод.

Женщина, в чье тело он проник, опять склонилась к земле. Да, так оно и есть! Его грудь стала тяжелой — женская грудь! А плод, по-видимому, был еще совсем маленьким, потому что его (ее?) живот пока оставался плоским и при этом неприятно пустым (женщина, как он понял, не могла дождаться, когда получит маленькую миску остывшей каши, которой невозможно насытиться; она все равно будет мучиться от голода. Ей всегда хотелось есть. Она всю жизнь будет жить впроголодь, как и все остальные — и, возможно, этот неродившийся ребенок тоже). Женщина! — подумал Квисс. Крестьянка, голодная крестьянка; невероятно. Какое это было поразительное чувство — находиться в ее теле, но и не в нем, здесь, но и не здесь, прислушиваться изнутри. Ему хотелось понять, как она ощущает собственное тело, а женщина снова принялась за работу, методично опуская в бурую 'землю тонкие стебельки. Она что-то жевала, перекатывала во рту, но не глотала; какое-то отупляющее снадобье, которое приглушало мысли и облегчало движения.

Поразительно, просто поразительно, думал Квисс. Хотя он проник в женское тело, изнутри оно, как ни странно, мало чем отличалось от его собственного; куда меньше, чем можно было предположить. Может, слияние оказалось неполным? Нет, что-то ему подсказывало: это был полный контакт. Просто самоосознание женщины было неполным. Она не чувствовала себя настоящей женщиной. Но почему?..

Ее рука скользнула между ног — чтобы поправить сбившееся складками одеяние. Женщина помедлила, немного озадаченная, а потом снова согнулась над бороздой. Не то боль, не то зуд, подумала она. Квисс был поражен: женщина улавливала его мысли — и исполняла.

Он представил, что у нее чешется под правой коленкой. Именно в этом месте она и почесала, сильно и торопливо, почти не нарушив ритма посадки. Потрясающе!

Потом кто-то подергал женщину за ногу, но она этого не заметила. Квисс не понял, как такое может быть, сам он чувствовал рывки вполне отчетливо... Тут он опомнился. Сначала у него поплыло перед глазами, пока он мысленно перенастраивался, а потом он уже совершенно явственно ощутил железные петли под мышками и под ногами табурет. Он высвободился из поручней и вынул голову из отверстия.

— Нельзя! Нельзя! — пищал низкорослый служка, прыгая вокруг него и дергая за край накидки. — Это нельзя! Запрещено!

— Не сметь мне указывать... козявка! — Квисс пнул это существо башмаком в грудь с такой силой, что оно покатилось по сланцевому полу. Однако тут же вскочило на ноги, поправило сбившийся край капюшона и опасливо посмотрело на открытую дверь, а потом сложило ручки в желтых перчатках и умоляюще сцепило пальцы.

— Ну, пожалуйста, выйди, — проскрипело оно. — Тебе сюда нельзя. Прошу простить, но это строго запрещено.

— Это еще почему? — спросил Квисс, взявшись одной рукой за поручень и грозно нависая над служкой.

— Запрещено — и все тут! — в отчаянии взвизгнуло существо, подпрыгивая и размахивая ручонками.

Квиссу бросилось в глаза разительное несоответствие между суетливостью коротышки и неизбывной печалью застывшей маски. Такое смятение наглядно свидетельствовало, по чьему недосмотру комната осталась незапертой. Служка явно переживал не за Квисса — он дрожал за собственную шкуру.

— Вот оно что, — лениво отозвался Квисс, все так же держась за поручень и задирая голову, чтобы заглянуть в отверстие стеклянного потолка. — А мне там очень понравилось. С какой стати я должен тебе подчиняться?

— Так надо! — Служка подбежал к нему, но дергать за накидку поостерегся и застыл в метре от табурета, переступая с ноги на ногу и ломая ручки. — Поверь, так надо! Тебе не положено сюда заглядывать. Это запрещается. Есть правила...

— Я выйду при одном условии: если ты мне объяснишь, что это такое, — сказал Квисс, свирепо глядя на тщедушную фигурку, которая сокрушенно замотала головой.

— Не могу.

— Ну и не надо. — Квисс пожал плечами и притворился, что собирается опять подтянуться на поручнях.

— Нет, только не это, нет, нет, нет-нет-нет, — взвыло маленькое существо и бросилось к ногам Квисса.

Оно обхватило его лодыжки, как в борцовском поединке. Квисс опустил взгляд. Существо стискивало обтянутые чулками ноги, будто в неудержимом порыве чувств. Коротышку била дрожь, и Квисс не мог сдержать злорадства.

— Отпусти, — с расстановкой произнес он. — Я не сдвинусь с места, пока не услышу ответ.

Он снова поднял голову к темной тени за стеклом вокруг отверстия. Стоило ему тряхнуть правой ногой, как дрожащее существо покатилось по полу. Потом, сидя на сланцевых плитах, оно обхватило голову ручками и уперлось взглядом в дверь, которая по его небрежению осталась незапертой. Проворно вскочив, оно на бегу извлекло из кармашка ключ и, с усилием припирая плечом тяжелую створку, провернуло его в замочной скважине.

— Уговор?

Квисс кивнул:

— А как же! Я человек слова.

— Ну хорошо. — Коротышка подбежал к Квиссу, присевшему на табурет. — Мне неизвестно, как это называется, может, это вообще никак не называется. Говорят, это рыба, она там просто... как бы это сказать... ну, размышляет.

— Хм, размышляет, говоришь? — Квисс в-задумчивости почесал шею. К вороту накидки пристал клочок меха из потолочного отверстия, он его вытащил и покрутил в пальцах. — О чем же, интересно знать, она размышляет?

— Как сказать... — служка был сбит с толку и обмирал от волнения, переступая ногами в желтых сапожках, — ...на самом деле она не то чтобы мыслит, а ощущает. Так мне кажется.

— Так тебе кажется, — бесстрастным эхом повторил Квисс.

— Это, ну, как линия связи... — пыталось объяснить вконец отчаявшееся существо. — Оно связывает нас с теми, кто наверху... в этой... как ее... в Предметной области.

— Ага! — оживился Квисс. — Я так и думал.

— Вот и все, больше мне нечего сказать, — пролепетало маленькое существо и настойчиво подергало его за рукав, другой рукой указывая на только что запертую дверь.

— Один момент. — Квисс высвободился и отдернул руку. — Как по-настоящему называется Предметная область, ну, сама планета?

— Не знаю!

— Что ж, мне и самому несложно выяснить, — сказал Квисс и начал подниматься с табурета, подняв лицо к отверстию. Он взялся за железные поручни и занес ногу над табуретом. Служка запрыгал, прижимая желтые кулачки к печальному рту своей маски.

— Не надо! — раздался его истошный вопль. — Я все скажу!

— Так как она называется?

— «Грязь»! Она называется «Грязь», — выпалило обезумевшее от страха существо. — А теперь, нижайше прошу, уходи!

— Грязь? — недоверчиво переспросил Квисс. Служка бил себя кулачками по голове и даже начал заикаться:

— К-к-кажется, так. Возможно, в переводе что-то теряется.

— Ну а эта штуковина? — Квисс кивком указал на темную тень вокруг отверстия в потолке. — Она служит связующим звеном между нами и тем местом под названием Грязь. Верно?

— Да!

— Неужели все люди на этой планете... доступны? Горящие огни — это отдельные люди? Сколько же их? И в любого можно внедриться? Разве они не чувствуют, что кто-то за ними наблюдает? Это на них как-то действует?

— О-о-о, нет, — ответило маленькое существо, которое перестало мельтешить и замкнулось в себе. Ссутулившись, оно обреченно смотрело на сланцевую дверь, а потом отошло подальше и село к ней спиной. — Все огни — это отдельные люди. Они все доступны наблюдению, на всех можно влиять. Их примерно четыре миллиарда.

— В самом деле? Их тела очень похожи на наши.

— Да, так и должно быть. Ведь это как-никак нагл Предмет.

— Все книги получены оттуда?

— Оттуда.

— Ясно, — протянул Квисс. — А зачем это?

— Что «это»?

— Зачем эта связь? Для чего она нужна?

Серое существо расхохоталось, запрокинув голову. Квисс впервые услышал, как звучит смех обитателей замка.

— Да мне-то откуда знать? — Голова в маске покачалась и сникла. — Ну и вопрос! — Тут фигурка в балахоне распрямилась, побежала вперед и приникла к двери, а потом резко повернулась к Квиссу. — Быстрее! Это сенешаль! Немедленно уходи!

Служка торопливо отпер дверь, от напряжения скользя сапожками по сланцевым плитам. Квисс тоже вскочил, но ничего не услышал. Он заподозрил, что хитрое существо собирается его провести, но оно вытянуло ручки и умоляюще произнесло:

— Спасайся. Иначе останешься здесь навсегда. Ступай.

Из-за открытой двери донесся какой-то скрежет. Похожий звук издавал главный механизм гигантских часов. Когда Квисс направлялся сюда по коридору, он не слышал ничего подобного. Сейчас он поспешил убраться из этой комнаты и помог служке, который шмыгнул следом, запереть тяжелую дверь. Скрежет прекратился. В коридоре они разошлись в разные стороны (маленькое создание юркнуло за игрушечную дверцу, которая с грохотом захлопнулась), после чего скрежет сменился жалобным скрипом и визгом, как будто кто-то скреб металлом по металлу. Квисс медленно шагал в том направлении, откуда доносилась эта какофония. Сбоку, от стены, полоснул клин света, и из большого квадратного чулана со скрипучими раздвижными дверцами (Квисс догадался, что это лифт) появился сенешаль в сопровождении массы коротышек, одетых в черное. При виде Квисса они остановились, и впервые, глядя на крошечных обитателей замка, он ощутил неприятный озноб.

— Разреши доставить тебя на отведенные вам этажи, — холодно процедил сенешаль.

Квисс понял, что ему не оставляют выбора; он вошел в лифт вместе с сенешалем и почти всей свитой, и его подняли наверх, высадив несколькими этажами ниже игрового зала. За все время никто не произнес ни звука.

С тех пор он не раз пытался отыскать либо того служку, либо саму комнату, но безуспешно. Видимо, коридоры в этой части замка срочно перестроили: в последнее время там постоянно велись какие-то работы. Впрочем, он не сомневался, что отныне та дверь всегда будет заперта.

Он не стал посвящать в эту историю Аджайи. Ему было приятно знать хоть что-то, чего не знает она. Пусть она занимается чтением, пусть сетует на то, что название этой загадочной планеты вырезано; зато ему оно известно!

Квисс выложил последнюю пустую костяшку. Теперь оба неотрывно смотрели на замысловатый узор из уложенных стык в стык прямоугольников, как будто чего-то ждали. Потом Квисс вздохнул и вознамерился сгрести их в кучку, чтобы перемешать для следующей партии. Он надеялся уговорить Аджайи сделать еще одну попытку, прежде чем прерываться на еду или чтение. Аджайи подалась вперед и уже выставила руку, думая дать понять, что не станет начинать новую партию. И вдруг она поняла, что домино застыло в неподвижности. Квисс старался оторвать пустышки от стола и злился, что ничего не выходит.

— Да что же... — начал он и примерился было ухватить столешницу, но Аджайи удержала его руку.

— Постой! — сказала она, глядя ему в глаза. — Возможно, это означает...

Старик все понял; он резко поднялся со стула и направился в душный, ярко освещенный игровой зал, чтобы вызвать служку. Вернувшись на балкон, он увидел, как Аджайи с улыбкой изучает рисунок из черных точек, постепенно всплывающий на гладких костяных пластинках.

— Вот видишь! — торжествующе воскликнул Квисс и опустился на стул, утирая пот со лба. Аджайи радостно кивнула.

— Ну и ш-шарища, — раздался тонкий пришепетывающий голосок.

— Ты сегодня быстро, — откликнулся Квисс, когда из игрового зала появился коротышка в одежде официанта.

— Приш-ш-шел с-с-спросить, что вы ш-ш-шелае-те на обед. Но могу и ответ отнести, если прикаш-ш-шете.

Аджайи не могла скрыть улыбку, хотя понимала, что смеяться над его говором не следует.

— Да, сделай одолжение, — попросил Квисс. — Ответ таков... — На всякий случай он посмотрел на Аджайи, и та ободряюще кивнула. — «...оба исчезнут в радиоактивном пожаре». Запомнишь?

— «Оба исчезнут в радиоактивном пош-ш-шаре». С-с-сапомню. Пос-с-спешу долош-ш-шить.

Создание засеменило обратно в игровой зал, опустив голову и твердя ответ себе под нос. Начищенные синие сапожки отражали свет рыбы, плавающей в стеклянном полу; на тот миг, когда оно проходило мимо часов, звук голоса и шагов странным образом, словно демонстрируя эффект Допплера, изменился.

— Ну что ж... — Квисс откинулся на спинку стула, с глубоким вздохом сцепил руки за головой и закинул ногу на балконные перила. — Вдруг на этот раз мы угадали? Как ты думаешь?

В ответ Аджайи с улыбкой пожала плечами:

— Будем надеяться.

Квисс презрительно фыркнул от такого малодушного неверия и стал оглядывать белую равнину. Мысленно он вернулся в тесную комнату во чреве замка. Какой смысл в существовании той дыры, планеты с нелепым именем и связующего звена между ними? Откуда берется способность влиять на поступки тех людей? (Он нехотя отказался от мысли, что такая загадочная способность открылась только у него.)

Он терялся в догадках. Встречая своих знакомцев-служек, он пытался выведать у них еще и эту тайну замка, но до сих пор ничего не добился ни угрозами, ни посулами. Их кто-то запугал, не иначе.

Еще один вопрос не давал ему покоя: сколь неизменен состав обитателей замка? Возможно ли, например, организовать здесь заговор? В конце-то концов, по какому праву сенешаль остается единоличным правителем? Каким образом он получил такую власть? Насколько внимательно два враждующих стана Войн следят за происходящим в замке?

Не страшно, что ответов пока не находилось; по крайней мере, эти вопросы давали ему пищу для размышлений, отличную от надоевших игр. А вдруг существует какой-то другой выход? Кто его знает — но вдруг; нельзя же думать, что порядок вещей раз и навсегда определен и неизменен. Этот урок он усвоил давным-давно. Даже традиции со временем меняются. Может статься, не за горами какое-нибудь изменение, поворот-все-вдруг. Сомнений нет, когда-то замок был таким, каким задумали его зодчие: в нем скорее всего обитали люди, он не обваливался и не крошился, служил не только тюрьмой, но и крепостью... Однако Квисс явственно ощущал, что теперь здесь витает дух упадка и дряхлости; стоит только подобрать верный ключ — или оружие — и замок можно брать голыми руками. Сенешаль грозен только с виду; об остальных и этого не скажешь. Квисс был уверен: центральной фигурой в замке остается он сам — ну, пожалуй, наравне с женщиной. Здесь все существовало ради них, все вращалось вокруг них, все приобретало смысл только в их присутствии, и это само по себе тоже было равносильно власти (и давало хоть какое-то утешение: он любил ощущать — как это было во время Войн — свою принадлежность к элите).

Аджайи не могла решить, что лучше: дождаться маленького официанта с обедом или же взяться за книгу. Сейчас она читала удивительное повествование о некоем человеке, о воине родом с какого-то острова близ одного из полюсов той планеты; звали его Греттир, если можно было доверять переводу. Он был очень храбрым, только боялся темноты. Эту историю она намеревалась дочитать до конца, независимо от того, как будет оценен их ответ. Что бы там ни было, она не надеялась на скорые перемены.

Они сидели молча, погрузившись каждый в свои мысли, когда из глубины ярко освещенного игрового зала, из дрожащего от жары воздуха тонкий голосок прошелестел:

— Мне очень ш-ш-шаль...

Часть четвертая

ПЕНТОН-СТРИТ

У паба «Бельведер», расположенного на Пен-тон-стрит, прямо на тротуаре поставили стол, который загораживал вход в подвал. Не иначе как ожидается машина с пивоваренного завода, подумал Грэм. Этот деревянный стол с пластиковой столешницей напомнил ему стул у выхода из колледжа — точно так же застывший на страже.

Он уже почти одолел пологий, застроенный домами холм; если дорога и шла еще в горку, то это совсем не ощущалось. Вдоль Пентон-стрит изредка проезжали машины, но эта улица казалась совсем тихой по сравнению с оживленной Пентонвилл-роуд, которая осталась позади. Грэм посмотрел на другую сторону, обвел глазами какие-то магазины и кафе. Казалось, этот квартал не может сам для себя решить, пришел ли он в упадок или еще держится.

В ногах Грэма запуталась свежая газета «Сан», принесенная откуда ни возьмись порывом пыльного ветра. Он высвободился из бумажных пут, и газета безжизненно распласталась на ограждении тротуара. Грэм улыбнулся, вспоминая, с каким презрением отзывался Слейтер о читателях «Сан». Прекрасный был денек, подумал Грэм, когда — всего каких-то две недели назад — они выбрались в Гайд-парк. Слейтер перед тем решил, что им нужно почаще бывать на природе, поскольку летом все трое оставались в городе; а в пятницу предрек, что суббота будет жаркой и солнечной, — так оно и вышло.

Слейтер пригласил Грэма, Сэру и молодого человека, который, как понял Грэм, был его последней пассией, — крепкого коротышку по имени Эд, только что отслужившего в армии. Эд явился в шортах из обрезанных джинсов и в зеленой армейской футболке. Он сидел на траве и медленно читал роман Стивена Кинга.

По инициативе Слейтера они завели разговор о том, на что каждый из них потратил бы деньги, если бы выиграл миллион фунтов. Сэра отказалась говорить на эту тему: сказала, что никогда в жизни ничего не выигрывала. Эд после долгих раздумий предположил, что купил бы паб где-нибудь за городом и шикарную машину. Слейтер предложил другой грандиозный план, как потратить хотя бы часть денег: поехать на юг Соединенных Штатов, нанять самолет-кукурузник и сговорчивого пилота, наполнить баки смесью соуса чили с несмываемой черной тушью, а потом пролететь над общим собранием Ку-клукс-клана. То-то поплачут эти ублюдки, то-то почешутся! Bay!

Грэм решил, что потратил бы шальные деньги на создание уникального произведения искусства... например, карты Лондона, где был бы изображен каждый переулок, каждый дом, и на этой карте черной — кстати! — тушью можно было бы обозначить маршрут, пройденный в отдельно взятый день каждым жителем Лондона, какой бы способ передвижения тот ни избрал: поезд, метро, автобус, машину, вертолет, самолет, инвалидную коляску, катер или пару собственных ног.

Сэра засмеялась, но по-доброму. Эд счел, что такое неосуществимо, Слейтер обозвал этот план занудством и добавил, что такую карту разглядывать будет ужасно скучно, даже если сделать ее цветной и (или) прочертить маршруты разным цветом; да и вообще, его собственная идея, мол, была лучше по всем статьям. Грэму показалось, что Слейтер выпил лишнего, поэтому он не стал возражать, а лишь с понимающей ухмылкой выслушал его тираду. Он лишь на мгновение повернулся к Сэре, которая ответила ему улыбкой.

В тот день она пришла в легком летнем платье с высоким элегантным воротом и в большой белой шляпе, на ногах у нее были белые туфли с закругленным носком, на неуклюжих старомодных каблуках, и шелковые, а может, просто шелковистые чулки или колготки, которые Грэм счел совершенно излишними в такую жару. Она сидела, прислонившись к дереву, и была прекрасна. Когда она откинула голову и сцепила руки на затылке, он то и дело украдкой, стыдливо поглядывал на темные завитки волос у нее под мышками.

Слейтер, в белых брюках, полосатом блейзере и видавшей виды соломенной шляпе (Грэм про себя отметил, что солома натуральная), сидел на траве по-турецки, держа в руке пластиковый стакан (он распорядился, чтобы Грэм с Сэрой принесли чего-нибудь поесть, а сам пообещал купить двухлитровую бутылку шампанского).

От денег разговор перешел к политике.

— Эдвард, — простонал Слейтер, — ты шутишь!

Эд пожал плечами и растянулся на газоне, подперев голову рукой, но не выпуская потрепанную книгу в бумажной обложке с надломленным корешком.

— А по мне, так она все правильно делала, — сказал он.

У него был едва уловимый выговор кокни. Слейтер хлопнул себя по лбу.

— Боже праведный! Не перестаю удивляться тупости английского рабочего класса. Что еще должны сделать эти кровожадные, ненасытные, хищные... бестии, чтобы вас, наконец, проняло? Скажи на милость, чего вы ждете? Отмены промышленного законодательства? Поголовного увольнения всех профсоюзных активистов? Введения смертной казни для тех, кто, получая пособие по безработице, подхалтуривает мытьем окон? Нет, ты мне ответь!

— Кончай пороть чушь, — пожал плечами Эд, — она ни в чем не виновата, это все экономический спад, понимаешь? Идиоты лейбористы и сами ничего не смогли бы поделать, им дай волю — они все национализируют, и дело с концом.

— Эдвард, — вздохнул Слейтер, — чувствую, быть тебе редактором «Экономиста».

— Можешь сколько угодно язвить, — ответил Эд, не отрываясь от чтения или, во всяком случае, от книги, — но большинство людей смотрят на вещи иначе.

— Ну разумеется! — Слейтер даже присвистнул. — Вот в конце Чансери-Лейн есть сточная труба; она, наверное, и виновата во всех наших бедах.

Эд был озадачен. Он обернулся к Слейтеру:

— О чем это ты?

— Ах, мать честная, — выдохнул Слейтер и театрально растянулся на траве, не выпуская из рук стакана с шампанским. — Конец игры.

До всеобщих выборов оставалось несколько дней. Слейтер не мог свыкнуться с мыслью, что многие собирались вновь голосовать за консерваторов. Грэм, в свою очередь, не видел в этом ничего плохого, но держал свое мнение при себе, чтобы Слейтер совсем уж не взъярился. Кое в чем Грэм был согласен с Эдом — он тоже не видел силы, которая могла бы нормализовать экономическое положение в стране. Конечно, тори слишком много тратят на оборону, особенно на ядерные вооружения; наверное, разумнее было бы больше средств вкладывать в здравоохранение; но к миссис Тэтчер он относился с некоторым пиететом, да к тому же она одержала знаменитую победу на Фолклендских островах. Он понимал, что все это ерунда, но когда вооруженные силы вошли в Порт-Стенли, он испытал невольный прилив гордости. Эд не стеснялся высказывать свое мнение при Слейтере; Грэм для себя не решил, достойно ли это восхищения или сожаления. Ему даже стало обидно, когда он понял, что Эду ровным счетом все равно, что о нем подумают. Эд встал:

— Возьму-ка я лодку напрокат. Хотите покататься?

Он взглянул на Слейтера, потом на Грэма, потом на Сэру, которая отрицательно покачала головой. Слейтер даже не изменил позы, когда Грэм вопросительно на него посмотрел.

— Там очередь большая, — отозвался Слейтер. Они уже обсуждали этот вопрос.

— Не постоишь в очереди — не получишь лодку, — пожал плечами Эд и засунул книжку в задний карман.

Слейтер молчал, уставившись в небо.

— Ну, так и быть, я один постою, — предложил Эд, — а вы подтягивайтесь, когда очередь подойдет.

— Иногда, — сказал Слейтер, обращаясь к небу, — мне хочется, чтобы все войны закончились единым махом. Десять мегатонн на Вестминстер — мы и почувствовать ничего не успеем... просто испаримся вместе с травой, землей, водой, глиной, песком...

— Ну ты и пессимист, — сказал Эд, — прямо как эти... из Кампании за ядерное разоружение. — Он упер руки в бока, глядя на Слейтера сверху вниз.

Слейтер все так же смотрел на небо. Через некоторое время он сказал:

— Надеюсь, ты избавишь меня от рассказов о классных парнях, которые служили с тобой в армии.

— Ну и черт с тобой. — Эдвард отвернулся и, покачивая головой, побрел к лодочной стоянке на Серпентине, ворча на ходу: — Если не соображаешь, что нужно" укреплять оборону...

Слейтер еще немного полежал, а потом резко поднялся, расплескав шампанское. Эд успел уйти метров на десять. Слейтер закричал ему вслед:

— А бомба упадет — и ты спечешься. Надеюсь только, успеешь вспомнить, как держался за своих долбаных вояк!

Эд словно бы не слышал этих слов, зато их услышали отдыхающие — и сидящие в шезлонгах, и лежащие прямо на газоне. Все стали оборачиваться на Слейтера.

— Ш-ш-ш, — нехотя сделала ему знак Сэра. — Что толку на него кричать?

— Одно слово — идиот, — сказал Слейтер и опять повалился на траву.

— Каждый имеет право на собственные убеждения, — возразил Грэм.

— Хоть ты-то не городи ерунды, Грэм, — огрызнулся Слейтер. — Он каждое утро по пути на работу читает в автобусе «Сан».

— Ну и что? — удивился Грэм.

— Уверяю тебя, милый мой, — процедил Слейтер сквозь зубы, — если он ежедневно в течение получаса загружает башку дерьмом, то и от его убеждений будет вонять за милю, верно?

— И все же он имеет право на собственное мнение, — не сдавался Грэм; ему было неловко от холодного, пристального взгляда Сэры.

Он сорвал несколько травинок и стал крутить их в пальцах. Слейтер вздохнул:

— Если бы у него было собственное мнение, я бы с тобой согласился, Грэм, но вопрос ставится иначе: имеют ли газетчики с Флит-стрит монополию на мнение Эдварда? Нет? — опершись на локоть, он сверлил Грэма взглядом.

Грэм скривился и пожал плечами.

— Ты слишком многого требуешь от людей, — заметила Сэра.

Слейтер поднял бровь:

— Неужели?

— Не все же такие, как ты. И не все рассуждают по-твоему.

— Они вообще не рассуждают. Точка, — фыркнул Слейтер.

Сэра усмехнулась. Грэм был рад, что она разговорилась. Это дало ему возможность неотрывно смотреть на нее, впитывать каждое движение, не смущая ни ее, ни себя.

— Ошибаешься, — с улыбкой возразила Сэра. — Они рассуждают, конечно же, они рассуждают, но у всех разные принципы, разные приоритеты, а многие и не захотели бы жить в идеальном социалистическом государстве, даже если бы ты вдруг его построил.

Слейтер презрительно хмыкнул:

— Вот я и вижу, что некоторые собираются проголосовать еще за пять лет оскудения, нищеты и потрясающих новых методов истребления наших сограждан. Это довольно далеко от идеального социалистического государства; как бы это назвать: школа политической социологии маркиза де Сада?

— Они получат то, чего заслуживают, — сказала Сэра. — Зачем ты делаешь вид, что беспокоишься о них больше, чем они сами?

— Да мне на самом-то деле плевать, — ответил Слейтер. — Умолкаю.

Он снова рухнул на спину. Сэра посмотрела на Грэма и заговорщически подняла брови. Грэм тихо рассмеялся.

Ее вид вызывал резь в глазах. Хоть Сэра и сидела в тени дерева, белизна ее кожи, блестящие туфли и чулки, платье и шляпа — все отражало слепящий солнечный свет, струившийся с безоблачного неба. От нее исходило такое сияние, что ему стоило больших усилий не отводить взгляд в сторону.

Он отпил шампанского. Оно еще оставалось прохладным: Слейтер принес бутылку в сумке-холодильнике, которая сейчас лежала под деревом рядом с Сэрой. Слейтер был уязвлен до глубины души, когда Грэм, которому было поручено принести бокалы, вытащил из пакета пластиковые стаканчики. Он-то думал, Грэм знает толк в таких делах.

Грэма немного беспокоила перспектива встречи Слейтера и Сэры; в последний раз они с ним виделись в начале той недели, и он опасался, что Слейтер проболтается. Дело было в том, что они вместе ездили на Хаф-Мун-Кресент в тот день, когда Сэра внезапно отменила вечернюю прогулку вдоль канала. В телефонном разговоре она была немногословна, явно чем-то расстроена, и Грэм встревожился. Он решил, несмотря ни на что, подойти к ее дому, чтобы на всякий случай просто быть рядом. Слейтер тоже потерял покой, увидев состояние Грэма и услышав, что у Сэры, видимо, какие-то неприятности. Грэм не возражал, чтобы пойти вдвоем; он даже был рад, что Слейтер составит ему компанию.

Сначала они шли пешком, но на Теобальдс-роуд Слейтер решил во что бы то ни стало сесть в автобус. Грэм пытался ему втолковать, что сто семьдесят девятый идет только до Кингс-Кросс, а это, во-первых, не так уж далеко, а во-вторых, не совсем в той стороне. Но Слейтер твердил, что им примерно в эту сторону и нужно, да вдобавок ему жмут новые ботинки, и тащиться пешком нет никакого желания. На Кингс-Кросс он остановил такси. Грэм напомнил, что не может себе позволить... Слейтер сказал, чтобы он ни о чем не беспокоился, и пообещал расплатиться самолично, благо ехать было всего ничего.

В такси Слейтер кое-что вспомнил: он припас для Грэма подарок. Пошарив в кармане куртки, он извлек какой-то твердый предмет, завернутый в бумагу. Когда Грэм его распаковал, они уже подъезжали к Пентонвилл-роуд. В том свертке оказалась маленькая керамическая фигурка сидящей женщины с тяжелой грудью; ее пятки были поджаты под ягодицы, а колени широко раздвинуты. На крошечном личике застыло выражение экстаза, плечи были отведены назад, будто она пыталась как можно выше вздернуть заостренные груди, а руки опущены вдоль бедер ладонями наружу, причем каждый пальчик был вылеплен с исключительной тщательностью. Ее половые органы, как определил на первый взгляд Грэм, казались гротескно преувеличенными.

— Это что, шутка? — спросил он Слейтера.

Слейтер ухмыляясь забрал у него свой подарок и вытащил из кармана карандаш.

— Нет, это не шутка, — ответил он, — это точилка. Вот, гляди. — И вставил карандаш прямо в лоно глиняной фигурки.

Грэм отвел взгляд, покачав головой:

— По-моему, у тебя просто нет вкуса.

— Запомните, юноша, вкуса у меня больше, чем у анчоуса в чесночном масле, — заявил Слейтер. — Я просто хотел тебя развеселить.

— Вот оно что, — протянул Грэм, когда такси поворачивало налево. — Ну спасибо.

— Фу-ты ну-ты, — отозвался Слейтер, подавшись вперед, чтобы таксист не пропустил поворот на Хаф-Мун-Кресент. — Я, между прочим, несколько дней убил, пока ее для тебя вылепил.

— Я же сказал спасибо, — сдержанно произнес Грэм и спохватился: — Эй, попроси остановить здесь, я не хочу подъезжать прямо к дому. — Он оглядел улицу и удостоверился, что Сэры поблизости нет; правда, они еще находились на Пентон-стрит, но так, на всякий случай.

Такси остановилось.

— Пошли выпьем, — предложил Слейтер.

— Должен тебя огорчить, — сказал Грэм, когда они подходили к пабу «Белый канал» на Мэйгуд-стрит.

— Что такое?

— Нужно еще одно отверстие: стружки-то как высыпать? — Грэм поднес фигурку к лицу Слейтера. Тот хмуро глянул в зияющую дырку и поджал губы.

— Пиво с тебя. Мне пинту светлого, — потребовал он и сел у окна, глядя в сторону Хаф-Мун-Кресент.

Минут через десять они услышали, как тарахтит мотоцикл Стока. Оба как по команде встали и посмотрели поверх занавесок, закрывавших нижнюю половину окна. Большой черный «БМВ» свернул на Мэйгуд-стрит. Мотоциклист был затянут в черную кожу, а его лицо закрывал шлем с затемненным стеклом.

— Хоп! — сказал Слейтер. — Вот и наш приятель. Грэм заметил номер: СТК-228Т. Он впервые увидел этот мотоцикл за все то время, что прошло после январской ночи, когда он познакомился с Сэрой и подъехал с нею сюда на такси. Тогда ему не пришло в голову как следует рассмотреть мотоцикл, и впоследствии он каждый раз избегал подходить близко к ее дому, если видел, что Сток уже там. Мотоциклист соскочил на тротуар, вынул из зажигания ключи и направился — не вполне уверенной походкой, как отметил Грэм, — прямиком к подъезду Сэры, где открыл дверь собственным ключом. Еще секунда — и он исчез.

— Ты считаешь, в нем и вправду шесть футов росту? — спросил Грэм, когда они снова сели за столик.

Слейтер кивнул, прихлебывая пиво.

— Наверняка. Похоже, он слегка выпил. Ну, каков качок, а? — Он театрально пошевелил бровями вверх-вниз.

Грэм ссутулился и отвел глаза. Слейтер ткнул его в бок:

— Что приуныл? Не огорчайся, старик. Верь мне, все утрясется.

— Ты точно знаешь? — Грэм с надеждой посмотрел на друга.

Слейтер выдержал взгляд Грэма, заметил, что тот закусил нижнюю губу, и не смог сдержать насмешливую ухмылку:

— Нет, честно говоря, не совсем точно, но должен же я тебя приободрить. Господи, да откуда мне знать?

— Так... — Грэм прикончил свою маленькую кружку и со вздохом встал.

Слейтер, погрустнев, спросил:

— Ты, часом, не в обиде?

— Мне нужно отлучиться... поглядеть, что к чему. Думаю, я не задержусь.

— Знаете, Оутс, — Слейтер слегка похлопал рукой по столу возле своей кружки, — вам следует отрепетировать свою реплику до прибытия ледокола. — Последние слова были едва различимы, потому что ослабевший от смеха Слейтер поставил локоть на стол и подпер голову; его хохот отдавался от пола раскатистым эхом. Посетители, особенно те, кто постарше, подозрительно косились в его сторону.

Грэм нахмурился, не понимая, при чем тут ледокол, но все же вышел на улицу и торопливо, крадучись проверил близлежащую часть Хаф-Мун-Кресент и маленький боковой проезд, откуда были бы слышны крики или ругань из квартиры Сэры. Однако там было тихо. Тогда он вернулся в паб, где Слейтер уже заказал для него пинту пива. Не успел Грэм сесть на прежнее место, как Слейтер беззвучно затрясся и покраснел, у него на глазах выступили слезы, и, наконец, он не выдержал:

— Норвежцы, я вижу, нас опередили — вот черти! Повалившись боком на скамью, он корчился от сдавленного хохота. Грэм не знал, куда деваться от стыда, он ненавидел и Стока, и Слейтера, его тошнило, когда он представлял, чем сейчас занимается Сэра; он тихо надеялся, что вот-вот появится хозяин паба и вышвырнет Слейтера за дверь.

К счастью, несмотря на свои угрозы, Слейтер не проболтался Сэре, что они с Грэмом неделю назад дежурили возле ее дома. Теперь, когда они сидели в парке, слегка опьяневшие от шампанского, Слейтер трепался о чем угодно, только не об этом.

— У меня грандиозная идея, — объявил он, поднимая над травой пластиковый стакан. Шампанского к тому времени почти не осталось.

— Какая? — спросила Сэра.

Она сидела, прислонившись к дереву, голова Грэма покоилась у нее на плече. Он притворялся, что спит, чтобы подольше оставаться в той же позе и ощущать ее мягкую, неуловимо-благоуханную кожу.

— Интернаркота, — объявил Слейтер, салютуя пластиковым стаканом ясному небу. — У тебя на пороге появляется хиппарь, стреляет сигаретку и сует тебе в руку комок серебряной фольги...

— Записываюсь, — мягко посмеялась Сэра, — в первых рядах.

Грэм тоже хотел посмеяться, но передумал: лучше пусть все останется как есть, пусть ее прелестное тело дрожит под его головой, под его прикосновением...

Это ощущение не покидало его до сих пор; прошла уже не одна неделя, а у него по телу все еще пробегал озноб при одном воспоминании о том эпизоде. Примерно то же чувство он испытал давным-давно, в Сомерсете, когда впервые провел ночь с девушкой. На другой день он посидел с компанией в пабе, потом сходил на футбол поболеть за местную команду, вечером поужинал с родителями и отправился к другу смотреть по телевизору какой-то фильм, а перед глазами одна за другой всплывали все те же сцены; память плоти напоминала о гладкой девичьей коже, голова шла кругом, а по спине пробегали мурашки. Теперь ему было неловко за собственную наивность: он тогда вообразил, будто это и есть любовь. Хорошо, что у него хватило ума ни с кем это не обсуждать.

Между тем впереди уже появился «Белый канал», и Грэм вспомнил, как паршиво ему было в тот злополучный день. После этого случая он наведался к дому Сэры еще раз, хотя знал, что его не ждут. Они со Слейтером пообедали в баре на Ред-Лайон-стрит, и он сказал, что идет домой, а сам пришел сюда, занял наблюдательную позицию и вскоре заметил Стока, подкатившего все на том же мотоцикле. На этот раз он увидел и Сэру: она помаячила в окне, из которого обычно махала Грэму, когда он нажимал на кнопку домофона. Сток вошел в подъезд, и Сэра больше не появлялась.

Грэму стало дурно. Ждать было нечего; он направился в Лейтон, где в одиночку напился до беспамятства.

Как бы то ни было, выходной, проведенный в парке, удался на славу. Грэм, сколько мог, не убирал голову с плеча Сэры — у него даже затекла шея и заныла спина. Сэра, похоже, ничуть не возражала, а один раз даже рассеянно провела рукой по его волосам. Потом вернулся Эд: он полчаса катался на лодке по Серпентину.

— Что ж вы прозевали, когда моя очередь подошла? — упрекнул он, протягивая каждому по банке пива, и снова погрузился в чтение.

— Вот видишь? — громогласно вопросил Слейтер под воздействием выпитого шампанского. — Этот презренный тип в глубине души социалист, но сам того не понимает!

— Отдохни, Дик, — беззлобно сказал ему Эд. Слейтер вылил последние капли шампанского себе на голову.

— Я для него «Дик», — сдавленно прохрипел он и перевернулся лицом вниз. — Я, санитар общества, сверхсущество, цвет левого крыла, человек в маске Фаберже; да я вырежу знак Зеро у тебя на конце, ты...

— Тише ты, — оборвала его Сэра ффитч, и эти слова эхом отозвались у нее в грудной клетке, отчего Грэм пришел в восторг.

Слейтер умолк и через пару минут умиротворенно захрапел.

На Пентон-стрит навстречу Грэму попалась прелестная блондинка в короткой пышной юбочке и розовом топе, под которым вырисовывались соски. Он проводил ее взглядом, но так, чтобы со стороны было незаметно.

Вот так всегда. Он вовсе не считал себя бабником, но постоянно ловил себя на том, что не пропускает ни одной хорошенькой женщины. Нет, он ничего не говорил им вслед, не старался дотронуться — ему бы такое и в голову не пришло; он презирал всяких пошляков, рядом с которыми становится стыдно за всех мужчин; Слейтер про таких говорил: «носят мозги в мошонке» (или он говорил «в мошонках»?); но когда мимо проходила... ну, если женщину это не смущает... это даже хорошо.

Особенно сейчас или, если повезет, точнее будет сказать — до сегодняшнего дня. В последнее время его сексуальная озабоченность принимала совсем уж нелепые формы. Мысленно он все чаще зацикливался — надо же до такого дойти! — на онанизме.

По ночам, перед сном, ему было трудно, почти неприятно воображать рядом с собой Сэру. Но в то же время думать о других женщинах, о прежних романах тоже не получалось. Просто глупость, безумие, словно возврат к переходному возрасту или еще того хуже; это даже не вписывалось в те правила, которые он давным-давно установил для себя в вопросах интимной верности, но он ничего не мог-с собой поделать. Ему претила порнография, даже мягкая, но он уже был готов к тому, чтобы купить какой-нибудь сомнительный журнальчик и удовлетвориться ненастоящей красотой сексапильных фото женщин — по крайней мере, их сочные губы могли освободить его влечение от привязанности к реальному миру.

— Сексуальные фантазии большинства людей, идеальные объекты желаний вылеплены из глины, — сказал ему как-то Слейтер.

Незадолго до этого он узнал, что глянцевая бумага, на которой печатаются такие журналы, обязана своим весом каолину — это та же самая глина, которая используется в смеси с морфием, чтобы закупоривать кишки при поносе. Грэм вспомнил, что Слейтер рассуждал про гей-порножурналы, но. суть дела от этого не менялась.

Да и какое это сейчас имело значение? Сколько еще все это могло длиться — беспокойство, нетерпение, пустые желания? Грэм оказался напротив паба; оставалось пройти еще совсем немного, свернуть на Мэйгуд-стрит, а там уже рукой подать до Хаф-Мун-Кресент.

Его завораживало даже само это название.

Он представил его в виде символа:

Полу-Месяц. Хаф-Мун-Кресент.

МИСТЕР ШАРП

Пьян!

Он сидел на садовой скамье в треугольном скверике под названием Айлингтон-Грин. Рядом с ним расположился мистер Шарп; каждый держал в руках большую бутылку и цедил сидр прямо из горлышка. Мистер Шарп курил. Стивен почувствовал, что напился.

— Вот я и говорю, — разглагольствовал мистер Шарп, тыча в воздух сигаретой, — какого рожна им всем здесь надо? Они-то... правда ведь?

Стивен покивал — на тот случай, если мистеру Шарпу действительно требовался ответ. Но в большинстве своем его вопросы были риторическими. Стивен не мог вспомнить, о ком именно рассуждает сейчас мистер Шарп. О евреях? О нефах? О попрошайках?

Мистер Шарп был невысок ростом, лет примерно пятидесяти пяти, с изрядными залысинами и серо-розоватыми щеками, заросшими седой щетиной; на этом фоне его глаза казались совсем желтыми. Он был одет в огромное, не по размеру, пальто и рабочие сапоги. К Грауту он подсел еще в пабе, в «Нэгс-Хед», чтобы побеседовать о том о сем. Обычно Стивен избегал завсегдатаев, между тем по виду мистера Шарпа сразу было ясно, что он здесь свой. Стивен и сам изрядно набрался, да к тому же мистер Шарп весьма благожелательно отнесся к его соображениям о заговорах (ибо Граут еще не потерял надежду найти собрата по несчастью, чтобы совершить побег вместе) и вдобавок выразил сердечную радость, когда Стивен признался, что у него сегодня день рождения. По правде сказать, у него даже слезы навернулись на глаза оттого, что мистер Шарп долго тряс его руку и несколько раз подряд зычным голосом пожелал ему всего самого хорошего.

После этого за выпивку платил Стивен, но он был не против, поскольку мистер Шарп в данный момент сидел без работы и бедствовал. Продемонстрировав мистеру Шарпу пачку банкнот, Граут объяснил, что утром получил расчет.

— Вот черти, — горячился мистер Шарп, брызгая слюной, — вот гады. Зуб даю, это все профсоюзы, ты согласен?

У Граута не было в этом полной уверенности, но на всякий случай он сказал мистеру Шарпу, что ни о чем не жалеет. Он еще добавил, что все деньги, конечно, тратить нельзя, надо оставить сколько-то на квартплату, на еду, то да се, а пособие по безработице еще неизвестно когда выдадут. Мистер Шарп это одобрил, но предупредил, что необходимо быть начеку: евреи только и ждут, как бы человека облапошить, а черномазые того и гляди, полоснут по горлу ни за грош.

В три часа паб закрылся, и они пошли в сквер, взяв на вынос пару бутылок портера. Стивен презентовал мистеру Шарпу пачку сигарет и коробок спичек.

— Благородный ты человек, Стив, — сказал мистер Шарп, и Стивену было почти так же приятно, как в тот раз, когда полицейский назвал его «сэр». Он шмыгнул носом, в глазах защипало.

Портера хватило ненадолго, и тогда мистер Шарп предложил заскочить в «Маркс-и-Спаркс» на Чепел-Маркет — в винный отдел — и взять пару бутылок сидра. Благо напиток недорогой. А если еще Стив ему одолжит... ну, хоть пятерку... нет, лучше десятку, как настоящий друг, такой отзывчивый и все такое... Он непременно вернет в среду, сразу как получит пособие.

Стив рассудил, что это будет по справедливости, и вручил мистеру Шарпу даже не одну десятку, а две.

— Возьмите двадцать, — сказал он.

Мистер Шарп был сражен наповал и снова стал повторять, что Стив благородный человек. Он сбегал в магазин и вернулся с четырьмя бутылками сидра и блоком сигарет.

Хоть Стивен и выпил лишнего, он вовсе не помрачнел, как обычно с ним случалось; наоборот, он испытывал несказанное блаженство, сидя на скамье под деревом в сквере Айлингтон-Грин, тем более что проносившиеся мимо машины не причиняли ему ровным счетом никакого вреда. Приятно было поговорить со знакомым человеком, да еще с таким, который стоит за тебя горой, не насмешничает и не задирается, который относится к тебе с сочувствием, но без жалости; который поздравил тебя с днем рождения. Он прощал мистеру Шарпу даже его говорливость.

— Взять, к примеру, моего бывшего босса, так? — говорил мистер Шарп, рисуя в воздухе затейливые узоры дымящейся сигаретой. — Нормальный мужик, веришь? Семь шкур дерет, но справедливый: если кто опоздал или еще как-то провинился, лучше ему на глаза не попадаться, веришь? Была у него текстильная фабрика, поневоле приходилось якшаться со всякими еврейскими воротилами. Кому ж это понравится, да только дело есть дело, так ведь? А в прошлом году он разорился, веришь? Пришлось ему уволить и меня, и всех наших ребят, веришь? Говорят, это все из-за кризиса, но я-то чувствую, тут профсоюзные ищейки руку приложили. Раньше он с ними не церемонился, доложу я тебе, на порог не пускал, и поделом, такое мое мнение, но он всю дорогу опасался, что получит нож в спину, он ведь не дурак, умный мужик, веришь? Вот он и говорит, дескать, кризис его доконал, кислород, говорит, перекрыли, я бы, говорит, вас нипочем не отпустил, вы, мол, за меня горой. Так оно и было. Войдите, говорит, в мое положение, ну, мы прибавки не стали требовать, веришь? Даже прошлый год смолчали, когда нам зарплату урезали, а все потому, что дело свое любили, веришь? Не то что эти профсоюзные клопы, мы-то люди надежные, да. Так вот, мистер Инглис нам и говорит: кислород, мол, перекрыли. У него фамилия такая была, Инглис. Он, бывало, говорил: Инглис — почти что Инглиш. Вот так прямо и говорил. — Мистер Шарп расхохотался.

Стивен снял синюю каску и вытер лоб. Он чувствовал, что скоро придется пойти по малой нужде. К счастью, в другом конце сквера находилась общественная уборная.

— Да, мужик он что надо, этот мистер Инглис. А знаешь, что он мне сказал? Я, говорит, за последние пять лет ни пенса себе в карман не положил. Это все троцкисты, подлюги, против начальства прут, а у самих-то что за душой? Ничего. Уж я-то знаю, у меня племянник есть, троцкист, веришь? Паразит чертов. Я ему как-то раз чуть зубы не выбил. Стал на меня наезжать, что я, мол, расист, веришь? А я ему говорю: слышь, сынок, говорю, я с чернозадыми сколько лет работал, а кое с кем даже и закорешился, не в пример тебе; с Ямайки ребята были, не то что эти «паки» вонючие; нормальные мужики, не все, конечно, но это дела не меняет: какого рожна им тут надо? А меня, выходит, можно расистом обзывать, что ли? Козел паршивый. Я прямо так ему и сказал. Прямо в глаза. — Мистер Шарп воинственно тряс головой, заново переживая давнюю перепалку.

Стивен теребил в руках кожаный ремешок каски. Ему было жарко, но почему-то казалось, что беды большой не будет, если немного посидеть с непокрытой головой, тем более что строительных лесов поблизости не наблюдалось. Он положил каску на скамью, между собой и мистером Шарпом, который продолжал говорить без остановки:

— О чем бишь я? А, вот, вспомнил, мистер Инглис за пять лет ни пенса в карман не положил, а завистники все талдычили: у него, мол, денег куры не клюют, на «роллс-ройсе» раскатывает, веришь? И невдомек им, что машина-то не его, она у компании в собственности. И дом не его, на жену записан, веришь? Ему бы не зазорно было и на «мини» ездить, да только люди его бы не поняли, веришь? Кругом-то одни евреи.

Стивен покачал головой, понимая, что от него ждут именно этого. Упоминание о «роллс-ройсе» его очень огорчило, он уже готов был рассказать мистеру Шарпу, какую смертельную опасность таит в себе эмблема «роллс-ройса», но решил повременить.

— Но вот что радует, — продолжал мистер Шарп, со смаком затягиваясь очередной сигаретой, — он ведь снова встал на ноги, я его на днях видел, когда работу искал; открыл новое дело на Айлингтон-Парк-стрит, одежду шьет, станки чинит. Ясное дело, работают у него одни азиатки косоглазые, но мистер Инглис так говорит: я бы и рад белых набрать, да обленились они, веришь? За такие гроши разве белые бабы пойдут работать? А спрашивается, почему обленились? Да потому, что им государство пособие платит, а они еще на стороне подхалтуривают, вот в чем причина. Мистер Инглис — он бы рад назад принять и меня, и других ребят, работали бы себе в мастерской, да только профсоюзы, будь они прокляты, житья не дают, веришь? Что мистер Инглис против них может? Ну, возьмет он на работу пару опытных людей, а остальные-то все равно будут с улицы — либо узкоглазые, либо молодежь зеленая, за которую ему государство приплачивает, чтоб обучал, ну и все такое.

Стивен согласно кивнул. Он наблюдал, как играет кружевная тень от листвы на блестящей синей поверхности его каски. Это был самый замечательный оттенок синего цвета. Стивен любовно переложил каску к себе на колени.

— А племянник мой, болван, и говорит: они, мол, наших рабочих мест не занимают, придурок недоделанный. Не иначе как одна конобля на уме; зуб даю — если рукав засучит, у него там все вены исколоты. Я и сам эту дурь пробовал, когда на флоте служил, веришь? Пришли мы в какую-то чертову дыру, к узкоглазым... меня-то эта дрянь не цепляет, я еще из ума не выжил, чтоб злоупотреблять, нет. По мне, лучше выпить да закурить. — Затянувшись, мистер Шарп отхлебнул сидра.

Но мысли Граута крутились вокруг ящиков от пива. Когда-то у него такая штуковина стояла дома — подобрал за пабом на Эссекс-роуд; сейчас из сквера как раз была видна та часть улицы. Сначала этот ящик показался ему бесценной находкой, поскольку он давал возможность не зависеть от припаркованных автомобилей. Стивен даже прихватил его с собой, когда шел искать работу; было это примерно год назад. Как только ему становилось трудно дышать, а припаркованных машин поблизости не оказывалось и защиты от лазерных осей ждать было неоткуда, он просто-напросто опускал ящик на землю где придется и взбирался на него с ногами. Долгожданная безопасность!

Да, придумка была отличная, но прохожие почему-то смотрели на него как на психа. Молодежь обзывалась, женщины с детьми шарахались в сторону, а в какой-то момент к нему привязалась целая шайка мальчишек. В конце концов, он выбросил ящик в канал, до глубины души уязвленный — но не реакцией прохожих, а слабостью собственного характера: у него не было сил сопротивляться, сносить все это презрение, сохранять достоинство.

Пусть это не прошло безболезненно, зато он утешал себя мыслью, что приобрел ценный опыт. Ему стало ясно: они еще больше отточили свою хитрость, еще изощреннее стали чинить ему преграды. Теперь простой изворотливости были недостаточно. Требовалось сосредоточиться на планах побега, на поисках Ключа и Выхода. Он подумал: а не спросить ли мистера Шарпа про «Хотблэк Дезиато» — похоже, его новый друг досконально знал этот район, хотя Стивен раньше не встречал его ни в пабе «Нэгс-Хед», ни в других близлежащих местах... но он сказал, что живет поблизости. Может, он хоть что-то подскажет.

А все-таки, подумалось Стивену, ящик от пива был не такой уж замечательной придумкой; они сразу поняли, что он идет на них с открытым забралом, что он их презирает. Впредь он решил действовать более тонко.

— ...вот ведь козел какой, веришь? Козлом меня обозвал... — продолжал мистер Шарп, а Стивен только кивал.

Ему срочно требовалось отлучиться. Он снял каску и повесил ее на спинку скамьи. Хотел было поставить на асфальт недопитую бутылку, а она упала и покатилась, расплескивая сидр, но он тут же ее подхватил. Со второй попытки бутылка встала как вкопанная.

— Оп! — сказал Стивен.

— Эй, Стив, — мистер Шарп ткнул его в бок своей бутылкой, — аккуратнее надо! Это ведь живительная влага, разве мыслимо хоть каплю пролить, а? Даром что у тебя день рождения, — захохотал мистер Шарп.

Стивен тоже вежливо посмеялся и поднялся со скамейки. У него даже заболел живот. Он с трудом сделал шаг вперед — и угодил правой ногой в пластиковый пакет, в котором мистер Шарп принес купленные бутылки и сигареты.

— Стоять! — весело закричал ему мистер Шарп и вытянул вперед руку, словно готовясь его подхватить.

— Я в гальюн, — сказал Стивен, хлопнул мистера Шарпа по вытянутой руке и нетвердой походкой отправился дальше.

— Эй, Стив, отлей там за двоих, — закричал ему вслед мистер Шарп, давясь от хохота; Стивен еще раз вежливо посмеялся.

Самочувствие у него было вполне приличное, и живот болел, в общем-то, не сильно — ну вроде как аппендицит или что-нибудь такое. Просто скрючило в три погибели. К счастью, до будки общественного туалета было совсем близко.

Зайдя за дверь с буквой «М», он от души, не торопясь, справил малую нужду и испытал невероятное блаженство. Да, он понимал, что напился, но, по крайней мере, его не мутило. И вообще, самочувствие было отменное. Хорошо, когда есть с кем поговорить, когда собеседник тебя понимает. Повезло, что он познакомился с мистером Шарпом. Стивен медленно и тщательно причесался. Жаль только, что негде вымыть руки, они стали какими-то липкими, но это не страшно. Чтобы просветлело в голове, он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.

Выйдя из туалета, он уперся взглядом в кафе «У Джима», расположенное через дорогу. Ему пришло в голову угостить мистера Шарпа обедом. Это было бы здорово. Стивен слегка качнулся и пошел тем же путем через сквер. В сквере околачивалось немало праздношатающихся личностей, некоторые выглядели совсем нищими и опустившимися; Грауту стало их жалко.

Когда он добрался до скамьи, мистера Шарпа на прежнем месте не оказалось.

Стивен стоял, покачиваясь, и внимательно изучал пустую скамью. Вначале он усомнился, туда ли пришел. И действительно, его любимой синей каски нигде не было видно, а ведь он повесил ее на спинку скамьи. Пластиковый пакет вместе со всем содержимым тоже пропал. Стивен был заинтригован. Он принялся разглядывать другие скамьи, стоявшие поблизости. На них расположились какие-то бродяги. Граут почесал голову. Что могло случиться? Может, это все-таки не та скамья, может, он пошел не в ту сторону? Но нет, земля была усыпана серым пеплом, а под скамьей, у бордюра между асфальтом и газоном, валялась пустая бутылка из-под сидра. Его собственная недопитая бутылка исчезла.

Он огляделся. По Эссекс-роуд с ревом неслись машины; от красных автобусов, снующих по Аппер-стрит, мельтешило в глазах. Что же все-таки произошло? Не иначе как мистера Шарпа замели полицейские, приняв его за бродягу. Оставалось только надеяться, что к его исчезновению не приложили руку Мучители: это было бы слишком явно, против всяких правил. Неужели сыграло свою роль то, что он и мистер Шарп успели сдружиться?

Стивен все крутил головой, ожидая увидеть, как мистер Шарп машет ему рукой с другой скамейки, зовет допить сидр, успокаивает. Скорее всего, мистер Шарп пересел в другое место. Наверняка так оно и было. Стивен оглядел все скамьи без исключения, но увидел только нищих и бомжей. Может, это они чего сотворили с мистером Шарпом?

Нет, все-таки здесь не обошлось без Мучителей. Это их подлая уловка, типичная подначка. Стивен не думал, что здесь замешаны евреи, хотя мистер Шарп сказал бы именно так. Это Мучители. Он еще до них доберется. Размотает клубок прямо сейчас.

Граут подошел к бродяге, оказавшемуся ближе всех. Это был неопрятный патлатый старик, который спал на траве, окружив себя полиэтиленовыми мешками.

— Что случилось с моим другом? — напрямую спросил Граут.

Бродяга открыл глаза. Его лицо казалось черным от загара и грязи.

— Кабы знатье, сынок, — отозвался он.

Проклятье! Пьяный шотландец, сообразил Граут.

— Что здесь произошло? — настойчиво повторил он.

— Чой-то, сынок? — Шотландец попытался приподняться с газона, но не смог. — Чесслово, ниче не видел. Задремал, чесслово. Добра вашего я не трогал, сынок. Собак-то на меня не спускай. Чесслово. А спать имею право, вот так-то, сынок. Я по миру изрядно поколесил, сынок, даже за кордоном бывал.

Граут не совсем понял, что стоит за последним заявлением, и только покачал головой.

— Вы уверены, что здесь ничего не. произошло? — спросил он, тщательно выговаривая слова, чтобы показать этому пьяному шотландцу, как разговаривают приличные люди. Однако в его голосе прозвучала скрытая угроза. — Абсолютно уверены?

— Говорю тебе, сынок, — ответил шотландец, — вздремнул я тут малость. Мое дело сторона.

Теперь он вполне проснулся и делал немалые усилия, чтобы говорить разборчиво. Граут решил, что старик и вправду ничего не знает. Сокрушенно вздыхая, он вернулся все к той же скамье и опять стал озираться вокруг.

Со стороны Аппер-стрит ему помахал какой-то бомж, развалившийся на скамье. Граут направился к нему. Этот был еще дряхлее и грязнее, чем шотландец, кемаривший на газоне в окружении своих мешков. Куда же подевались опрятные люди? — подумал Граут.

— Дружка ишшете, мыстер?

Час от часу не легче! Ирландец! Какого рожна им всем тут надо? Куда же подевались англичане?

— Да, я разыскиваю своего друга, — с холодным достоинством ответил Стивен.

Ирландец кивком указал на вершину треугольника, ограниченного газонами, в сторону автобусной остановки на Аппер-стрит.

— Вон туда потопал. И пожитки прихватил, — сообщил ирландец.

Граут был озадачен.

— Зачем? Когда? — Он снова почесал в затылке. Ирландец только покачал головой:

— Мне-то откуда знать, мыстер. Только вы отошли — вскочил да и с глаз долой; я-то себе думал, может, повздорили, всяко бывает.

— А моя каска... — спохватился Граут, все еще не в состоянии постичь мотивы действий мистера Шарпа.

— Синяя-то? — уточнил ирландец. — Да он ее в пакет засунул.

— Мне... — запнулся Граут и медленно побрел в том направлении, которое указал ирландец.

Он вышел из сквера, подождал, пока схлынет поток транспорта, потом пересек Аппер-стрит и зашагал по проезжей части, не поднимаясь на тротуар, потому что боялся, как бы сверху что-нибудь не свалилось ему на голову именно в тот момент, когда он оказался без каски. Изнутри его стало разъедать отвратительное, тошнотворное, болезненное чувство; точно так же он чувствовал себя когда-то в детском доме, когда всех ребят, с которыми он подружился, отдали на усыновление или перевели в другие места, — всех, кроме него; точно то же самое он испытал и в Борнмуте, когда потерялся во время прогулки. Не может быть, чтобы со мной произошла такая неприятность, да еще в день рождения, думал он. Только бы не в день рождения.

Он шел все по той же стороне улицы, огибал уткнувшиеся капотом в тротуар автомобили и приближался к автобусной остановке, не теряя надежды отыскать мистера Шарпа. Почему-то он решил, что тот непременно наденет синюю каску, и поймал себя на том, что ищет глазами именно каску, а не мистера Шарпа, которого — он только сейчас это осознал — не сумел бы даже описать в полицейском участке. На ходу он не мог отделаться все от того же мерзкого чувства, которое росло у него внутри, словно живая тварь, ворочалось и кусалось. Его неотступно окружали толпы людей: они кишели на тротуаре, у автобусных остановок, на пандусах; черные, белые и желтые, мужчины и женщины, которые везли сумки на колесиках или несли ящики с инструментами; молодые мамаши толкали перед собой коляски или тащили младенцев на руках. Дети постарше носились вокруг родителей, визжали и орали. Прохожие жевали гамбургеры, доставая их из пластиковых коробок, или хрустели чипсами, шурша фольгой; кто шел с бумажными мешками, кто со свертками; старые и молодые, толстые и тонкие, рослые и приземистые, невзрачные и разодетые; у него закружилась голова, словно алкоголь и душный воздух начали расплавлять его организм, словно боль изнутри выкручивала его, как мокрое полотенце, сжимала и стискивала. Он шел, спотыкаясь, толкая прохожих, и только высматривал синюю каску. У него возникло ощущение, что он вот-вот расплавится совсем, перестанет быть собой, растворится в осаде чужих лиц. Он прижался к тротуару, убедился, что поблизости нет автобуса, и шагнул на разметку автобусной полосы, чтобы повернуть назад, туда, откуда пришел, скрыться от толпы; спотыкаясь и покачиваясь, он возвращался к скверу. Время от времени он оглядывался через плечо, но сзади так и не было ни одного автобуса, который мог бы въехать на свою полосу и запросто его задавить; в его сторону неслись только машины, которые, ревя двигателями, срывались с перекрестка, когда зажигался зеленый свет. До Граута донесся кашель и хрип мотоцикла. Он не остановился, он шел обратно в сквер в надежде, что мистер Шарп уже туда вернулся. Где-то здесь повсюду раньше были выбоины, которые он заделывал своими руками.

Его оглушал рев моторов. Грауту все было нипочем. И хрипящий мотоцикл, и ревущий дизель. На какой-то миг он от головокружения совсем потерял ориентировку, впал в смятение и безошибочно понял, что бывал здесь и раньше, все это уже видел. Подняв глаза к небу, он споткнулся, однако голова прояснилась, и он не угодил под колеса транспорта, хотя был к этому близок. Вдруг раздался страшный грохот, как будто машина врезалась в какую-то преграду, но, скорее всего это был просто грохот пустого грузовика или самосвала, который, не сбросив газ, наехал на бугор ограничения скорости или попал колесом в выбоину. Граут медленно обернулся с каким-то странным ощущением, чтобы посмотреть, не была ли это часом одна из тех выбоин, что заделывал Дэн Эштон со своими подручными. Он готов был заложиться, что так оно и есть.

На тротуаре завизжала какая-то женщина.

Он снова поднял глаза к голубому-голубому небу и увидел, как из этой голубизны выплывает какой-то округлый предмет, несущий на себе яркие отблески небосвода.

Крутящийся цилиндр.

Мимо пронесся мотоцикл, за ним грузовик. Граут замер как вкопанный, думая только об одном: моя каска... моя каска...

Слетевшая с грузовика алюминиевая бочка с пивом опустилась прямо ему на голову.

КИТАЙСКАЯ КРЕСТОСЛОВИЦА

Укутавшись в шкуры, они заняли маленький свободный пятачок на одном из верхних ярусов Замка Наследия.

С одной стороны к сверкающему светло-серому небу тянулись обветшалые башни с подгнившими перекрытиями комнат и залов; почти все помещения были пусты и заброшены, их давно облюбовали птицы. Если не считать расчищенного пятачка, вокруг были сплошные руины — крупные обломки кровельных плит. Из трещин и сланцевого крошева тут и там пробивались чахлые деревца и кустики, больше похожие на сорняки-переростки. Кое-где валялись обломки арок и колонн. И пока шла игра в китайскую крестословицу, начался снегопад.

Квисс изумленно вскинул голову. Ему не припоминалось, чтобы здесь шел снег... разве что очень давно. Он сдул с доски несколько маленьких сухих снежинок. Аджайи этого не заметила: она изучала две последние фишки, которые едва помещались у нее на узкой щепке. Игра была почти закончена.

Поблизости на выщербленной, облезлой колонне восседала красная ворона, которая дымила окурком толстой зеленой сигары. Она пристрастилась к табаку примерно в то же время, когда они начали играть в китайскую крестословицу.

— Сдается мне, это надолго, — сказала она в первый день. — Надо чем-нибудь себя занять. Может, хотя бы рак легких подхвачу.

Квисс как-то полюбопытствовал, откуда у нее такие хорошие сигары. Не нужно было связываться, сказал он себе, услышав ее ответ: «Да пошел ты в задницу».

— Прежняя игра мне больше нравилась, — объявила вдруг сверху красная ворона между затяжками.

Квисс даже не удостоил ее взглядом. Красная ворона вытащила из клюва окурок, балансируя на одной ноге. Она задумчиво рассматривала тлеющий кончик сигары. Тут прямо на огонек опустилась снежинка, которая сразу с шипением растаяла. Красная ворона задрала голову и укоризненно посмотрела на небо, а потом опять сунула сигару в клюв (поэтому слова выходили странно искаженными):

— Да, бесконечное го была игра что надо. И доска шикарная, во все стороны. Вы-то оба гляделись козявками, доложу я вам. Как влезете на середину бесконечной доски — сверху смотрелись будто по пояс обрубленные... Кучки дерьма собачьего, ни дать, ни взять. А домино было — дурь одна. Да и это вот — скука смертная. Сдавайтесь, что ли. Ну не найти вам ответа. Сиганите за перила — и дело с концом. В одну секунду. Нелегкая вас раздери, старье поганое — вам до земли-то живьем не долететь, в воздухе окочуритесь.

— Хм-м-м, — произнесла Аджайи.

Квисс не понял, слышала ли она поток вороньей брани. Его компаньонка все так же пребывала в хмурой задумчивости и не отводила глаз от двух пластиковых фишек на тонкой щепке. Вероятно, к ним она и обращалась, а может, сама к себе.

Совсем скоро, если расчеты Квисса были верны, им предстояло отметить две тысячи дней совместного пребывания в замке. Но, разумеется, он гордился тем, что попал сюда раньше нее.

Это превратилось для него в приятную заботу — подсчитывать дни и вычислять годовщины, которые можно отпраздновать. Он вел счет в разных системах. Отсчитывал по пять, шесть, семь, восемь (само собой), девять, десять, двенадцать и шестнадцать. Так что две тысячи дней выливались в четырехкратную годовщину, поскольку это число делилось и на пять, и на восемь, и на десять, и на шестнадцать. Жаль только, что Аджайи совершенно этим не интересовалась.

Квисс не спеша провел рукой по голове, стряхнул несколько снежинок. Потом еще раз дунул на доску. Если снегопад не прекратится, тут долго не высидеть. Игровой зал им давно осточертел, а зима выдалась мягкой, поэтому сенешаль после долгих уговоров дал разрешение отвинтить от пола маленький игровой стол с красным кристаллом (казалось бы, пустяковое дело, однако на него ушло пять дней, и занимались им по меньшей мере три сварливых существа, вооруженных масленками, отвертками, молотками, кусачками, пинцетами, гаечными ключами и плоскогубцами) и перенести его на верхний уровень, служивший теперь крышей — видимо, вследствие разрушения более высоких ярусов замка. Там образовался своего рода висячий дворик, окруженный чахлыми деревцами и грудами сланца, с видом на башни; в этом месте они играли в китайскую крестословицу вот уже пятьдесят с лишним дней. Погода была к ним благосклонна: безветренно, теплее обычного (до сегодняшнего дня), а небо хоть и серое, но, если выразиться точнее, светло-серое. «Наверно, это весна!» — радовался Квисс. «Скажи еще: разгар лета», — хмуро проворчала Аджайи, и Квисс разозлился на нее за такую мрачность.

Квисс почесал голову. У него не проходило какое-то странное ощущение после того, как цирюльник замка обрил его наголо. Теперь невозможно было понять, отрастут ли волосы, как прежде. Подбородок и щеки, которые покрылись пегой щетиной за тысячу девятьсот дней, прожитых им в замке, стали гладкими на ощупь, хотя старческие морщины никуда не делись.

При мысли о парикмахере Квисс хмыкнул. Жертва невроза. Он стал таким невротиком, потому что должен был брить в замке всех, кто сам себя не бреет. Квисс слышал об этом чудаке задолго до их встречи. Сенешаль упомянул о нем вскоре после прибытия Квисса в замок: Квисс тогда спросил, есть ли в замке хоть сколько-нибудь нормальные люди. Вначале он не поверил словам сенешаля, ему показалось, что эта особь с землисто-серой кожей просто шутит. Парикмахер, который бреет всех, кто сам себя не бреет? Квисс сказал, что такого человека не существует.

— Таков предварительный вывод, — со значением пояснил сенешаль, — к которому пришел парикмахер.

С самим брадобреем Квисс познакомился гораздо позже, когда обследовал средние ярусы замка. Тот хозяйничал в огромной, прекрасно оснащенной и совершенно нетронутой парикмахерской с великолепным видом на заснеженную равнину. Брадобрей оказался чернокожим, выше ростом и костлявее, чем сенешаль. Его седые волосы лишь наполовину покрывали скальп. Правая сторона черепа была тщательно обрита наголо. На левой стороне буйно кудрявилась белоснежная шевелюра — или, правильнее сказать, полушевелюра. Левая бровь была сбрита подчистую, а правая оставалась неприкосновенной. У него были полуусы — на левой стороне лица. Густая непослушная борода топорщилась только справа, ибо кожа на щеке и подбородке слева была безукоризненно выбрита.

Брадобрей носил плотный белый комбинезон и такой же ослепительно белый фартук. То ли он не знал языка, которым владел Квисс, то ли разучился говорить, но когда Квисс оказался в парикмахерской, среди сверкающей латуни и красных кожаных кресел, тот начал пританцовывать вокруг него, тыча пальцами в его волосы и бороду, и при этом щебетал, как птица, — даже размахивал руками, словно хлопал крыльями. Он встряхивал перед носом Квисса пыльное белое полотенце и умоляющими движениями приглашал его сесть в кресло. Квисс, который даже в лучшие времена сторонился тех, кто мельтешит и суетится, и уж тем более таких, кто подбирается к нему с длинными ножницами и разбойничьей бритвой, наотрез отказался. Правда, впоследствии он убедился, что у цирюльника твердая рука и отменная сноровка. У сенешаля волосы росли неплохо, и стричь себя он позволял только этому цирюльнику.

Дней этак сто назад Квисс отослал к парикмахеру прислужника, чтобы тот уведомил о предстоящем прибытии Квисса на стрижку. То ли это глупое существо что-то напутало, то ли произошло недоразумение, то ли парикмахер куда-то спешил и не мог ждать, но очень скоро он собственной персоной явился в игровой зал со своим чемоданчиком. Квисс позволил себя постричь на глазах у Аджайи. Парикмахер был настроен весьма благодушно, болтал напропалую сам с собой и ловко подровнял пегие волосы Квисса, а затем сбрил ему бороду.

К сожалению, красная ворона тоже при этом присутствовала. Она без умолку твердила, что цирюльник, если попросить, с такой же сноровкой мог бы перерезать горло; в конце-то концов, какой смысл ждать, пока сойдешь с ума или свалишься с лестницы...

Квисс погладил подбородок и в который раз отметил — хотя прошло уже сто дней, — что гладкая кожа неожиданно приятна на ощупь.

Он так и не смог добиться, чтобы служки сварганили из кухонной снеди что-нибудь хмельное. Снова найти ту дверь не удалось, и вообще открытых дверей он больше не встречал. Все двери теперь запирались на ключ. Последнее, что он сумел обнаружить, — это очередной дурацкий курьез, даже не совсем понятный.

Он забрался в самую глубь замка и курсировал на нижних уровнях, пытаясь отыскать либо заветную дверь, либо маленького прислужника, который тогда застал его в комнате (ему все еще снились эти чужие коричневые руки, это синее небо, прорезанное белым следом, это солнце!), и услышал где-то вдали однообразный стук, доносившийся из паутины туннелей и коридоров.

Квисс побрел на стук и пришел туда, где в коридорах и нишах толстым слоем лежала мелкая серая пыль, даже воздух был серым. Плиты пола ритмично подрагивали в такт ударам. Квисс спустился по стертым широким ступеням в поперечный коридор и расчихался.

Низкорослое рабочее существо в серых сапогах и без капюшона семенило по широкому коридору, к которому привели ступени. При виде Квисса оно остановилось.

— Помощь не требуется? — пропищало оно. Голос был тонким и пронзительным, но, по крайней мере, беззлобным. Квисс поспешил этим воспользоваться.

— Пожалуй, — сказал он, прикрывая рот и нос от пыли краем шкуры. Глаза нещадно слезились. Стук раздавался совсем близко, из-за большой двустворчатой двери немного дальше по коридору. — Объясни, что это за шум? Откуда столько пыли?

Существо молча посмотрело на него, а потом сказало:

— Иди за мной, — и направилось в сторону двустворчатой двери.

Квисс последовал за ним. Створки двери были сделаны из пластика, с прозрачными врезками примерно на уровне человеческого лица. На одной створке красовался большой знак: «В». Его форма, как показалось Квиссу, включала изображения молодого

полумесяца. На другой створке, справа, был другой знак: «Ц». Существо проскользнуло за дверь в облаке пыли. Кашляя и еще плотнее прикрывая рот краем шкуры, Квисс открыл одну створку и заглянул внутрь.

Его взору открылся какой-то зал, больше похожий на пещеру. В серой дымке сновало великое множество служек. Присмотревшись, Квисс разглядел конвейеры, подъемные краны, желоба, ковши и тачки и вдобавок железную дорогу-узкоколейку, похожую на ту, которую он видел в кухнях замка. Пещера ходила ходуном, в ней стоял невероятный грохот, стук и скрежет. Этот шум исходил от гигантского агрегата, установленного в центре. Агрегат включал в себя металлические столбы толщиной в человеческий торс, мотки проволоки и кабеля, а также клеть с ездящей вверх-вниз заслонкой из металлической сетки.

В центре агрегата в такт ударам поблескивало нечто массивное. Сверху то поднимался, то опускался — тоже в такт ударам — серебристый металлический цилиндр. С одной стороны в агрегат подавались странного вида блоки или скульптуры, а с другой стороны вылетала пыль. Пыль и камни. Камни тут же поступали на конвейер, доставлявший их к огромным чанам, которые Квисс различал уже с большим трудом. Вероятно, пыль должна была уходить через вытяжные устройства на потолке (опять же похожие на кухонные), но большая часть ее оседала прямо в зале. Квисс видел — вглядываясь сквозь пыльную завесу, — что вокруг чанов и опор конвейера намело пыльные сугробы. Кое-где коротышки в серых сапогах сгребали пыль лопатами в тачки или маленькие вагонетки. Другие отвозили заполненные тачки вверх по опасно узким мосткам и сходням к жерлам огромных чанов и сваливали туда пыль, изрядная доля которой тут же вылетала назад.

Насколько Квисс мог видеть сквозь пыльный туман, большие черпаки доставали из чанов какое-то серое вязкое месиво и заливали его в установленные на конвейере формы, которые тут же исчезали в недрах длинных шипящих машин; когда формы выезжали из дальнего выхода, они вываливали наружу готовые серые изделия, которые рабочая сила тут же грузила в тачки и везла на другой конвейер, откуда они попадали в центральный агрегат...

— Силы небесные, это еще что такое? — не веря своим глазам, спросил Квисс, который уже задыхался от пыли.

— Это Вэ-Це, — свысока ответило существо, сложив руки на груди. — Сердце замка. Без нас бы здесь все остановилось. — В его голосе слышалась гордость.

— Неужто? — закашлявшись, спросил Квисс. Рабочее существо стало проявлять признаки нетерпения.

— Еще вопросы будут? — неприветливо спросило оно.

Квисс разглядывал изделия, которые вначале, принял за статуи, движущиеся на конвейере к своему разрушению. Они имели удивительную форму: 5, 9, 2, 3, 4...

— Да, будут, — ответил он. — Это еще что такое?

— Как что? Цифры, конечно.

— Не очень-то похоже на цифры, — возразил Квисс.

— Что ж поделаешь, — резко ответило рабочее существо. — В них-то Высшая Цель.

— Высшая цель чего? — переспросил Квисс, кашляя и смеясь.

Он понял, что рабочее существо вышло из себя, и от души позлорадствовал. Конечно, ему никогда не доводилось видеть цифры таких очертаний, но в какой-то иной системе или в ином языке эти изображения вполне могли сойти за цифры. Не исключено, что Аджайи сумела бы их распознать.

— Высшая Цель того, чем мы тут занимаемся, — объяснило рабочее существо, прилагая видимые усилия к тому, чтобы сохранять спокойствие. — В этом зале находятся цифровые устройства. Сюда вводятся цифры. — Оно тщательно выговаривало слова, будто объясняясь с непонятливым ребенком, и указывало рукой на конвейер. — Вот здесь идет процесс их обработки. Это устройство называется процессор.

— Ты сумасшедший, — изрек Квисс, закрывая рот шкурой.

— Что? — не вытерпело существо и подалось вперед, вытянувшись во весь свой скромный рост.

Квисс закашлялся:

— Да нет, это я так. Из чего делаются цифры? Что это за серое месиво?

— Гипс, — ответило рабочее существо с таким видом, будто на этот счет не. могло быть двух мнений.

— Это еще что?

— Примерно как алебастр, только потемнее, — объяснило существо, отвернулось и зашагало сквозь серые заносы.

Квисс покачал головой, прокашлялся и отпустил пластмассовые створки.

Аджайи по-прежнему сидела с двумя оставшимися фишками, переводя взгляд с одной на другую. Потом она уперлась локтями в колени, опустила подбородок на руки и в задумчивости прикрыла глаза.

На седые пряди ее волос падал снег, но она ничего не замечала. Ее выражение стало еще сосредоточенней. Они почти закончили партию.

В китайскую крестословицу играли на расчерченной доске, похожей на многократно уменьшенный фрагмент доски для игры в бесконечное го, которую они использовали много сотен дней назад, но в китайской крестословице нужно было выкладывать маленькие фишки с пиктограммами в квадратики на доске, а не камешки на пересечение линий. Игра не требовала особых ухищрений вроде составления бесконечно длинных фигур; задача заключалась в том, чтобы правильно подобрать пиктограммы, выданные им в самом начале. Помимо всего прочего, требовалось еще выучить китайский язык.

На одно это ушло более семисот дней. Квисс пару раз был близок к тому, чтобы махнуть рукой, но Аджайи как-то его удерживала; ее захватил новый язык. Это ключ, говорила она. Теперь она еще больше пристрастилась к чтению.

Аджайи открыла глаза и снова уставилась на доску.

Значения и возможности пиктограмм полностью поглотили ее внимание; она пыталась решить, куда можно пристроить последние две фишки в сложной сетке дорожек, которые они с Квиссом выложили на маленькой доске.

Китайский язык оказался довольно трудным, еще труднее того, который она начала учить раньше, — тот назывался английским. Но оба наречия представляли интерес и стоили затраченных усилий. Они стоили даже тех усилий, которые потребовались, чтобы приохотить к учению Квисса. Она советовала, хвалила, подсказывала, кричала и бранилась, и в результате он начал ориентироваться в том языке, на котором велась игра, но даже когда он усвоил основы, Аджайи приходилось ему помогать; на завершающем, самом сложном этапе партии она уже примерно догадывалась, какие у него на руках фишки, и нарочно оставляла для него удобные позиции, чтобы пробелы в знании языка не помешали ему сделать последние ходы. В результате она сама осталась с двумя пиктограммами и не знала, куда их поставить. Требовалось либо отыскать для них подходящее место, дающее одно или два новых значения, либо начинать игру заново. Следующая партия была бы короче первой, на которую ушло тридцать дней, но Аджайи опасалась, что Квисс потеряет терпение. Он и так несколько раз принимался ворчать, что она плохо обучила его языку.

А для нее этот язык оказался чудесным, волшебным подарком судьбы. Чтобы играть по правилам, они, конечно же, должны были научиться понимать по-китайски; на этом языке говорили в одной из Предметных областей — на безымянной планете, откуда происходили все книги. Сенешаль принес им словарь, в котором содержались пиктограммы и их толкования на одном из языков, использовавшихся обеими сторонами в Терапевтических Войнах: это был древний, давно расшифрованный боевой код, настолько красивый и удобный, что в качестве языка он не вышел из употребления даже после того, как был рассекречен.

При помощи этого ключа Аджайи могла найти подход к любому языку безымянного мира. Прошло всего лишь несколько дней — и она отыскала китайско-английский словарь, после чего чтение книг для нее существенно облегчилось. Она выучила китайский для игры и одновременно английский — для чтения, причем индоевропейский строй дался ей гораздо быстрее, чем более изощренный восточный.

Благодаря этому массивные, ветхие развалины замка сделались для нее как бы прозрачными; теперь выбор книг, которыми она могла наслаждаться, стал гораздо богаче; ей открылась новая культура, целая цивилизация. Она изучала также французский, немецкий, русский и латынь. На очереди был греческий, а от латыни (знание английского существенно помогало ей в изучении этого древнего романского языка) — один шаг до итальянского. Замок перестал казаться тюрьмой; он превратился в библиотеку, в сокровищницу письменности, литературы, языка. Единственное не давало ей покоя: она никак не могла перевести знаки с каменных табличек. Эти загадочные, глубоко прорезанные символы все еще оставались лишенными смысла. Она перебрала целые стены книг, но так и не нашла ни единого упоминания о странных и в то же время простых пометках, высеченных на шершавой поверхности камня.

Но это было ничтожным огорчением в сравнении с тем огромным удовольствием, которое принесла ей находка ключа к исконным языкам замка. Она начала методично штудировать классику из прошлого безымянной планеты, в чем ей очень помогла одна книга, служившая путеводителем по всей литературе того мира. Если не считать нескольких раз, когда любопытство заставило ее забежать вперед, она придерживалась строгой самодисциплины и при чтении книг, которые хранились у нее в покоях, не отступала от хронологической последовательности. Сейчас, дойдя до конца первой и — ей хотелось надеяться — последней партии в китайскую крестословицу, она приступила к английской драматургии Елизаветинской эпохи и с восторгом предвкушала, как возьмется за Шекспира; она надеялась, что не разочаруется в нем и что позднейшие критики, которых она уже читала, его не перехвалили.

Но, тем не менее, даже в охваченном сравнительно кратком периоде она многое упустила; некоторые тома ей еще предстояло отыскать, к некоторым предстояло вернуться, когда будут прочитаны книги, относящиеся к эпохе заката книгопечатания (хотя, возможно, тут просто исчерпывались анналы замка; она не знала, как в действительности обстоит дело — то ли мир потрясли какие-то катаклизмы, то ли появились новые формы общения, то ли в замке хранились произведения, написанные лишь до определенного этапа всемирной истории?).

— Что же ты так долго, Аджайи? — упрекнул Квисс. — Я давным-давно вышел. А ты все копаешься.

Аджайи подняла глаза на старика с сединой в волосах, с бритыми щеками и круглым морщинистым лицом. Она изогнула одну бровь, но ничего не сказала. Ей бы хотелось думать, что ее компаньон шутит, но она догадывалась, что он недоволен всерьез.

— И в самом деле, пошевеливайся, — поддакнула красная ворона. — От этого долбаного снега у меня сигара гаснет.

Только тут Аджайи подняла глаза и осознала, что идет снег. Впрочем, она замечала, как Квисс пару раз обдувал доску, но была так занята поисками места для последнего хода или двух, что не обратила на это внимания.

— И впрямь, — сказала она.

На мгновение она растерялась, потом поплотнее запахнула шкуры, хотя с началом снегопада погода сделалась не холоднее, а, наоборот, теплее. Она хмуро взглянула на доску, а затем опять подняла глаза на Квисса:

— Вернемся в игровой зал?

— Еще чего! — заголосила красная ворона. — Кончать пора! Ах ты, чтоб тебя разорвало! — Она вытащила из клюва сигару и злобно уставилась на замусоленный, потемневший окурок, а потом отбросила его щелчком черной когтистой лапки. — У вас, кретинов, даже огоньком не разживешься, — пробормотала она, яростно тряхнула головой, слегка расправила крылья и распустила хвост. У нее со спины слетели два маленьких красных перышка, которые упали на мягкий белый снег, как брызги крови.

Аджайи вернулась к созерцанию доски.

Квисс давно отказался от мысли устроить дворцовый переворот. Положение сенешаля оставалось незыблемым, потому что он стоял вне времени. Пятьсот дней назад несколько служек, которых склонил на свою сторону Квисс, работали на кухне; там рухнула временная печка, с нее свалился огромный котел с похлебкой — и прямо на сенешаля, который случайно проходил мимо. Кухонные служки — их было не меньше полудюжины — своими глазами видели, что произошло вслед за этим; вот только сенешаль был там, шел себе мимо — и вот его уже накрыл необъятных размеров металлический котел, который тут же треснул и раскололся, а кипящая похлебка растеклась по всей кухне. Двое очевидцев стояли буквально в нескольких метрах, они запрыгнули в мойку с грязной посудой, чтобы не обвариться, и тем самым спасли себе жизнь.

А буквально через мгновение сенешаль показался с другой стороны мойки и повелел ученику повара найти тех, кто устанавливал временную печку, заставить их соорудить новую, а потом в ней же сжечь их заживо. Отдав эти распоряжения, он как ни в чем не бывало удалился к себе в кабинет. Когда подняли обломки печки и разбитый котел, под ними никого не нашли. Одно кухонное существо, которое до сих пор не могло прийти в себя, утверждало, будто сенешаль просто материализовался прямо у него на глазах.

Квисс еще не выжил из ума. Он понял, что с такой силой сражаться бесполезно.

Отказался он и от другой затеи — попытаться как-нибудь действовать в обход процесса, имевшего место всякий раз, когда они заканчивали игру и давали ответ на загадку. Красная ворона все ему объяснила; от нее Квисс меньше всего ожидал такого участия, но она, очевидно, решила, что этим способом отобьет у него охоту бороться и подтолкнет на шаг ближе к самоубийству.

Квисс сейчас не мог вспомнить все подробности, это была длинная история, там говорилось, что официант отправляется в закуток, где полно пчел, и шепчет им ответ, потом пчелы строят некое подобие гнезда, которое затем съедает почтовая ворона, после чего она куда-то летит.

В этой цепочке также участвовали какие-то нелепые звери, в конечном счете пожиравшие друг друга, потом действие переносилось в некую местность, где были тысячи маленьких озер, куда устремлялись тысячи животных, у них происходило спонтанное самовозгорание, и лед на озерах таял в определенной последовательности, которую распознавал своего рода органический спутник связи и отправлял лазерограмму... а дальше было еще запутаннее.

Иными словами, система была абсолютно надежной. Заменить собой или каким-либо образом склонить на свою сторону официанта, призванного прошептать ответ, не представлялось возможным; ведь те одушевленные или неодушевленные существа, которые явятся, чтобы забрать их из замка, для контроля расспросят грачей и ворон, дабы убедиться, что все без обмана.

Разумеется, на все это накладывалось искажение времени, вот почему и получалось, что при всей невообразимой сложности процесса окончательный вердикт всегда поступал в течение нескольких минут. Квисса это страшно угнетало.

Так или иначе, игра близилась к концу. Возможно, говорил он себе, на этот раз им повезет. У них, похоже, оставалась только одна разумная отгадка, что с одной стороны было тревожно, а с другой — радостно. Может, этот ответ будет правильным, может, они наконец-то скажут заветное слово и выберутся из замка.

Квисс решил подумать о том, о чем обычно старался не думать, — о тех вещах, которых ему поначалу так не хватало, что даже мысли о них причиняли боль. Теперь о них думалось легко, безболезненно. Обо всем хорошем в жизни, о многочисленных радостях духа и плоти, о счастье битвы, о стратегических замыслах, о пирах победителей.

Все это казалось теперь очень далеким. Можно было подумать, это происходило не с ним, а с каким-нибудь юным сыном или внуком, просто с другим человеком. Неужели он начал думать как старик? Что из того, что он выглядел стариком? Наверно, было какое-то давление из прошлого, обратная связь следствия и причины, так что содержание начинало соответствовать форме. Неизвестно. Быть может, это все из-за того, что случилось здесь, в Замке Дверей, из-за всех разочарований, утраченных возможностей (те коричневые женские руки, манящий белый след и солнце — солнце среди здешних туч!), из-за хаоса и порядка, из-за бессмысленного на первый взгляд, но явно режиссируемого безумия замка. Видимо, такое не проходит бесследно.

Да, думал он, этот замок... Похоже, он делает из нас то, что есть, то, что предначертано. Похоже, он придает нам форму, как тем цифрам, которые проходят вечный круговорот разрушения и перевоплощения. В самом деле: разложение и распад, эпилог при рождении... почему бы и нет? В каком-то смысле ему будет даже жалко покидать эти пределы. Юркие существа, с коими он свел знакомство на кухне, едва ли заменят боевую элиту, которую он привык возглавлять; из них не выйдет даже стойких наемников, но в их беспокойстве и вечной суете виделось что-то притягательное; он развлекался, наблюдая за этими созданиями. Ему будет их не хватать.

Он посмеялся, обратившись мыслями к парикмахеру, а потом вспомнил главного каменщика и управляющего шахтами — эти двое, мрачные, гордые и внушительные, заслуживали того, чтобы познакомиться с ними поближе. Да и сам сенешаль был колоритной фигурой, если его разговорить; а чего стоит эта его поразительная способность уходить от неминуемой гибели.

Но провести здесь всю жизнь, а то и дольше?..

От этой непрошеной мысли он преисполнился отчаяния. Да, если удастся покинуть замок, его будет преследовать странная тоска по этим чертогам, но это естественно: как места лишения свободы они были не слишком суровы, а любое место; в котором есть хоть что-то сносное, с течением времени вызывает ностальгические чувства, потому что память сохраняет хорошее и отбрасывает плохое. Но дело не в этом, дело совершенно в другом.

Остаться здесь было бы равносильно неудаче, поражению, умножению и усугублению ошибки, которая привела его сюда. Но в том-то и состоял его долг. Не перед своей стороной, даже не перед товарищами по оружию — они тут были ни при чем. Долг перед самим собой.

Как удивительно: только сейчас, в этом причудливом месте, он полностью осознал изречение, которое слышал на протяжении всего учения и тренировки!

— Ага! — выдохнула Аджайи, нарушив мысли Квисса. Подняв на нее глаза, он увидел, как она наклонилась и, сведя пальцы в горсть, приложила ладонь к игровому полю, чтобы направить свое дыхание на нужный участок и сдуть снежинки. — Вот сюда, — Она поставила последние фишки рядком в угол доски и гордо улыбнулась партнеру. Квисс изучил этот ход.

— Ну, вот и все, — кивнул он.

— Красиво, правда? — Аджайи указала пальцем на два вновь выложенных квадратика.

Квисс равнодушно пожал плечами. Аджайи подумала, что ему неясны новые значения, появившиеся на доске.

— Сгодится, — ответил он без всякого воодушевления. — Игра закончена. Дело сделано.

— Ну и Христо с ним, — встряла красная ворона. — Я чуть не уснула.

Она вспорхнула с обломка колонны и зависла над доской, изучая комбинацию.

— Я и не знала, что ты умеешь парить, — сказала ей Аджайи. Взмахи вороньих крыльев поднимали с доски крошечные вихри снежинок.

— Мне не положено, — рассеянно отозвалась красная ворона, не отрывая глаз от доски. — Впрочем, воронам и разговаривать не положено, правда ведь? Да, похоже, все сошлось. По моему разумению.

Квисс наблюдал за красной птицей, которая бойко хлопала крыльями у них над головой. Он поморщился, услышав ее снисходительный отзыв. Красная ворона не то фыркнула, не то чихнула, а потом сказала:

— Итак, чем мы на сей раз обогатим разум и мудрость вселенной?

— Почему это мы должны давать тебе отчет? — спросил Квисс.

— А почему нет? — возмутилась ворона.

— Хотя бы потому... — задумался Квисс, — потому что ты редкая гадина,

— Фу-ты ну-ты! Да ведь я просто выполняю свою работу, — не на шутку обиделась красная ворона.

Аджайи закашлялась, чтобы скрыть смешок, и примиряюще махнула рукой:

— Чего уж там, скажи ей.

Квисс укоризненно посмотрел на нее, потом на птицу, прочистил горло и объявил:

— Ответ таков: «Невозможно...» Нет, не так. «Ни того ни другого не существует».

— Ну-ну, — равнодушно хлопая крыльями, сказала красная ворона. — Надо же.

— У тебя есть ответы получше? — вскинулся Квисс.

— Ответов полно, да только вам, придуркам, не скажу.

— Раз так, — Аджайи, кряхтя, поднялась с места и стряхнула снег со шкур, — пойдем-ка под крышу да найдем кого-нибудь из прислуги.

— Не трудитесь, поручите это мне, — зачастила красная ворона, — я уж расстараюсь. — С трескучим хохотом она полетела прочь. — «Ни того ни другого», ха-ха-ха! — донесся издали ее голос.

Аджайи забрала маленький игровой столик вместе с доской, и они с Квиссом направились по щербатой каменной кладке перекрытия к уцелевшим покоям. Квисс проводил взглядом красную ворону.

— Как ты считаешь, она полетела с докладом?

— Возможно. — Аджайи прижимала к себе столик и смотрела под ноги, чтобы не споткнуться.

— Думаешь, ей можно доверять?

— Наверно, нет.

— Хм. — Квисс потер гладкий подбородок.

— Не волнуйся, — сказала Аджайи, перешагивая через трещину между кровельными плитами; разрушенная аркада, сулившая им прибежище, была уже совсем близко. — Мы сможем передать через кого-нибудь другого.

— Хм, пожалуй, — согласился Квисс, входя под своды аркады, переступая через поваленные колонны и обломки кровли.

Они уже оказались под крышей, где было вполне терпимо, но тут Квисс поскользнулся на обледенелом камне и, охнув, взмахнул руками, чтобы ухватиться за колонну с одной стороны и за шкуры Аджайи с другой. Однако ему под руку попалась игровая доска.

Фишки разлетелись в разные стороны. Квисс тяжело упал.

— Ах, Квисс! — вырвалось у Аджайи. Она быстро опустила доску и подошла к старику, распростертому на обледенелом полу. — Квисс! — повторяла Аджайи, с трудом опускаясь рядом с ним на колени. — Квисс.

Квисс издал сдавленный стон. Он тяжело дышал, лицо посерело. Аджайи на мгновение сжала виски ладонями и сокрушенно покачала головой, едва не плача. У Квисса что-то булькнуло в горле, глаза выкатились. Она сжала его пальцы двумя руками и наклонилась над ним.

— Ах, Квисс...

Старик судорожно втянул холодный воздух, высвободил руки и похлопал себя по груди, затем с помощью Аджайи перевернулся на бок, приподнялся на локте, сел и слабо постучал себя кулаком по спине. Аджайи тоже постучала — сильнее. Квисс кивнул и задышал ровно.

— Ничего... поперхнулся... — выдавил он, качая головой. — Все в порядке... — Он опять глотнул воздуха. Его взгляд упал на доску, на сбитые фишки. — Проклятье.

Он сокрушенно обхватил голову руками. Аджайи помассировала ему спину сквозь толстые шкуры.

— Это не страшно, Квисс. Лишь бы ты был цел и невредим.

— Но как же... доска... все сбилось... — прошептал он.

— Я восстановлю все ходы, Квисс. — Аджайи наклонилась к нему и шептала в самое ухо, пытаясь приободрить. — Видит небо, я долго просидела над доской. У меня каждая комбинация отпечаталась в памяти! Об этом не беспокойся. Сам-то ты как? Не ушибся?

— Нет, не ушибся... да прекрати же ты... суетиться! — досадливо прикрикнул Квисс, отодвигая ее рукой.

Она отшатнулась и опустила глаза.

— Прости, — сказала она, медленно поднимаясь с колен. — Я не нарочно.

С кряхтеньем опустившись на корточки, она принялась выколупывать из снега рассыпанные фишки крестословицы, медленно продвигаясь под крышу аркады, подальше от обледенелых плит.

— Проклятый лед, — хрипло выдавил Квисс. Он откашлялся, потер нос. Его взгляд упал на старуху, которая старательно собирала рассыпанные фишки и возвращала их на доску. — У тебя не найдется ветошки для носа?

— Как ты сказал? Ах да. — Аджайи пошарила в складках одеяния и извлекла на свет маленький носовой платок.

Квисс трубно высморкался и вернул его обратно. Аджайи сложила платок в несколько раз и со вздохом убрала. Ей хотелось сказать ему, чтобы вставал, поскольку сидеть на холодных камнях вредно. Однако это означало бы, что она опять суетится.

С огромным усилием Квисс стал подниматься на ноги, кряхтя и ругаясь. Краем глаза Аджайи наблюдала за ним, не переставая собирать фишки, готовая в любой момент прийти на помощь, если он попросит, или подхватить его, если начнет падать. Но Квисс выпрямился сам и, потерев ягодицы и спину, прислонился к колонне.

Нам ничего не стоит умереть, напомнила себе Аджайи. Да, они застыли в одном возрасте, но это хрупкий, слабый, старческий возраст, со всеми его опасностями. До сих пор у них не было серьезных повреждений или переломов, но случись какая-нибудь серьезная травма, на выздоровление потребуется нескончаемое время. Когда-то давно она спросила об этом сенешаля. Его совет прозвучал так: «Не падайте».

Ей показалось, все фишки уже на месте. Она пересчитала их на доске и поняла, что одной не хватает. С трудом сгибая ноющую спину, она стала разглядывать заснеженные плиты.

— Все нашла? — спросил Квисс, чуть заметно порозовевший.

Аджайи отрицательно покачала головой, не прекращая поисков.

— Нет, не все. Одной недостает.

— Так я и знал. Теперь нам не позволят дать ответ на загадку. Клянусь, нас заставят разыгрывать партию заново. Это уж точно. Так оно и будет. Каждый раз одно и то же. — Отвернувшись, он с досадой хлопнул ладонью по колонне, часто задышал и повесил голову.

Аджайи проследила за ним, а потом подняла игровой столик, чтобы посмотреть, не закатилась ли туда потерянная фишка. Однако там ее не было.

— Найдем, — произнесла Аджайи, вглядываясь в снежные заносы. Ей хотелось придать своему голосу твердую уверенность, которой она в глубине души вовсе не чувствовала. Непонятно, ведь не мог же этот квадратик улететь куда-то далеко? Она опять пересчитала фишки, потом еще и еще.

Тут ее стала разбирать злость: во-первых, на Квисса, которого угораздило свалиться, да еще оттолкнуть ее, когда она хотела помочь; во-вторых, на эту злополучную фишку; потом на весь замок, на сенешаля, на прислугу, на все и вся. Куда же запропастилась треклятая фишка?

— А ты не обсчиталась? — устало спросил Квисс, все еще не отрываясь от колонны.

— Да нет же, я сколько раз пересчитывала — одной не хватает, — резко ответила Аджайи. — К чему задавать глупые вопросы?

— Ты мне рот не затыкай, — рассердился Квисс. — Я хотел как лучше.

— Ну так ищи фишку, — отрезала Аджайи, ненавидя себя за эту несдержанность.

Нельзя выходить из себя, нельзя огрызаться, это стыдно. Им нужно держаться вместе, а не ссориться, как дети или охладевшие супруги. Но она ничего не могла с собой поделать.

— Послушай, — с надрывом сказал Квисс, — я ведь не нарочно сшиб эту проклятую доску. Случайно вышло. Что ж мне, лучше было бы шею сломать?

— Конечно нет, — ответила Аджайи, следя за собой, чтобы не сорваться на грубость или крик. — Никто и не говорит, что ты это специально. — Она избегала встречаться с ним глазами и вглядывалась в занесенные снегом обломки, будто продолжала искать фишку, но все ее внимание было сосредоточено на выборе вежливых слов; попадись ей на глаза недостающая фишка, она бы ее попросту не заметила. Ей было не до того.

— А тебе небось хотелось, чтоб я был виноват? — съязвил Квис. — А?

Только теперь она посмотрела прямо на него:

— Квисс, как тебе такое пришло в голову?

У нее было такое чувство, словно ее ударили. Как он мог это сказать? Как у него повернулся язык?

В ответ Квисс только фыркнул. Но когда он слегка трясущейся рукой оттолкнулся от спасительной колонны, из складок его одежды выпала злосчастная фишка — застрявшая в шкурах при падении. В этот самый миг у дальнего конца аркады, у двери, ведущей во внутренние покои, появилась маленькая фигурка. Оба как по команде перевели взгляд с найденной фишки на явившееся к ним посыльное существо, которое замахало руками и взволнованно закричало:

— Как вы сказали: «Ни того, ни другого не существует»?

Они переглянулись. Аджайи хотела было ответить, но лишь приложила руку к груди; у нее пересохло во рту, и она не смогла вымолвить ни слова. Квисс возликовал:

— Да! — и для верности несколько раз кивнул. Существо отрицательно покачало головой:

— Нет. — Разведя руками, оно исчезло в недрах замка.

Где-то далеко внизу, в развалинах, знакомый голос разразился скрипучим каркающим смехом.

Часть пятая

ХАФ-МУН-КРЕСЕНТ

На углу Мэйгуд-стрит и Пентон-стрит располагался Центр занятости населения, куда люди обращались за пособием по безработице. Одна из вывесок гласила: «Стол 3: фамилии А-М. Стол 4: фамилии Н-Я». Грэм прошел мимо в направлении Хаф-Мун-Кресент — так назывался изогнутый полумесяцем ряд высоких домов, в одном из которых сейчас жила Сэра ффитч. У него под ложечкой засосало от волнения. Он весь был устремлен к цели; по телу пробежал озноб; в душноватой неподвижности воздуха вдруг обострились все ощущения. Цвета стали ярче, запахи (еды, асфальта, бензина) резче. Привычного вида здания — тесно стоящие трехэтажные постройки начала века, большей частью переоборудованные под жилье, — выглядели незнакомыми и чужими.

У него заколотилось сердце при виде мотоцикла, стоящего возле ее дома, правда, у соседнего подъезда, да и мотоцикл оказался не черным «БМВ», а красной «хондой». Грэм несколько раз глубоко вздохнул, чтобы унять отчаянное сердцебиение. Он посмотрел наверх, но в окне, из которого не раз выглядывала Сэра, сейчас никого не было.

Она сидит дома, убеждал себя Грэм. Никуда не ушла. Она дома. Она не передумала.

Он подошел к переговорному устройству. После решительного нажатия на кнопку ее квартиры стал терпеливо ожидать ответа, неотрывно глядя на круглую решеточку, из-за' которой должен был прозвучать ее голос. Вот-вот.

Ожидание затягивалось.

Через некоторое время он снова нацелился на кнопку, но заколебался, раздумывая, не подождать ли еще. Видимо, Сэра уже идет к дверям или принимает душ, да мало ли что. Можно было перечислить массу причин, почему она медлила с ответом. Облизывая пересохшие губы, он опять уставился на зарешеченный микрофон. В итоге он все-таки позвонил вторично — всей тяжестью налег на кнопку и даже зажмурился. Потом опустил руку.

Вообще говоря, спешить было некуда. Пусть даже она вышла — не грех и подождать; вероятно, выбежала купить что-то недостающее для салата, который готовила к его приходу.

Он подумал, не позвонить ли еще раз. Гнетущее чувство тяжести в животе не проходило. Нетрудно было представить, как кто-то из жильцов дома на углу Мэйгуд-стрит наблюдал за ним из окна все то время, что он стоял спиной к улице возле домофона и ждал, ждал, ждал. Тут из динамика донеслось потрескивание.

— Кто там? — спросил запыхавшийся голос. Она!

— Это... — начал он, но не смог договорить — так запершило в горле. Он быстро откашлялся. — Это я, Грэм.

Она никуда не ушла, она здесь!

— Извини, Грэм.

При этих словах у него упало сердце, он даже закрыл глаза. Сейчас она скажет, что передумала.

— Я принимаю ванну.

Зажужжал механизм электрического замка.

Грэм уставился на дверь, потом на домофон, потом опять на жужжащую дверь. Он еле-еле успел ее толкнуть перед самым отключением механизма. Дверь распахнулась, и он вошел в подъезд.

В полуподвальную квартиру вели покрытые ковровой дорожкой ступени, впереди была входная дверь квартиры первого этажа. Он пошел вверх по лестнице: недорогая, но веселой расцветки дорожка, белые перила, слегка выцветшие светлые обои. Где-то внизу крутилась старая пластинка «Битлз». Грэм остановился на площадке второго этажа. В соседскую квартиру вело еще несколько ступенек, а дверь в эту квартиру на втором этаже, в ее квартиру, была уже открыта. Он постучался и вошел, робко озираясь: что если здесь живут совсем другие люди, что если она просто не заперла дверь по чистой случайности? Справа доносился шум льющейся воды. Из-под двери пробивался свет.

— Грэм? — спросила она.

— Привет, — откликнулся он, прислонил папку к стене и закрыл входную дверь,

— Проходи налево. — Журчание воды почти заглушало ее голос.

Грэм подхватил папку и, повернув налево, оказался в тесной комнате, где умещались два кресла, диван с журнальным столиком в изголовье, телевизор, музыкальный центр, книжные шкафы; деревянные столбики с перильцами, установленные на приступке высотой в несколько дюймов, отделяли комнату от кухни, оставляя проход в одну треть ширины помещения; плита, холодильник, раковина, обеденный стол и прямо за ним — окно: плотные шторы были отдернуты, а тонкие кружевные занавески чуть подрагивали от легкого движения воздуха.

Грэм опустил папку на пол, прислонив ее к дивану. Под рукой, на столике в изголовье, стоял телефон; ему вспомнилось, как он звонил, звонил и не мог дозвониться, потому что она забилась под одеяло, испугавшись грозы. Он направился к приступке, от которой начинался протертый кухонный линолеум, и подошел к раковине. Вымыл руки, плеснул пригоршню холодной воды на лоб. Обсушил лицо и ладони посудным полотенцем — другого не было. Его знобило.

Вернувшись в жилую часть комнаты, он с бьющимся сердцем остановился у книжного шкафа рядом с телевизором. Его внимание привлекла книга, которую он не читал, но знал по телевизионной постановке. «Ресторан на краю Вселенной» — это было продолжение сюжета, начатого в романе «Автостопом по Галактике»; Слейтер ему рассказывал, что Би-би-си просто-напросто соединило эти два произведения. Грэм снял с полки тонкую книжицу и пролистал ее, выискивая интересующее его место. Оно оказалось примерно в середине. В этом эпизоде речь шла о том, как персонаж по имени Хотблэк Дезиато целый год прикидывался мертвецом, чтобы не платить налоги. «Дезиато» — так называлась фирма по торговле недвижимостью в Айлингтоне, Грэм не раз проходил мимо ее вывески; не иначе как автор, Дуглас Адаме, сам жил в этом районе.

Он поставил книгу на место. Любопытная штука, только слишком легковесная; он хотел, чтобы Сэра застала его за более серьезным чтением.

Множество книг было посвящено вопросам добра и зла; между ними вклинились словари цитат и крылатых выражений, гипербол и эвфемизмов, справочники по справочникам, собрания разного рода фактов, альманахи событий, происходивших в каждый из дней определенного года, сборники предсмертных изречений, знаменитых заблуждений, описания самых бесполезных изобретений. Грэм знал, какого мнения придерживается о таких изданиях Слейтер.

Он придерживался о них самого нелестного мнения, они служили верным провозвестием Упадка. «Неужели ты не понимаешь? — сказал он как-то в марте, когда они сидели в маленьком душном кафе на Ред-Лайон-стрит. — Это знак того, что человечество, предвидя неизбежность конца, спешит привести в порядок дела и подводит черту под своими достижениями. И эти книжки, и трактаты о ядерной угрозе... мы превращаемся в общество, которое смотрит в лицо смерти, которое поглощено прошлым, которое впереди видит только перспективы собственного уничтожения: эти перспективы занимают все наши мысли, но мы бессильны что-либо предпринять. Голосуйте за Тэтчер! Голосуйте за Рейгана! Вперед, на смерть! Гип-гип-ура!»

Теперь Грэм вытащил книгу по марксистской экономике, пролистал ее примерно на треть и попробовал читать. Глаза пробегали по строчкам, но текст был сухой, скучный, крайне заумный, смысл скользил по поверхности сознания, словно капли влаги по коже плеча, смазанной маслом для загара.

— Грэм! — окликнула Сэра из дверей.

При звуке ее голоса сердце едва не выскочило у него из груди; он оглянулся и увидел, что она стоит, прислонясь к дверному косяку, в тонком голубом халате, с белым полотенцем, обмотанным наподобие тюрбана вокруг головы. Ее бледное лицо казалось беззащитно тонким без привычного ореола черных волос.

— Располагайся. Я сейчас.

Она вышла в коридор и скрылась за дверью, которая, насколько можно было предположить, вела в спальню. Грэм вернул книгу по экономике на прежнее место.

Он сел и обвел глазами комнату. Потом встал, чтобы посмотреть коллекцию пластинок. Похоже, там не было ничего современного: множество старых дисков «Роллингов», еще больше «Лед Зеппелин» и «Дип Перпл», «Пинк Флойд» среднего периода, ранний Боб Сигер. Самым свежим, по-видимому, был «Митлоуф». Забавно. Скорее всего пластинки принадлежали другой девушке, хозяйке квартиры, которая уехала в Америку.

Он снова вернулся к изучению книжных полок.

В это время на Сент-Джон-стрит, возле здания Городского университета, в четверти мили к югу от развилки Пентонвилл-роуд и Аппер-стрит, некто в черной коже и в черном защитном шлеме с опущенным дымчатым стеклом присел на корточки возле стоящего у тротуара мотоцикла «БМВ» PC-100. Потом он распрямился и поглядел в северном направлении, куда ехал на предварительно назначенную встречу; однако четверть часа назад мотоцикл забарахлил, не дотянув до Хаф-Мун-Кресент. Байкер выругался, снова нагнулся и отверткой подкрутил что-то в карбюраторе. На номерном знаке читалось: СТК-228Т.

Теперь Грэм взялся за «Этику». Быть застигнутым с такой книгой в руках совсем не зазорно. У Слейтера, естественно, на этику также был собственный взгляд, равно как и на все остальное. Его жизненная философия, говорил он, основывается на этическом гедонизме. Этой морально-этической концепции неосознанно следует, по сути дела, любой приличный, незашоренный, умеренно информированный индивидуум, способный наскрести достаточно нейронов. Согласно этическому гедонизму, человек должен получать наслаждение везде, где только можно, но при этом не бросаться с головой в омут разврата, а вести себя уравновешенно, с разумной долей ответственности, не теряя из виду более общие моральные ориентиры, принятые в социуме. «Живи в свое удовольствие, не делай гадостей, тяготей к левому крылу и шевели мозгами — вот к чему сводится эта система», — объяснил тогда Слейтер. Грэм кивнул и заметил, что это, пожалуй, даже легче сделать, чем сказать.

Книга по этике ему очень скоро наскучила и была возвращена на прежнее место — она оказалась еще более туманной и сложной, чем марксистский опус по экономике. Грэм сел на кушетку и посмотрел на часы. Было двадцать пять минут пятого. Подняв с пола папку, он положил ее на колени и уже собрался открыть, чтобы Сэра, войдя, застала его за изучением рисунков, а еще лучше — за нанесением последних штрихов: в папке на самом дне лежали карандаш и ручка. Но потом он передумал; в отличие от Слейтера, он был начисто лишен природной склонности к лицедейству, совершенно не способен войти хоть в какую-то роль. «Тебе бы на сцене выступать», — сказал он как-то Слейтеру, когда они сидели в баре «У Лесли» и пили чай с липкими, приторными пирожными.

— Это пройденный этап, — обиженно сказал Слейтер. — Я учился в театральном, но меня отчислили.

— За что?

— Переигрывал, — драматическим шепотом ответил он.

Грэм в очередной раз опустил папку. Ему не сиделось, он опять взглянул на часы и направился в кухню, к окну. Легкий ветерок мягко вздымал навстречу ему белые занавески. На улице, на углу Мэй-гуд-стрит, было совсем тихо. Несколько припаркованных машин, закрытые двери, по-городскому шероховатый свет летнего солнца.

В окно с жужжанием влетела муха, и Грэм некоторое время следил за ее полетом — она пронеслась над плитой, потом под плитой, помельтешила у двери холодильника, облетела круглый стол у окна, пересекла зигзагом пространство перед буфетом. В конце концов она опустилась на легкий пластиковый стул, придвинутый к столу.

Грэм наблюдал, как она чистит передними лапками голову. Потом взял со стола журнал, свернул его в плотную трубку и осторожно двинулся вперед. Муха завершила туалет и опустила лапки на пластиковую поверхность. Грэм остановился. Муха тоже застыла. Грэм приблизился на расстояние вытянутой руки. Он занес журнал над головой и прицелился. Муха не шевельнулась.

— Грэм, — позвала от двери Сэра. — Чем ты занимаешься?

— А, привет.

Сгорая от стыда, он вернул журнал на место. Муха улетела.

Сэра переоделась в мешковатый оливковогозеленый комбинезон, черную майку и розовые кроссовки. Волосы она стянула на затылке розовой лентой. Он еще никогда не видел ее с такой прической. Сэра будто стала еще стройнее и миниатюрнее. Белая кожа светилась в лучах солнца, проникавших через окно. Темные глаза под тяжелыми, как занавеси, веками рассматривали его из дальнего конца комнаты. Она надевала часы, прилаживая на запястье тонкий черный ремешок.

— Это ты пришел раньше времени или у меня часы отстают? — спросила она.

— Вроде бы я вовремя, — ответил Грэм, посмотрев на свои часы.

Сэра пожала плечами и направилась к нему. Грэм вглядывался в ее облик; он понимал, что никогда не сумеет нарисовать ее лицо так, как нужно, не сможет воздать ему должное. Ее черты были безупречны, точны, совершенны, отмечены неподражаемой элегантностью и простотой линий, словно вырезаны из лучшего мрамора, и в то же время в них таилось обещание такой мягкости, такой податливости любому прикосновению... Опять я смотрю в упор, опомнился Грэм. Сэра поднялась на кухонную приступку, все еще теребя ремешок часов, приблизилась к окну и выглянула на улицу, а потом повернулась к Грэму.

Поймав на себе ее взгляд, он почувствовал, что его оценивают; она глубоко вздохнула и кивком указала на разделяющий их стол.

— Посидим? — предложила она.

Вопрос прозвучал как-то чудно. Сэра отодвинула один из узких пластиковых стульев и села спиной к окну. Под ее взглядом Грэм тоже опустился на стул. Она положила распластанные ладони на стол. Он поступил точно так же, его руки едва соприкасались большими пальцами.

— Где же остальные участники нашего спиритического сеанса? — спросил он и тут же об этом пожалел.

Сэра улыбнула ему странной, блуждающей улыбкой. Грэм даже подумал, что она под кайфом — у нее был слегка растерянный вид, какой выдает человека, накурившегося травки.

— Не успела приготовить салат, — сказала Сэра. — Не возражаешь, если мы сначала поговорим?

— Не возражаю, — ответил Грэм, — говори. Что-то было не так. Ему сделалось не по себе. Сэра переменилась. Она все время смотрела на него все тем же отстраненным, незнакомым, оценивающим взглядом, под которым он чувствовал себя крайне неуютно, ему хотелось съежиться и отгородиться, замкнуться, перестать быть собой.

— Я много думала, Грэм, — медленно начала она, глядя не на него, а на свои ладони на черной столешнице, — о том, что ты... о том, как ты оцениваешь наши отношения.

Сэра стрельнула глазами. Он проглотил ком в горле. К чему она клонит? Что имеет в виду? Зачем это вступление?

— Как сказать... я...

Грэм лихорадочно пытался сообразить, что лучше сказать, но у него не было времени подготовиться, обдумать эту тему. Знать бы раньше — он мог бы провести этот разговор совершенно естественно и непринужденно, но так, с бухты-барахты... он смешался.

— Ну, приятные отношения. В некотором смысле, — ответил он.

Он следил за ее выражением, готовясь при первом же намеке изменить ход беседы в зависимости от того, что отразится на белом лице. Но Сэра не давала ему ни малейшего намека. Она все так же изучала свои бледные тонкие руки, и Грэм почти не видел ее глаз, скрытых под тяжелыми веками. Из квадратного выреза майки виднелся край шрама у основания бледной шеи.

— Я хочу сказать, все было просто здорово, — неуклюже продолжил он после некоторой паузы. — Понятно, что у тебя... ну... у тебя есть кто-то другой, но мне...

У него пересохло в горле. Слова не шли на ум. Что она с ним делает? Почему нужно это обсуждать? Какой в этом смысл? Можно подумать, его специально дурят, поднимают на смех; разумные люди в наше время не говорят вслух о таких вещах, правда ведь? На протяжении веков уже столько этой чуши было высказано, написано, перенесено на экран: романтические бредни, идеализм, наивность шестидесятых, изумленный пафос и новая мораль семидесятых... все было и прошло, люди теперь менее склонны к разговорам, более — к действиям. Когда-то он поделился этими соображениями со Слейтером, и тот согласился. В нынешней ситуации просматривается не то чтобы откат назад, а лишь краткая передышка — так мыслил Грэм. Слейтер же видел в этом признак близящегося Конца, но по сути дела он видел такие признаки во всем.

— Как тебе кажется, Грэм, ты меня любишь? — спросила Сэра, отводя глаза.

Он нахмурился. Но по крайней мере этот вопрос был задан напрямую.

— Люблю, — тихо сказал он.

Ответ прозвучал нелепо. Грэм хотел объясниться ей в своих чувствах совсем по-другому. Обстановка совершенно не располагала к признаниям: залитая солнечным светом комната, преграда в виде черного стола.

— Я так и знала, — произнесла Сэра, разглядывая свои тонкие белые пальцы. От звука ее голоса у него по коже пробежали мурашки.

— С чего ты вдруг решила об этом спросить? — Грэм постарался придать этим словам шутливый оттенок.

— Просто хотела узнать... — начала Сэра, — что ты ощущаешь...

— Свободу, — засмеялся Грэм.

Сэра подняла к нему невозмутимое бледное лицо, и смех застрял у него в горле, улыбка сама собой сошла с лица. Он прокашлялся, не понимая, что происходит. Сэра еще немного помолчала, тонкие руки все так же покоились на столе под ее пристальным взглядом.

Может, имеет смысл показать ей рисунки, подумал Грэм. Наверно, она чем-то подавлена или просто не в настроении. Достаточно будет просто ее отвлечь.

Но Сэра снова заговорила:

— Понимаешь, Грэм, я все время тебя обманывала. Точнее, мы. Сток и я.

У Грэма похолодело внутри. При одном упоминании имени Стока с ним что-то произошло, его охватил инстинктивный первобытный ужас.

— В каком смысле? — спросил он.

Сэра резко дернула плечом, жилки у нее на шее обозначились резко, как натянутая бечева.

— Разве ты не знаешь, что такое обман?

Она говорила чужим, незнакомым тоном. Грэм подумал, что Сэра (как привык делать он сам) подготовила свои реплики заранее, обеспечив себе фору; речь ее звучала как заученная роль, нервно исполняемая на премьерных подмостках.

— Полагаю, что знаю, — ответил он, потому что Сэра молчала и, казалось, не собиралась продолжать, пока ее вопрос оставался без ответа.

— Вот и хорошо, — вздохнула она. — Прости меня за этот обман, но на то были свои причины. Если хочешь, могу объяснить. — Она снова метнула на него быстрый взгляд.

— Не понимаю, — сказал Грэм, тряхнув головой и пытаясь показать выражением лица, тоном голоса, всем своим видом, что он не воспринимает этот разговор всерьез. — Какой смысл ты вкладываешь в слово «обман»? Каким образом ты меня обманывала? Я ведь знал о существовании Стока, о ваших с ним отношениях и... так сказать... был от этого не в восторге, однако при этом...

— Помнишь, один раз ты позвонил мне во время грозы... вроде бы из уличного автомата? — перебила его Сэра.

Грэм улыбнулся:

— Конечно помню. Ты тогда забралась под одеяло и включила плеер на полную катушку, чтобы не слышать грома.

Сэра резко дернула головой, и это движение больше напоминало нервный спазм, чем какой-либо знак. Она все еще рассматривала свои руки.

— Нет. Нет, все было не так. Я действительно забралась под одеяло, но лишь по той причине, что во время грозы меня трахал Боб Сток. А ты все звонил, звонил, звонил... и он... начал двигаться в такт телефонным звонкам. — Она посмотрела ему в глаза с совершенно каменным, даже беспощадным выражением (а у него внутри все переворачивалось). По ее лицу пробежала холодная, едва уловимая усмешка. — Ты был нам прекрасным третьим партнером — какой ритм, какая выносливость.

Грэм онемел. Его поразило не столько это вульгарное откровение, сколько тон, которым оно было произнесено: эта клиническая неподвижность черт, этот бесстрастный голос; пусть даже внешняя невозмутимость входила в явное противоречие с напряженными жилками на шее, с резкостью движений и жестов. Сэра продолжала:

— Помнишь, я разговаривала с тобой из окна, а ты стоял на улице — потом мы еще ходили гулять к шлюзам... Сток находился позади меня. Это он опустил оконную раму мне на спину. Из всей одежды на мне была только клетчатая рубашка. Он вошел в меня сзади, понимаешь? — Уголки ее губ нервно дернулись, потом искривились в подобии улыбки. — Он давно грозился это сделать, если ты напомнишь о себе при нем. Я сама его раздразнила. Мы оба очень... завелись. Понимаешь, о чем я?

Он покачал головой. Его затошнило. Абсурд, безумие. Это напоминало пошлости Слейтера, дешевые карикатуры на тему женского коварства. Зачем? Зачем она ему это рассказывает? Чего ждет в ответ?

Сэра сидела напротив него. Ее волосы были безжалостно стянуты назад, выражение тонкого, почти

прозрачного лица достигло какого-то предела, показывало готовность к бою. Теперь, подумал Грэм, она наблюдает за ним так, как ученый наблюдает за крысой, предварительно вскрыв ей череп и вставив туда проводки, подключенные к приборам, чтобы зафиксировать ничтожные животные мысли зелеными линиями на экране осциллографа, росчерком скрипу чей иглы на рулоне самописца. И все же: зачем? Зачем? (Он еще подумал: разве крыса знает, разве способна понять, зачем ее подвергают таким жестоким испытаниям?)

— Помнишь, как это было? — промурлыкала Сэра. — Помнишь ведь?

— Да... помню, — ответил он, чувствуя, что совершенно сломлен, не в силах поднять на нее глаза и может только разглядывать две мельчайшие белые точки на поверхности стола. — А к чему это все?

Он заставил себя посмотреть ей в лицо, но не выдержал и снова потупился.

— ...даже в самый первый раз, — продолжала Сэра, не обращая внимания на его вопрос, — когда мы познакомились на той вечеринке. Тогда в туалете... поверишь: Сток был там. Мы обо всем договорились заранее. Он влез по водосточной трубе. Я ушла из нашей с тобой комнаты с единственной целью — встретить его этажом ниже. Вот чем я занималась: трахалась на полу с Бобом Стоком. — Она выговаривала каждое слово с преувеличенной тщательностью.

— Это правда? — спросил Грэм.

У него отключилась память, он забыл, как относился к Сэре все эти месяцы. Он знал, что чувства вернутся и принесут ему только боль, но сейчас это не имело значения. Сэра изменила правила игры, она перевела их отношения в совершенно другую плоскость. На какой-то миг он отринул свое прежнее «я», уязвленную мужскую гордость и сосредоточился, внутренне содрогаясь от этой перемены, на том, что говорилось в данную минуту, осмысливая этот новый свод правил, новую роль, которая отводилась ему по каким-то все еще непонятным причинам.

— Но зачем? — Он старался говорить ей в тон, чтобы не выдать своих терзаний.

— Для прикрытия. — Она передернула плечами и широко растопырила пальцы на черной столешнице. — Мой развод... муж нанял человека, чтобы за мной следить. Стоку нельзя было попадаться, но мы с ним не хотели... не могли прекращать свои встречи. Вот нам и пришло на ум найти кого-нибудь постороннего и изобразить, будто у меня с ним роман. На той вечеринке все видели, как мы с тобой вдвоем ушли наверх; по всей вероятности, сыщик, нанятый моим мужем, тоже болтался поблизости — в дом нетрудно было проникнуть без приглашения. По нашим расчетам, он должен был решить, будто мы с тобой сблизились. Я тогда действительно позволила себе некоторые вольности, но это было как бы сверх программы. С того самого дня мы держали тебя на крючке. Прости, Грэм. Так или иначе, за тобой, похоже, никто не следит. Скорее всего, сыщика отозвали. Не иначе как мой благоверный решил больше не тратиться. Но это только мое предположение.

— Вот как, — произнес Грэм, внезапно ослабев. Он откинулся назад, изображая непринужденность и стараясь унять дрожь, и закинул руку на спинку стула (где, не вовремя вспомнилось ему, прежде сидела муха), а другая рука оставалась на столе, словно диковинный зверек на круглой черной арене, вдали от тонких, бледных пальцев чужой руки. Его ноготь поскреб микроскопическую точку белой краски на черной поверхности.

— Выходит, я... больше не нужен?

— Получилось как-то гадко, да? — сказала Сэра. Она пыталась скрыть волнение, но слова звучали слишком отрывисто.

Грэм хохотнул, покачав головой.

— Нет-нет, ничего подобного! — У него на глаза навернулись слезы, но он твердо решил не показывать своих истинных чувств. Он все так же смеялся, покачивая головой и царапая ногтем белую точку. — Вовсе нет! — Он лишь повел плечами.

Во всем теле начался зуд, разом нахлынули те ожидания, с которыми он шел сюда по городским улицам, они слились в единое чувство, и каждый нерв его кожи напрягся до предела, посылая в мозг лавину помех, усредненных сигналов, чтобы получился телесный белый шум, создающий впечатление первозданной, грубой, утрированной обыденности, — спектр боли от явственного ощущения реальности происходящего.

— Значит, это была всего лишь игра? — спросил он, не дождавшись отклика. Он все еще не мог позволить себе выдать свои чувства. Его мысли беспорядочно заметались, он все еще надеялся, что это просто жестокая шутка, а может быть даже испытание, последний экзамен перед тем, как эта женщина подпустит его ближе к себе. Сейчас важнее всего было не переиграть.

— В некотором роде, — нарочито лениво согласилась Сэра (ему показалось, она едва заметно повернула голову к окну, будто прислушиваясь), — однако не могу сказать, что мне это было так уж противно. Ты мне нравишься, Грэм, честное слово. Но коль скоро мы решили тебя использовать, что мне и Стоку еще оставалось... Наверное, зря я тебе это выложила. Надо было просто отменить сегодняшнюю встречу и разом с тобой порвать. Но мне хотелось сказать тебе правду. — Она сглотнула комок и сцепила лежащие на столе руки.

И все же, думал он, это равнодушие насквозь фальшиво, она не говорит ему всей правды. Ей хочется посмотреть, какова будет его реакция, как подействуют ее слова. Он не мог решить, что делать дальше. А что вообще можно было сделать? Разрыдаться? Закатить скандал? Молча встать и уйти?

Грэм бросил на нее мимолетный взгляд. Она напряженно смотрела на него. Правая щека дернулась, словно от тика. На шее, повыше белого шрама, часто пульсировала жилка. Заморгав, он отвел глаза.

Ни в коем случае нельзя было давать волю чувствам. Она не увидит его слез. В душе у него зрели ростки звериной ненависти, жажды насилия; его тянуло залепить ей пощечину, разбить это холодное белое лицо, изнасиловать ее, истерзать, замучить, расправиться с ней ее же оружием, чтобы одержать верх в этой недостойной, омерзительной игре, которую она затеяла без всяких видимых причин. Но другая часть его натуры (та, которая и привела его сюда, поставила в такие условия, сделала без вины виноватым) противилась всякому насилию; любые стандартные реакции, конкретные действия были бы... недостаточны. Бессмысленны. Но он не видел способа продолжать эту игру и при этом сохранять (он долго подыскивал в уме подходящее выражение) достоинство — это было единственное слово, которое пришло в голову, хотя от него веяло чем-то ветхозаветным и банальным, слишком затертым на протяжении веков, неспособным передать его ощущения или намерения.

— Значит, это правда? — спросил он, выдавив полуусмешку и по-прежнему ковыряя стол.

— Кажется, ты не веришь? — спросила она, запнувшись на первом слове.

— Кажется, верю. С чего бы мне не верить? Зачем тебе такое выдумывать?

Сэра не отвечала. С отсутствующей улыбкой он разглядывал собственный палец, безуспешно пытавшийся отколупнуть засохшую белую точку с черной поверхности стола.

Черная фигура подле мотоцикла терзала зажигание, пытаясь завести двигатель, но мотоцикл только тарахтел, задыхался и кашлял. В течение нескольких секунд движок еще как-то урчал, хотя и неровно, а потом заколебался, пропуская такты. Байкер разогнал мотоцикл, вскочил в седло и прибавил оборотов. Потом оглянулся, ожидая просвета, включил первую передачу и дернулся вперед, однако двигатель опять начал глохнуть. Под гневные сигналы ползущего сзади транспорта мотоцикл пытался разогнаться, взревывал, но тут же захлебывался.

Мать твою! — заорал байкер себе в шлем. — Черт тебя дери!

Отталкиваясь пятками, он снова подкатил мотоцикл к тротуару, где торопливо спешился. Неужели идти на своих двоих, а то и бежать до Хаф-Мун-Кре-сент?

Когда они договаривались, как убрать Грэма из их уравнения с двумя неизвестными, она сказала:

— Ладно, приезжай. Он со смехом заверил:

— Буду как штык. Нет проблем. Целуя его, она предупредила:

— Если опоздаешь, я, наверно, использую план «Б». Он не понял, что она имела в виду.

— Дам ему то, чего он добивается, — объяснила она, — а уж потом отошью... — Тут он опять засмеялся — как ему сейчас стало казаться, преувеличенно-весело.

Резко опустившись на колени, он сдернул перчатки и швырнул их на асфальт, потом открыл кофр и вытащил набор инструментов.

— Давай, Сток, — сказал он себе, — работай, братишка...

Он схватился за отвертку. Чертов драндулет. Ни раньше, ни позже!

Лучше бы до его прихода она обходилась с Грэмом помягче — это в ее же интересах; они договорились, что она только объявит: мол, решила не расставаться со Стоком — и все; зачем слишком уж травмировать парня — кто знает, что он выкинет, узнав, как они водили его за нос.

— Ты дай ему отлуп, но как-нибудь помягче, ладно? — попросил он.

Она задержала на нем невозмутимый взгляд, а потом ровным тоном пообещала:

— Я дам ему отлуп.

Подняв взгляд от мотоцикла, он увидел светловолосого парня, который шел по другой стороне улицы. У него екнуло сердце: на мгновение ему померещился Грэм Парк. С облегчением убедившись, что это ошибка, он снова занялся мотоциклом и заметил нечто подозрительное на блестящей черной поверхности бензобака. Более тщательный осмотр выявил свежие царапины и щепотки белых точек вокруг хромированной крышки. Крышка легко сдвинулась с места и не защелкнулась. Белые точки на ощупь оказались липкими. «Ах, чтоб тебя...» — выдохнул он.

— Бедный Грэм, — с нервной улыбкой сказала Сэра ффитч, склонив голову набок, словно подначивая его посмотреть ей в глаза.

— А почему выбрали меня? — спросил Грэм (и едва не рассмеялся, несмотря ни на что, — такими абсурдными показались ему собственные слова, такой насквозь фальшивой и наигранной выглядела эта сцена: она походила на банальный эпизод из набившего оскомину сериала, виденного тысячу раз и допускающего лишь заданный набор вопросов и ответов).

— А почему бы и нет? — спросила вместо ответа Сэра. — Мне рассказал про тебя... Слейтер. Вот я и подумала, что тебя будет нетрудно зацепить, понимаешь?

Он кивнул:

— Понимаю. — Точка белой краски наконец-то отлепилась от черной поверхности и застряла у него под ногтем.

— Я не рассчитывала, что ты всерьез меня полюбишь, но это в каком-то смысле облегчило задачу. Признаюсь, мне тебя даже жалко. Но теперь, согласись, наши отношения продолжаться не могут.

— Конечно. Конечно не могут. Ты права. Безусловно. — Он снова кивнул, глядя в сторону.

— Похоже, тебя это... не слишком задело.

— Не слишком.

Он пожал плечами, потом покачал головой. Последняя точка краски, присохшая к столешнице, никак не отдиралась. Он убрал руку, бросил короткий взгляд на Сэру, затем втянул голову в плечи, сложил руки на груди и скрестил лодыжки, будто на него внезапно повеяло сквозняком.

— Выходит, все было разыграно как по нотам? — спросил он.

— Не совсем так, Грэм, — ответила она. Он не поднимал взгляда, но по какому-то неуловимому признаку почувствовал, как она покачала головой. — Мне, по сути дела, даже не приходилось играть. Разве что солгала разок-другой, но ведь я ничего не обещала, поэтому и притворяться не было нужды. Ты мне и в самом деле нравился. Разумеется, я тебя не любила, но ты такой добрый, такой...милый.

Он усмехнулся последнему слову — вот уж поистине жалкая похвала. А чего стоило ее «разумеется» — зачем она ввернула еще и это, словно не желая упускать ни малейшей возможности уколоть побольнее? Когда же она утолит свою жестокость? Какой реакции хочет добиться от него?

— А я тебя любил, ты казалась мне такой... — у него не хватило сил договорить. Он почувствовал: еще одно слово — и выдержка его покинет. Тряхнув головой, он скосил глаза, чтобы она не заметила в них предательского блеска.

— Да, знаю, — театрально вздохнула Сэра. — С моей стороны это было гадко. Ужасно несправедливо. Но, вообще говоря, разве в этой жизни хоть кому-то воздается по заслугам?

— Тварь. — Теперь сквозь пелену слез он смотрел ей прямо в глаза. — Сучка.

В ее лице что-то переменилось, как будто игра наконец-то стала более азартной. Возможно, она самую малость подняла брови, или чуть-чуть растянула рот в усмешке, или просто скривила губу — как бы то ни было, он ощутил это физически, словно удар. Бранные слова не принесли ему никакого удовлетворения; он осознавал, как они звучат и что за ними кроется, но они вырвались сами собой — больше ему нечего было бросить ей в лицо.

— Ну, — протянула она, — это уже что-то...

Он встал, прерывисто дыша; слезы успели высохнуть, но когда он посмотрел на нее, в глазах снова защипало. Она не шевельнулась, только глядела на него вопрошающе снизу вверх, с каким-то внезапно проснувшимся интересом, даже с опаской, отчего ее холодные, неподвижные черты приобрели некоторую живость.

— Что я тебе сделал? — спросил он, глядя на нее в упор. — Кто тебе дал право так со мной поступать?

У него бешено колотилось сердце, к горлу подступила тошнота, он дрожал от ярости, но при всем том какая-то частица его сознания с отстраненным любопытством наблюдала за этой непривычной, беспрецедентной вспышкой гнева, не без одобрения слушала его речи — это было сродни тому отношению, которое сквозило в глазах Сэры, прочитывалось на ее лице.

Она пожала плечами, проглотила комок в горле, но не отвела взгляд.

— Ты мне ничего не сделал, — медленно произнесла она, — и... Стоку тоже. Конечно, у нас не было права так поступать. Но теперь-то какое это имеет значение? Разве тебе от этого хуже? — Она смотрела на него так, словно задала серьезный вопрос, на который нельзя найти ответа без посторонней помощи.

— А тебе-то какая разница? — Грэм тряхнул головой и склонился к ней над столом.

У него блестели глаза, теперь он смотрел ей в лицо. Она выдержала его взгляд, но ее зрачки расширились, а под полуопущенными веками мелькнуло нечто похожее на страх. Он снова уловил биение маленькой жилки у нее на шее, заметил, как вздымается и опадает ее трикотажная майка под серо-зеленым комбинезоном. До него долетал аромат лосьона, которым она воспользовалась после ванны, и свежий запах ее тела. Она опять передернула плечами:

— Просто спросила — и все. Можешь не отвечать. Хотела понять твои ощущения.

— За каким чертом ты это делаешь? — Слова вырвались помимо его воли, он не мог сдержать злость и досадовал на себя, что до сих пор торчит у нее в квартире. — Чего ты хочешь... Зачем весь этот спектакль?

— Поверь, Грэм, — прерывисто вздохнула она, покачав головой. — Я не хотела оскорбить твои чувства, но когда я обдумывала, что именно скажу и, главное, как... Как-то ведь надо было это сказать. Разве не понятно? — В ее пристальном взгляде сквозило почти отчаяние. — Ты был слишком безупречен. Наши отношения должны были развиваться по определенному сценарию. Не стану объяснять тебе деталей. Ты... ты сам это провоцировал. — Он открыл рот, чтобы возразить, но она подняла руку, словно хотела поймать брошенный им предмет. — Да-да, понимаю, это звучит чудовищно, так говорят... так говорят насильники, верно? Но это правда, Грэм. Твоя непогрешимость и дала мне право так с тобой поступить. Ты провинился в том, что был самим собой. Твоя вина—в твоей невиновности.

Он так и застыл с раскрытым ртом. Потом поднялся со стула и обошел вокруг стола. При его приближении Сэра и не подумала встать, только жилка на шее забилась сильнее, а пальцы сцепились в замок на круглой черной столешнице. Она по-прежнему смотрела туда, где он только что сидел. Грэм прошел за спинкой ее стула и приблизился к окну.

— Значит, мне уйти? — негромко произнес он.

— Да, я хочу, чтобы ты ушел. — Ее голос стал пронзительным и резким.

— Неужели? — все так же тихо переспросил Грэм.

Могу, между прочим, выброситься из окна, подумалось ему, но здесь невысоко, да и ни к чему снова показывать свою боль и обиду. А еще могу задернуть шторы и прыгнуть на нее, зажать ей рот, швырнуть на стол, сорвать одежду, распнуть... короче говоря, сыграть другую роль. На суде можно будет прикрыться временным Помрачением на почве ревности: нормальный судья скорее всего вынесет оправдательный приговор. Заявлю, что не применял оружия (разве что известным тупым предметом — между ног, и еще более тупым предметом — по затылку, первозданная кара, вековечная жестокость, крайняя непристойность наслаждения, радость, вывернутая наизнанку, обернувшаяся мукой и ненавистью. Да, вот именно — какая идеальная пытка, архетип всех хитроумных приспособлений, с которыми испокон веков баловались мы, парни. Разбить и уничтожить изнутри, не оставляя ни ссадин, ни кровоподтеков снаружи).

Она сама меня спровоцировала, ваша честь.

Да, сама спровоцировала, и пошли вы в задницу, ваша честь. Я этого не сделаю — ни с ней, ни с собой. По мне, прав был Пилат: умыл руки и позволил толпе вершить постыдный суд. Видишь, Слейтер, я все-таки ношу мозги там, где положено. Грэм повернулся. Он бы не удивился, замахнись на него Сэра кухонным ножом.

Но она по-прежнему сидела к нему спиной. Черные волосы были собраны на затылке и стянуты в узел.

— Ну, я пошел. — Его охватило тщетное, пустое удовлетворение от того, что голос почти не дрогнул.

Он без суеты прошагал мимо нее, ступил с линолеума на ковер, поднял папку с рисунками. У него мелькнула мысль оставить их здесь, но пластиковая папка еще могла пригодиться, бросать ее было бы глупо, а вытаскивать рисунки — тем более.

В прихожей он скосил глаза и увидел, что Сэра не сдвинулась с места. Она как каменная сидела на стуле и наблюдала за ним. Прикрыв за собой тонкую, хлипкую дверь квартиры, Грэм спустился по лестнице и вышел из подъезда. Он перешел на другую сторону, свернул на Мэйгуд-стрит и зашагал вперед. Ему хотелось надеяться, что она его позовет, окликнет из окна, но он твердо решил не возвращаться.

Однако вдогонку не донеслось ни звука, и он продолжил путь.

Когда до слуха Сэры донесся щелчок наружного замка, а за ним — шаги по тротуару, она вдруг сникла, как тряпичная марионетка, и уронила голову на скользкие от пота руки со сцепленными на столе пальцами. Взгляд остановился на гладкой темной столешнице. Дыхание стало ровнее, пульс перестал частить.

Мотоцикл снова набрал обороты, влился в поток транспорта и под хор негодующих гудков и сирен снова заглох. Байкер заскрежетал зубами, почувствовал, как из-под шлема текут струйки пота, ругнулся и снова добавил газа. Движок закашлял, мотоцикл дернулся, вильнул в сторону и притерся к длинному грузовику фирмы «Уотниз», на котором в задней части кузова возвышались немногочисленные алюминиевые бочки с пивом, сверкающие на солнце. Байкер крутанул ручку газа, чтобы вклиниться перед грузовиком. Но стоило ему поравняться с кабиной водителя, как двигатель снова стал глохнуть. Сразу после обгона пришлось сбросить скорость. Мотор грузовика ревел прямо над ухом. А мотоцикл, как нарочно, совсем сдох. Байкеру ничего не оставалось, как попытаться опять свернуть к поребрику. Дожидаясь просвета в потоке машин, он не обращал внимания на отчаянные сигналы водителя грузовика, которому преграждал путь.

Движок зафыркал и вдруг нежданно-негаданно ожил, заработал как ни в чем не бывало. Байкер стиснул зубы и ударил по газам. Мотоцикл бросило вперед. Сзади, из кабины грузовика, донеслись возмущенные крики. На пересечении Пентонвилл-роуд и Аппер-стрит горел красный свет; осталось всего ничего — проехать перекресток и кратчайшим путем, по Ливерпуль-роуд, домчаться до Хаф-Мун-Кресент.

У светофора с ним поравнялся пивной грузовик. Водитель обрушил на байкера поток ругани, но тот промолчал. Когда зажегся зеленый, грузовик двинулся вперед, а мотоцикл опять заглох, потом ожил, с воем рванулся в погоню за грузовиком и начал его обходить. Водитель грузовика вдавил педаль в пол. Мотоцикл снова закашлял, потом зарычал ровно, затем опять скис; на широкой мостовой Аппер-стрит он притерся к грузовику почти вплотную, чтобы при первой же возможности подрезать его и свернуть на Ливерпуль-роуд.

На дорожном покрытии байкер заметил выбоину (боковым зрением, поверх кузова грузовика, он видел людей, толпившихся на автобусной остановке). Она была продолговатой, но не особенно широкой, от ее дальнего края тянулся темный след раскрошившегося асфальта. Ее вполне можно было объехать, и байкер заложил аккуратный вираж.

Казалось, пивной грузовик тоже с легкостью минует выбоину, но он почему-то дернулся как раз в ее сторону, а стало быть, наперерез мотоциклу — видно, объезжал пешехода, не ко времени шагнувшего с автобусной остановки на мостовую; раздался оглушительный скрежет, лязг и грохот, а с длинной платформы кузова, заходившей ходуном в отсутствие тяжелого груза, в воздух взмыл какой-то предмет...

Грэм шагал по тротуару под безжалостным послеполуденным солнцем. Он прошел вдоль Пентон-стрит и оказался в квартале, где почти все здания были снесены. Память о них хранили разве что пыльные, заросшие бурьяном пустыри, обнесенные ограждениями и проходами из новых, блестящих листов рифленого железа; в отдалении виднелись немногочисленные уцелевшие постройки, кособокие и облезлые; их крыши растеряли изрядную часть сланцевого шифера и прогнулись под тяжестью лет, мутные окна глядели старчески подслеповато, над верхними этажами обнажились изъеденные балки. Вдоль дороги был уложен новый бордюр, но тротуары пока не заасфальтировали — под ногами скрипел песок, смешанный с пылью. Грэм на ходу заглядывал в просветы между листами железа. За ограждениями большей частью царило запустение, среди причудливых мусорных заносов привольно росли сорняки. Но кое-где начиналось строительство: он увидел сложенный стопками кирпич и длинные траншеи с забетонированным дном, приготовленные под фундамент; натянутые веревки показывали направление и уровень будущей кирпичной кладки.

Так он шел среди железа и цементной пыли, смотрел вокруг, но ни на чем не задерживал взгляд; влажноватый воздух, сотрясаемый грохотом транспорта и воем гудков, ударял в ноздри зловонием гниющей помойки. Впереди была Ливерпуль-роуд, а дальше — Аппер-стрит.

О том, что с ним произошло, он думал как-то отстранение, словно все это случилось с кем-то другим. Он не мог дать непосредственную оценку этим событиям, не мог примерить их к себе. Они оставались в другой плоскости, которая не соотносилась с плоскостью его собственного бытия. Значимость произошедшего оказалась слишком огромной, чтобы переварить ее за такой короткий срок; это можно было сравнить с нашествием вражеской армии, которая после долгой осады снесла городские ворота, однако в укрепленную столицу вел только один узкий проход, и враги просачивались туда постепенно, занимая улицу за улицей, дом за домом; широко раскинувшийся город был обречен, но в первые часы этого не было заметно, и жизнь пока еще шла своим чередом.

На Аппер-стрит была пробка; в районе автобусной остановки виднелась синяя мигалка «скорой»; прохожие вытягивали шеи, заглядывая поверх голов, и старались протиснуться поближе к месту происшествия. Грэм при всем желании не мог бы туда подойти, да и не хотел задерживаться в людном месте.

Он пробрался между застывшими рядами машин, на середине проезжей части пропустил медленно ползущий в южном направлении транспорт, миновал еще одну строительную площадку, где подпирали небо башенные краны и вихрилась пыль, а потом зашагал по маленьким улочкам, не видя человеческих лиц и только прижимая к себе черную пластиковую папку, — он направлялся туда, где виднелись деревья.

Ричард Слейтер лежал в постели со своей старшей сестрой, которая была известна Грэму как миссис Сэра ффитч; на самом деле ее звали миссис Сэрра Симпсон-Уоллес (в девичестве Слейтер).

На коже обнаженных тел смешался их общий пот. Сэрра в очередной раз нащупала под кроватью коробку с бумажными салфетками, обтерлась и бросила влажный комок в небольшую плетеную корзину, стоящую в изножье. Потом она встала, потянулась и тряхнула спутанными черными волосами.

Слейтер наблюдал за ее движениями. Он снова наставил ей синяков. На предплечьях, на бедрах, под ягодицами уже проступали темные отметины. Вдобавок он укусил ее прямо в широкую полосу белого шрама (где чувствительность к боли почти отсутствовала). При этом она охнула, вскрикнула, но ругаться на сей раз не стала — наверно, была рада-радешенька, что Грэм не стал распускать руки. И все-таки Слейтер чувствовал себя виноватым. Он был слишком груб и за это презирал сам себя — а заодно и ее. Ни с одной другой женщиной он так не поступал и даже не испытывал такой потребности. С нею же не мог удержаться. Ему хотелось ее щипать, давить, колоть, трясти, толкать, кусать, оставить на ней свою отметину. Либо все, либо ничего; иначе — только холодное, бесчувственное желание, словно позыв к мастурбации.

«Почему? — спрашивал он себя в тысячный раз. — Почему я так с ней обращаюсь? Почему меня на это тянет?» Умом он понимал, что это противно его натуре. Идет вразрез со всеми его убеждениями. Так почему же?

Сэрра набросила голубой шелковый халат, валявшийся в изножье постели. На ногах у нее оставались все те же розовые кроссовки, которые она надела после ванны.

Слейтер вздохнул:

— И все-таки надо было дождаться меня. Не оборачиваясь, Сэрра пожала плечами.

— Пить хочу, — сказала она. — Тебе налить сока?

— Сэрра!

— Ну что еще? — Только теперь она повернулась к нему лицом и с усмешкой встретила его укоризненный взгляд. — Дело сделано. Все сошло гладко, правда?

— Он ведь сильнее тебя. А если бы он пришел в бешенство? Как-никак он мужчина, дорогуша. Мы, мужики, все устроены одинаково, тебе это известно? — С этими словами он невольно улыбнулся.

— Мужики, к счастью, устроены по-разному, — ответила Сэрра и вышла в коридор. — Ты, например, совсем не такой, — донеслось из гостиной, а может быть, из кухни. — Ничего общего с остальными.

Когда Слейтер обсох, ему стало холодно. Он выбрался из постели и взял с туалетного столика какой-то лист бумаги. Это была старая предвыборная агитка лейбористов. Перевернув ее чистой стороной кверху, он достал авторучку из внутреннего кармана кожаной байкерской куртки, которая валялась на полу вместе с женским комбинезоном и трикотажной майкой, устроился в кровати сидя и начал быстро писать мелким, угловатым, отчетливым почерком.

Он написал:

Грэм, я знаю, что рассказала тебе Сэрра. Но, к сожалению, тебе известна только часть правды. Дело в том, что Сток — это я (а один раз это была Сэрра — вскоре ты поймешь). Человека по имени Боб Сток не существует, это я сам.

Сэрра — моя родная сестра, и между нами (о ужас!) вот уже лет шесть существует кровосмесительная связь (виной тому, наверно, частные школы-пансионы с раздельным обучением). Сэрра действительно состоит в браке; ее муж действительно организовал за ней слежку, и я, чтобы не засветиться, придумал этого Стока; мотоцикл я держу на стоянке позади Эйр-Гэллери — там работает мой приятель, у которого можно оставить шлем и кожаный прикид. Там я переодеваюсь и еду к Сэрре на мотоцикле под видом неизвестного громилы.

По-твоему, здесь можно поставить точку, но нет: нам было недостаточно создавать видимость измены; нам требовалось (по крайней мере до последнего времени) скрывать личность соблазнителя. Помимо того, что наши отношения в какой-то степени противозаконны, они могли бы страшно ударить по нашим родителям. Видишь ли, наш папенька — член парламента от консервативной партии. Даже тебе, наверно, доводилось о нем слышать: он известный поборник семейных ценностей, высокой морали и прочих строгостей, поддерживал Фестиваль света, Национальную ассоциацию телезрителей и радиослушателей (прихвостни Мэри Уайтхаус), а также ОЗНК или как там они себя называют — «Общество защиты нерожденных консерваторов» (хоть стой, хоть падай!). Противник отмены смертной казни.

Поскольку репутация нашего старика строилась на этом идиотском морализаторстве, его бы просто хватил удар, прознай он, как его детишки кувыркаются в постели. Это опасение довлело над нами с самого начала, но когда бабка Мэгги назначила выборы, положение стало хуже некуда. Так вот, когда на горизонте появился ты, нам как раз понадобились дополнительные гарантии, что меня никто не опознает. Нужен был кто-то третий — для отвода глаз, чтобы сбить с толку сыщика, нанятого для слежки за Сэррой. Мы остановили выбор на тебе. Если совсем честно, то это я остановил выбор на тебе.

Почему мы не могли просто прекратить встречи? Так и слышу твой вопрос. Мы пытались. Не получилось. Сэрра даже вышла замуж, чтобы прекратить нашу связь, а я переехал сюда, но все наши мысли были только друг о дружке; выбросить это из головы мы не смогли. Наверно, так нам на роду написано.

Думаю, Сэрра тебя зацепила (хотя поди разбери: если бы ты даже одурел от страсти, все равно не показал бы виду — кремень); если бы не этот чертов мотоцикл, который сдох на дороге (кажется, какая-то сволочь подсыпала в бак сахарного песку), мы бы смягчили удар: я должен был появиться у подъезда, когда Сэрра начнет тебе объяснять, что она слишком хорошо к тебе относится, чтобы закрутить роман, а вообще-то она распутная девка и они со Стоком — два сапога пара... короче, задумано было неплохо: Сэрра приходит в панику и выпроваживает тебя через черный ход. Досадно, но хоть не так оскорбительно — ты сознаешь: Она Тебя Не Стоит, низкая тварь, вернулась к этому гаду. Попутный ветер.

Так или иначе, выборы — думаю, ты это заметил — теперь позади, и наш отец оказался одним из двух тори, которых не переизбрали (а кому проиграл — либералу! Ха-ха!); он уходит из политики. За Сэррой вроде бы никто больше не следит, так что надобность в прикрытии почти (а может, и совсем) отпала... уж извини.

Ты спросишь, зачем нам было щадить этого старого фашиста?

Что тебе ответить? Во-первых, как-никак родная кровь; во-вторых, если бы наша с Сэррой история выплыла на свет, она не только сломала бы карьеру отца, но наверняка убила бы маму, которая никому ничего плохого не сделала. (Е-мое, да просто мы ее любим. Вот.)

Семейные узы, одним словом. Не знаю, что еще сказать.

Но согласись, мы все предусмотрели, даже разыграли приезд «Стока» в нашем с тобой присутствии (помнишь, мы сидели в пабе?). Это была Сэрра — напялила на себя несколько пар штанов и свитеров, набила мои ботинки моими же носками и ковыляла, как на ходулях.

Не знаю, как...

Тут вернулась Сэрра, неся два стакана апельсинового сока и целое блюдо канапе — с паштетом, разнообразными сырами и медом.

— Подкрепись, — сказала она, опуская блюдо и один стакан на туалетный столик в изголовье кровати. — Что это ты пишешь?

— Письмо Грэму — открываю ему правду. Всю. Ничего, кроме.

Не прознося ни слова, Сэрра сделала глоток из тонкого стакана.

Слейтер пробежал глазами написанное и помрачнел.

— Знаешь, — сказал он сестре, — мне бы и в самом деле хотелось ему это отправить.

— Если ты действительно написал правду, об этом не может быть и речи.

— Х-м-м... я и сам знаю. Но мне нужно было изложить это черным по белому. Для себя. — Он поднял на нее глаза. — У меня до сих пор мандраж.

Подойдя вплотную к постели, Сэрра смотрела на него сверху вниз.

— Не дает покоя эта авария? — спросила она. Слейтер положил ручку и бумагу на столик, закатил глаза и закрыл лицо руками.

— Ну да, да, — процедил он и взъерошил пальцами темные волосы, уставясь в потолок, а Сэрра все так же невозмутимо смотрела сверху. — Проклятье! Дьявольщина! Хоть бы никто не запомнил номер!

— Номер чего? Мотоцикла?

— Ну конечно, чего же еще?

Он покачал головой и, опершись на локоть, стал перечитывать письмо, которому не суждено было попасть в руки Грэму. Как завершить последнюю фразу? Что еще добавить? Сэрра некоторое время постояла над ним, а потом отвернулась и принялась расчесывать волосы. Но очень скоро, услышав шуршание бумаги и постукивание ручки, она снова повернулась к нему лицом.

— Полегчало? — спросила она, опуская щетку.

Слейтер, не вставая с постели, вытянул руку, в которой держал скомканное письмо, и отрицательно покачал головой.

Он разжал пальцы, прохрипев «Бутон розы...», и комок бумаги покатился по полу. Сэрра с усмешкой отшвырнула его ногой к мусорной корзине.

После этого она принялась изучать себя в зеркале, молча поглаживая синяки.

— Тебе не приходит в голову, — начал Слейтер, — насколько мы с тобой омерзительны? Пусть ты хороша собой, а я всегда прав... но в силу каких-то чудовищных причин — то ли генетических, то ли классовых — мы с тобой...

— Ничего другого, — с улыбкой перебила Сэрра, не отрываясь от собственного изображения, — мне в голову и не приходит.

Слейтер не удержался от смеха. Все-таки он ее любил. Его чувство вобрало в себя не только родственную любовь, которая обычно подразумевается под словами «любит, как брат сестру», но и нечто большее. Он ее желал. Во всяком случае временами, когда удавалось перебороть ненависть к себе за это желание.

Возможно, еще не все потеряно. Возможно, он еще научится любить ее исключительно как сестру. В конце концов, она этого достойна. Для него она все равно останется самой близкой. Секс — это просто секс, не более того, просто с нею все ощущения становились острее... добавлялся привкус опасности... но нельзя сказать, что с ней было лучше, чем с другими. Наоборот, хуже — на него накатывало чувство вины и отвращения к себе самому. Нужно попытаться, непременно нужно сделать усилие; они подложили Грэму свинью, так пусть это станет поворотной точкой... пусть послужит поводом... пусть от этого будет хоть какой-то прок...

Сэрра подошла к старому монопроигрывателю, стоявшему на тумбочке в другом конце спальни. Она выбрала свое последнее увлечение — новый альбом Дэвида Боуи, причем аккуратно опустила иглу на дорожку перед самой любимой песней, заглавной — «Давай танцевать», которая вышла на сингле и все еще оставалась в хит-парадах. Из допотопного динамика раздалось шипение и потрескивание; она прибавила громкости и поставила регулятор звукоснимателя на «повтор».

Слейтер повернулся на бок, чтобы наблюдать за ее движениями. Он больше не думал о дорожном происшествии, случившемся по его вине, не терзался из-за подлости, которую сделал Грэму, — он видел только свою сестру, которая пританцовывала возле проигрывателя. Музыка пульсировала и заполняла все небольшое пространство спальни; Сэрра покачивала головой, ее тело извивалось под голубым шелком в такт лирическим аккордам. Он ощутил, как внутри опять затеплилось желание.

Она знала эту песню наизусть. Прежде чем вступил вокал, прежде чем зазвучали слова «Давай танцевать», она с улыбкой повернулась лицом к брату, тонкими пальцами взялась за голубой шелк — и ее халат, соскользнув на пол, мягкими складками опустился на розовые кроссовки; она дважды кивнула в такт музыке и в унисон с Боуи пропела: «Давай-ка в кровать...»

И по другую сторону восприятия, где, согласно убеждению Слейтера, протекала его настоящая жизнь, на него обрушилась полная безысходность, неодолимая потребность скрыть свои чувства, ничем не выдать своего истинного отношения.

Он застыл с выражением притворного удивления и восторга, а под этой маской, внутри, стучала непостижимая боль, сродни его желанию, которая крепла вместе с этим желанием и вытесняла все остальное.

Из записной книжки сержанта уголовной полиции Николса:

показания Томаса Эдварда ПРИТЧАРДА, полицейский участок Айлингтона, 28.06.1983.

Вопр.: Вы запомн. номер мотоц.? Отв.: Да, запомн. У этого гада ном. СТК-228, а дальше не то Г, не то Т. Вроде бы Т.

ДОКТОР ШОУКРОСС

В лечебнице Стивен подружился с мистером Уильямсом. Тот любил, чтобы его называли просто Майк, а доктор Шоукросс получил у него прозвище «доктор Шок», и вот почему: кто плохо себя вел и не слушался, тому назначали электрический шок. С мистером Уильямсом скучать не приходилось. Он Стивена смешил, да еще как! Правда, иногда поступал жестоко — вот, например, набрал целую банку пауков да и высыпал их прямо на колени Гарри, а у того, между прочим, паукобоязнь (мистер Уильяме как-то по-ученому называл паукобоязнь, но Стивен не смог упомнить). Это жестокий поступок, тем более что дело было за обедом, но зато получилось ужасно смешно.

А попало за это Стивену, и он понес наказание, только теперь не мог вспомнить, какое именно. Вороны окликали его по имени-фамилии.

Сидя у себя в кабинете, доктор Шоукросс задумчиво глядел в окно на унылый кентский пейзаж. С голых сучьев высокого дерева лениво планировали на землю вороны. На столе перед ним лежала открытая история болезни Стивена Граута. Доктору Шоукроссу предстояло написать заключение о состоянии здоровья этого пациента — страховая компания, которая выдала полис на одно из транспортных средств, попавших в аварию, прислала запрос в психоневрологический интернат «Даргейт», куда определили Стивена в результате того случая.

На календаре было 16 февраля 1984 года (доктор Шоукросс уже поставил дату на чистом листе бумаги). Наступили холода. Утром еле-еле удалось завести машину. Доктор Шоукросс, перевирая мотив, бубнил какую-то песенку; он наклонился, чтобы поднять с пола свой кейс. Не отрываясь от прежних записей, на ощупь извлек кисет, а следом трубку и принялся набивать ее табаком.

Увидев дату, когда произошла авария, — 28 июня минувшего года — он невольно отвлекся и вздохнул. До лета еще далеко, а ему уже давно не дает покоя доклад, с которым в июне предстоит выступать на конференции в Скарборо. Глазом моргнуть не успеешь, а лето уже тут как тут; как пить дать, придется кропать в последнюю минуту.

Стивен Граут (среднее имя отсутствует) пострадал в результате дорожно-транспортного происшествия 28 июня 1983 года. Получил удар по голове бочкой с пивом, упавшей с грузовика. Граут рухнул на мостовую и оказался под колесами автомобиля. Не считая скальпированной раны, у него были зафиксированы следующие повреждения: перелом черепа, переломы обеих ключиц и левой лопатки, а также множественные переломы ребер.

У доктора Шоукросса возникло странное ощущение «дежа вю», но тут он вспомнил, что не далее как вчера (ну, может быть, третьего дня) наткнулся в газете на какую-то заметку о судебном процессе, который состоялся вследствие этой аварии. Вроде бы дело коснулось какой-то известной личности? Или родственников известной личности? Кажется, упоминался кто-то из политиков и даже всплыла какая-то скандальная история. Совершенно вылетело из головы. Возможно, эта газета еще валяется где-нибудь дома, если, конечно, Лиз не отправила ее в мусорное ведро. Если память не подведет, надо будет после работы проверить.

Набивая трубку, доктор Шоукросс просмотрел кое-какие записи, потом сунул трубку в рот и похлопал себя по карманам в поисках спичек. Он пытался освежить в памяти анамнез, но его взгляд просто скользил по строчкам, выхватывая отдельные слова и фразы: ци-анозное... компрессионные повреждения грудной клетки... интубация... повышенное внутричерепное давление... дексаметазон и маннитол... пульс замедленный... повышение кровяного давления... реакция на болевые раздражители крайне слабая... взгляд не фиксирован... предположительно, ушиб лобной доли... произведена трахеостомия под кадык...

Поцокав языком, доктор Шоукросс выдвинул ящик стола, пошарил в нем одной рукой и довольно быстро обнаружил коробок спичек. Только теперь он смог зажечь трубку.

Последняя запись относилась к тому периоду, когда Граут более или менее оправился физически и находился в реабилитационном отделении районной больницы в Северном Лондоне. Больной полностью дезориентирован во времени и пространстве, говорилось в истории болезни. Реагирует на беседу, но не способен удерживать в памяти информацию; обслуживающий медперсонал не узнает.

Доктор Шоукросс попыхивал трубкой, один раз ему пришлось отогнать рукой облачко дыма, мешавшее читать (он собирался бросить курить с наступлением нового года. Во всяком случае дома больше не курил. Почти).

Состояние пациента улучшается крайне медленно; пациент в сознании, реагирует на внешние раздражители, но по-прежнему дезориентирован; утрата навыков чтения, потеря памяти; смутные воспоминания о далеком прошлом (вспоминает, что вырос в детском доме), дату называет только одну — 28 июня 1976 года.

По мере того как посттравматическая амнезия Граута затягивалась, а врачи добавляли записи о результатах наблюдений и повторных обследований, в истории болезни время от времени повторялась в разных вариантах одна и та же фраза: не способен оценить свое состояние... заболевание не осознается... по-прежнему не отдает себе отчета...

Обычно Граут пребывал в эйфории: он улыбался, кивал, поднимал кверху большой палец, не оказывал сопротивления при осмотрах, с большой охотой шел на тестирование памяти, радостно соглашался на самые разные виды проверки умственных способностей. Хотя он был полон решимости жить самостоятельно и даже устроиться на работу, его рассеянное внимание, усугубленное почти полным отсутствием воли и инициативности, исключало какие бы то ни было контакты с внешним миром. В этом смысле он стал инвалидом-хроником и был обречен провести всю оставшуюся жизнь в лечебном учреждении.

Доктор Шоукросс согласно кивнул. Да, все верно. Он осматривал Стивена не далее как этим утром — у данного пациента, счастливого и всем довольного, действительно не было шансов в обозримом будущем выйти из стен интерната. Он все так же пребывал в полной эйфории, но под давлением аргументов вынужден был признать, что его и в самом деле подводит память. Доктор Шоукросс задал ему вопрос: припоминает ли он какую-нибудь поездку на экскурсию? Стивен впал в глубокую задумчивость и наконец высказал предположение, что вроде бы ездил в Борнмут. Однако доктор Шоукросс по записям восстановил, что Стивен хоть и участвовал в однодневной экскурсии, но ездил-то всего лишь в Кентербери.

Далее он рассказал Стивену коротенькую историю, которую попросил запомнить: один человек, ярко-рыжий, в зеленом пальто, пошел гулять с собакой породы терьер, и было это в Ноттингеме. После этого доктор Шоукросс немного побеседовал со Стивеном о том, хорошо ли тот устроился у них в интернате после своего поступления сюда в январе месяце. Через пять минут он попросил Стивена вспомнить ту коротенькую историю. Стивен нахмурился и погрузился в раздумье. Кто там был: кто-то лысый? — неуверенно предположил он. Доктор Шоукросс спросил, не припоминает ли он, какие цвета фигурировали в рассказанной истории. Стивен опять наморщил лоб. В коричневом плаще? — спросил он. Доктор Шоукросс его упрекнул, что он берет ответы с потолка, и Стивен с застенчивой улыбкой согласился.

Доктор Шоукросс тихонько посасывал трубку. Он откинулся на спинку кресла и уже в который раз посмотрел в окно. На небе собирались низкие свинцовые тучи.

Ему подумалось: скоро пойдет дождь. А может, снег.

Стивен расположился в своем любимом укрытии. Это был небольшой туннель под высокой железнодорожной насыпью, проходившей вдоль территории интерната. Строго говоря, уже за территорией, но совсем чуток. Туннель протянулся всего-то метров на пятнадцать, но в нем можно было найти уединение и приятный полумрак: вход и выход закрывали кустарники и бурьян. Стивен смотрел в ту сторону, где виднелись голые поля, за ними ряды деревьев, холмы — а дальше, наверно, море; причем этот конец туннеля загораживала однобокая деревянная калитка, оплетенная колючками и высокой травой.

Стивен восседал на железном сиденье; это было настоящее железное сиденье в форме седла, которое чудом уцелело на старой, ржавой газонокосилке с отломанной ручкой. Видавшая виды газонокосилка была не единственной достопримечательностью этого темного, сырого, пропахшего землей уголка. Там скопилось много всякого добра: розовое пластмассовое ведерко с треснувшим дном, четыре источенных жучком штакетины от забора, с тремя здоровенными гвоздями в каждой, автомобильный аккумулятор без верхней крышки, рваный фирменный пакет из «Вул-ворта», две смятые жестянки из-под светлого пива «Сколь», совершенно неповрежденная жестянка от «Пепси», многочисленные фантики от конфет, размокший спичечный коробок с тремя горелыми спичками внутри, пожелтевший клочок газеты «Дейли Экспресс» с датой — четверг, 18 марта 1980 года — и десятки окурков в разной стадии гниения.

И все-таки ничто не могло сравниться с газонокосилкой, потому что на ней можно было сидеть в комфорте и сухости, можно было выглядывать на свет сквозь заросли травы и колючек, смотреть на небо и на поля. Над деревьями, над голыми пашнями кружили вороны. Они без устали выкликали его фамилию.

Стивену было хорошо. День выдался холодный (он надел две футболки, два свитера и пуховик), и железное сиденье под ягодицами сделалось просто ледяным; изо рта шел пар, руки приходилось держать в карманах, потому что перчатки снова потерялись, но ему было хорошо. Приятно, что время от времени удавалось отлучиться из интерната, хотя там тоже было неплохо. Мистер Уильяме не давал ему соскучиться, он был мастером на всякие проделки и выдумки.

Иногда их возили на экскурсии, только Стивен запамятовал, куда именно. Он много читал. Это были значительные произведения, хотя не все названия удавалось вспомнить вот так, с ходу.

Случались в его жизни хорошие времена, случались и плохие, сейчас вот опять все стало хорошо. Он как-то признался мистеру Уильямсу, что, мол, бывало ему худо, он кое-что искал и не мог найти, и мистер Уильяме подарил ему огромный ржавый ключ и еще пластмассовую табличку с надписью «Выход». Стивен хранил их у себя в тумбочке, а иногда вытаскивал, чтобы полюбоваться.

В тумбочке хранилось еще кое-какое имущество — вещицы из прежних времен, когда ему было плохо. Их ему подарили... сейчас трудно было сказать, когда именно... но потом можно будет вспомнить... так вот, ему вручили радиоприемник, атлас, пару книжек и металлическую безделицу — какого-то зверька: не то льва, не то тигра. Он их не стал выбрасывать, потому что подарки полагается хранить, но если честно, они были ему совершенно ни к чему.

Кроме того, в тумбочке лежали причиндалы от разных настольных игр, полученные в подарок от мистера Уильямса. Например, была одна шахматная фигура, похожая на башенку, и еще одна — прямо как настоящая лошадь, да еще пластмассовые фишки — одни с буковками, другие с цифрами, а третьи — с точками на одной стороне.

В помещении старинной усадьбы, вокруг которой после Первой мировой войны выросла лечебница, находилась библиотека психоневрологического интерната «Даргейт». Там за кофейным столиком сидели старик и старуха, которые играли в настольные игры. Стоило им отвернуться, как мистер Уильяме воровал у них фигуры — для смеха. Потом он, конечно, все возвращал на место, то есть он воровал понарошку, но до чего уморительно было смотреть, как игроки начинали беситься!

На самом деле Стивен считал, что это хулиганство, но выходило ужасно смешно, а помимо всего прочего, было приятно, что он пользуется доверием, что мистер Уильяме делится с ним секретами своих проделок. Это было просто здорово.

Его снова начали окликать вороны. Они парили над бурой взрыхленной землей, как черные хлопья на фоне ярко-серых туч. Стивен по-хозяйски обвел взглядом мусор, что валялся под ногами. Наклонившись, он поднял коробок с тремя горелыми спичками и повертел его в руках. Где-то вдали завыл паровозный гудок.

Скоро по рельсам вдоль насыпи, скрывающей туннель, прогрохочет поезд. Стивен любил этот деловитый железнодорожный лязг. Совершенно его не боялся. Прищурясь, он разглядывал слова на спичечной этикетке:

Ф-ка «Мак-Гаффин»

iMAPKA «ДЗЭН»!

спички

среднее содержание:

Этого Стивену было не понять. Он перевернул коробок другой стороной кверху и прочел напечатанную там загадку. Ее тоже было не понять. Он медленно повторил про себя: «В.: Что будет, если на пути неостановимой силы окажется несдвигаемый объект? О.: «Неостановимая сила остановится, несдвигаемый объект сдвинется».

Покачав головой, Стивен опустил коробок на земляной пол и зябко поежился. Близилось время пить чай.

Доктор Шоукросс одним пальцем почесал у себя за ухом, и его лоб прорезали морщины, глубокие, как борозды на кентских пашнях. Не придумав ничего лучше, он окончил начатую фразу, а вместе с ней и требуемую справку: «...состояние эйфории; осознание заболевания полностью отсутствует».

Сквозь калитку выгнутой кверху подковой струился яркий дневной свет, а над головой Стивена с лязгом и воем проносился поезд; узкое железное сиденье слегка подрагивало. Вороны хрипло выкликали его имя, и даже проходящий поезд не мог заглушить их карканья: «Гррр-аут! Гррр-аут!»

Он был счастлив.

ТУННЕЛЬ

Квисс стоял на парапете балкона, глядя на белую равнину, распростертую внизу. Во рту пересохло, сердцебиение участилось; его трясло, уголок рта кривился от нервного тика; слегка раскачиваясь, он готовился броситься вниз.

Он хотел покончить с собой, потому что ему открылась тайна замка. Стало понятно, что служит его основой, на чем он сооружен; стало понятно даже, где и когда. Красная ворона открыла ему глаза.

Они играли в туннель. Эта игра напоминала бридж. Каждому сдавалось двойное количество карт — пустых, без картинок, — и задача состояла в том, чтобы выкладывать комбинации, почему-то называвшиеся взятками. По сути дела, в туннель играли почти как в бридж, только карточный «мост» выкладывался под столом или в темноте. Как и в пустом домино, нужно было соблюдать правила, чтобы, в конечном счете, пустые карты, которым маленький игорный стол приписывал определенное достоинство (всякий раз разное), оказались выложенными на стол в определенной логической последовательности, при том что взятки составлялись из карт одной масти.

Игра закончилась. Они потратили на нее тысячу дней, но так и не нашли отгадку. Им не удалось придумать ничего такого, что по обоюдному мнению послужило бы правильным ответом. Квисс вообще утратил интерес к игре. Собственно, это уже не имело значения. Здесь царила смерть — либо смерть, либо то бытие, что открыла ему красная ворона. Он глядел на снег, который покрывал раздробленные сланцевые обломки далеко внизу, у основания замка. До них было метров сто. Во время падения в ушах засвистит ветер, на какое-то мгновение станет холодно, потом наступит невесомость и, наконец... ничто. Момент вполне подходящий, но к такому шагу необходимо подготовиться. Кроме того, вот-вот должна была вернуться Аджайи (как всегда, она отправилась искать книги), а ему не хотелось, чтобы она его здесь увидела. Он подался вперед, закусив губу.

Почти как в тот раз, только без пулемета, подумал он.

Он побывал в самом чреве замка.

Все те же запертые двери. Точно такие же древние сумрачные коридоры. Служки ни за что не соглашались помогать ему в поиске ключей, отговариваясь тем, что не могут уломать ключников, к которым неизвестно как подобраться, а кто проявлял излишнее любопытство, того немедленно брали на заметку; коротышки опасались, что сенешаль уже прознал об их верности Квиссу и лишь до поры до времени закрывал на это глаза.

Квисс пытался заговорить с немногочисленными служками, которые попадались ему в подземельях замка, но все впустую — те упорно хранили молчание. Он уже давно вынашивал план оглушить кого-нибудь из них, обыскать и, если повезет, найти ключ — но стоило об этом только обмолвиться, как его собственные подручные начали слезно умолять отказаться от такого плана. Их вместе с ним ожидало страшное наказание, попытайся он самовольно отпереть двери замка. Черные слуги, повторяли они с дрожью в голосе, черные слуги... Квисс решил, что речь идет о тех существах, которых он видел лишь однажды — когда нашел открытую дверь, а они, все как на подбор в черных одеяниях, вышли с сенешалем из скрипучего лифта. Пришлось на время отложить планы насильственного завладения ключом.

Он пошел прямо по коридору. Где-то здесь много-много дней тому назад была открытая дверь. Заслышав или, скорее, ощутив какие-то глухие ритмичные удары, он сделал вывод, что неподалеку в машину вводятся цифры; дерзкое рабочее существо называло тот зал «Вэ-Це».

Неожиданно коридор стал чуть ли не вдвое шире, чем это было, по наблюдениям Квисса, принято повсюду в замке. Вдоль одной стены тянулась сланцевая скамья, вдоль другой — ряд из двенадцати огромных, неприступных, обитых железом дверей.

Им овладела усталость, и он опустился на скамью, разглядывая сквозь полумрак эти высокие темные двери.

— Утомился, старый? — спросил чей-то голос сверху.

Подняв голову, он увидел красную ворону, которая примостилась на вбитом в стену колышке под сводчатым потолком.

— А ты что делаешь в подземелье? — Он не ожидал увидеть ее в нижних коридорах.

— Лечу за тобой, — ответила ворона.

— За что мне такая честь?

— За твою дурость, — ответила ворона и расправила крылья, будто потягиваясь. Один маленький круглый глаз сверкнул отблеском прозрачной, тускло светящейся трубки, прикрепленной к потолку.

— Да что ты говоришь, — произнес он.

Если красная ворона, по своему обыкновению, просто решила поругаться — не велика беда. А коль скоро ее потянуло на разговор, то пусть начинает сама. Ему казалось, она и вправду хочет поговорить. Не зря же она летела за ним.

— Что слышал, — нахально огрызнулась ворона, спорхнула с колышка и приземлилась в середине коридора. Когда она сложила крылья, над ней взметнулось пыльное облако. — Тебе же ничего не втемяшить, значит, придется всякий раз тыкать тебя носом.

— Вот как? — холодно отозвался Квисс, которому претил такой тон. — Носом, значит, тыкать. И во что же?

— Скажем так: в истину, — ответила ворона, словно выплюнула несъедобный хрящ.

— Ты-то что можешь о ней знать? — фыркнул Квисс.

— Да немало, и вскоре ты в этом убедишься, старик. — Ворона говорила спокойно и насмешливо. — Если пожелаешь.

— Я подумаю, — хмуро сказал Квисс. — А о чем, собственно, разговор?

Красная ворона кивком указала на ряд дверей в стене.

— Могу провести тебя вот туда. Могу показать то, что ты постоянно ищешь.

— Не может быть! — остолбенел Квисс, но тут же одернул себя: нашел кому верить. А если ворона все-таки говорит правду, то с какой целью?

Птица кивнула. Ее оперение в полумраке приобрело бордовый оттенок.

— Все может быть. Хочешь посмотреть, что находится за такой дверью?

— Хочу, — ответил Квисс. Отпираться не имело смысла. — А на каких условиях?

— Ну, — протянула ворона. Если бы птицы умели улыбаться, Квисс мог бы поручиться, что она улыбнулась. — Ты должен мне кое-что пообещать.

— Что именно?

— Что ты идешь туда без всякого принуждения и будешь смотреть то, что я тебе покажу, исключительно по доброй воле, ибо ты можешь пожелать остаться там навсегда или покончить с собой без малейшего воздействия извне — будь то с моей стороны или с чьей-либо еще. Может, этого и не произойдет, но если ты не вернешься или наложишь на себя руки, то сперва должен признать, что я тебя предупреждала.

Квисс сощурился и поставил локоть на колено, подперев рукой шершавый подбородок:

— Если я правильно понял, от этого зрелища может возникнуть желание либо остаться за этой дверью, либо свести счеты с жизнью.

— Примерно так, — прокаркала красная ворона.

— А вдруг ты замышляешь какой-нибудь подвох?

— Никакого подвоха.

— Тогда обещаю.

— Вот и хорошо, — с видимым удовлетворением произнесла ворона.

Расправив крылья, она взмыла в воздух — подозрительно легко, показалось Квиссу, будто крылья служили ей не для полета, а лишь для красоты. Птица сделала круг и полетела по коридору в ту сторону, куда направлялся Квисс. Она исчезла за углом в сумеречной дали.

Квисс поднялся на ноги, не понимая, нужно ли ему следовать за вороной. Он поскреб подбородок, разглядывая дюжину дверей. Сердце забилось быстрее. Что же там, за ними? Красная ворона желала смерти и ему, и Аджайи; она хотела, чтобы они признали свое поражение и отказались от попыток разгадать головоломку. Это входило в ее обязанности, хотя сама она утверждала, что просто-напросто хочет от них избавиться — так они ей надоели. Она знала, что для Квисса это не секрет, и, наверно, пребывала в полной уверенности, что тайное зрелище окажет на него страшное воздействие; возможно, даже сломит его окончательно. Квисс волновался, нервничал, но сдаваться и не думал. Его не страшило то, что могла показать красная ворона. Все средства хороши — лишь бы отсюда выбраться, лишь бы найти выход из тупика, в котором оказались они с Аджайи. Кроме того, думал он, красная ворона не подозревала, что один раз он уже шагнул в такие двери, пусть лишь на краткий миг. Если откровение, ожидавшее за тяжелыми створками из дерева и металла, как-то было связано с дырками в потолке и планетой под названием «Грязь», то Квисс был к этому готов.

За дверью, находившейся к нему ближе остальных, что-то щелкнуло. Потом оттуда донесся легкий стук, и Квисс сделал шаг вперед. В двери обнаружилась обитая металлом щель, которая, как он понял, заменяла ручку. Он потянул створку на себя, и она медленно подалась, открыв его взору красную ворону, которая парила в длинном туннеле в свете закрепленных на стене маленьких лучистых шариков.

— Милости прошу, — проговорила ворона и медленно полетела вперед. — Закрывай дверь, иди за мной.

Квисс так и сделал.

Минут десять он шел следом за птицей. Туннель опускался вниз и едва ощутимо забирал влево. Было тепло. Ворона летела молча, держась метрах в пяти от Квисса. Наконец они очутились перед следующей дверью, похожей на ту, что преграждала вход в туннель. Красная ворона зависла в воздухе.

— Прошу прощения, — сказала она и пролетела сквозь дверь. Квисс так и обмер. Он потрогал дверь, дабы убедиться, что это не видение; дверь оказалась монолитной и теплой. В ней щелкнул замок. Над головой Квисса снова возникла красная ворона.

— Что ж ты медлишь, открывай, — распорядилась она, и Квисс потянул дверь к себе.

Ворона привела его в какое-то весьма странное место.

У него закружилась голова, ноги на мгновение перестали слушаться. Он помотал головой, заморгал. Возникло ощущение, будто он вошел внутрь какого-то замкнутого пространства, но в то же время вышел наружу, на свежий воздух.

Вокруг простиралось не то песчаное плоскогорье, не то пересохшее дно соляного озера. Однако до неба можно было дотянуться рукой, как будто плоский слой облаков опустился и застыл в паре метров от этой соляной или песчаной поверхности.

У него за спиной (преодолев головокружение, он обернулся, чтобы найти хоть какой-то ориентир в этой непонятной, застывшей бесконечности) располагалась дверь, через которую они сюда проникли. Черная стена, на первый взгляд ровная, при ближайшем рассмотрении оказалась изогнутой, она составляла часть гигантской окружности. Красная ворона лениво шевелила крыльями прямо у него над головой, с мстительным удовольствием наблюдая за его растерянностью.

Ноги ступали по гладкому сланцу, а над головой было стекло, металлические балки и вода, как и на всех верхних ярусах замка. Перекрытие поддерживали опоры из сланца и железа, в точности на такой же высоте, как в том помещении, куда давным-давно сумел проникнуть Квисс, — тогда он увидел отверстие в стекле и загадочное существо. Не хватало только стены — и притом с трех сторон.

Нельзя сказать, что подземелье было залито светом; над головой лениво плавало лишь несколько светящихся рыб, но от них исходило достаточно мерцания, чтобы ощутить бесконечность этого пространства. Квисс напряженно смотрел перед собой, но видел только столбы и колонны, которые делались все меньше и меньше, словно их сжимала и сплющивала уходящая даль. Столбы, колонны и... люди. Человеческие фигуры стояли на маленьких табуретках, сидели на высоких стульях; их руки были пропущены в железные поручни, а распрямленные плечи прижимались к бескрайнему стеклянному потолку. Некоторые из опор, которые на первый, изумленный взгляд можно было принять за столбы и колонны, оказались людьми; их головы были просунуты сквозь потолок, и неясные темные пятна расплывались вокруг отверстий в потолке, похожих на то, в которое он сам сунул голову, когда оказался — давным-давно — в той маленькой комнате.

Он тряхнул головой и снова вперился глазами в даль. Узкое пространство между полом и потолком, уходя вперед, сжималось в одну тонкую линию. Эта линия еле заметно изгибалась, как горизонт над океаном. У Квисса снова закружилась голова. Зрение отказывалось это воспринимать: мозг отмечал короткое расстояние от пола до потолка и ожидал, что по бокам появятся стены, ограничивающие пространство зала. Но если это действительно был зал (а не проекция, не отражение, не хитроумный трюк при помощи зеркал), то стены, видимо, находились где-то за горизонтом.

Он осторожно обернулся, пытаясь вспомнить курс базовой подготовки, упражнения на равновесие и борьбу с дезориентацией — голова тогда кружилась примерно так же, как сейчас, — и еще раз осмотрел слегка изгибающуюся черную стену с окованной металлом дверью. На глаз он прикинул диаметр окружности. Наверно, несколько километров; достаточно, чтобы охватить и замок, и шахты, и каменоломни. Здание словно вырастало из этой стены, она служила его фундаментом. Это безграничное пространство образовывало подземелье замка.

— Куда мы попали? — спросил он и подумал, что шепчет: сознание ожидало гулкого эха, но напрасно. Так бывает, когда разговариваешь на открытом воздухе.

Пока он разглядывал людей, поставленных или посаженных на табуреты и высокие стулья, красная ворона заговорила:

— Давай-ка прогуляемся. Следуй за мной, а я буду рассказывать.

Она медленно полетела вперед, а он так же медленно побрел за ней. Вот он приблизился к одной из стоящих фигур: это был мужчина, укутанный в шкуры, похожие на его собственное одеяние. На вид он был старше Квисса, изможденный и худой. Из-под меховой полы выходила трубка, опущенная в каменный сосуд рядом с табуретом.

Они прошли мимо.

Внимание Квисса привлекло едва различимое движение где-то вдалеке. Похоже, там ехал крошечный поезд — по узкоколейной железной дороге маленький локомотив тянул вагонетки — вроде, саморазгружающиеся. Определить расстояние было нелегко, но предположительно до поезда было метров четыреста; он выезжал из соседнего отсека замка и устремлялся в низкий зал, заполненный людьми и колоннами. Квиссу вспомнился точь-в-точь такой же поезд, который он когда-то видел — на кухне.

Оглядевшись, он попытался определить плотность расположения людей. Получалось примерно по одному человеку на десять квадратных метров. Не в силах оторвать взгляда, он смотрел на неподвижные фигуры и видел, что там их сотни, тысячи. Если на всем протяжении этого подернутого дымкой пространства они стоят одинаково плотно, то до того места, где пол смыкался с потолком, их умещалось, наверно...

— Это место не имеет названия, — издалека сказала красная ворона, хлопая крыльями где-то впереди. — Строго говоря, это часть замка. Можно сказать, подвалы. — Она хохотнула. — Насколько они обширны — не представляю. Мне доводилось летать во все стороны на десять тысяч взмахов, но стен я так и не увидела. Никаких различий тоже не заметила, разве что рельсов где густо, где пусто, а так всюду одно и то же. Людей тут — десятки миллионов, никак не меньше, и все засунули головы в дырки, словно в перевернутый аквариум.

Квисс не понял, что такое аквариум, но поспешил притвориться, будто не знает, чем заняты люди, просунувшие головы в потолок. Он хотел послушать, что скажет на этот счет ворона.

— У каждого на голове полукруглый стеклянный колпак, а над колпаком — кто-то живой, — ответила красная ворона. — И этот зверь переносит их мысли сквозь время. Каждый из этих людей находится внутри головы какого-то человека из прошлого.

— Понятно, — отозвался Квисс, надеясь обманут красную ворону притворным равнодушием. — Из прошлого, говоришь? — Он поскреб подбородок, все еще не веря своим глазам: он шел вперед, но не встречал никакой преграды, однако все время ожидал, что вот-вот натолкнется на экран проектора или на стену.

Красная ворона кувырнулась в воздухе и теперь летела к нему, только хвостом вперед, причем, судя по всему, с такой же легкостью, с какой могла бы лететь обычным манером или курить сигару.

— Еще не догадался? — В ее голосе звучала насмешка, а клюв и глаза по-прежнему ничего не выражали. Железные стяжки потолка отбрасывали тени на медленно хлопающие крылья.

— О чем я должен догадаться?

— Куда мы пришли. Где ты находишься. Как зовется это место.

— Подскажи, — попросил Квисс и остановился.

Крошечный поезд скрылся из виду, оставив позади себя лишь приглушенный стук колес по рельсам. Этот звук, как хор шепотов, заполнил собою весь зал.

— Х-м-м, — протянула ворона, — сдается мне, ты о нем и слыхом не слыхивал; уже во времена Терапевтических Войн эта память была утеряна... ну да ладно. Это, как ты, возможно, догадался, одна из планет. Называется она Земля.

Квисс кивнул. Что ж, это больше похоже на правду, чем то, что сказал ему тогда служка в незапертой комнате. Выдумал тоже — «Грязь»!

— Так зовется это место, здесь находится замок — на Земле, в преддверии конца планетарной жизни. Пройдет несколько сот миллионов лет — и Солнце, превратившись в красный гигант, поглотит все остальные планеты своей системы. Луна уже исчезла, вращение сошло на нет, и, насколько мне известно, на поверхности остался один лишь замок: все следы прежних цивилизаций и самой человеческой расы стерты миллионы лет назад или размолоты жерновами континентальных плит; а то, что осталось, — это твое наследие.

— Мое? — переспросил Квисс и оглянулся: теперь, когда стена подземелья оказалась на некотором отдалении, ее изгиб стал виден более явственно.

— Тебе предначертаны две судьбы, — сказала красная ворона. — Если пожелаешь, можешь присоединиться к числу этих людей, существовать, как они, в чьем-то чужом теле и грезить о прошлом, возвращаясь мыслями на миллиарды и миллиарды лет назад.

— Как же можно этого пожелать или не пожелать?

— Ты можешь этого пожелать, если пока еще не готов умереть. Ты можешь этого не пожелать, если обладаешь, как иногда говорят, цивилизованным сознанием. Понимаешь, все эти люди безуспешно пытались достичь того, над чем сейчас бьешься ты вместе со своей подругой — и тоже безуспешно: они пытались бежать. Каждый индивидуум из этих миллионов потерпел поражение. Каждый отказался от попыток найти ответ на загаданную им головоломку; если другие выбрали для себя забвение, то эти предпочли прожить отпущенный им срок паразитами, в чужом сознании, в забытые времена. Они пробавляются чужими ощущениями, они даже тешат себя мыслью, будто изменяют прошлое, они живут с иллюзией свободной воли и думают, что могут влиять на того, кто их принял. И все это ради того, чтобы оттянуть смерть, получить своего рода наркотик, уйти от реальности, не признать собственного поражения. Я слышала, кто-то говорил: это лучше, чем ничего, но... — Пернатое создание умолкло, сверля Квисса глазами-бусинами.

— Понимаю, — сказал он. — Только должен сказать, я не вижу здесь ничего страшного.

— Еще увидишь.

— Возможно, — согласился Квисс, старательно напуская на себя беспечный вид. — Я правильно понимаю: всех этих людей нужно кормить, поэтому-то здесь такие огромные кухни и поварам нет ни минуты покоя?

— Какой сообразительный! — с беззлобным сарказмом похвалила ворона. — Правильно, из кухни выезжают целые поезда, хоть и маленькие: они развозят похлебку и кашу по самым отдаленным закоулкам; случается, вагончики годами ездят неизвестно где, а иной раз и вовсе пропадают с концами. Хорошо, что неудачники довольствуются малым, ведь кухни еле-еле справляются с такой нагрузкой, да и то приходится хитрить с субъективным временем... Откуда я знаю, может, подземелье опоясывает планету целиком, и существование этих людей поддерживается благодаря замку; правда, поговаривают, будто есть и другие замки. Ну, как бы то ни было, всех, кого ты видишь, обеспечивает именно этот замок. Время от времени их головы высвобождают из отверстий, чтобы дать им миску похлебки или стакан воды; они принимают еду и питье с пустым взором, как в забытьи, а потом, словно зомби, возвращаются в свой мирок. Их испражнения увозят все те же поезда. — Красная ворона склонила голову набок и заговорила почти озадаченно: — Не кажется ли тебе, что это, как бы выразиться... пагубный путь? То же самое ожидает и тебя, любезный. Никому этого не миновать, а ведь многие были не чета тебе, старик. Не веришь — спроси у сенешаля, он подтвердит. Очень мало кому удается этого избежать. Практически никому.

— Но ты же сама сказала, — возразил Квисс, — это лучше, чем ничего.

— Быть паразитом? Доживать свой век внутри какой-то убогой биомашины времени? Не думаю. Даже ты достоин лучшего. Я тебя не обманываю, поверь. Истина и так достаточно ужасна. Не думай, что каждый такой зомби и впрямь оказывает воздействие на человека, в чей мозг он вселился. Сенешалю на руку делать вид, будто так оно и есть, будто свобода воли со временем только крепнет, будто эти люди предопределяют беспорядочные поползновения тех примитивных субъектов, от которых они неотделимы, — но это вздор. Может, звери вокруг дыр и создают такую иллюзию, однако мои собственные эксперименты однозначно указывают, что существует одна лишь видимость воздействия... да и можно ли найти более правдоподобное объяснение? Уверяю тебя: эти люди все равно что мертвецы. Они впали в сомнамбулическую смерть.

— Все равно это лучше, чем ничего, — упорствовал Квисс. — Определенно, это лучше.

Красная ворона молча сделала несколько ленивых взмахов крыльями; она парила впереди него, не отводя бесстрастно-внимательного взгляда, и, наконец, произнесла:

— В таком случае, воин, у тебя нет души. Описав вокруг него полукруг, она устремилась назад, к черной стене подземелья.

— Пора возвращаться, — сказала она. — Если захочешь, расспроси сенешаля. Он разгневается, но тебя не накажет, а меня попросту не может наказать. Спроси, спроси, — каркала ворона, приближаясь к основанию Замка Дверей, Замка Наследия, — задай ему любой вопрос. Он подтвердит, что почти никому не удается бежать, почти все заканчивают свой путь здесь или же совершают самоубийство, но это удел смельчаков, подлинных носителей цивилизации.

Они добрались до двери, которая так и оставалась приоткрытой. Красная ворона зависла с краю, а Квисс прошел мимо колонн, столбов и спящих людей. Поравнявшись с укутанным в шкуры стариком, застывшим на табурете, он замедлил шаг и повернулся к красной вороне:

— Можно кое о чем попросить?

— Предварительный просмотр — пожалуйста, — согласилась красная ворона. — Вон есть пустое...

— Нет-нет, — перебил Квисс и кивком указал на изможденного старика в звериных шкурах, чья голова была просунута сквозь стеклянный потолок. — Мне просто любопытно, можешь ли ты рассказать хоть что-нибудь вот, к примеру, о нем? Как его зовут? Давно ли он тут обретается?

— Что? — переспросила красная ворона, которая слегка смутилась и даже расстроилась (Квисс ничем не выдал своего торжества). — Об этом, говоришь? — Она подлетела поближе. — А-а, этот здесь давным-давно. — Ее голос обрел прежнюю уверенность. — Как же его зовут?.. Годо... Горио... Геррут... что-то в этом роде. Понимаешь, записи ведутся довольно-таки небрежно. Странный субъект... послушай, а ты не хочешь испытать это на себе? Могу показать где...

— Не хочу, — твердо произнес Квисс ей в ответ и, печатая шаг, направился к выходу. — Меня это не привлекает. Пойдем-ка отсюда.

Он так и сделал — обратился с расспросами к сенешалю, который среди кухонного лязга и грохота подтвердил почти все, о чем вещала красная ворона.

— Ну и что дальше? — Сенешаль пришел в раздражение. — Ты увидел свою вероятную Судьбу — и что из этого? Что прикажешь делать? Будь доволен, что не поддался на предложение красной вороны; стоит только ввязаться — обратно по собственной воле не выберешься, слишком заманчиво. Если кто-нибудь не явится тебя вызволить, так и останешься там по капле впитывать всевозможные человеческие радости. А когда у тебя начнет подводить живот, будет уже поздно. Вылезешь за пропитанием — и это покажется лишь бесцветным сном по сравнению с тем, чего ты лишился. Птица только этого и добивалась. Она хотела подвести тебя к незанятой дыре в потолке — и бросить. И забудь, что она там болтала про свободу воли. Отверстия дают полный контроль над умами. Все можно изменить. Каждый ум — это отдельная вселенная. Ни в чем нельзя быть уверенным. Больше мне нечего сказать. Если хочешь получить официальный допуск туда, где только что побывал самовольно, напиши заявление и подай его мне, как положено. А теперь сделай милость, оставь меня. — Сенешаль нахмурился и двинулся к себе в кабинет, вверх по шатким деревянным ступеням, прочь от нескончаемого хаоса кухни.

Квисс вернулся в игровой зал. Слабые от старости ноги еле несли его тело.

Аджайи не услышала от него ни слова.

Он стоял у перил балкона.

Да, красная ворона была права. Она сама не знала, не могла с уверенностью утверждать, могла только догадываться, сколь страшен удел спящих, если соблазняла его испытать на себе их участь, чтобы бросить его там, а самой улететь, но она была права — она верно предсказала, как подействует на него это откровение.

Вот уже сто дней и ночей все мысли Квисса — и, что еще важнее, все его сны — были заняты воспоминаниями об этом низком бесконечном подземелье. Его охватила безысходная, черная тоска, она тяготила его непосильным бременем. Он ощущал себя закованным в доспехи воином, которого поглощают зыбучие пески...

Он все время думал про это необъятное пространство, про плен бесконечности. Столько людей, столько несбывшихся надежд, проигранных партий, отринутых мечтаний; и этот замок — единственный островок искаженных случайностей в застывшем океане утраченных возможностей.

Обманчиво-яркий образ, который он лелеял в былые дни, — коричневые руки, синее небо, прорезанное одной-единственной сверкающей линией, — теперь обернулся сущим мучением, не давал покоя даже во сне. Это глубокое, темное, бесшумное и многоголосое подземелье уже захватило его рассудок. Безграничное пространство, бездонное отчаяние.

Его решимость, его надежды — некогда такие яростные, могущественные, неукротимые и манящие — со скрипом остановились, покрылись ржавчиной, попали в рабство.

Это все замок. Так он действует и на себя самого, и на тех, кто внутри. Изнашивает, мало-помалу стирает в порошок и одновременно разъедает, подтачивает и парализует, словно смесь воды и песка, попавшая в гигантский двигатель. Сейчас он особенно остро это ощутил. Он почувствовал себя ненужным, как песчинка.

Глядя вниз на раздробленные, покрытые снегом сланцевые обломки, он качнулся с пятки на носок и не смог унять дрожь. Чтобы не тряслась челюсть, пришлось стиснуть зубы. Его чуть не сбил с ног порыв ветра. «Холодный, как ледник», — подумал он и мрачно улыбнулся. Медленно текущий ледник. Достойный образ, такой не стыдно унести с собой в могилу, сказал он про себя и опять вспомнил комнату, где струилось стекло. Это было последней каплей после откровений красной вороны. Вот что на самом-то деле толкнуло его сюда, вот почему он теперь стоял здесь.

Это была одна из комнат, на которую он набрел именно в тот день, совершая одну из своих нечастых вылазок. Он отправился просто побродить, но, как всегда, заблудился, а потом оказался в каком-то помещении с толстыми стенами, где гулял ветер, наметая под окнами сугробы на стеклянном полу.

В оконных проемах еще сохранились остатки металлических переплетов; он это заметил, когда хотел выглянуть наружу, чтобы сориентироваться по виду из окна (если его не подводило чувство ориентации, там должны были виднеться сланцевые копи, да только в последнее время это чувство удручающе часто стало его подводить).

От проемов стекала какая-то прозрачная смола; стекла уцелели только в нижней части, у основания каждого шестиугольника, образованного металлическим переплетом. Стекло под ногами было совсем темным. Он выглянул из амбразуры и прищурился от холодного, сильного, злого ветра, который завывал, исподтишка проникая в эту глубокую щель. Пол едва заметно поднимался в направлении окна. В простенках под окнами застыли прозрачные, словно обледенелые потеки. Квисс кряхтя наклонился, чтобы разглядеть их поближе, затем присел на колени (под тонким слоем стекла был выложен сланец). Сперва он осторожно дотронулся до прозрачной лужицы, которая еще не успела застыть в оконном проеме, а затем провел пальцем сверху вниз по уцелевшему стеклу, потом по засохшей струйке на стене и дальше по полу — но изъяна, трещины или стыка так и не нащупал.

Стекло нижних клеток оконного переплета, покрывающее узкий подоконник вместе с простенком и переходящее на пол, не имело зазоров. Оно составляло единое целое. Квисс опустился на пятки, сложил руки на коленях и остался сидеть на полу. Он смотрел прямо перед собой.

Ему вспомнилось — неизвестно, из каких глубин времени, — что стекло, обыкновенное стекло, которое делается из песка, теоретически представляет собой жидкость и что в старых зданиях очень точные измерительные приборы фиксируют заметное истончение в верхней части окон и соответствующее утолщение внизу, потому что стекло постепенно поддается неисчерпаемой силе тяготения. В Замке Наследия — по крайней мере местами — этот процесс продолжался так долго, что уже вступил в следующую стадию. Стекло со временем перетекало — а кое-где успело полностью перетечь — с верхней части рамы на подоконник, а оттуда по простенку — на пол.

Не поднимаясь с колен, он выпрямил спину и почти сразу, к собственному изумлению, горько разрыдался.

Между тем оказалось, что копи за окнами не видно. Квисс отрешенно побродил по замку и, наконец, оказался там, откуда начал свой путь, — в пустом игровом зале.

Почти машинально он направился к балкону, но остановился, чтобы подумать, и испытал почти наивное удивление от того, что с такой легкостью, даже с желанием, приготовился к встрече с собственной смертью.

Но мысли ничего ему не подсказали.

Поэтому он поднялся на холодный каменный парапет.

Теперь он знал, что подразумевала красная ворона, говоря о душе; он понял, что неистребимо безбожный характер, его глубинная сущность сейчас проявится во всей полноте самоутверждения — в уничтожении себя.

Квисс закрыл глаза и нагнулся вперед.

Чьи-то руки обхватили его за пояс и рванули назад. Он открыл глаза и в падении увидел, как небо покривилось, а стена замка нависла сверху. Аджайи вскрикнула, когда они вместе рухнули на сланцевый пол балкона. Квисс перекатился через порог в тепло игрового зала и ударился головой о стеклянный пол.

Не веря в происходящее, он приподнялся на локте и увидел, что Аджайи все еще лежит на балконе, тяжело дыша, и смотрит на него широко раскрытыми глазами. Она попыталась встать.

— Квисс...

С трудом поднявшись на ноги, он замахнулся и что было сил ударил ее по лицу, да так, что она снова повалилась на пол.

— Не лезь не в свое дело! — заорал он. — Отстанешь ты от меня или нет?

Он наклонился, чтобы помочь ей встать. Аджайи побледнела, из разбитой губы сочилась кровь. Она вскрикнула и заслонила лицо руками; он отшвырнул ее через порог, она заковыляла, споткнулась о лежавшие на полу книги и упала ничком. Квисс ворвался в зал следом за ней.

— Оставь наконец меня в покое, кому сказано? — сквозь рыдания выкрикнул он. Его глаза были полны слез, руки дрожали. Он снова нагнулся, чтобы ее поднять; она зажмурилась так, что лицо исказилось гримасой, и выставила вперед руки; он отвесил ей пощечину, и она с криком осела на стеклянный пол, стоило ему ее отпустить. Он занес ногу, чтобы пнуть ее. в бок. Она сжалась и с плачем закрыла голову руками.

Его взгляд упал на стоящий поблизости игровой стол с колодой карт. Передумав пинать старуху, он тяжелой поступью направился туда, подхватил стол за две ножки, вернулся на прежнее место (Аджайи в ужасе съежилась, все так же закрывая голову; сверху хлопьями посыпались игральные карты) и швырнул его о стеклянный пол совсем рядом с головой Аджайи; стол не выдержал такого удара, а на прозрачной поверхности стекла образовалась рваная паутина трещин, не менее метра в ширину.

Стол разлетелся в щепки; драгоценный красный кристалл, украшавший собою середину столешницы, брызнул тысячами осколков; причудливый орнамент из блестящих нитей напоследок сверкнул и померк, словно испарился, а устойчивые ножки лопнули сверху вниз, обнажив плотно спрессованные печатные страницы. Квисс отбросил ногой обломки и отвернулся, пряча лицо и сотрясаясь от рыданий.

Пошатываясь, он побрел в другой конец зала, подальше от балкона.

Аджайи приподнялась из груды обломков как раз в тот миг, когда Квисс натолкнулся на стену подле винтовой лестницы. Он сделал несколько неуверенных шагов вниз по ступеням и скрылся из виду. С тяжелым вздохом она приложила к разбитой губе край меховой накидки.

С трудом сев на стеклянном полу, она отодвинулась от того места, где натекла лужица соленой воды, сочившейся из трещин. Дрожь не унималась.

Она оглядела обломки стола.

Сомнений не оставалось: они сыграли свою последнюю игру. Раз нет стола, нет и правил. Значит, остался только один, их собственный, неиспользованный ответ.

Стараясь рассуждать спокойно, она спрашивала себя, что же подтолкнуло Квисса к попытке самоубийства. Неизвестно. В последнее время он ходил мрачнее тучи, но не желал объясняться — а может, просто объяснять было нечего. Она надеялась, что это пройдет — на него и раньше накатывало отчаяние, как, впрочем, и на нее, но за последние сто дней он изменился до неузнаваемости и все продолжал катиться вниз по наклонной, уходил от любых разговоров и отвергал слова утешения. Наверно, сейчас нельзя было оставлять его в одиночестве, но что она могла поделать? Если он действительно решил покончить с собой, она здесь бессильна. Это его жизнь, его право. А может, в ней просто заговорил эгоизм.

Она встала, но едва удержалась на ногах. Перед глазами плыл туман, тело сковывала боль. Хоть не было переломов — и на том спасибо.

Тут она заметила, что ножки игорного стола были составлены из книг. У двух оторвались обложки, и первые страницы приклеились к фанерной облицовке, под которой скрывались эти тома, пока держали столешницу. На каждую из трех ножек пошла либо одна книга, либо пара. Все на английском.

— «Титус Гроан», — прочла она вслух. — «Замок», «Лабиринты», «Процесс»...

У следующей книги титульный лист отсутствовал. Пробежав глазами первую страницу, Аджайи нахмурилась.

Затем она перешла к другим книгам, поднятым с пола. Интересно. Кое-какие из них она пыталась разыскать в замке — узнала о них из книжных обозрений, которыми руководствовалась при выборе книг для чтения. Однако в положенных местах их не было. Наверно, не случайно именно они попали внутрь игрального стола. Аджайи снова перевела взгляд на книгу без титульного листа.

У нее возникло желание начать с этой безымянной книги. Подумалось, что она успокоит, поможет отвлечься.

Да, решила она, направляясь к своему табурету, начать нужно именно с этой, а уж потом браться за остальные. Хотелось только надеяться, что Квисс со временем придет в себя. Ведь им еще предстояло найти ответ на последний вопрос.

Она уселась поудобнее.

Начала читать.

А что еще оставалось делать?

Книга начиналась так:

Он шел белыми коридорами...

Часть шестая

ИСТИНА И СЛЕДСТВИЯ

Деревья росли только в том месте, где из туннеля, прорытого под холмом, выходил канал. Грэм открыл калитку и спустился по заросшему склону к безлюдному берегу. Внутренний голос нашептывал, что он всю дорогу двигался точно по линии русла, от дома на Хаф-Мун-Кресент, построенного над туннелем, к этому самому месту — к началу.

Вдруг его пронзила острая физическая боль: ему вспомнилось, как он стоял под окном и они болтали про подземный ход в этот самый туннель... Он потряс головой, отгоняя непрошеные мысли.

Ему пришлось несколько раз сделать глубокой вдох, намного глубже обычного, чтобы прояснить голову и унять боль под ложечкой. Он остановился у спокойной, почти неподвижной воды, глядя на противоположный берег — крутой склон, поросший травой. До слуха доносился отдаленный городской шум. Вот опять завыла сирена — возможно, это была та «скорая», которую он видел по пути сюда. В поисках места, где можно присесть, он прошел дальше вдоль русла и обнаружил кучки разбросанного асфальта, а на пыльной дорожке — черные капли, похожие на кровь; рядом громко жужжали мухи.

В траве валялся разорванный журнал. Приглядевшись повнимательнее, Грэм различил женские ягодицы, стиснутые парой волосатых колен. Над ягодицами, слегка покрасневшими, была занесена рука — статично, слишком театрально. Легкий ветерок услужливо, словно в кино, перелистывал глянцевые страницы. Остальные картинки почти не отличались от первой.

Он отвернулся со смутным чувством отвращения — не столько к этой относительно безобидной похабщине, сколько к чему-то другому, еще не осознанному, и у него на глазах из травы взлетела целая стая мух, оторвавшаяся от темного куска ноги какого-то животного.

Ему хотелось дать волю слезам; он зажмурился, преодолевая последнюю внутреннюю преграду, и ждал, что вот-вот погрузится в первобытные чувства, с которыми всегда боролся; но слез почему-то не было, пришла только обреченность, мерзкая горечь, непреодолимое отвращение ко всему окружающему — к людям с их творениями и мыслями, к нелепым средствам и бесполезным целям. Открыв глаза, он почувствовал предательскую резь и досадливо заморгал.

Вот это оно и есть, вот к чему все сводится; вот вам цивилизация, миллиарды лет вашей эволюции — вот они: засаленные картинки для онанистов да гнилое звериное мясо. Секс и насилие в уменьшенном масштабе, как все наши типовые фантазии.

Боль внутри вспыхнула снова, острая и неистовая, как ржавый клинок.

Она начала стремительно расти, словно коварная раковая опухоль; сперва отвращение, потом аллергия на всю окружающую мерзость, на эту грязную, растерзанную обыденность, на зловещее кишение бытия: ложь и страдание, узаконенное убийство, право воровать, геноцид и ненависть, немыслимые человеческие жестокости, убогие радости обездоленных и нищих телом и духом, мерзопакость городов и поселений, испепеляющий фанатизм убеждений и верований, индустрия мучений и экономика алчности под благочинной маской порядочности, все пустые, крикливые, лживые слова для оправдания и объяснения невыразимой скорби и бессилия перед нашей собственной беспощадностью и тупостью; это захлестывало со всех сторон, как стихийное бедствие, как гнет всей атмосферы, не уравновешенной внутренним давлением, сжимало и сплющивало — и распирало изнутри тошнотворным бременем банальных, непомерных откровений.

С ощущением свинцовой тяжести он снова повернулся к воде. Во рту пересохло, в горле застрял ком, а язык, этот инструмент красноречия, превратился в отравленный кляп, в какую-то железу, вобравшую в себя все шлаки и выбросы организма, раздувшуюся от гнилостных останков, словно мертвая туша. Его едва не стошнило, внутри все переворачивалось. Он открыл папку для эскизов и вытащил из нее большие листы бумаги.

На рисунках, выполненных пером и черной тушью, было изображено женское лицо, составленное из сотен аккуратных мелких штрихов, которые образовывали лабиринт. Даже сейчас, вопреки всему, сознание подсказывало: это лучшее, что он сделал за всю свою жизнь.

Раскачиваясь с пятки на носок, он рассматривал ее лицо, а к горлу подкатывала тошнота, которая поднималась из желудка и ударяла в голову; потом он начал бросать листы, один за другим, в унылую, безжизненную воду темного канала. Они падали то плашмя, то ребром, некоторые слипались, иные отделялись от прочих, были такие, что сразу скрывались под остальными, одни смотрели вверх, в ясное небо, другие — вниз, в мутную воду. Он следил, как бумага постепенно намокает, а тушь расплывается черными разводами по всевозможным ракурсам ее лица. Ленивое течение канала неспешно приняло все рисунки, перетасовало их по-своему и повлекло в сторону разверстой пасти туннеля, обратно под холм, под жилые дома и городские дороги.

Не сходя с места, он провожал их взглядом; дурнота прошла, но боль так и не отступала, а глаза по-прежнему оставались сухими. Потом он закрыл опустевшую папку на молнию и совсем было собрался уходить, но передумал, шагнул на траву, поднял рваный порножурнал и забросил его в воду, затем отогнал мух от обрубка конечности с клочками черно-белой шерсти, взялся двумя пальцами за единственный уцелевший коготь и швырнул туда же.

Он смотрел, как все это уходит в глотку канала: большие прямоугольники белой бумаги с черными разводами, словно листья какого-то исполинского зимнего дерева; за ними журнал, похожий на дохлую птицу; а позади — едва держащийся на плаву обрубок черно-белой ноги, над которым еще вились самые настырные мухи.

Напоследок он столкнул с тропинки комья запекшейся пыли, смешанной с кровью. Вода забулькала и подернулась серой пеленой. И когда висевшая в воздухе пыль стала медленно оседать на землю, он двинулся отсюда прочь — вдоль канала, потом вверх по склону, через калитку и обратно в город.

ПРИМЕЧАНИЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Грейз-Инн — одна из коллегий адвокатов в Лондоне.

Холборн — район в центре Лондона, к западу от Сити. Все названия районов, улиц и зданий Лондона подлинные; перемещения персонажей можно проследить по городской карте. Топонимика романа связана с северной частью Лондона.

Рене Магриттп (1896—1967) — бельгийский художник-сюрреалист.

Эйр-Гэллери — здание для постоянно действующих выставок современного искусства в Лондоне.

Один такой ловкий уже был — Джерри Форд! — Джеральд Форд (р. 1913), бывший президент США, как-то упал с трапа самолета, и с тех пор его имя используется для иронической характеристики неуклюжих, неловких действий.

Звездная палата — высшее судебное учреждение в Англии в XV—XVI вв., созданное для борьбы с мятежными феодалами; заседало в зале с потолком, украшенным звездами.

«Как пали сильные» — Вторая Книга Царств, 1:19.

Терапевтические Войны — наименование вызывает ассоциацию с религиозно-аскетической сектой терапевтов, или ферапевтов (одна из групп ессеев), возникшей, согласно Филону Александрийскому, во II в. до н. э. среди александрийских иудеев. Ферапевты стремились жить в уединении и строгом воздержании, подобно позднейшим христианским аскетам. Получили свое название за искусство врачевания души. Ферапевты искали истину, занимаясь интерпретацией священных книг; они полагали, что слова суть символы тайного знания. Ессеи приняли участие в войне с Римом в 66—73 гг. и потерпели сокрушительное поражение. Римляне подвергли их жестоким пыткам, чтобы заставить выдать спрятанные книги — религиозные сочинения и трактаты о магии, но не добились ничего. После этой войны ферапевты исчезли из истории. ...от них требовалось найти ответ на головоломку и разыграть несколько партий в различные игры. — Здесь и далее — многочисленные аллюзии на работы известных ученых XX в. — «Игры, в которые играют люди» американского психолога и психотерапевта Эрика Берна, «Homo Ludens» («Человек играющий») нидерландского философа Йохана Хейзинги, «Истина и метод» немецкого филолога Х.-Г. Гада-мера и другие. Так, например, у Гадамера сказано: «Бытие всяческой игры — это всегда искупление» (Гадамер Х.-Г. Истина и метод. М. 1988. С. 159). У Эрика Берна популярно описаны многие модели поведения, использованные в романе «Шага по стеклу», — в частности, дается описание игры «Как отсюда выбраться», в которую «играют» заключенные и пациенты психиатрических больниц (Берн Э. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры. Л., 1992. С. 116—118). Э.Берн в значительной степени следовал учению 3. Фрейда, которое также отражено в эпизодах романа. Выбор этих работ отражает интересы Иэна Бэнкса, изучавшего в университете шотландского города Стерлинга психологию, философию и филологию.

Закон обратных квадратов. — Физическая закономерность изменения какой-либо характеристики поля обратно пропорционально квадрату расстояния от источника этого поля.

Неужели эта игра сравнима с Войнами по сложности и продолжительности? — Одна из глав книги Й. Хейзинги выявляет игровую — в философском смысле этого термина — природу войны и называется «Игра и война» (Хейзинга Й. Homo Ludens. M., 1992. С. 105-124).

...некое место, которое замок избрал своей Предметной областью... — Предметной областью в логике называется множество объектов, рассматриваемых в пределах отдельного рассуждения, научной теории. Предметная область — это абстракция, которая включает прежде всего индивиды, то есть элементарные объекты, изучаемые теорией, а также свойства, отношения и функции.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Бэрри Мэнилоу (р. 1946) — американский певец и автор сентиментальных песен о любви; особенно популярен среди женщин.

Джон Кейдж (1912-1992) — один из виднейших представителей американского музыкального авангарда; увлекался философией дзэн-буддизма.

...это же... не цирк Монти Пайтона. — «Воздушный цирк Монти Пайтона», популярный британский телесериал 1970-х гг., снятый в сюрреалистической манере; символ «абстрактного юмора».

«Автостопом по Галактике», «Ресторан на краю Вселенной» — популярные произведения британского писателя-фантаста Дугласа Адамса.

...одни из нас всегда говорят правду, а другие — ложь. Одни дают правдивые ответы, а другие — ложные. Но уж этого правила каждый придерживается неукоснительно... — Аллюзия на известную логическую головоломку, которая формулируется следующим образом. Некий путешественник оказался на острове, который населяли племя лжецов и племя правдивых туземцев. Члены первого племени всегда говорили правду, члены второго всегда лгали. Путешественник, прогуливаясь, дошел до развилки и вынужден был спросить у встречного туземца (не зная, к какому племени тот принадлежит), которая из двух дорог ведет в деревню. Всего лишь один правильно сформулированный вопрос позволил путешественнику выяснить, по какой дороге следует идти. В задаче спрашивается, какой вопрос был задан туземцу. Логики предлагали несколько ответов на эту задачу — например, такой. Путешественник указывает на одну из дорог и спрашивает туземца: «Если бы я тебя спросил, ведет ли эта дорога в деревню, ты бы ответил утвердительно?» В этом случае туземец, будь он лживым или правдивым, вынужден сказать правду, что подтверждается путем несложных логических рассуждений.

... простейший подъемник — то, что называется «немой официант». — Аллюзия на пьесу британского драматурга Г. Пинтера «Немой официант» (1960), написанную в жанре драмы абсурда, во многом под влиянием пьесы С. Беккета «В ожидании Годо». В пьесе описывается статичное существование двух главных героев в небольшом замкнутом пространстве; их судьбы направляет некто невидимый, чьи редкие послания доставляются при помощи подъемника — «немого официанта».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Во время одной из прогулок вдоль канала... — По-видимому, имеется в виду канал Грэнд-Юнион, открытый в 1801 г. и проходящий через описанную в романе часть Лондона.

«Дейли Телеграф» — одна из ежедневных газет правоконсервативного направления в Великобритании.

Оксбридж — совокупное обозначение Оксфорда и Кембриджа.

Дарт Вейдер — воплощение зла, персонаж фильма «Звездные войны» Дж. Лукаса в исполнении актера Дейва Прауза.

Госпожа Цикатриса — от лат. cicatrice или cicatrix, «шрам».

...включила свою любимую кассету Дэвида Боуи... — Одна из песен альбома Дэвида Боуи «Лабиринт» (1986) носит название «Сэра». Впрочем, это не более чем любопытное совпадение: альбом, представляющий собой саундтрэк к одноименному фильму-сказке, вышел после опубликования романа.

...к Почтовой башне. — Почтовая башня (в настоящее время более известна как Башня «Телеком»), высотное здание в Лондоне, на котором установлено несколько передающих станций. В здании размещается офис компании «Бритиш Телеком».

«Воза Альберт» — пьеса для двух актеров южноафриканских авторов П. Мтва, М. Нгема и Б. Саймона.

Флоренс Найтингейл (1820-1910) — английская медсестра, руководившая отрядом санитарок во время Крымской войны в 1853—1856 гг. Создала систему подготовки среднего и младшего медперсонала в Великобритании. Изменила стереотип пренебрежительного отношения к санитаркам и медсестрам в британском обществе.

«Хотблэк Дезиато» — реально существующее именно в том районе, который описан автором, крупное лондонское агентство по торговле недвижимостью. Реален и тот факт, что писатель-фантаст Дуглас Адамс (см. выше) использует это название в качестве имени одного из своих героев.

«Вот кот» (в оригинале — The cat sat on the mat) — одна из первых фраз в английском букваре; соответствует русской «Мама мыла раму».

Эффект Допплера — воспринимаемое изменение частоты звуковых или световых волн, излучаемых движущимся объектом, которое связано с изменением скорости источника волн относительно слушателя (наблюдателя).

Греттир — герой памятника исландской литературы XIV в. «Сага о Греттире Сильном».

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

«Сан» — британская ежедневная иллюстрированная газета бульварного толка, которая обычно считается рупором правого крыла; на третьей странице помещает фотографию женщины с обнаженной грудью. Расходится в Великобритании массовым тиражом. Выражение «чита-. тели „Сан"» стало нарицательным: оно используется для пренебрежительного обозначения малообразованной публики, разделяющей взгляды «Сан».

«Экономист» — британский еженедельный журнал, публикующий аналитические и информационные статьи, преимущественно по вопросам международной экономики; пользуется популярностью среди представителей деловых кругов.

Знаете, Оутс... вам следует отрепетировать свою реплику до прибытия ледокола. — Лоренс («Титус») Оутс (1880—1912), британский полярный исследователь, член экспедиции Р.-Ф. Скотта к Южному полюсу, получив сильное обморожение, предпочел уйти из палатки в снега и умереть, чтобы не стать обузой для своих товарищей. Его последними словами были следующие: «Мне нужно отлучиться; возможно, я задержусь».

Норвежцы... нас опередили... — намек на то, что норвежский путешественник Р.Амундсен стал первооткрывателем Южного полюса, опередив капитана Скотта.

Дик — 1) уменьшительное от Ричард; 2) сленговое обозначение мужского полового члена.

...человек в маске Фаберже... знак Зеро... — Комическое смешение реалий: «Человек в железной маске» — загадочный узник Бастилии, умерший в 1703 г. и послуживший прототипом героя романа А. Дюма «Железная маска»; его лицо скрывала маска (в действительности — из атласа, а не из металла); Фаберже — придворный ювелир российского царского дома, прославившийся изделиями из золота; Зеро — ноль; Зорро — герой приключенческих фильмов, носивший черную маску); знак Зорро — буква Z.

«Маркс-и-Спаркс» — обиходное название больших универсальных магазинов сети «Маркс-энд-Спен-сер» в крупных городах Великобритании.

...должен был брить в замке всех, кто сам себя не бреет. — Аллюзия на логический парадокс, получивший название антиномии Рассела. Популярный вариант антиномии Рассела (один из возможных) звучит следующим образом. Представим, что совет какой-то деревни обязал парикмахера брить всех мужчин деревни, которые не бреются сами; бреет ли сам себя парикмахер? Если да, то он относится к тем, кто бреется сам, а таковых он брить не должен. Если нет, то он относится к тем, кто не бреется сам, и, следовательно, должен брить себя. Таким образом, парикмахер бреет себя в том и только в том случае, если он себя не бреет. Это, разумеется, невозможно.

Да ведь я просто выполняю свою работу... — пародия на один из приемов психотерапии, когда врач раздражает пациента, чтобы вызвать его агрессию.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Белый шум — акустический шум, спектральные составляющие которого равномерно распределены по всему диапазону слышимых частот (например, шум водопада). Этот же термин встречается в названии одного из поздних альбомов Дэвида Боуи: «Черный галстук, белый шум» (1993).

..миссис Сэра ффитч; на самом деле ее звали миссис Сэрра Симпсон-Уоллес... — Имя героини содержит двойную аллюзию. Во-первых, Сэра (Сэрра) — это англизированный вариант библейского имени, которое подвергается аналогичному изменению. Сара приходилась Аврааму и женой, и сводной сестрой. Даже в зрелые годы она отличалась красотой: «женщина, прекрасная видом» (Бытие, 12:11), «женщина весьма красивая» (Бытие, 12:14). Далее в Библии говорится: «И сказал Бог Аврааму: Сару, жену твою, не называй Сарою; но да будет имя ей: Сарра» (Бытие, 17:15). Во-вторых, фамилия Симпсон-Уоллес вызывает ассоциацию с именем американки Уоллис Симпсон (1896—1986), на которой, невзирая на запрет англиканской церкви — Уоллис Симпсон ранее была замужем, — женился Эдуард VIII, хотя ради этого брака ему пришлось в 1936 г. отречься от престола.

Человека по имени Боб Сток не существует; это я сам. — Очевидна параллель между Ричардом Слейтером, лицедеем по натуре и несостоявшимся актером, который изобразил вымышленного персонажа Стока, и его знаменитым однофамильцем Кристианом Слейтером — киноактером, известным, например, по фильмам «Имя розы», «Робин Гуд — король воров» и многим другим. Кристиан Слейтер признается в своих интервью, что неравнодушен к научно-фантастическому сериалу «Звездный путь» (он сыграл небольшую роль в одной из последних серий). Более того, как-то на Хэллоуин Кристиан Слейтер переоделся — нет, не в Стока, но в Спока, одного из героев любимого сериала, и даже сбрил свои знаменитые густые брови, чтобы больше походить на этого персонажа.

Мэри Уайтхаус (р. 1910) — британский общественный деятель, решительно выступает за запрещение телепрограмм, печатных изданий и спектаклей, содержащих нецензурную брань, изображения обнаженного тела, сцены насилия и интимной близости.

Бабка Мэгги — одно из уничижительных прозвищ бывшего премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер.

Он разжал пальцы, прохрипев «Бутон розы... — Слейтер пародирует первую сцену знаменитого фильма Орсона Уэллса «Гражданин Кейн» (1941), в которой газетный магнат Чарлз Фостер Кейн, умирая в своем замке, произносит: «Бутон розы...» — и роняет на пол стеклянное пресс-папье. По ходу сюжета репортер, расследующий смерть Кейна, безуспешно пытается выяснить смысл этой фразы. В финале зритель — но не репортер — узнает, что это было лишь одно из ранних воспоминаний Кейна — фабричная марка в виде бутона розы на детских санках.

Ф-ка «Мак-Гаффин». — Слово «макгаффин», напоминающее шотландскую фамилию, ввел в обиход знаменитый британский кинорежиссер, создатель фильмов ужасов Альфред Хичкок (1899—1980). Так он называл предмет или факт, который требуется только для завязки сюжета, но в дальнейшем не фигурирует в развитии действия. Сам Хичкок говорил, что заимствовал это слово из старого шотландского анекдота следующего содержания. В поезде ехал пассажир с подозрительно большим тюком; попутчики спросили, что он везет. «Везу макгаффина, — объяснил пассажир. — Это шотландский горный лев». «В Шотландии львов не бывает», — усомнились попутчики. «Так ведь и макгаффинов тоже не бывает», — ответил шотландец.

Дзэн, или дзэн-буддизм — религиозно-философское течение, пришедшее в европейскую культуру с Востока. Как учит дзэн, понимание мира нужно искать не в Священном Писании, а внутри себя, достигая просветления путем медитации, то есть освобождения ума от посторонних мыслей и сосредоточенности на одном предмете.

...прожить отпущенный им срок паразитами, в чужом сознании... — Здесь и ранее аллюзия на роман писателя К. Уилсона «Паразиты сознания» (1967).

Годо — персонаж пьесы С. Беккета «В ожидании Годо» (1952), в которой два персонажа ожидают третьего, но тот не появляется. При этом не происходит никакого развития событий или характеров. Это один из классических образцов абсурдистской драмы.

Горио — персонаж романа О.де Бальзака «Отец Го-рио» (1834-1835).

«Титус Гроан» — роман британского писателя Мервина Пика (1946), открывающий знаменитую трилогию «Горменгаст»; действие происходит в огромном, запущенном замке Горменгаст, который населяют статичные, причудливо-гротескные образы, навеянные картинами И. Босха. В романе Иэна Бэнкса также имеются многочисленные сцены и образы, вызывающие ассоциации с сюрреалистической живописью — с фантасмагориями Босха, в которых стерты границы между реальностью и мифом, раем и адом, красивым и безобразным, а также с картинами Сальвадора Дали.

«Замок» — роман Ф.Кафки (1922). Герой произведения ведет уединенное, бесцельное существование в замке, расположенном в некой местности, где остановилось время и царит вечная зима. Иэн Бэнкс проводит множество параллелей с этим романом.

«Лабиринты» — сборник рассказов и эссе Х.-Л. Борхеса (1964). В произведениях Борхеса важное место занимают размышления о непостижимости материальной Вселенной и об игровой природе литературного творчества.

«Процесс» — роман Ф. Кафки (1915). Над его героем, К., вершится судебный процесс, хотя обвинения отчетливо не сформулированы. В результате К. приговаривают к смертной казни, но он до последней минуты не может с этим смириться, не признает свою вину и пытается протестовать.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Истина и следствия — заголовок отсылает к выходящей в США с 1940 г. популярнейшей радиопередаче «Истина или следствия», а также к упомянутой выше книге одного из классиков современной герменевтики Х.-Г. Гадамера «Истина и метод», первая глава которой называется «Изложение проблемы истины в применении к познанию искусства», а один из разделов — «Следствия для эстетики и герменевтики». Иэн Бэнкс, несомненно, хорошо знаком с этой работой. Роман «Шаги по стеклу» в игровой форме отдает дань положениям герменевтики. Герменевтика — это философское учение о миропонимании, а также учение о понимании и толковании художественного текста и перевода (первоначально — изречений оракулов, древних текстов, знаков чужого языка). Название этого учения происходит от греческого hermeneuo — «разъясняю», «истолковываю». Его связывают также с именем Гермеса, который в древнегреческой мифологии считался посредником между богами и людьми: он призван был истолковывать людям веления богов и доносить до богов просьбы людей. Герменевтика привлекает к себе все большее внимание как учение о способах интерпретации текстов и, шире, достижения взаимопонимания между людьми. Кольцевая композиция романа «Шаги по стеклу» воплощает так называемый герменевтический круг: уяснение смысла целого текста предполагает понимание его частей; в свою очередь, уяснение смысла частей требует понимания смысла целого. В герменевтике существуют различные направления; Иэн Бэнкс в своем романе ориентируется по крайней мере на два из них. Первое направление гласит, что понимание текста должно опираться в первую очередь на сам текст; Бэнкс предлагает читателю множество параллелей и красноречивых намеков-подска-зок внутри глав и между ними — постигаемые шаг за шагом части текста «прозрачны», как стекло; однако их понимание в ряде случаев достигается лишь при повторном прочтении. Второе направление герменевтики требует, чтобы понимание текста опиралось на контекст культуры и предшествующего знания; путем включения в текст многочисленных имен, названий, цитат, пародий, аллюзий Бэнкс подводит читателя к использованию фоновых знаний классической и массовой культуры и, как бы между прочим, ненавязчиво напоминает о собственных литературных произведениях.

Елена Петрова

Notes